Институт философии РАН
О СВОБОДЕ
Антология мировой
либеральной мысли
(I половина XX века)

О СВОБОДЕ
Антология мировой
либеральной мысли
(I половина XX века)
Ответственный редактор
кандидат философских наук,
доцент М.А.Абрамов
Прогресс -^ Традиция
Москва

Составители и редакционный совет книги:.
М.А.Абрамов, M.М. Федорова
О свободе. Антология мировой либеральной мысли (I
половина XX века). - М.: Прогресс-Традиция, 2000, 696 с.
ISBN 5-89826-020-х
Первая часть книги содержит произведения западных авторов: Л.Гобхауса
(Англия), Э.Фаге (Франция), Г. Дс Руджеро и Б.Кроче (Италия), Д.Дыои (США)
и др. Эти работы, в основном не переводившиеся на русский язык, отражают
эволюцию либеральной мысли первой половины XX века. Вторая часть
составлена из работ русских мыслителей - М.М.Ковалевского, П.И.Новгородцева,
Б.Н.Чичерина; представленные труды, изданные в начале века, имеют
принципиальное значение для истории русской общественной мысли.
Для студентов, аспирантов, преподавателей гуманитарных вузов, широкого
круга читателей.
ББК 87.3
О М.А.Абрамов, составление, перевод, примечания, 2000
© Р.М.Габитова, перевод, примечания, 2000
О М.Н.Грецкий, перевод, примечания, 2000
© И.Е.Задорожнкж, перевод, примечания, 2000
© Э.Г.Лаврик, перевод, примечания, 2000
© И.И.Мюрберг, перевод, примечания, 2000
© И.А.Овсянникова, перевод, примечания, 2000
© В.И.Солонникова, перевод, примечания, 2000
© М.М.Федорова, составление, перевод, примечания, 2000
ISBN 5-89826-020-х © Издательство «Прогресс-Традиция», 2000

СОДЕРЖАНИЕ
М.А.Абрамов. ВОЗДУХ СВОБОДЫ
7
ЧАСТЬ I
Э.Фаге. ЛИБЕРАЛИЗМ
Пер. с франц. M. М. Федоровой
31
Г.Самуэль. ЛИБЕРАЛИЗМ
Пер. с англ. под ред. М. Мамуровского
79
Л.Т.Гобхаус. ЛИБЕРАЛИЗМ
Пер. с англ. М.А.Абрамова
83
Э.Трёльч. НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
Пер. с нем. Р.М.Габипювой
183
Т.Г.Масарик. ЛИБЕРАЛИЗМ
Пер. с чешского Э.Г.Лаврик
201
Г. Де Руджеро. ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Пер. с англ. И.И.Мюрберг
220
Дж.М. Kerne. Я-ЛИБЕРАЛ?
Пер. с англ. И.Е.Задорожнюка
295
Дж.М.Кейнс. ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
Пер. с англ. И.Е.Задорожнюка
305
Б.Кроче. ЛИБЕРИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ
320
Б.Кроче. ЛИБЕРАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ КАК
КОНЦЕПЦИЯ ЖИЗНИ
Пер. с нпшл. И.А.Овсянниковой и М.Н.Грецкого
324

Д.Дьюи. ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
Пер. с англ. И.И.Мюрберг (1-2 гл.) и И.Е.Задорожнюка (3 гл.)
331
Ф.Хайек. ИНДИВИДУАЛИЗМ-ИСТИННЫЙ И ЛОЖНЫЙ
Пер. с англ. В.И.Солонниковой
385
ЧАСТЬ 2
М.М.Ковалевский. ДУХ ЗАКОНОВ
413
М.М.Ковалевский. ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ
КНИГИ ВИЛЬСОНА «ГОСУДАРСТВО»
491
Б.Н. Чичерин. РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
503
П.И. Новгородцев. Б.Н ЧИЧЕРИН
575
П.Б. Струве. Б.Н ЧИЧЕРИН И ЕГО МЕСТО
В ИСТОРИИ РУССКОЙ ОБРАЗОВАННОСТИ И ОБЩЕСТВЕННОСТИ
580
П. И. Новгородцев. НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
591
ПРИЛОЖЕНИЕ
Л.Б.Каменев. ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
638
ПРИМЕЧАНИЯ
673
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
686

ВОЗДУХ СВОБОДЫ
Одним, движущимся... началом всех вещей Анаксимен
полагает воздух. Он говорит так: «Воздух близок к
бестелесному и, поскольку мы рождаемся вследствие его
истечения, то он по необходимости должен быть
безграничным и изобильным, дабы никогда не иссякать».
Олимпиодор Алхимик.
О священном искусстве философского камня. Гл. 25.
Предлагаемая антология является продолжением и дополнением
изданий: «О свободе. Антология западноевропейской классической
либеральной мысли» (1995) и «Опыт русского либерализма» (1997). Она
состоит из двух частей. Одна посвящена либеральной мысли Европы и
Америки в первой половине XX века, вторая же - русской либеральной
мысли начала XX века.
Каждая из них требует отдельного представления.
1
Первая часть составлена в основном из текстов западных авторов,
произведения которых не переводились на русский язык. Читатель
наверняка обратит внимание на изменение проблематики либерализма по
сравнению с той, которая занимала классиков XIX века.
Индустриальное общество породило новые проблемы, проблемы массового
общества; главная из них - социальная справедливость.
Быстрый рост массовых тред-юнионистских, а затем
социалистических движений совершенно не вписывался в либеральную модель
развития общества. И хотя в конституции всех основных европейских стран
были внесены либеральные принципы, а в последней трети XIX века в
развитых странах наблюдалось известное повышение жизненного
уровня, острота социальных проблем сохранилась и даже усилилась.
Права человека, неприкосновенность и независимость личности -
высшая цель либерализма, - обретенные в революционных бурях,
постепенно, когда улеглись ветра свободы, стали конституционной
нормой. Теперь возник вопрос о реализации позитивных прав личности.
Для этого личность должна была иметь материальные предпосылки,
7

М.Абрамов
какую-никакую собственность, без чего правовые возможности
самореализации человека оказались бы невостребованными. Так свобода,
переставшая быть стратегической целью и динамическим фактором,
стала незаметной как воздух, - как воздух, без которого не проживешь, но
и которым, как известно, сыт не будешь. Поэтому ее место в
политическом лексиконе и политических программах заняли другие
мобилизующие цели, и главная среди них - социальная справедливость.
После того как требование свобод в ведущих странах потеряло
актуальность, либералам также пришлось подумать об обновлении
программы. Характерный пример - книга Г.Самуэля о либерализме.
Излагая принципы либерализма, он уже не употребляет слово «свобода» ни
в значении цели, ни в значении средства. Главной задачей либералов,
совпавшей с задачами социалистов и даже консерваторов, стало
создание такого государства, которое обеспечило бы всем гражданам и всем
тем, на кого распространяется его влияние, благоприятные условия
существования. Но что это значит? Ведь некоторые заявляют, что хлеб
всему голова, другие же - что не хлебом единым жив человек.
Существуют расхождения и в выборе средств для достижения этой высшей
цели. Но в любом случае обеспечением граждан должно заниматься
государство, этот Левиафан, которого в начале XIX века некоторые
радикалы определили на должность ночного сторожа.
Известно, что в течение практически всего XIX века в мировой
экономике и политике лидировала Великобритания, ставшая величайшей
колониальной державой. Первостепенную политическую роль в жизни
острова и его владений играла либеральная партия (бывшие виги) во
главе с великим Гладстоном. Тем не менее конец столетия
ознаменовался тем, что либералы потеряли значительную часть электората.
Первые признаки кризиса проявились, когда была выдвинута
программа самоуправления Ирландии, так называемый гомруль.
Кампания за ее принятие оказалась серьезным испытанием для либеральной
партии. В ответ на агитацию в поддержку гомруля либералы получили
на выборах абсолютно взвешенное «нет».
Не меньший урон понесли либералы уже после смерти Гладстона,
когда в 1899 г. разразилась англо-бурская война. Д.А.Гобсон, автор
известной книги «Империализм» (1902), обвинил либеральную партию в
развязывании конфликта, поскольку она попустительством,
всепрощением и, более того, активным участием в южноафриканской
катастрофе предала либеральные принципы. Все это, по мнению Гобсона,
позволило «главному злодею» века, империализму, вывести на сцену
своего союзника - милитаризм.
В книге «Кризис либерализма» Гобсон предъявляет либерализму счет
и за провалы во внутренней политике. Четверть столетия либерализм
блуждал в трех соснах - между индивидуализмом, самоуправлением и
laissez faire*. Но первую сосну подпиливал коллективизм профсоюзов,
* laissez faire - букв, «давать возможность действовать» (франц.) - один из основных
принципов классического либерализма.
8

Воздух свободы
которые объединяли массы в борьбе за лучшие условия найма и труда
(коллективные, а не индивидуальные договоры). Вторая подтачивалась
укреплением централизации в управлении социальной и экономической
жизнью. А третью сосну подрубил под корень интервенционизм и
протекционизм.
Было ясно, что наступили новые времена, поставлены новые задачи
и требуются новые люди. Это констатируется в двух статьях,
последовательно опубликованных в двух номерах журнала «XIX век» в 1889 г.;
первая из них так и озаглавлена - «Новый либерализм». Авторы
призывают новых либералов избрать новые ориентиры и возглавить
крестовый поход против нищеты и угнетения, что поможет «возродить
старый либерализм метрополии». Знаменательно, что этот призыв
прозвучал в годы стремительного роста влияния социалистических учений и
партий, особенно марксизма, и хотя не означал согласия с марксистами
и тем более с их методами социальных преобразований, все же мало чем
отличался от их лозунгов. Новые либералы поддерживали выступления
против эксплуатации и злоупотреблений земельных собственников и
частных предпринимателей в промышленности и отстаивали принцип
равенства экономических и интеллектуальных возможностей, правда, с
различными оговорками.
Теоретическая подоснова всех этих новаций, которые воспринял
«коллективистский либерализм» (выражение У.Черчилля),
разрабатывалась не политиками. Ее можно обнаружить в сочинениях скромного
оксфордского профессора Т.Грина (1836-1882), выступившего с
критикой Д.Юма, Д.С.Милля и утилитаризма вообще. Влияние Грина было
подспудным, но солидным. Приведем слова другого оксфордского
профессора, Р.Коллингвуда: «Оксфорд, будучи школой великих, не
был центром обучения профессиональных ученых и философов, а
являлся скорее местом гражданского обучения будущих церковных
деятелей, юристов, членов парламента. Философия Грина, действуя через
них, проникла и оплодотворила каждую сторону нашей общественной
жизни приблизительно с 1880 по 1910 г.»*.
Грин ввел в оборот ряд новых идей и оценок, враждебных
сложившейся позитивистской, номиналистической традиции, а также
утилитаризму в целом. Он показал родство утилитаристских установок с юмов-
ским скептицизмом, что в респектабельном викторианском обществе
признавалось «порочащей связью». Взамен Грин рекомендовал
двадцатипятилетним джентльменам изучать Канта и Гегеля.
Грин пересматривает проблему отношения индивида и государства
в духе Гегеля. Приоритет теперь отдается государству. Оно - гарант и
хранитель целостности общества, обладает полнотой полномочий и
просто-таки обязано регулировать экономические и социальные
отношения. Так утверждается философия «государственного
вмешательства» - интервенционизм.
См.: Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980, с. 331.
9

М.Абрамов
Согласие с определением индивида как исчезающего момента
(общество существовало до и будет существовать после индивида,
который всем - языком, воспитанием, культурой - обязан обществу) не
удивляет, если считать Гегеля тевтонским либералом. Оппоненты
указывали на то, что индивид «старше» государства и долгое время
обходился без него. Это исторический факт. Вопрос в том, должен ли он,
зажив государственной жизнью, уступить государству первородство за
«чечевичную похлебку»? Но тут можно соблазниться мировыми
проектами бесклассового общества с государственной машиной, сданной в
музей вместе с прялкой и веретеном. Ведь в то время никому не
приходило в голову, что государство будет отмирать через свое усиление,
количественное и качественное, как заявляли руководители советского
государства, которое само так и не собралось «отмирать».
Как бы то ни было, рост коллективистских умонастроений в
последней трети XIX века и в начале XX века привел к позитивной оценке
всевластия государства как необходимого средства достижения всеобщего
блага. Социал-демократы полагали, что оно диалектически приведет к
растворению индивида в едином суперорганическом сознании Э.Б.Бак-
са, или «вседуше» Луначарского*.
Леонард Гобхаус в 1911 году внимательно проследил развитие
либерализма на британских островах, воздавая должное великому
практическому политику Гладстону и великому учителю жизни Д.С.Миллю,
но четко дистанцировался от их, ставшего старомодным, либерализма.
Настали новые времена, и поворотную точку в развитии либерализма,
к которой Милль шел всю жизнь и которая была пройдена в трудах
Грина, констатирует автор «итоговой» книги «Либерализм».
Спасая идею прогресса, Гобхаус рассчитывает на создание
гармонизированного общества, где общественный прогресс станет
результатом сознательного и бессознательного сотрудничества на основе
множества добровольных ассоциаций, чьи члены «коллективно»
свободны. Но корпоративная свобода - это эрзац свободы. И когда нам
говорят, что Государство - тоже ассоциация, которую по странному
упрямству ограничивали старые либералы, то обнаруживается изнанка этой
ассоциативно укорененной свободы: Государство использует
принуждение, контролирующее все (sic! - M.А.) отправления общественной
жизни.
Реальная жизненная ситуация, выходящая из-под контроля
государства, все же заставляет нового либерала заговорить языком пророков
социализма. Он признает право на труд и прожиточный минимум столь
же фундаментальным, что и права личности или собственности.
Между тем теоретическая проблема свободы усложнялась: стали
различать негативную и положительную свободу, что приводило не
только к признанию равенства возможностей, но и к требованию
выравнивания условий их реализации. Однако сокращение электората ли-
* См.: Абрамов М.А. Догма и поиск. М., 1994, с. 46.
10

Воздух свободы
беральных партий на Британских островах, так же как и на
континенте, продолжалось, их неспособность изыскать источники и средства его
расширения контрастировала с мощным ростом популярности у
избирателей социал-демократов в Европе, особенно в Германии,
лейбористов в Англии.
Интересно сравнить с работой Гобхауса состояние либеральной
мысли в начале века по другую сторону Ла-Манша, получившее
выражение в книге Эмиля Фаге. С чисто французской живостью в ней
дается характеристика личных, индивидуальных свобод в современной
Франции. Автор в определенном смысле подводит итоги более чем
столетнего развития прав человека и государства во Франции со времен
провозглашения двух Деклараций 1789 и 1793 г., тщательно сравнивая
тексты знаменитых статей Деклараций и их практическое
осуществление в последующей истории Франции. Еще одно подтверждение старой
поговорки: «Англия любит свободу, но не любит равенство. Франция
любит равенство, но не любит свободу».
В 1914 г. началась Первая мировая война и канул, подобно «Тита-'
нику», на дно добропорядочный и прогрессивный XIX век, век
либерализма. Наиболее цивилизованная часть человечества сорвалась с
якорей культуры и разума и очертя голову предалась самоуничтожению.
Последние два года войны ознаменовались прокатившимися по Европе
революциями, воспринимавшимися многими очевидцами как
очистительные бури свободы, причем самая масштабная из них, на одной
шестой суши, завершилась гражданской войной, прошедшей по стране с
самыми катастрофическими последствиями.
Когда, наконец, наступил период недолгого перемирия,
обнаружилось, что Европа живет в новом политическом мире. Ураганные ветра
свободы создали невиданное государство в России, поставившее перед
собой задачу насильственного строительства нового мира, модель
будущего общества человечества. В то же время в Западной Европе сошли
с арены все главные либеральные партии, причем даже в
странах-победительницах. В Англии в 1924 г. к власти пришло лейбористское
правительство, а великая либеральная партия, подобно Алисе в Стране чудес,
уменьшилась до микроскопических размеров, но, в отличие от Алисы,
у нее не нашлось средства для восстановления статус-кво. В России
либеральное Временное правительство, сменившее самодержавие,
продержалось всего несколько месяцев и еще до окончания войны почти
без боя уступило власть большевикам и левым эсерам. В 1922 г. в
Италии к власти пришли фашисты, а спустя 11 лет в побежденной и
униженной Германии канцлером стал национал-социалист А.Гитлер. Через
несколько лет он вместе с Муссолини помог выйти в вожди нации
генералу Франко в Испании.
Все это знаменовало глобальное поражение либерализма не только
как политической системы, но и как доктрины человеческой природы.
Тяжелое положение демократических стран Европы и Америки
усугубилось еще и тем, что в 1929 г. разразился всемирный экономический
11

М.Абрамов
кризис, который до основания потряс послевоенную экономику
развитых стран.
Такое бурное начало XX века вынудило теоретиков либерализма
заново критически изучить свою историю и наметить перспективу выхода
из кризиса. Этой цели посвящено фундаментальное исследование
итальянского профессора Гвидо Де Руджеро. Его работа вышла в 1925 г.
Неогегельянская философская позиция предоставляла автору
значительные преимущества, открывая более широкие горизонты по
сравнению с позитивистским подходом утилитаризма, который считал
историю либеральных идей своей наследственной вотчиной, но не совладал
в конце концов с проблемой свободы, поскольку рассматривал ее как
средство, а не цель и игнорировал ее метафизические аспекты.
Вследствие этого классический утилитаризм наталкивался на значительные
трудности при обосновании таких ключевых понятий, как долг,
справедливость, редуцируя их к полезности и правильно понятому
частному интересу, который на поверку оказывается удовольствием субъекта.
Напротив, итальянский ученый убежден в существовании особого
либерального духа или идеи свободы, пронизывающей все
модификации либерализма в разных странах, тактику либеральных партий,
искусство управления и саму политическую организацию общества.
Признание свободы реальным, хотя и труднообъяснимым
фактором возвращает либеральной доктрине ключевое слово, и в этом также
состоит заслуга Де Руджеро.
Такая терминологическая реставрация обязывает обратиться к
философскому анализу понятия свободы. Этот анализ, обычно
игнорируемый позитивистами, предпочитающими говорить о гражданских и
политических свободах, сложен и опасен, как и всякое глубинное
погружение. Де Руджеро указывает на важность этого предприятия,
поскольку политическое сознание XX века поняло необходимость анализа и
синтеза «свободы и свобод», дабы не позволить последним выродиться
в привилегии и монополии отдельных социальных групп, - ответ Э.Бёр-
ку и И.Бентаму на их критику Декларации прав человека и
гражданина. Равный доступ к свободам в их исторической конкретности
наполняет абстрактную свободу реальным содержанием, предметностью,
считает Де Руджеро, следуя гегелевской максиме: история - прогресс
духа в сознании свободы.
Конфронтация свободы и «свобод» приводит теперь к
компаративному анализу понятий негативной и позитивной свободы. Их
различение, собственно говоря, восходит к Канту. В «Критике чистого разума»
он допускает возможность не только негативного рассмотрения
свободы как независимости от эмпирических условий (предшествующих
физических состояний), но и исследования ее как положительной
способности самопроизвольно начинать ряд событий.
Итак, негативно свобода означает независимость актов субъекта от
природной необходимости, позитивно же это «свободная
причинность», т.е. проявление умопостигаемого характера субъекта, который,
12

Воздух свободы
правда, составляет причину этих актов как явлений, но сам не подчинен
никаким условиям чувственности и не относится к числу явлений*.
Таким образом, поступая по велению разума, человек выполняет свой
долг как разумного существа и проявляет свободу в положительном
смысле. Противопоставление «свободной причинности» человека
природной необходимости потеряло в известных пределах смысл в век
квантовой механики и индетерминизма, распространенного как на
природную, так и на ментальную сферу, но это может означать признание
возможности свободного выбора не только у доброй, но и злой воли.
Между тем социально-политический опыт первой половины XX века
позволяет трактовать негативную свободу как наличие статичной
воздушной атмосферы, нормальное состояние которой делает ее
незаметной, а отклонение от нормы - ощутимой, а динамичную позитивную
свободу - как такое движение воздуха, которое превращается в
ураганный ветер произвола, где добрая и злая воли меняются личинами.
Революция утверждает себя как добрая воля, а сопротивление ей,
контрреволюция, воспринимается как корыстное препятствование злой воли
историческому прогрессу.
Гегель, переосмысливая формализм кантовской этики, ввел различие
между абстрактной и реальной, действительной свободой. Для него
свобода как отрицание - отказ, бегство. Негативная, или рассудочная,
свобода - это свобода пустоты, которая, обращаясь к действительности,
становится как в области политики, так и в области религии
разрушением всего существующего порядка**. Ясно, что акцент будет сделан на
позитивной свободе, которая окажется истиной необходимости. На
историческом и современном материале Гегель убедительно
продемонстрировал это в своей последней статье, посвященной английскому биллю о
реформе 1831 г., где указано, что подлинно позитивный характер имеют
свободы, дарованные Королем и Парламентом, т.е. свободы,
узаконенные высшей властью. И что же удивляться тому, что Гегель отдает
предпочтение германским институтам истинной свободы, ведь его даже не
смутило то, что по высочайшему повелению в его верноподданнической
статье были произведены купюры.
Однако Де Руджеро признает великой заслугой Гегеля извлечение
из кантовского отожествления свободы и духа идеи органического
развития свободы, совпадающей с организацией человеческого общества и
его историческим прогрессом. Опыт XIX века представляется
итальянскому исследователю подтверждением гегелевской доктрины. Ведь
старинный враг всякой индивидуальности - государство, некогда орган
принуждения - превратился в наивысшее воплощение свободы, в
точности по Гегелю: государство есть действительность конкретной
свободы***. Все эти признания свидетельствуют, что автор все еще душой
находится в XIX веке. Вернулся в XX век он тогда, когда очутился в тюрь-
* См.: Кант И. Критика чистого разума. М., 1998, с. 434.
'* См.: Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990, с. 70.
* См.: там же. Параграф 343.
13

М.Абрамов
ме народного государства Муссолини. Кроме того, вне его поля зрения
остался российский опыт наивысшего воплощения свободы в рабоче-
крестьянском государстве, так же как и весь опыт русского либерализма.
При всем при том Де Руджеро, однако, не расстается и с кантовской
концепцией индивидуального выбора и ответственности за него. Здесь
различаются две стадии свободы - первая эгоистическая, свобода
повседневной конкуренции, вольного преследования собственного
интереса - уровень, которым ограничились утилитаристы. И вторая ступень -
высшая моральная свобода, провозглашенная и обоснованная Кантом.
Но общество должно оградить себя от эксцессов эгоистической
свободы, т.е. свободной злой воли, и тут существует первое либеральное
ограничение - запрет ущемления свободы других личностей. Для
соблюдения паритета именно тут необходимо Государство. В непонимании
этого Де Руджеро видит различие между старым и новым
либерализмом. При этом он не замечает, что отожествил мораль с правом и
доверил государству моральный надзор над гражданами, то есть допустил
тотальный контроль над их личной жизнью. Что же остается от кантов-
ского индивидуального выбора морального действия, если он
рекомендован и отслеживается государством?
Но в то же время именно Де Руджеро зафиксировал специфику новой
формы демократии, использующей сходные с либеральными лозунги, но
выродившейся в государство-партию, что завершает начатое
демократией превращение политических структур в бюрократические. Весьма
глубокое замечание. С утратой иллюзорной надежды на вытеснение
государственных монстров «минимальным государством» перерастание
классического либерализма в политическом аспекте в социальный
либерализм и даже в либеральный социализм (и такой кадавр был выращен
в аналитической колбе Гобхаусом еще до Первой мировой войны) может
быть оценено как замена идеологии свободы бюрократической
идеологией социальной целесообразности, ориентированной не на общество в
целом и уж, конечно, не на индивидов, а на корпоративные интересы
социальных замкнутых групп и их лидеров. И это означает крах
политической теории либерализма, непрактичной, а потому с известного
момента ставшей непривлекательной для электората. Получив гражданские
свободы, народ продолжал требовать хлеба и зрелищ.
Де Руджеро критикует те формы демократии, где первостепенное
значение отдается коллективным и социальным элементам
общественной жизни за счет индивидуальной сферы. В этом дисбалансе историк
видит влияние материалистических и позитивистских доктрин. Но
можно усмотреть здесь и влияние бюрократии, которую М.Джилас с
известными основаниями назовет новым классом и которая как
подлинный класс имеет свою идеологию.
Эти демократии исходят из уже известной посылки - индивид
является порождением общества. Он его продукт. Именно общество
приводит индивида к политической деятельности. Самоуправление
признается только на самом верху иерархии, становясь полной и неделимой вла-
14

Воздух свободы
стью над обществом и его членами. Можно назвать эту элиту
номенклатурой, но по сути это бюрократия, т.е. самодовлеющая правящая
корпорация с автономными целями самосохранения, приоритетными
по отношению к любым социальным проблемам и обязательствам.
В целом автор «Истории европейского либерализма» не
утрачивает оптимизма, несмотря на пережитое и ожидания еще худшего. Он
продолжает верить в будущее свободы, хотя в 1925 г. уже можно было
усомниться в гарантированности благоприятного прогноза.
Дело в том, что его пока не очень беспокоит растущее влияние
бюрократического обеспечения функций государства: это неизбежное зло,
с его точки зрения, компенсируется приобретенным государством
опытом в решении социальных проблем, т.е. предполагается, что
бюрократия будет работать на общество, - иллюзия, естественная у человека,
воспитанного на идеалах «века либерализма».
Де Руджеро внес значительный вклад в осознание либеральной
мыслью пройденного пути и собственных оснований. Его исследование
истории европейского либерализма получило мировое признание. Но
гегельянский объективизм не позволил ему увидеть, как изменились
политические формы под влиянием субъективного фактора. Во власть
пришли новые люди, и многие из них принадлежали к маргиналам. То
содержание, которое они вложили в традиционные государственные
институты, уже нельзя было описать в терминах политического
словаря либерализма, да и любой политической теории XIX века.
Бенедетто Кроче, соотечественник Де Руджеро, в чем-то
существенно дополнил труд земляка.
В статье «Либеризм* и либерализм» Кроче критикует стремление
утилитаризма придать своему экономическому учению значение
общественного закона: из правомерного экономического принципа он тем
самым превращается в неправомерную этическую теорию, в
гедонистическую утилитаристскую мораль, которая возводит в критерий добра
максимальное удовлетворение желаний как таковых. Но, резонно
указывает Кроче, чисто утилитарному удовлетворению противостоит, как
высшая необходимость, нравственное требование. Разрешение
трудности Кроче видит в признании примата за этическим либерализмом,
который не терпит авторитарной регламентации экономической
деятельности, но отвергает также тезис либеризма, что блага суть то, что
удовлетворяет индивидуальную прихоть. «Свобода», которую имеет в виду
либерализм, направлена на развитие духовной жизни в ее целостности,
включая жизнь нравственную. Так что можно пожертвовать
некоторыми меньшими свободами ради свободы большей. И это не отрицание
либерализма, а отрицание утилитаристской морали, которой либеризм
заражался в прошлом и заражается иной раз и сегодня.
Характерно, что Кроче не видит особой опасности
социалистического проекта (1929 год!), не признает резкой противоположности меж-
* Кроче понимает под либеризмом либерализм в его чисто экономическом значении.
15

М.Абрамов
ду социалистической и либеристской экономическими системами и с
чистой совестью готов поддержать меры и устройства, которые
теоретики абстрактной теоретической науки классифицируют как
социалистические; используя выражение Гобхауса из его « прекрасной
английской апологии либерализма», он говорит о либеральном социализме.
Это означает, что Кроче считает возможным соединить либеральную
этику и политику с социалистическим экономическим строем.
Здесь Кроче, пожалуй, уже не оригинален, хотя бы в том, что ведет
дискуссию, абстрагируясь от форм собственности, на которой будет
основан тот или иной режим, отчего дискурс становится почти
бесплодным. Но вот в следующей статье о либерализме «Либеральная
концепция как концепция жизни» Кроче высказывает весьма важную и
плодотворную идею. Он выдвигает не такое уж распространенное и даже
намеренно игнорируемое мнение о либеральной концепции как
концепции, выходящей за рамки чисто политической доктрины.
Действительно, как мы уже видели, после правовой реализации основных
принципов либерализма эта доктрина лишается мобилизующих политических
установок и вынуждена «искать объекты» приложения сил. Кроче
объясняет этот казус. Дело в том, что эта концепция является метаполити-
ческой: она выходит за рамки формальной теории политики и даже, в
определенном смысле, за пределы формальной этики и совпадает со
всеобщей концепцией мира и реальности.
Такой подход или запрос выходит за пределы гегелевского
определения истории как прикладной антропологии, которым обычно
удовлетворялись при фактологическом обосновании человеческой свободы.
Вопрос начинает обсуждаться на метафизическом уровне, и это
неизбежно, если мы хотим какой-то определенности. При этом
определенность содержится и в негативных ответах, и в выяснении
невозможности однозначных ответов. То есть возникает метафизическая
познавательная ситуация антиномий чистого разума, которые, как выяснил
Кант, вовсе не бесполезны для познания, а на особых условиях находят
применение в «работе» практического разума, использующего идеи
чистого разума в качестве регулятивных принципов или умопостигаемых
целей, следование которым есть высшее проявление свободы в
феноменальном мире.
Что касается свободы, то, будучи вещью в себе, она не позволяет
определить сущность этих целей и свою природу и утверждает свою
реальность в моральном выборе человека. Но этот выбор носит сугубо
частный и интимный характер, а поэтому можно дополнить данное
Кроче определение либеральной теории как метаполитической
доктрины утверждением, что она вообще представляет собой не политическую
теорию, а метафизическую концепцию жизни, которая становится
основой политической деятельности, будучи востребованной политиком
в условиях дефицита свободы.
Она, по мнению Кроче, концентрированно отражает всю
философию и всю религию Нового времени в идее диалектики. Под диалекти-
16

Воздух свободы
кой понимается развитие через столкновение различных и даже
противоположных сил, что постоянно укрепляет и возвышает жизнь,
придавая ей действительно полное значение. В этом Кроче видит основание
либеральной терпимости к проявлениям разнообразных тенденций и
их конкуренции между собой. Эта имманентная философия
противостоит концепции дуализма Бога и мира, неба и земли, духа и материи,
идеи и факта, которая утверждает, что человеческая жизнь должна
формироваться и управляться трансцендентным сознанием ради
трансцендентных по отношению к ней целей, т.е. Божественной
мудростью и ее толкователями - ради некоторых потусторонних целей. С
этим естественно связаны авторитарные установки, пытающиеся
предупреждать и пресекать противоречия. Тут противоположность двух
концепций непримирима, она коренится в понимании
фундаментальных основ бытия. Рассмотрение и истолкование исходных идей -
это точка расхождения, развилка, после которой дороги уже не
могут сойтись.
Эти идеи можно положить в основу политической доктрины, но с
совершенно различными результатами. Нельзя построить рай под
именем рационального и справедливого строя, в котором будут устранены
все противоречия и противоположности. Идея, основанная на
равенстве, понятом не как осознание общей человечности, создаст
бесчеловечный механический и математический мир равенства несвободы. Но
альтернатива, предлагаемая Кроче, - строй, не связанный с экономическим
либерализмом, или свободной конкуренцией, - допускает
разнообразные модели общества с различными формами собственности и
производства национального богатства. Нужно только соблюсти одно
условие - обеспечение прогресса человеческого духа. Но спрашивается,
кому это будет нужно, кто в этом заинтересован в повседневной
экономической, политической практике? Кто будет постоянно поддерживать
эту универсальную общественную цель? И каковы критерии
действительного роста этого духа? Решение антиномии порождает, как показал
Кант, диалектические иллюзии. Кроче не устоял перед соблазном
фиктивного разрешения антиномии свободы и необходимости.
Но свобода - это выбор субъекта, и выбор с непредсказуемым
результатом. Притом пространственно-временные координаты акта
выбора неизвестны и сам выбор, если он свободный (он ведь может быть
и автоматическим), не обусловлен внешними факторами.
Так что нельзя уповать на Сивилловы пророчества и квазинаучные
прогнозы в человеческой истории, прикладная антропология
показывает, что человек зачастую необъяснимо предпочитает несвободу и
точно так же из беспросветной несвободы вдруг вырывается на свободу,
что демонстрирует живучесть кантовской антиномии. При всей
предсказуемости - в статистическом смысле - поведения ансамблей атомов
или индивидуумов (латинская калька греческих «атомов»), в каждом
единичном случае это всего лишь вероятность, которая становится
практически неисчислимой.

М.Абрамов
Кроне согласен с Гладстоном в том, что политика должна быть
моральной и судьба политической партии или власти вообще зависит от
наличия нравственных политиков, а потому свобода - это не путь
создания или развития демократии, но воспитание или порождение
аристократии (то есть лучших, добродетельных людей), которая
действительно сильна и серьезна, когда она не закрытая, а открытая
аристократия, хотя и твердо отвергающая чернь, но готовая всегда признать
того, кто поднимается до ее уровня...
Конечно, в тяжелые для либеральной идеи годы второй четверти
XX столетия оптимизм друзей свободы мог черпать поддержку в таких
словах Кроче, как и в его убеждении, что либеральное государство
никогда не умирает и оно одно действительно способно на
«реставрацию». Его смерти являются мнимыми; побежденное своим отрицанием,
оно неизбежно берет реванш, поскольку реакция отрицает саму себя и
возвращается к либеральному методу, который, как плуг, готовит
землю к новому урожаю. Ведь реакция - кризис и болезни, а либеральный
режим означает крепкое здоровье. Обнадеживающий диагноз!
Составлен он, правда, по гегелевским рецептам, в глазах практичных
эмпириков смахивающим на знахарство.
Такая критика не смущает Кроче, он полагает, что диалектический
метод вкупе с историцизмом в состоянии преодолеть все трудности
понимания свободы и превратностей ее хождений в миру. Ведь между
античностью, Средневековьем и модерном не существует резких граней, и
в древности и в Средневековье были предчувствия, предвестия и
подготовительные ступени свободы.
С такой точки зрения курьезными частностями выглядят парадоксы
истории, когда фанатики-пуритане, среди которых было множество
нетерпимых кальвинистов, допускавших идею свободы только для
проступка Адама, а в отношении остальных людей утверждавших
предопределение, способствовали принятию закона о веротерпимости (1689), что
удивляло здравомыслящего независимого историка и философа Д.Юма.
Не меньший парадокс кроется в использовании Гоббсом концепции
естественного права - при помощи постулата механического равенства
людей - для обоснования авторитаризма.
Кроче делает мужественный шаг и дает жесткую, не похожую на
прежнюю, благодушную и стерильно-комплиментарную,
характеристику либеральной идеи. Либеральная концепция как историческая
концепция жизни формальна, пуста, скептична и агностична, как и
современная этика, которая отвергает примат законов, казуистики,
списков обязанностей и добродетелей и ставит во главу угла моральное
сознание. Эта концепция создана не для робких, ленивых и квиетистов, но
обращена к стремлениям и произведениям личностей мужественных и
терпеливых, энергичных и великодушных, заботящихся о продвижении
человечества вперед, понимающих его страдания и его историю.
В осмыслении политических и экономических итогов начала века
видное место заняли представители австрийской экономической шко-
18

Воздух свободы
лы, которые, как и другие ученые Австрии, пользовались мировым
признанием.
В 1922 г. австрийский ученый Людвиг фон Мизес выступил с
обстоятельной критикой социализма как экономической и социальной
теории, показав его утопичность во всех формах, в том числе марксистской
(которая номинально начала осуществляться в России), предсказывая
практическую неэффективность и бесперспективность теории
централизованного управления народным хозяйством в стратегическом
смысле. Но осуществляемый социализм ожидает также экологическая
катастрофа, демографический кризис и производственно-технологическая и
культурная деградация. Критика оказалась во многом провидческой,
хотя и недооценила возможности мобилизационной экономики.
В качестве альтернативной концепции экономического развития
Мизес реанимировал доктрину классической экономики свободного
рынка с девизом laissez faire. Такое неожиданное «ретро» потребовало
дальнейшей разработки вопроса, особенно в плане философских
оснований реанимированной доктрины. Но уже указывалось, что
утилитаристы XIX века испытывали известные затруднения с обоснованием
таких ключевых политических и нравственных понятий, как свобода,
справедливость, долг, и Мизес, как оказалось, ничем не смог усилить
позицию философских радикалов. Он прибегает к нововведению
неокантианцев баденской школы и выводит понятие свободы за пределы
научного знания, поскольку она является ценностью, относительно
которой наука не может вынести свое суждение. Но если общественная
жизнь является частью природы и в рамках ее господствуют
неизменные законы природы* и если сопоставить с этим утверждением
заявление автора «Социализма», что нет свободы ни внутри природы, ни
вопреки природе, то какой смысл имеет тезис, что при социализме
индивидуум будет лишен свободы и социалистическое общество станет
тюремным государством?** Свобода - понятие чисто социологическое и
не имеет смысла вне общественных связей. Но таким образом теория
свободной конкуренции, рыночных отношений всецело попадает под
прицел резонной философской критики Кроче.
Ученик Мизеса Фридрих Хайек - в будущем лауреат Нобелевской
премии по экономике - также был активным борцом с
государственным вмешательством в стихийные экономические и социальные
процессы. Но корень этого зла он видит в непомерном доверии к разуму и
его способности с помощью макроэкономических проектов решать
социальные проблемы. В духе шотландских просветителей, Хатчесона и
Юма, он критикует претензии разума на создание идеальных
социальных проектов. Эта критика относится и к любому квазирациональному
вмешательству в спонтанную экономическую жизнь и навязыванию ей
«рациональных» мер. Этому и посвящена публикуемая статья.
* См.: Мизес Л. Социализм. М.,1994, с. 128.
** См. нашу рецензию на книгу Мизеса в журнале Путь № 8 (1995) «Троянский конь как
объект исследования», с. 379-386.
19

М.Абрамов
Хайек реанимирует идею главенствующей роли индивида,
субъективного фактора, инициативы субъекта, более компетентного в собственных
нуждах, потребностях и возможностях, чем любая централизованная
администрация, принимающая за него макроэкономические решения.
Отчасти он предвосхищает некоторые аспекты синергетических принципов
образования системного оптимума из хаоса. Но может ли синергетичес-
кий подход успешно заменить ключевое понятие либерализма -
свободу - чем-то другим: спонтанностью, самоорганизацией, независимостью
от внешних вмешательств, смитовской невидимой рукой, наконец?
Его оппонент, также либерал, - М. Кейнс, провозгласивший конец
laissez faire и разрабатывавший программы государственного
вмешательства в финансы и экономику, долгое время был в безусловном
фаворе на Западе. Его идеи, как полагают, помогли преодолеть
последствия великого кризиса 1929-1933 годов. Тем не менее он считал себя
либералом и именно в этом качестве посетил Россию в 1925 г. Его
наблюдения очень ценны, поскольку передают живую психологическую
реакцию свободного человека, приехавшего в страну осуществляемой
утопии и вскоре засвидетельствовавшего любопытный эффект. Кейнс
заметил, как чувство свободы, с которым он приехал с Запада,
постепенно исчезло. Давление несвободы действует по-разному на
прибывающих в Россию, но оно всеобъемлюще и избежать его нельзя, как нельзя
не заметить нехватку и непригодность воздуха для дыхания. Он
ссылается на известное патриотическое мнение американцев о наличии в
Штатах особого воздуха свободы. Возможно, так оно и есть для тех,
кто эмигрировал в Америку недавно и кому ее атмосфера в новинку.
Сходное впечатление возникло у Ф.Степуна, покинувшего Россию в
1922 г.: «Тот спертый воздух, который человек свободного дыхания
всегда чувствовал во всякой партийной среде, был в сущности тем же
воздухом конформизма, которым отравляются ныне легкие юных
граждан так называемых тоталитарных государств»*.
Вторая мировая война, развязанная тоталитарными режимами, по
масштабам разрушений и жертв казалась настоящим апокалипсисом. В
довершение всего в конце войны прозвучали атомные взрывы, что
означало рождение новой воистину апокалиптической проблемы.
После войны в ноябре 1945 г. начался судебный процесс над
главными нацистскими военными преступниками, агрессия была признана
тягчайшим преступлением против человечества. Материалы процесса
воочию показали, что угроза человечеству кроется в нем самом,
игнорируемый сциентистами субъективный фактор предстал как
решающий, когда перед властолюбцами и параноиками открылась
возможность манипулирования массовым сознанием на основе самой
примитивной идеологии ненависти и насилия, с глобальными
катастрофическими последствиями. Преступная власть предстает отныне не
узконациональным несчастьем, но международной угрозой. Что же делает ее
преступной? Ответ мог не понравиться «государственникам», «общин-
* См.: «Опыт либерализма». М., 1997, с. 354.
20

Воздух свободы
никам» и «националистам». - Нарушение прав человека во имя
общенациональных, властных или классовых интересов, выдаваемых за
высшую целесообразность, тотально обязательную для конкретного
общества, в жертву которой приносятся - как препятствующие достижению
высшей цели - права личностей на жизнь, свободу совести, свободу
мнения и слова, на собственность, свободу передвижения, причем
права личностей, принадлежащих не только данному обществу:
тоталитарное общество изначально агрессивно и стремится подчинить
«своей» целесообразности другие общества.
Всеобщая Декларация прав человека, принятая ООН в 1948 г. как
превентивная мера против организованного государственного насилия,
не помешала продолжению массовых нарушений прав человека в СССР
и других странах социалистического лагеря, а также в странах Южной
Америки, Азии и некоторых странах Европы.
Попытки осмыслить то, что произошло с человечеством в первой
половине XX века, путем анализа понятия «свобода» как ключевого
термина философской антропологии, предполагает новое обращение к
понятиям негативной и позитивной свободы.
Негативная свобода подразумевает минимум ограничений. В
позитивном смысле свобода трактуется не как свобода от, а как свобода
для: например, для ведения предписанного образа жизни. Но это может
стать благообразной маской, скрывающей жестокую тиранию.
При таком понимании, заметим, ситуация описывается не совсем
адекватно. Соль в словечке «предписанный». Кем предписанный? Самим
субъектом? Или внешними факторами? Общественным мнением?
Указом Правителя? Добровольный отказ от свободы, выбор несвободы -
это тоже свобода, себя отрицающая, но имеющая возможность
вернуться к себе. Свобода - не континуальное состояние, а конкретный выбор,
причем он реализуется не только в деянии, но и в воздержании от
предписанного образа жизни и мысли, и в этом диссиденты, к примеру,
реализовали положительную свободу. В советской философской
апологетике положительная свобода понималась совсем иначе. Критика
«буржуазных свобод» строилась на противопоставлении их формальной
природы реальной и материальной недоступности свобод простому
гражданину. Советский человек обладает-де реальными свободами,
под коими подразумевалась обеспеченная занятость, право голоса,
социальное обеспечение. Вместе с тем из конституций начиная с 1918
года исчезали права на забастовки, политические объединения и такое
неотчуждаемое право, как право на выезд из страны, или эмиграцию.
Таким образом, налицо материалистическое понимание свободы в
соединении с диалектической апологетикой, которая в своей казуистике
превращает буржуазного человека, защищенного декларацией прав
человека и гражданина, в несчастного горемыку, обладающего свободой
спать под мостом (любимый «убойный» аргумент советских идеологов,
которых не смущал тот факт, что советским людям спать под мостом -
стратегический объект! - было категорически запрещено).
21

М.Абрамов
Можно понимать позитивную свободу как ответ на вопрос, кто
является истинным контролером и предписывает делать то, а не это и быть
таким, а не другим. Понимание, действительно не похожее на кантов-
скую трактовку позитивной свободы (см. выше) или на понимание
Грина, который видел идеал истинной свободы в обществе, где существует
максимум возможностей реализовать лучшее, что есть в людях. У Де Ру-
джеро также другая формулировка позитивной свободы.
В свете ужасающего опыта XX века способность человеческого
разума быть постоянным и надежным консультантом человека в
вопросах свободы и противостоять изощренной технике промывания
мозгов оспаривалась. Но опять-таки тут вопрос о создании режима
свободы или несвободы извне. Между тем свобода - не субстанция, к
которой можно подключаться или от которой можно уйти в субстанцию
несвободы. Это всегда единичный, личный выбор субъекта. Роль
внешнего фактора общества тут заключается в том, что оно может
насиловать, принуждать, заставлять человека поступать нужным ему образом,
но и тогда последнее слово за человеком, он всегда имеет возможность
уклониться, но, естественно, не всегда этой возможностью пользуется.
Тут вопрос упирается в ответственность. Свобода - это всегда
ответственность за выбор и его последствия. Отказ от свободы - это отказ от
ответственности. Общество устанавливает запреты и санкции за
нарушение свободы других, и субъект сам решает, вступать ли ему в
конфликт с другими субъектами, нарушая их свободу, или нет. Разумное
существо свято чтит уголовный кодекс по моральным соображениям.
Антиномичность свободы, которую упорно пытаются или
разрешить, или устранить как фикцию, служит вечным раздражителем для
апологетов и догматиков. Но свобода не только гносеологическое, но и
нравственное требование. Не имея рационального «окончательного»
обоснования, она - требование практического разума.
К середине XX столетия перспективы цивилизации и свободы
выглядели удручающе. Непомерно разросшиеся бюрократические
структуры превратились в самостоятельную политическую силу,
регламентации социальной и экономической жизни, казалось, не будет предела.
Холодная война разделила мир и положила начало эре невиданной
милитаризации общественного производства, а безудержная гонка
ядерного и химического оружия массового уничтожения в конце концов
могла привести к глобальной катастрофе. Прекращение ядерных
испытаний в атмосфере в начале второй половины XX века было
добрым предзнаменованием, благополучное разрешение Карибского
кризиса отвело мир от края пропасти. Человечество, кажется, поняло,
что история - не рождественский сериал со счастливым концом.
* * *
Либеральная идея в XX веке перестала быть достоянием только
западноевропейской науки. С двух сторон - в Америке и России - начи-
22

Воздух свободы
наются собственные разработки и исследования. Одна страна не имела
иного политического опыта, кроме либерального конституционализма,
другая вообще не имела опыта либеральной политики, и тем не менее
настало время, когда у философов, правоведов, политиков и историков
обеих стран возникла потребность примерить к своим странам
наследие, накопленное западноевропейской либеральной мыслью, и
подумать о своем будущем. Америка ощутила это после Первой мировой
войны, особенно в период Великой депрессии.
В книге ведущего американского философа Д.Дьюи, написанной в
эти годы, осмысливаются результаты Первой мировой войны, ее
социальные, политические и экономические последствия. Война
действительно поставила под угрозу все, за что выступает либерализм. И что
же?! Три великие нации Европы бесцеремонно отвергли гражданские
свободы, к которым отважно стремился либерализм. И из этих стран
только Италия имела в прошлом либеральное правительство и
либеральную политическую традицию. Но как расценить этот отказ от
свобод? Возрождающееся в начале XX века учение о естественном праве
после длительного засилья легального позитивизма и исторической
школы предполагает наличие в природе неотчуждаемых прав человека.
По Локку, это право на жизнь, свободу, имущество и стремление к
счастью, которые рассматриваются как собственность индивида, что
исключает произвольное обложение налогами без согласия народа или
народных представителей.
Первичным субъектом естественного права является индивид -
свободная личность, ответственная за последствия своих действий и
мыслей. Условие вменения - разум как прирожденный атрибут человека.
Поэтому насилие, принуждение, ограничения в правах и т.п. в
отношении взрослых людей во имя «высших целей» государства, страны,
партии, класса являются нелегитимным нарушением права и извращением
со стороны государства, властей, администрации основной (со второй
половины XIX столетия) функции государства - охраны этих
неотчуждаемых прав.
Беда в том, что отчуждение неотчуждаемого оказалось вполне
осуществимо и ненаказуемо, каковым оно и было на протяжении
практически всей истории человечества.
Очень скоро локковская доктрина естественного права вызвала
возражения. Уже Юм посчитал гипотезу первоначального договора
фикцией и выводил справедливость не из абстрактного естественного или
божественного права, а из прагматических социальных потребностей.
Практичный поклонник «пользы» И.Бентам тоже оспаривал локковские
естественные права, так же как и «софистическую» Декларацию прав
человека и гражданина. Свобода - это всегда произвол. Ее нужно
ограничивать законами. А мистический разум должен спуститься на землю и
стать калькулятором удовольствий и страданий, дабы выводить
положительное сальдо пользы (превышение прибылей над убытками).
23

М.Абрамов
Но индустриальное развитие коммерческого общества привело к
тому, что «ночной сторож» вынужден был переквалифицироваться в
«управдома». По иронии истории фабричное законодательство, защита
женского и детского труда и запреты на применение его на тяжелых и
опасных для здоровья работах, пособия по безработице и кодекс о труде, а
также коллективные договоры, - все это дело рук консерваторов-тори.
Либерализм, если он хотел шагать в ногу со временем, должен был стать
коллективистским либерализмом. Он им и стал. Заслуга осмысления
этого процесса принадлежит, по мнению Дьюи, Т.Грину. Он сформулировал
понятие общего блага как критерия оценки политической организации и
политики, понятие свободы как самого ценного из всех прав индивида.
Грин стремился найти в самой структуре вещей нерушимые
объективные основания для моральных требований, вместо того чтобы
основывать их на зыбком фундаменте субъективного чувства отдельно
взятых людей. Эта критика субъективизма сторонников морального
чувства - Ф.Хатчесона, Д.Юма и А.Смита, - противопоставлявшая ему в
качестве альтернативы объективные отношения вещей (добра и зла),
которые являются выражением объективного разума, основы природы и
человеческого духа, разрабатывалась в Новое время кембриджскими
платониками и рациональными теологами (С.Кларком и др.). У Гегеля
своего рационализма хватало, и его английский поклонник Грин кладет
в основу общества разум и целеполагание, а не силу (способность) и
эгоизм. Государство - это один из органов морального организма, и
именно оно своими реальными усилиями придает реальный смысл
формально-правовой свободе.
Можно заметить, что для изложения Дьюи характерна
социалистическая лексика, типичная для периода Нового курса Ф.Д.Рузвельта. Дьюи
ничего не говорит об опасности огосударствления экономики и
социальной сферы. Как видим, оценки Дьюи прошлого европейского
либерализма достаточно традиционны, но каков его взгляд из Америки на
перспективы свободы в начале второй трети XX столетия?
Дьюи демонстрирует здесь прагматический подход. Понятие
свободы исторично. В рабовладельческом обществе свобода означает
освобождение от рабского труда. Позже она стала означать освобождение от
зависимости, обусловленной системой серважа. В конце XVII-XVIII вв.
под свободой понималось освобождение промышленности от
унаследованных правовых установлений и обычаев. Сегодня она означает
освобождение от принуждения и угнетения, мешающих большинству
приобщиться к имеющимся огромным культурным ресурсам. Такая странная
реанимация просветительских установок на гуманитарное развитие не
случайна. Это сознательный отказ от американской идеологии личного
успеха, преуспеяния при опоре на собственные силы. Единственно
возможной в наше время устойчивой формой социальной организации
является та, при которой осуществляется совместный контроль над
новыми силами производства и они используются в интересах действительной
свободы и культурного развития индивидов, составляющих общество.
24

Воздух свободы
Такой социальный строй не может возникнуть в результате
незапланированного и внешнего совпадения действий разрозненных индивидов,
каждый из которых устремлен к личной выгоде.
Таким образом происходит коррекция даже негативных свобод.
Дьюи готов допустить возникновение бесклассового общества, в
котором понятие свободы, вопреки Марксу, утратит всякий смысл. Ибо сам
факт, им обозначаемый, станет неотъемлемой частью установленных
взаимоотношений между людьми. Отрицание метафизических корней
свободы приводит к конъюнктурному пониманию свободы как
социального отношения, присущего только некоторым типам общества.
Свободы не будет в гипотетическом будущем, ее фактически не было в
доисторическом прошлом. Поднятая христианской эсхатологией
проблема конца истории, подвергнутая предельной рационализации
Гегелем, возрождается, что не удивительно, в апокалиптическом XX веке.
Вообще для американского философа суть проблемы заключается
вовсе не в свободе. Действительно, как уже говорилось, атмосфера
свободы не ощутима. Поэтому не в ней видит Дьюи двигатель прогресса.
Таковым для него является разум, и не какой-нибудь космический, а
конкретный, создавший техническую цивилизацию и готовый помочь
преодолеть культурное отставание от технического прогресса, а также
рационально преобразовать социальные институты, причем не
насильственными, а просветительскими методами - опять реанимация
просветительской иллюзии...
2
Взгляд из России - это поистине взгляд с другой стороны. США со
времен своего возникновения не знали другой политической
философии, помимо либерализма в его демократическо-конституционной
форме. В России либеральная партия появилась лишь в 1905 г., когда
18 октября приняла Программу, не менявшуюся до марта 1917 г. В
Программе были провозглашены в качестве цели конституционная
монархия, равенство всех перед законом без различия пола, вероисповедания
и национальности и отмена паспортной системы.
Вместе с тем, хотя русские либералы отвергали всякие программы-
максимум как ненаучные фантазии, в программе, написанной только для
«нашего поколения, для нашего времени»*, либералы занимали весьма
неопределенную позицию по важнейшим для России аграрному и
рабочему вопросам. Так, только в 1917 г. было допущено, наравне с
общинным землепользованием, сообразно с местными условиями, подворное
пользование землей. Отчужденные монастырская, церковная, удельная,
кабинетная и т.п. земли поступают не во владение крестьян, а в
государственный земельный фонд и оттуда передаются всем нуждающимся.
* См.: «Опыт русского либерализма», с. 290.
25

М.Абрамов
Либеральная традиция в русской общественной мысли
относительно молода. Последняя треть XIX века выдвинула крупных мыслителей,
таких как метафизик Вл.Соловьев, ученый-энциклопедист
Б.Н.Чичерин и социолог М.М.Ковалевский. Все они полемизировали друг с
другом, но в той или иной степени следующее поколение русских
либералов восприняло некоторые из их идей как основополагающие. В
принципиальном споре с Соловьевым по вопросу о минимуме
нравственности в правовой системе норм Чичерин резко возражал оппоненту,
поскольку условием любого морального поступка, с его точки зрения,
является личный выбор субъекта, который возможен при автономности
субъекта в морали, но предписанное законом действие находится вне
морали. Чичерин нападал и на Ковалевского, критикуя его за
позитивизм. Со своей стороны, Ковалевский полагал, что естественное право -
фикция и человечество могло бы прожить всю свою историю, так и не
узнав о существовании естественных прав человека, но это
сослагательное наклонение неуместно, поскольку человечество все-таки узнало о
естественных правах и именно этот факт требовал объяснения.
Б.Н.Чичерин в своей предсмертной книге «Россия накануне XX
века» дает содержательный обзор российской политической истории XIX
века, ценный как свидетельство человека, бывшего не только
выдающимся теоретиком и историком политической и социальной мысли, но
и активным участником политических событий российской истории
второй половины ХЕХ века.
Знаменитая вступительная статья Ковалевского к русскому
изданию сочинений Монтескье показывает, как глубоко русские ученые
осваивали классическое наследие. По богатству содержания она,
опубликованная в 1900 г., выдерживает сравнение с работами, посвященными
Монтескье в нашем столетии*.
Нравственно-этические идеи Соловьева были развиты П.Новгород-
цевым в знаменитом сборнике «Проблемы идеализма». Основная
мысль Новгородцева состоит в том, что возрождение идеалистической
философии после засилья позитивизма вызвано постановкой и
решением проблем морали, с которыми не совладал позитивизм. И этот
поворот в философии не есть плод одной только теоретической
любознательности, а порожден самой жизнью. Глубокие потребности
нравственного сознания выдвигают проблему должного, проблему
нравственного идеала. Мы ищем абсолютных заповедей, принципов - в этом
именно и состоит сущность нравственных исканий, - а нам отвечают
указанием на то, что все в мире относительно, все условно. Эта и ряд
других проблем отметались позитивизмом как неуместные в
философии, ясно определившей свою границу**. Важна роль Новгородцева и
в возрождении теории естественного права. Увы, это предупреждение и
* Например, стоит сравнить со статьей Ковалевского эссе о Монтескье известного
французского социолога Р.Арона в его книге «Этапы развития социологической мысли»
(1967).
** См.: «Проблемы идеализма». М, 1902, с. VIII.
26

Воздух свободы
превентивная мера оказались недейственными в ситуации вакханалии
насилия, в которой участвовали огромные массы людей.
Новгородцев пытается дать положительное решение вопроса о
должном в своей статье «Нравственный идеализм в философии права»,
заметив, что акцентировать внимание надо не на том, что будет, а на
том, что должно быть. Но для этого нужна глубокая разработка
самостоятельного и положительного общественного миросозерцания*, а
также, по выражению С.Л.Франка, необходимо, чтобы вера в ценность
духовных начал нации, государства, права и свободы была философски
уясненной и религиозно вдохновленной. К сожалению, русская
интеллигенция, на которую была возложена эта миссия, не приобрела
надлежащего иммунитета против соблазнов политического
абсолютизма и радикализма. Н.Бердяев дал справедливую характеристику
приоритетных интересов русской интеллигенции, которая всегда тяготела
к вопросам уравнительного распределения и мало интересовалась
вопросами производства и творчества.
Все это создает нелестный портрет русского либерализма. Чисто
эмпирическое восприятие значения начал свободы и самоценности
личности, отсутствие разумного понимания и духовного усмотрения их
первичного, основополагающего смысла в общественной жизни - все это
породило у русских либералов легкомысленное отношение к
разрушительному нигилизму социалистических партий, наивную веру в
возможность легкого осуществления механических внешних реформ
чисто отрицательного характера, в целительность простого
освобождения народа от внешнего гнета власти. Эти горькие констатации не
утратили значения и в наши дни.
И все же теоретический потенциал либеральной мысли России был
достаточно велик. В одном из первых западных исследований русской
общественной мысли, в книге Т.Г.Масарика «Россия и Европа» была
предпринята попытка целостного рассмотрения общей истории
России как части Европы и истории русского либерализма в русле
европейского развития общественной мысли. Масарик особо выделяет
П.Новгородцева, принадлежащего к мыслителям, которые стремятся
обосновать либеральную программу с позиций философского
критицизма, рассматривая таковую с учетом современных преобразований в
Европе. Новгородцев, отмечает Масарик, принялся исследовать
основания демократии с обращением преимущественно к естественному
праву**.
Незадавшееся хождение русских либералов во власть высветило их
практические и теоретические недоработки. За последующие семьдесят
с лишним лет сама память о русском либерализме выветрилась, и это
сказалось в последовательном укорачивании статей о либерализме в 1 -3
изданиях Большой советской энциклопедии***. Неудивительно, что со-
* См.: «Вехи. Из глубины». М., 1991, с. 487-489.
** См. настоящее издание.
*** См. «Приложение» в книге «Опыт русского либерализма». М., 1997.
27

М.Абрамов
ветские историки общественной мысли в конце концов поставили на
нем крест, сочтя его исторический ресурс в России окончательно
выработанным.
Первая половина XX столетия - не лучший период в истории
свободы. Более того, поговаривали, что дни ее сочтены. Но, как уже не раз
бывало, слухи о ее смерти оказались преувеличенными и это позволяет
с большим оптимизмом изучать ее последующую историю во второй
половине XX столетия.
Статичная свобода незаметна, но нарушение баланса давлений
вызывает в конце концов ураган, и разбушевавшаяся стихия мчит
историю с бешеной скоростью и, увы, в неизвестном направлении. Да,
свобода может стать разрушительной силой. Но и тогда она остается
источником жизни и надеждой на возрождение.
М.А.Абрамов

Чтетъ I

Эмиль Фаге
ЛИБЕРАЛИЗМ
Глава первая
ПРАВА ЧЕЛОВЕКА
«Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах»1. Эта
аксиома почти так же справедлива, как справедливо утверждение «Баран
рожден плотоядным, но повсюду он питается травой», и представляет
собой, как известно, первую строчку «Общественного договора» -
произведения, предназначенного доказать, что человек рожден свободным,
продемонстрировать, что повсеместно он несвободен, провозгласить,
что он должен вновь обрести свободу, и учредить общество, где он был
бы еще более зависимым, чем в Турции.
Я вовсе не собираюсь исходить из подобного принципа. Для меня
человек рожден в обществе, подобно пчеле или муравью, ибо мы нигде
не видели человека вне общества; и поскольку он рожден в обществе, он
рожден рабом или, по крайней мере, очень послушным существом.
Как бы далеко в глубь истории ни простирали мы свой взгляд,
повсюду мы находим общества, в которых один человек властвует, а
остальные ему подчиняются, что, впрочем, представляется абсолютно
необходимым для нужд земледелия, борьбы с дикими зверями или войны
с другими людьми.
Если же мы попытаемся обратиться к еще более ранним временам,
то мы и вовсе ничего не сможем сказать, ибо о них нам ничего
доподлинно не известно. Рассуждения на эту тему представляются
исторической метафизикой - весьма приятной, но совершенно бесполезной
игрой ума.
Итак, человек рожден рабом, и деспотизм является естественной
формой человеческого общества.
Но это вовсе не означает, что данная форма является необходимой.
Отвергая веру в прогресс, ибо идея прогресса представляется
недоказанной и недоказуемой, я верю в изменение и в любовь к изменениям,
присущую всем людям и отличающую их от всех прочих живых существ; я
особенно верю в их извечное стремление выйти из деспотического состо-
31

Э.Фаге
яния и обрести как можно большую индивидуальную свободу. Во все
времена все люди, естественно, за исключением правителей, желали
избежать послушания; при этом одни в своем желании идут вплоть до
уничтожения самого общества, рассматриваемого как необходимо
деспотичное в той или иной форме, другие же ищут такой формы
общества, в которой бы свобода занимала как можно больше места.
Время от времени им это удается. Деспотизм - естественная форма
общества; но иногда людям удается избежать его на некоторый период
времени, хотя бы даже ценой последующего возврата к деспотизму. Все
зависит от расы, среды и момента2. Энергичный народ, не слишком
воинственный, но и не подвергавшийся завоеваниям или угрозам
завоевания со стороны других народов, в момент наивысшего развития
своей силы, своего разума и своего просвещения - я полагаю, что все
эти условия являются необходимыми, - может задаться вопросом,
насколько государство, т.е. то, что управляет, будь то человек, группа
людей, класс или народное большинство, нуждается для сохранения
общества в полном и рабском послушании, подобном послушанию
солдата своему генералу. И он начинает замечать, что послушание это вовсе
не является необходимым, он устанавливает в обществе известное
количество свобод, гарантированных Конституцией или же законами.
Существует и другой вариант, который, впрочем, встречается гораздо
чаще первого. В данном случае народ слаб и, следовательно, слабо и
его правительство, он лишен определенных гарантий со стороны
Конституции и законов; свободы здесь устанавливаются благодаря нравам,
привычкам, а также благодаря слабости центральной власти; но сами
эти свободы представляют собой лишь результат общей ослабленно-
сти, симптомы декаданса и приближающейся смерти, и в настоящей
книге мы не будем касаться подобного состояния общества.
Мы обратимся лишь к тем свободам, которые представляют собой
силы - будь то индивидуальные или коллективные, - силы, являющиеся
жизнеспособными и плодотворными в рамках того же общества.
Легитимны ли эти силы, претендующие на некоторую
независимость от государства и сохранение собственной сферы деятельности -
индивидуальной или коллективной, - могут ли они причислить себя к
вечным сущностям, представляют ли они собой неотчуждаемые и
незыблемые черты? Многие в это верили - конечно же, не только Руссо и
не только Вольтер, но и Монтескье, и авторы обеих Деклараций прав1.
Для последних эти свободы являлись Правами. Человек имеет «право»
беспрепятственно ходить, куда ему вздумается, не отдавая никому в
этом отчета; он имеет «право» не подвергаться аресту, за исключением
особых случаев, специально оговоренных законом; он имеет «право»
без притеснений и помех выражать свою мысль в устной или
письменной форме; он имеет «право» исповедовать какую угодно религию; он
имеет «право» на образование; он имеет «право» объединяться с
другими людьми, если не преследует при этом заведомо аморальных или
преступных целей; наконец, человек имеет право на собственность. И госу-
32

ЛИБЕРАЛИЗМ
дарство обязано не только уважать данные права, но и всячески
способствовать их осуществлению, защищать граждан в их пользовании
своими правами.
Как мы увидим в дальнейшем, в сущности я придерживаюсь того же
взгляда. Только я не считаю, что свободы и индивидуальные или
коллективные виды деятельности являются «правами»; я полагаю, что
подобная форма постановки вопроса неверна и что, ставя вопрос таким
образом, мы рискуем прийти к следствиям, которые окажутся ложными
или опасными.
По моему мнению, человек не имеет прав. У него нет никаких прав,
абсолютно никаких. Я даже не понимаю, что означает выражение
«право человека». На чем основано это право? Наделен ли им ребенок при
рождении? Он наделен потребностями, которые удовлетворяют
окружающие. Он входит в общество, которое для начала спасает его от
смерти и продолжает делать это на протяжении всей жизни человека, в
общество, по отношению к которому он чувствует себя в известной
мере обязанным, но я не могу привести ни одного аргумента, который
бы доказывал, что общество чем-то обязано индивиду.
Права! Что такое права? Правом может быть нечто, являющееся
результатом договора. Например, я обязуюсь вскопать это поле, а вы
обязуетесь уплатить мне за работу шестьдесят ливров. Поле вскопано, - я
имею право на шестьдесят ливров из вашего кошелька. Они являются
именно моей собственностью. Это право; право существует, поскольку
имел место договор.
Вне договора право не существует вовсе. Защитники идеи прав
человека говорят нам: «Существуют права, коими мы обладаем, являясь
людьми, только в силу того, что мы суть люди». Что это означает? На
что дает право наше человеческое бытие ? Какое право человек
приносит с собой в этот мир при рождении?
- По меньшей мере, право на жизнь!
- Почему? За что? Он оказал какую-либо услугу и, следовательно,
кто-то что-то ему должен?
- Человечность требует...
- О! Это - да, поверьте, что здесь я целиком с вами согласен. Но из
того, что я имею определенные обязанности по отношению к
новорожденному человеку, вовсе не следует, что тот имеет некие права. Права
не соотносятся строгим образом с обязанностями. Милосердие,
внимание, а также услуги, которые ребенок окажет мне позднее, когда
вырастет, побуждают меня (но не требуют с необходимостью) заботиться о
только что родившемся человеке, воспитывать его, помогать найти
свое место в обществе, в которое он входит. Но человек не должен
кичиться такого рода правом, ибо он не является ничьим кредитором.
Любое право, не вытекающее из договора, является лишь претензией на
право, или, скорее, нонсенсом.
Именно в силу указанных причин склонные к логическому
размышлению умы, например, Руссо, в своем рассмотрении так называемых
2 - 1614
33

Э. Фаге
прав человека и в своем стремлении найти им достойное основание
изобрели так называемый «изначальный договор» между людьми, из
которого, при условии его существования, действительно вытекали бы все
права человека. Однако же нет необходимости напоминать о том, что
такого договора не существовало. Именно сама бессодержательность
идеи прав человека привела к поискам их основания - которое само по
себе также пусто и бессодержательно, - в идее договора,
представляющей собой плод воображения, ибо никакой изначальный-договор в
действительности не возможен.
Истина состоит в том, что человек, по природе своей живущий в
обществе и только посредством общества, не имеет никаких личных прав,
которые бы предшествовали первой услуге, которую он оказывает, и
первому договору, который он заключает. Человек не является ничьим
кредитором, и никто ему ничего не должен; когда же он превращается
в кредитора, то ему оказываются должны ровно столько, сколько
требует его положение кредитора. Вот и все. И не следует говорить ни о
каких правах человека.
Однако же приведенные рассуждения никоим образом не
противоречат тому факту, что Декларация прав является моим кредо. Позднее
мы увидим, почему и в каком смысле.
Если я настаиваю на бесплодности идеи прав человека как такового,
то делаю это потому, что подобная, т.е. неправильная, постановка
вопроса приводит к ложным, опасным и даже абсурдным следствиям.
Когда досточтимые авторы обеих наших Деклараций прав человека
составляли свои превосходные хартии свободы, они сначала все перепутали и
перемешали, а затем в одном месте умножили права, а в другом -
ограничили их и забыли об этом. Результат их творчества оказался
несколько запутанным и в то же время неполным.
Сначала они спутали права человека и право народа; права
человека, индивида; право народа, нации, сообщества свободных граждан.
Правами человека являются - на время я принимаю способ выражения
авторов Деклараций - «свобода, равенство, безопасность и
собственность». Пусть будет так. Право народа - это право управлять самим
собой либо непосредственно, либо при помощи представителей.
Согласен. Но права человека и право народа - не одно и то же, поскольку
право народа может входить в противоречие с правами человека. Если
к правам народа принадлежит суверенитет, а именно это и утверждают
составители Деклараций, то народ-суверен может уничтожить все
права индивида. Так возникает конфликт. Включить в одну декларацию
право народа и права человека, суверенитет народа и, например,
свободу индивида равнозначно соединению воды и огня, попыткам наладить
их совместное бытие.
Нужно было выбирать. Нужно было быть демократами и,
вооружившись Руссо, составлять Декларацию прав народа, которая должна
была бы быть достаточно краткой: «Народ суверенен. Сам по себе или
при помощи своих представителей он может делать все, что пожелает.
34

ЛИБЕРАЛИЗМ
Он не несет никакой ответственности. Следовательно, не существует
прав человека».
Либо нужно было быть либералами и, вооружившись Монтескье,
составлять Декларацию прав человека, которая бы начиналась
примерно так: «Человек имеет священные, неписанные и неотчуждаемые
права, вытекающие из самой его природы. Эти права никакое правление -
ни монархическое, ни аристократическое, ни демократическое, равно
как управление всеми посредством всех либо управление всеми
посредством одного или нескольких человек - не может затронуть.
Следовательно, не существует суверенитета. Всякое правление действует в
своей сфере, строго ограниченной именно неприкосновенными правами.
Такими правами являются...»
Но авторы Деклараций, даже первой из них, были одновременно и
демократами, и либералами, они верили одновременно в
индивидуальную свободу и в суверенитет народа. И они должны были включить в
свое произведение эту сущностную антиномию.
Я упоминал также, что там, где наши авторы не путаются и не
смешивают различные понятия, они непоследовательны и неполны; в
данном случае я имел в виду ту часть их творчества, где они размышляют
не о национальном суверенитете, но о том, что они называют правами
человека и гражданина. Поскольку права человека и гражданина
никоим образом не существуют, то когда желают порассуждать о них, их
изобретают, а когда их изобретают, то их, естественно, называют либо
слишком много, либо слишком мало. Их перечисление носит
произвольный характер. Оно представляет собой лишь перечень имеющихся
желаний или данных обещаний. Так, для авторов Деклараций правами
человека являются свобода, равенство, безопасность, собственность, а
сами Декларации в том месте, где они толкуют о правах человека, а не
о праве народа, представляют собой анализ лишь перечисленных
четырех прав. Но является ли правом свобода получения образования?
Декларации заявляют о праве свободно мыслить, говорить, писать, но не о
праве на образование. Следует ли рассматривать это право как
естественное и необходимое следствие свободы мыслить, говорить и писать?
Или не следует? Неизвестно. Следует ли полагать, что авторы
Деклараций думали главным образом - и это естественно! - о тех правах,
которые попирались или вовсе не существовали при Старом порядке, в то
время как право на образование существовало и тогда, посему они и не
подумали о том, что его следует вновь провозглашать и утверждать?
Возможно, но точно нам это не известно.
Является ли правом человека свобода объединяться в различные
ассоциации?
Декларации ничего не говорят нам об этом. Они провозглашают
Право на «мирные собрания» и право на «свободное отправление
культов», но не право на образование ассоциаций, а это совсем другое
дело. Умышленно ли они пропускают это право ? Я готов поверить в это,
ведь составители Деклараций крайне «антиаристократичны» и должны
2»
35

Э.Фаге
усматривать в любых ассоциациях возможные ростки, зародыши и
угрозы со стороны аристократии, прошлых аристократических корпусов.
Но достоверно мне ничего не известно. Я знаю только, что обе
Декларации исключают право на объединение из перечня прав человека.
Является ли право на создание рабочей коалиции правом человека?
По этому вопросу то же молчание.
И наоборот, авторы Деклараций причисляют к правам человека
права на равенство и на собственность. Следует ли понимать тезис
«собственность является правом человека» таким образом, что каждый
человек имеет право быть собственником, подобно тому как он имеет
право на свободное перемещение и безопасность? Следствием данного
утверждения мог бы быть партажизм* или коллективизм.
Маловероятно, чтобы авторы Деклараций мыслили в таком ключе. Без сомненья,
они хотели сказать, что любой владелец имеет право сохранить свои
блага, которые у него никто не может отнять. Но тогда мы
сталкиваемся с «правом человека», являющимся привилегией
нескольких людей! По этому поводу следовало бы дать разъяснения.
Означает ли выражение «равенство есть право человека», что все
люди равны и что человек, чье положение выше моего, может нарушать
мои права? Следствием такого утверждения мог бы быть партажизм,
коллективизм или абсолютный «государственный социализм». Впрочем,
в данном пункте составители Деклараций сочли возможным
объясниться. Ограничивая провозглашаемое ими право, они заявляют: «Все люди
по природе равны перед законом. - Закон един для всех в защите прав,
равно как и в наказании. - Все граждане в равной степени имеют доступ
к государственным должностям». Так вот к чему сводится право
человека на равенство! Нет надобности говорить здесь о том, что составители
Деклараций смогли провести равенство в качестве права, лишь почти
полностью лишив его всякого содержания. Утверждение «равны по
природе» - всего лишь фраза, к тому же до смешного глупая. Утверждение
же «перед законом» - вот основа мысли наших авторов; но они не
подумали о том, что люди станут действительно равными перед законом
только тогда, когда они будут равны перед правительством, перед
полицией, перед правосудием; но для того чтобы быть равными перед
правительством, полицией, правосудием, они должны быть действительно
равны по своей силе, умственному развитию, состоянию, и без этого
действительного равенства равенство перед законом мало что дает и, более
того, представляет собой лишь иллюзию. - То же самое можно сказать и
о равном доступе к государственным должностям, который всегда будет
зависеть от рождения, образования и, стало быть, от состояния, от
расположенности со стороны правительства; следовательно, режим
равенства возможен только тогда, когда будет установлено действительное
равенство, и даже не тогда, ибо всегда будет существовать
правительство, раздающее места своим друзьям и близким.
* От франц. partager - разделять, отделять {прим. пер.).
36

ЛИБЕРАЛИЗМ
Из всего вышесказанного следует, что равенство не является правом,
ибо оно нереализуемо на практике, ибо оно представляет собой нечто,
к чему возможно только приближаться, но чего никогда нельзя
достичь; право же - это то, что можно дать полностью, и обладать им
можно только целиком. В качестве права можно рассматривать
безопасность - я имею право быть в безопасности. Но равенство правом не
является. Имею ли я право быть равным всем на свете? Да, имею, если
я могу быть равным. Это равносильно утверждению «Вы имеете право
быть столь же умным, как Ренан». Я имею такое право, если я
действительно столь же умен. Подобные глупости невозможно включать в
текст, которому уготовано бессмертие.
Итак, поскольку авторы неправильно поставили вопрос,
сконцентрировав его на концепции прав человека, предшествующих всякому
договору, на концепции воистину божественных прав человека, то и в
вопросе составления перечня этих прав они действовали совершенно
произвольно, и перечень этот вышел у них также произвольным, и другим
он быть и не мог. Мы увидим, что позднее к правам, провозглашенным
в 1789-1793 гг., прибавляются и другие права - также под воздействием
сиюминутных пожеланий. Так, в 1848 г. мы получили «право на труд»
и «право на социальное обеспечение». То были права, изобретенные
под давлением сиюминутных политических причин, подобно всем
предшествовавшим правам. Человек имеет право на труд, если он
имеет работу; и он не имеет права на социальное обеспечение. Социальное
обеспечение связано с милосердием и, следовательно, не соотносимо ни
с каким правом. Вы имеете квази-право на социальное обеспечение, и я
готов признать его за вами, если вы оказали услуги обществу. В данном
случае имеет место «квази-договор», который так искусно описывал
Леон Буржуа4 в своей книге «Солидарность». Но если вы, как и я,
только зарабатывали себе на жизнь, если вы пребываете в нужде, то какое
право вы приобрели? Я или даже общество должны прийти вам на
помощь исходя из общего долга милосердия, но при этом из долга,
соответствующего некоему праву. По какому праву вы являетесь
кредитором? В данном случае речь идет о еще одном вымышленном,
воображаемом праве, каковыми, впрочем, являются и все остальные права.
Права человека - это его желания, которые он принимает за права и
которые он время от времени со всей торжественностью вписывает в
какую-нибудь хартию, дабы придать им надлежащую видимость и
авторитетность. Но действовать таким окольным путем и разрешать
вопрос подобным образом опасно, ибо мы приходим к слишком
серьезным последствиям. Так, например, произвольное причисление
собственности и равенства к правам человека может привести логически
рассуждающих людей, опирающихся на авторитетные тексты, к
требованию непосредственного установления коммунизма в качестве прямого,
ближайшего и необходимого следствия «принципов Французской
Революции». Поскольку человек имеет право быть собственником, подобно
тому, как он имеет право ложиться спать, когда ему удобно, следует
37

Э. Фаге
разделить все блага или предоставить их в общее пользование, чтобы
любой человек мог стать собственником. Поскольку равенство
представляет собой право человека и «все люди по природе своей равны»,
разрушьте это общество, уничтожившее природный закон и
подчиняющееся принципу неравенства; не довольствуйтесь одним лишь
равенством перед законом, которое само по себе мало что значит и без
подлинного реального равенства является холодной шуткой, установите
равенство, подлинное настолько, насколько позволяет природа, и
начните при этом с равенства благ. - И так далее.
Хотя между авторами Деклараций и мною существует лишь
относительное различие в постановке проблемы, хотя по сути я на их стороне,
хотя Декларации в своих самых существенных чертах являют собой
хартию либерализма, я подхожу к проблеме иначе, и теперь вам ясно,
почему.
Нет, прав человека не существует. Возможно, следует поступать так,
как если бы они существовали; но я с этим не согласен. Я мог бьг на
страницах данной работы и с учетом сделанных мною замечаний
использовать этот термин, не взяв на себя труд заменить его; но, на мой
взгляд, это было бы неправильно. Существует общество. Это общество,
в котором мы живем и без которого мы не смогли бы жить, обладает
всеми правами. Оно поступило бы крайне неразумно, использовав их
все, и я думаю, что сумею это доказать; но именно общество обладает
всеми правами. Его право неопределенно, поскольку оно не
ограничено. Оно не ограничено как в качестве принципа, так и на практике.
На основании какого права и с помощью каких средств индивид смог
бы ограничить право общества? По какому праву? Человек рождается.
Кто наделяет его правом кредитора по отношению к государству? -
При помощи каких средств? Человек одинок. Что может он
предпринять против общества, нарушающего его так называемые права?
Протестовать? И только. Общество лишь посмеется над ним. Общество
наделено всеми правами прежде всего потому, что оно ими обладает, раз
никто их ему не давал; затем еще и потому, что если бы оно ими и не
обладало, на практике все равно все было бы точно так же, как если бы
оно ими обладало. Не будем же умышленно или неосознанно
придираться к этим правам. Предоставим их ему все целиком. - А теперь
рассмотрим, какие из этих прав общество должно использовать, а какие не
должно, и в какой мере оно должно использовать те из них, которые
являются для него полезными.

ЛИБЕРАЛИЗМ
Глава вторая
ПРАВА ГОСУДАРСТВА
Итак, общество обладает всеми правами. Но почему оно ими обладает?
Какова его цель? Если мы уясним себе цель общества, то, вероятно,
сможем определить, когда использование им своих прав благоприятно,
когда оно бесполезно для всех, а когда было бы целесообразнее и вовсе
их не использовать.
Общество представляет собой особую лигу защиты от внешних
врагов - реально существующих, угрожающих или возможных. И ничем
иным общество не является. Ибо, кроме этой потребности в защите, нет
никаких иных причин его существования, и очень может быть, что без
этого оно и не существовало бы. Возможно ли, чтобы люди
объединялись, устанавливали общественные иерархии, назначали бы или
принимали своих лидеров, чаще всего достаточно жестоких или склонных к
жестокости; чтобы люди подчинялись разного рода ограничениям,
платили подати, работали на барщине, - не будучи принуждены к тому
постоянным страхом потерпеть притеснение со стороны
могущественного врага, чей образ постоянно маячит на горизонте? Да они были бы
просто сумасшедшими! Я могу допустить, что они объединялись бы в
небольшие группы, селения, племена, кланы. Но это было бы лишь
укрупнением, расширением семейного клана. Они объединяются для
наведения моста, вырубки леса под пашню, осушения болота, для
удержания в узде нескольких негодяев; они назначают одно или несколько
должностных лиц, чтобы по справедливости разрешать свои дела или,
скорее, для ликвидации разногласий, что и является подлинной ролью
выборных лиц; такое положение дел их устраивает, и они его
поддерживают. И они не так уж неправы, даже если им ничего не угрожает.
Повсюду царит внутренний мир, и такое объединение, несколько
выходящее за рамки семьи, дает возможность для создания досуга.
Но такое объединение - еще не общество, это лишь сосуществование
нескольких соседей. Подлинное общество, общество в самом прямом
смысле являет собой объединение людей, которые не знают друг друга и,
быть может, никогда и не узнают и которые не имеют иных причин для
того, чтобы подчиняться одним законам и одним лидерам, кроме
необходимой защиты от существующего врага, угрозы его нападения -
возможной или мнимой; или, точнее, общество рождается из завоевания, из
усиленной агглютинации, но оно всегда удерживается в таком
состоянии только страхом перед внешним врагом, и это-то и есть если не
причина происхождения общества, то, по крайней мере, принцип его
зарождения.
Если бы люди были существами мирными, не агрессивными, не
существовало бы общества, не было бы отечества. И когда некоторые
социалисты, анархисты или толстовцы восклицают «Долой войну! Долой
Отечество!», они абсолютно правы. Отечество или отечества удержива-
39

Э. Фаге
ются именно воспоминаниями о прошлых войнах и уверенностью в
возникновении новых войн. Именно человеческая воинственность
порождает отечества. Если бы человек не был честолюбивым и
воинствующим животным, не было бы отечества в подлинном смысле этого
слова. Существовали бы страны небольшие, фратрии, ограниченные
рамками города, долины, предгорья, то были бы небольшие группы
людей, имеющих не только общий язык, но и один и тот же акцент,
одни и те же привычки, характер, людей, почти всех знакомых между
собой. Более широкая нация, отечество складывается исключительно
вследствие постоянно ощущаемой необходимости бороться с
честолюбивым и воинственным соседом и невозможности для небольшого
народца вести борьбу с более сильным и многочисленным народом и,
подвергшись нападению со стороны последнего, суметь сохранить
свою независимость.
Какова же, следовательно, цель государства, крупного
государства? Мы предполагаем, что таких целей две. Это цель, которую бы
могло иметь небольшое государство, фратрия; и, кроме того, существует
цель значительного государства, созданного в связи с необходимостью
защиты.
Сразу же хочу заметить, что данное предположение порождает
достаточно сильную антиномию. Обе эти цели далеко не всегда
противоположны друг другу, но нужно признать, что, к несчастью, они и не
всегда согласуются. То, что предстает целью небольшого государства, не
всегда может быть реализовано государством крупным именно в силу
того, что оно - крупное. Нет ничего невозможного в том, чтобы в
небольшом государстве все или почти все делалось бы самим
государством. Эти люди образуют фратрию на территории 10-20-30 кв. км, и, как
я уже говорил, они имеют сходные характеры, привычки, одну
религию, чаще всего один язык, произношение. Что плохого в том, что они
сообща принимают известные меры в отношении религии,
образования, нравов, даже частной жизни: ведь в силу того, что все мыслят
сходным образом, эти меры не смогут затронуть ничьих интересов. В этом
нет почти ничего предосудительного. В мелких государствах деспотизм
легитимен, поскольку он там почти не ощутим. Я не утверждаю, что он
хорош, прекрасен или что он полезен. Он никогда не был ничем
подобным; но он легитимен, потому что никто от него не страдает, и всегда
можно задаться вопросом: «А кому это мешает?»
И напротив, разве вы будете устанавливать в крупном государстве,
например, законы против роскоши, прекрасно сочетающиеся с
привычками крестьян и совершенно неприменимые для жителей городов?
Разве станете вводить религиозные законы, соответствующие нравам двух
третей населения и внушающие ужас оставшейся трети? Это
невозможно. По меньшей мере, это невозможно с моральной точки зрения.
Итак, здесь нельзя сказать со всей определенностью, что крупное
государство имеет .две пересекающиеся цели: цель мелкого государства и
цель государства мощного. Следует утверждать, что крупное государ-
40

ЛИБЕРАЛИЗМ
ство имеет две цели: цель мелкого государства, сведенную к своему
минимуму, и цель государства крупного.
Какова же цель мелкого государства, которому не угрожают соседи?
Выживание, спокойствие, и ничего более. В качестве государственных
атрибутов оно нуждается только в правосудии и полиции для
поддержания общественного порядка и для того, чтобы разногласия между
отдельными его гражданами не приобретали долговременный характер и
не отравляли жизнь всем остальным. Такова для небольшой страны
минимальная цель государства. Кроме того, без особого риска и даже с
некоторой пользой можно было бы назвать еще пять-шесть таких целей.
Например, такое государство могло бы иметь желание «способствовать
расцвету искусств» или образования; оно могло бы пожелать
урегулировать религиозные проблемы; оно могло бы следить за нравами в
быту, заставить отцов и матерей семейств отчитываться о своих
взаимоотношениях и о воспитании ими детей, о поддержании домашнего
порядка и гигиены. Да конечно же! В небольшой фратрии подобные вещи ни
для кого не были бы ни оскорбительными, ни чересчур
притеснительными. Но поскольку в рамках крупного государства они, быть может,
именно таковыми и являлись бы, то мы ограничим притязания мелкого
государства минимальной целью, дабы понять, в какой мере ее должно
сохранить крупное государство. Минимальная цель государства в
небольшой стране, которой ничто не угрожает, - сохранение мира и
поддержание порядка при помощи добропорядочного правосудия и
полиции. Полиция и правосудие - таковы «государственные дела» для
небольшой страны.
Ну а в крупной стране? В крупной стране эти цели сохраняются, и к
ним присоединяются еще и цели, обусловленные тем, что страна эта
является крупной, а не маленькой. В силу каких причин оно существует,
это крупное государство? В силу того, что оно окружено соседями,
которые беспрестанно ему угрожают. Таким образом, в его задачи
входит: сохранение мира и порядка, как и для любого государства; затем
защита своих рубежей, коль скоро мы имеем дело с крупным
государством. Итак, простым сложением мы получаем государственные
атрибуты крупного государства: полиция, правосудие, военная сила.
Что же еще? Больше ничего, кроме денег, необходимых для
содержания данных сил. Таким образом, государственный бюджет
складывается из средств на содержание государственной полиции,
государственного правосудия и государственной армии. Что еще? Ничего. Все
остальное выходит за рамки государственных целей, а следовательно, и за
рамки прав государства, если мы употребляем данное выражение.
Я утверждал, что государство имеет все права, но можно сказать,
что противоправным является использование прав, не отвечающих
потребностям государства, что противоправным является использование
государством своих прав безо всякой необходимости, единственно для
того, чтобы их употребить. Я имею право на законную защиту. Я
являюсь исключительно честным человеком, если пользуюсь им в случаях
41

Э. Фаге
крайней необходимости. Если же я пользуюсь этим своим правом в
случае малейшей угрозы, поспешно, тайно радуясь, что нелюбимый мною
человек дал мне к тому повод, то я не являюсь порядочным человеком,
и про меня можно сказать: «Он не имел права использовать свои
права». Тем самым я не выхожу за рамки права, но я выхожу за рамки
порядочности.
Точно так же и государство, обладая всей полнотой прав,
использует те из них, что не обусловлены исполняемыми функциями. В этом
случае, если хотите, оно не выходит за рамки своих прав, но оно
превосходит свои естественные границы, оно находит удовлетворение в том, что
может быть неприятно, труднопереносимо, оскорбительно или тяжко
для других, вместо того чтобы исполнять свой долг и свои обязанности.
Такое государство действует в своем праве, но, как и человек, оно
действует непорядочно. «Оно не имеет права использовать свои права».
И, коль скоро мы остаемся на моральной точке зрения, разве
государство, будь оно способно анализировать свои поступки, не должно
было сказать, что оно является злом! Оно и является злом, ибо оно -
лекарство. Лекарство ведь есть небольшое зло, которое специально
изобрели, дабы избавиться от зла куда большего. Государство - это зло,
которое изобрело человечество, чтобы освободиться от опасностей,
сопряженных с человеческой воинственностью; но оно определенно
представляет собою зло. Оно стесняет индивида, заковывает его в цепи,
давит на него; оно требует от индивида денег, которые тот не
собирался не только отдавать, но даже и зарабатывать; оно налагает на
мирного гражданина обязанность овладевать воинской профессией.
Государство - необходимое зло, почитаемое всеми, зло, которому мы все
должны быть признательны; само по себе государство не является благом.
Государство - зло, подобное доспехам или шпаге. Оружие
представляет собой нечто, предназначенное приносить зло тому, кто будет
принимать на себя удар, но оно начинает с того, что наносит удар тому, кто
им владеет.
Если бы государство могло дать себе отчет во всех этих вещах, оно
бы в конце концов пришло к выводу, что раз уж оно есть зло, то нужно
попытаться логически свести его к минимуму.
Но мне отлично известно, что государство рассуждает совсем иначе.
Оно говорит самому себе, что поскольку уж оно является чересчур
обременительным из-за обилия принимаемых им мер, то должно
компенсировать это зло, демонстрируя иную свою сторону -
блистательную, исполненную доброжелательности, роскоши и отеческой заботы,
обрушивая на своих граждан потоки благих дел, заботы, внимания и
щедрости. Однако же при этом оно должно было бы признать, что в
своих начинаниях может ошибаться, что есть очень много шансов ему
ошибиться, что необходимые его демарши очень четко определены
самим характером необходимости и что благотворительность в
значительной степени подчинена совсем иным целям, чем те, которые оно
преследует.
42

ЛИБЕРАЛИЗМ
Это в особенности касается общих благотворительных поступков.
По отношению к отдельному человеку у вас есть достаточно, если не
абсолютно, верное средство узнать, какое благо или удовольствие вы
можете ему доставить, - для этого нужно лишь спросить его, чего он
желает. Конечно, человек может заблуждаться, но существует определенная
уверенность, что заблуждения его не носят абсолютного характера. Что
же касается всего народа в целом, то выяснить, какими благами его
следует осчастливить, весьма сложно, независимо от того, спрашивают его
мнения или нет. Если вы не испрашиваете его мнение, то вам нужно
иметь достаточно острое зрение, чтобы увидеть, что же в точности ему
надо, и, руководствуясь вашим собственным вкусом, вы можете
совершить большие ошибки. Если же вы интересуетесь его мнением, то вы
можете быть уверенным, что получите множество ответов на ваш вопрос,
и тогда перед вами встает проблема выбора. Какой из ответов выбрать?
Тот, который получил большинство? Весьма жестоко было бы,
удовлетворив вкусы значительной части людей, разочаровать другую часть
народа, которая может быть также немалой, а кроме того и наиболее
просвещенной. - Или, быть может, стоит выбрать тот ответ, который
больше нравится вам? Обычно так и происходит, и вы предпринимаете все
необходимые предосторожности, чтобы то, чего от вас требуют,
явилось бы как раз тем, что вы желаете сделать. Но тогда мы
возвращаемся к нашему первому случаю и к тем серьезным ошибкам, которые
проистекают из такого решения проблемы. - Таким образом, как мне
представляется, государство должно сконцентрировать всю свою
порядочность, честность, а также и скромность, чтобы рассматривать самое
себя как спасительное лекарство, как необходимое зло и, следовательно, в
качестве такового ограничивать свою деятельность естественными
функциями, т.е. тем, для чего оно было создано, тем, что оно одно
только и может сделать, тем, невыполнение чего со стороны государства
несет в себе угрозу самому существованию страны.
Этими естественными функциями являются полиция, правосудие и
защита. Все остальное относится к числу не функций, но претензий
государства. И когда государство начинается заниматься всеми этими
делами, не относящимися к числу его естественных функций, оно является не
добропорядочным чиновником, не честным служителем отчизны, но
дилетантом. Оно занимается делами, которыми, как я считаю, оно имеет
право заниматься, но которые его не касаются. Конечно, в случае удачи
оно может делать это хорошо, но существует значительный шанс, что
оно сделает их плохо, поскольку это не по его части или, во всяком
случае, требует от него множества хлопот, которые вовсе не обязательны;
дела эти предполагают чересчур много стараний государства, а всякие
излишние старания неизбежно влекут за собой ужасающее количество
мелких придирок и беспокойство, обременительные для всех.
Сделанный мною только что набросок теории государства вызовет
улыбку сожаления у тех философов, которые, если можно так
выразиться, придерживаются точки зрения административного мистицизма.
43

Э. Фаге
Для них государство не является злом - злом необходимым, злом
спасительным; государство для них - благо, великий суверен. Индивид для
них не существует, точнее, он существует лишь в рамках государства,
как порожденный государством, включенный в него и им же
вдохновляемый. Именно государство наделяет индивида душой. Подобно
тому, как обособленный муравей или обособленная пчела чудовищны и
немыслимы, так же и изолированный индивид чудовищен или, лучше
сказать, такой индивид - ничто. Не существует души пчелы,
существует душа улья. Государство - это не просто «среда», в которой мы
действуем, оно - сердцевина, душа, от которой мы заряжаемся и которая,
если хотите, наделяет нас индивидуальными душами и всеми
атрибутами индивидуальной души. Не только in ео vivimus, movemur et sumus,
но и ex ео vivimus, movemur et sumus*.
Итак, незабываемое утверждение одного из теоретиков данной
школы гласит: «социализации должны быть подвергнуты не только блага,
но и личности». Нужно помешать душам обрести их индивидуальность
или, точнее, поскольку они и не являются индивидуальными, во что бы
то ни стало надо убедить их и не обретать индивидуальность. Мы
никогда не должны говорить «о чем мы думаем?» - ведь мы не мыслим;
следует говорить «о чем думает государство?», поскольку именно в нем
сосредоточена душа страны, а кроме этой души ничего и не
существует. Таким образом, было бы безумием рассуждать не только об
индивидуальных правах, но и о правах государства, поскольку не только
индивид не имеет прав, но их также не имеет и государство. Государство
не имеет прав; это предполагало бы, что оно является кредитором по
отношению к некоему должнику. Не существует двух личностей,
существует только одна - государство. Государство есть, и то, что не имеет
к нему отношения, не существует.
Таким образом, государство не только может делать все, что
пожелает, но оно должно делать все и обо всем думать, ибо все, что
делается и мыслится вне государства, является лишь жалкой тенью действия,
видимостью мысли, чем-то вроде отблеска действия или мысли.
Подобная явно религиозная политика, привлекающая множество
людей, считающих себя свободными мыслителями, представляется мне
чересчур метафизичной. Даже если я предполагаю, что я являюсь
муравьем или пчелой (сама по себе возможность такого предположения для
меня недоказуема!), то, рассматривая муравьев или пчел, даже у них я не
нахожу единой души - души муравейника или улья. У них существует
определенный порядок трудовой деятельности и защиты. Муравейник
наделен душой лишь в одном смысле - он преследует одну цель:
заполнять свои кладовые, кормить подрастающее поколение, поддерживать и
увеличивать свою численность. Душа в таком муравейнике
пробуждается лишь при виде опасности, при необходимости дать отпор врагу. Но
вне всего этого, вне общего плана трудовой деятельности и защиты му-
* в нем живем, движемся, существуем; вне него живем, движемся, существуем {лат.). -
Прим. пер.
44

ЛИБЕРАЛИЗМ
равей или пчела исключительно индивидуальны, они трудятся себе во
благо и по своему усмотрению, отправляются на поиски пищи,
объединяются - по-видимому, совершенно свободно - с другими особями для
того, чтобы поднять ношу, слишком тяжелую для одного и т.д.
Я согласен - давайте строить модель человеческого общества по
образу муравейника; но в этом случае вы как раз получите либеральную
формулу: полиция и защита, регулируемые социальным законом; все
прочее, т.е. область индивидуального или ассоциированного труда,
представляет собой область свободы.
Но, отвечают нам этатисты, человеческое общество по природе
своей должно быть усовершенствованным животным сообществом. Люди -
существа мыслящие, существа, способные к объединению. Они должны
объединяться, чтобы мыслить, - мыслить, объединившись, мыслить
сообща. Человеческое общество должно быть объединением душ. Это
объединение душ будет либо разделенным, и тогда оно не будет
обществом и мы впадем в животное состояние; либо оно будет единым, но
чем оно будет в этом случае? Коллективной душой. Коллективная
душа, душа социальная - это и есть человеческое общество, общество
мыслящее. Где же следует искать и где же мы найдем коллективную
душу? В государстве, в правительстве, которое соединяет в себе и
резюмирует все индивидуальные души и которое мыслит за всех. Вне этой
системы существует только моральная и интеллектуальная анархия.
Как я ни старался, я не мог ясно понять, почему правительство с
необходимостью является более умным, чем я, более того - единственно
умным в моей стране. Само по себе правительство - это один или
несколько индивидов, по своему рождению или на основе выборов
предназначенных для принятия общественно-полезных мер. В силу каких
причин рождение или выборы - явления, где царят случай и страсть, -
наделили этого человека или этих людей особым и единственным
светом, которым они одни только и обладают и которого лишены все
остальные? Все очень просто. Я прекрасно понимаю, что речь здесь идет не
о «благодати», дарованной этим людям высшей и таинственной силой,
но о своего рода привлекательности, концентрации интеллектуальной и
моральной силы: душа, разлитая в целом народе, неким образом
концентрируется в правительстве, именно в нем народ и обнаруживает эту
душу, но в очищенном, отчетливом, совершенном, высшем, органичном, а
не в хаотичном виде; именно в лице правительства народ осознает
самого себя. Правительство - это психологическое сознание нации. Нация -
это бессознательное, элита - подсознание, правительство же - сознание.
Все это я прекрасно понимаю. Мне нужно только объяснить,
почему, посредством какой операции некий человек, во всем схожий с
остальными, в тот момент, когда он рождается королем или избирается
президентом или министром, притягивает к себе, объединяет в себе,
очищает, кристаллизует, делает более выпуклым все то, что во мне, в
вас, в других также существует, но в смешанном, хаотичном,
бессознательном и жалком виде. Я прошу объяснить мне только этот момент.
45

Э.Фаге
Кто же не заметит, что мы возвращаемся к исходному пункту и что
сама по себе эта операция является тайной, «благодатью», ниспосланной
человеку, и что это именно благодать, - неважно, состоит ли она в
непосредственном принятии высшего света или в объединении в себе
распространенного повсеместно, во всем народе, света.
Я же, к несчастью, не верю в благодать, эта мистическая теория
меня совершенно не устраивает. По сути своей она представляет собой
лишь простое переложение монархистской теории, даже без ее
углубления. «Душа нации - это государство» - данная формулировка означает,
что Король самый умный, ибо он избран Богом, и Бог
покровительствует ему. Когда король отсутствует, изобретается мистическая теория
государства. Утверждается, что государство мыслит и что индивид не
мыслит вовсе, а это утверждение смутно, недоказуемо и из него
совершенно не вытекает, что на практике правительство непогрешимо.
Положения, которые монархист доказывал непосредственным общением
между Богом и Королем, этатист основывает на «душе народа»,
которая дается и вверяется одному правительству и которая для вас и для
меня представляет собой лишь вечно ускользающее явление, тень,
вызывающую досаду. Душа эта - не что иное, как современный Бог,
изливающий благодать на своего избранника.
Я не думаю, что позитивно мыслящий разум может надолго
остановиться на подобной теории, представляющей собой не что иное, как
вырождающийся монархизм. Она придется по вкусу всем тем
правительствам, которые не обладают правом ни опираться на
наследственную власть или божественное право, ни честно сознаться в том, что
правят деспотически, поскольку очень сильны.
Существует и иная теория, менее абстрактная и более
занимательная, которая также представляется мне плодом фантазий праздных
философских умов. Ее можно было бы назвать зоологической политикой.
Предыдущая теория, как мы видели, имела мало подобных черт, эта же
наделена ими сполна. Она не рассматривает общество, народ в
качестве улья, муравейника, зато видит в нем животное. Вы, я, все мы - живые
клетки. Только государство являет собой организм, и следовательно,
только государство есть Я. Индивид, претендующий на известную
автономию, независимость, свободу, на то, чтобы быть чем-то, сравним с
нервом, претендующим на собственное существование, с каплей крови,
которая могла бы сказать «я», с каплей сока, мнящей себя деревом и
т.д. Все мы - лишь слепые колесики мудрой машины, которая умна не
каждой из своих частей, но всей своей целостностью, совокупностью
своих частей. Мы, кусочки живой материи, подчиняемся мозгу,
который один только и управляет нами, мыслит, желает и который один
имеет право чувствовать, мыслить и желать. Это организованное тело
носит название государства, мозг этого тела - правительство.
Таким образом, наиболее рациональным состоянием общества
является рабство, но не то социальное рабство, которое знала античность
или Америка, но рабство физиологическое. Мы должны подчиняться,
46

ЛИБЕРАЛИЗМ
но не так, как раб подчинялся своему господину, а как рука, нога
подчиняются командам мозга, ими управляющим. Вы полагаете, что вы -
человек? Неправда, вы - нога. Если хотите, в качестве компенсации или
утешения вам предлагают утверждение, что если бы вы не
существовали, мозг не мог бы ничего делать и что он должен быть вам
признателен, подобно тому как мы бываем признательны добротному орудию
труда. Что же касается независимости, то претендовать на нее,
требовать или домогаться ее - сущая бессмыслица. Взбунтовавшаяся капля
сока - высшее шутовство.
Адептами подобной зоологической политики* являются почти все
крупные социологи XIX века. Мне представляется, что она несколько
рискованна и подменяет сравнение полным сходством. Первый
теоретик, высказавший метафору «социальное тело», не предполагал, что
является создателем социологии. И тем не менее он им был, сам того не
осознавая. Философские системы, как и некоторые религии, являются
метафорами, развитыми и принятыми всерьез. Но в выражении
«социальное тело» есть только метафора, причем весьма неточная. В
обществе вовсе не существует сочетания всех его частей, какое существует в
живом теле. В живом теле все симметрично, тогда как в «социальном
теле» далеко не все симметрично. Животные отличаются
самовоспроизведением, нации же либо не воспроизводятся, либо порождают
малышей, совершенно не похожих на своих родителей, подобно тому как
аристократическая Англия породила американскую демократию.
Клетки живого тела не имеют самосознания, живущие в обществе индивиды
настолько хорошо осознают самое себя, что считают себя свободными,
хотя эта свобода может быть иллюзией, равно как и само сознание, но
сама эта иллюзия представляет собой факт, достаточный для того,
чтобы очень просто отличить человека от сухожилия. Метафора
продолжает существовать, скажет нам специалист по грамматике. Конечно, но
в ней, как и во всякой метафоре, сходства с подлинным предметом
гораздо меньше, чем различий. Подобная теория малонаучна.
Нужно заметить, что Герберт Спенсер, наиболее известный из ее
приверженцев, мастерски ее опровергал и разрушал. После того как в
течение долгого времени с несравненной ясностью и блеском он представлял
ее нам, следует его спокойное заявление: «Между телом политическим и
телом живого существа нет вовсе никаких аналогий, за исключением тех
случаев, когда эти аналогии обусловлены взаимной зависимостью
частей, которую нам демонстируют оба этих тела. Социальный организм
дискретен, а не конкретен, асимметричен, а не симметричен, он состоит
из чувственных частей, а не имеет единого центра чувственности, он не
сравним ни с каким типом индивидуального организма - человеческим,
животным или растительным... Я использовал грубые аналогии, но я
использовал их только в качестве строительных лесов, которые помогали
* Прекрасное детальное изложение (но не одобрение) этой теории, рассказ об основных
ее представителях вы найдете в замечательной книге Варей-Сомьера
«Фундаментальные принципы права».
47

Э. Фаге
мне возводить стройное здание социологических выводов. Теперь леса
можно снять: выводы останутся стоять сами по себе».
Иначе говоря, уберем как бесполезные и смешные все доводы, что
служили нам для установления истины; истина обретена, она не исчезнет.
Важен и еще один момент: система «социального организма» может
служить «возведению стройного здания выводов», но никак не
возведению самого общественного здания. Примечательно и то, что
«социальный организм не сравним ни с одним из известных организмов», и,
следовательно, рассматривать его в качестве организма столь же логично,
как и называть косинусом или асимптотой.
Приверженцы теории «социального организма», без сомнения,
насмехаются над Бональдом5, рассматривавшим общество, равно как и
семью, равно как и правительство, равно как и Бог знает что еще, в
качестве триад и видевшего повсюду цифру Три. Но Бональд был не
более смешон, чем они. В облаке он видел форму верблюда, но ничего
подобного с ним не случалось в его профессиональных занятиях; в
теориях зоологических социологов мы имеем как раз обратное.
Только вот эта теория бесконечно нравится всем правительствам,
которые, независимо от своей природы, на практике этой теории
придерживаются. Такого рода правительство представляет собой некоего
полубога, управляющего нацией подобно тому, как мозг управляет
телом. Ему все позволено в силу его божественной природы и, главное, в
силу того, что все то, что не принадлежит к его сфере, является
материей, если и не грубой, то, по крайней мере, бесчувственной и не
мыслящей. Такое правительство может отнести к индивидам, составляющим
его, слова, что произносил МальбранпД избивая свою собаку: «Вы
полагаете, что это может что бы то ни было чувствовать?» В самых общих
чертах правительства рассматривают управляемые ими народы в
качестве собаки Мальбранша.
Истина состоит в том, что человеческое общество в основе
представляет собой естественный факт, и равным образом в развитии своем
оно также является естественным фактом, постепенно обретающим
волевую окраску. В основе своей оно - факт естественный, но не волевой:
люди не объединяются, они уже объединены, они рождаются, будучи
объединены узами семьи, расширяющейся до границ клана, а также
узами привычек, общего языка, общих нравов, общих воспоминаний,
традиций, общего религиозного культа, общих обрядов. Таково
подлинное общество, в развитие которого, как мы предполагаем, не
вмешивается ни завоевание, ни угнетение одного класса другим. Таково
естественное общество.
Потребность в защите порождает отечество, которое носит
естественный характер еще и потому, что представляет собой лишь
объединение семейных кланов, но которое затем обретает и волевой характер,
ибо кланы эти не имели никакой естественной причины для
агломерации, никакой естественный инстинкт не подталкивал их к объединению.
Причины их объединения носят не естественный, но исторический ха-
48

ЛИБЕРАЛИЗМ
рактер. Я утверждаю, что подобное объединение, естественное в своей
основе, по сути есть акт воли. В конце концов, оно именно таково,
несмотря на свои внешние проявления. Очень часто, чаще всего его
материальной основой является результат завоевания - завоевания слабых
кланов кланами более сильными, находящимися в более выгодном
положении. Конечно, это так, но для того чтобы отечество могло развиваться
в течение длительного времени, необходимо постоянное согласие
присоединенных семей, а также в некотором смысле перенос их любви к их
маленькой родине на родину большую. И если не существует такого рода
согласия, если не удалось за несколько поколений осуществить такой
перенос, то отечество вовсе не может существовать, оно распадается.
Таким образом, большое отечество представляет собой объединение,
естественное по своему происхождению, но являющееся волевым актом
в своем дальнейшем развитии и в рассматриваемый момент. Его
отдаленной причиной служит естественная склонность человека к
социальности, а причиной менее отдаленной - необходимость в защите. Оно,
таким образом, представляет собой подлинную родину, родину,
искусственно сотворенную. Будучи подлинным отечеством, оно имеет право на
наше уважение и почитание; будучи отечеством искусственно
сотворенным, оно имеет право только на наше послушание и должно постоянно
помнить, что поскольку оно создано лишь в целях защиты, то и его
подлинным, так сказать, честным правом является право, обусловленное
его основным принципом и в силу этого распространяющееся только на
потребности защиты своих граждан. Мои предки, первобытная семья, я
уважаю вас и люблю; вы - мои истоки, вы - пепел предшествующих мне
поколений. Граждане современного общества, я почитаю и люблю вас,
подобно тому как я люблю и почитаю членов первобытных кланов,
поскольку, в конечном итоге, вы представляете собой расширение этой
первоначальной семьи. Но вы должны помнить главное: что вы - лишь
способ, средство защиты, принятый за неимением лучшего, из страха
перед худшим. Помните, что в обществе все, не относящееся к
подлинному первобытному клану, а именно договор, контракт, рынок,
составляет в вас лишь очень малую толику подлинного. Вы продолжаете быть
результатом осознанного объединения, созданного в целях защиты
общих интересов, и следовательно, если вы выходите за рамки той
функции, ради которой вы созданы, вы, конечно же, не нарушаете никакого
формального соглашения, но вы выходите за рамки «квази-договора»,
вы покушаетесь на самую его суть, вы идете гораздо дальше, чем
должны идти; вы злоупотребляете негласным согласием. Если общество
было создано и если все граждане терпели его существование (что, по сути,
одно и то же) для того, чтобы защищать себя от внешнего врага, то тем
самым было указано, что функция общества этим и должна
ограничиваться. И общество не право, если оно делает что-то сверх того,
поскольку этого от него не требовалось. Оно не нарушает договора в стро-
гом.смысле этого слова, ибо никакого договора не существовало, но оно
являет собой неверного кредитора.
49

Э. Фаге
Так обстоят дела, если рассуждать логически. Если же рассуждать
исторически, то мы имеем совсем иную картину.
Несложно понять, что объединение доселе разрозненных кланов в
крупное государство придавало последнему огромную, ни с чем не
сравнимую власть, но происходило это не сразу, а постепенно.
Центральная власть - это отечество; то было отечество сильное и славное, то
была область безопасности, источник света. Мы имеем тому пример -
совсем недавний ив силу этого более ясный и понятный, нежели
примеры, взятые из античности. Германское отечество создавалось
исключительными стараниями Людовика XIV, Людовика XV,
Наполеона I и Наполеона III. Франция, чьи захватнические интересы были
постоянно обращены на Восток, в конце концов сладила с естественной
апатией германских народов, их любовью к небольшим локальным
государственным образованиям и муниципальным вольностям.
Невыносимым угрозам со стороны Франции нужно было, наконец,
противопоставить мощное германское отечество, создать базу для защиты. Когда
оно было создано, чувство безопасности, чувство признательности,
вкус славы превратили жителей Пруссии и Берлина в людей,
испытывавших естественное отвращение к Пруссии и Берлину; повинуясь
индивидуалистическому и либеральному инстинкту, не следует думать,
что отныне мы услышим что бы то ни было о них в этой стране.
Точно так же и наше отечество было создано Англией. В своем
утверждении о том, что «прах мертвых создает отечество», Ламартин
прав лишь наполовину.
Это утверждение истинно по отношению к небольшому
государству, к племени, клану. По отношению же к государству крупному оно
вовсе не верно. Отечество создает наступающий чужестранец.
Так крупные государства порождали друг друга, и в то же время они
создавали и самих себя - в целях обороны, разумеется, но в еще
большей степени создавая своего соседа посредством внушаемого ему
ужаса. В результате центральная власть каждого из государств
сосредоточила в своих руках необъятную силу, поскольку из-за своей
признательности к государству и своего доверия к нему люди теперь не знали, чем
они были этому государству обязаны, какими правами они должны
были его наделить, а каких прав его лишить. Но все очень просто: его
следовало наделить правами в соответствии с его функцией, а поскольку
государство существовало только в целях защиты, то ему следовало
вверить все то, что требовалось для защиты, ничего более. Народам же
не свойственно столь отчетливое рассуждение, да и правительства не
любят рассуждать подобным образом.
Народы не так просто отделяют то, что необходимо их
правительству для защиты от чужестранцев, от того, что для него вовсе не так уж
необходимо. Они имеют естественную склонность наделять его всеми
полномочиями в том случае, когда они являются патриотами, а
государство их защищает, и полностью отказывать ему в каких бы то ни было
правах, когда они патриотами не являются и не испытывают потребно-
50

ЛИБЕРАЛИЗМ
сти в защите. В результате они поочередно предстают то совершенными
абсолютистами, то либералами, то людьми, опьяненными
патриотизмом, отдающими все и вся какому-нибудь Людовику XIV, то
озабоченными созданием местных автономий или религиозной независимостью,
призывающими на помощь чужестранца для спасения их
индивидуальных свобод и прав человека. Но и то и другое одинаково неумно.
Что же касается правительств, то они более постоянны в своих
привязанностях. Они все время охвачены одной идеей: обладать всей
властью целиком. Правительство, каким бы оно ни было, не может не
убеждать себя в существовании огромной социальной опасности по
отношению к тому, что выходит из-под его контроля. Правительство, каким бы
оно ни было, не может не думать о своей непогрешимости.
Правительство, каким бы оно ни было, совершенно неспособно не видеть
противоречия самому себе в том, что вне его власти. Правительство, каким бы
оно ни было, не может не рассматривать в качестве «государства в
государстве» все то, что имеет хоть малую толику свободы и независимости.
Не существует либерального правительства.
Некоторые порой заблуждются на сей счет, поскольку являются
свидетелями деятельности правительств, в достаточной степени уважающих
не права человека, которых не существует, но «завоеванные права»,
принадлежащие благодаря какиму-либо предписанию или хартии
гражданам, объединениям, городам или провинциям. Но это ошибка. В
подобных случаях либеральным является не правительство, но либеральны
сами граждане, не позволяющие правительству стать авторитарным.
Государство при этом именно свою беспомощность обращает в славу, а
необходимость - в добродетель. Но само по себе (а как же может быть
иначе?) оно является угнетателем настолько, насколько это возможно.
Авторитарно даже правительство Соединенных Штатов, только оно
смирилось с тем, чтобы не проявлять открыто своего авторитаризма.
Помимо естественного инстинкта, подталкивающего нас к
максимальному проявлению нашего стремления к господству, существует
множество второстепенных причин, поддерживающих правителей в
подобном расположении духа. Причины эти раскрываются в самой
истории страны, носят ее имя. В конце концов правители самым
естественным образом начинают думать, что все великое из истории их страны
было создано ими.
Религии способствуют укреплению правительств в этом столь
любезном для них заблуждении, которое они стараются привить как
можно большему количеству граждан. Сильная страна с великими
судьбами наивно полагает, что ей покровительствует само Провидение и,
следовательно, что Провидение в особенности хранит ее лидеров.
Лидеры государства кажутся им старшими сыновьями Бога, их наделяют
священным характером. Они становятся и религиозными
наставниками, и военными предводителями. Они начинают походить на
представителей самого Бога. В это понемногу верят все; сами же они верят в это
бесконечно.
51

Э. Фаге
Каким же образом в таких условиях они могли допустить, что в
стране существует еще кто-то помимо них, кто представляет собой нечто?
Как могли они представить себе, что в стране существует нечто, что им
не принадлежит? Подобная мысль составляет основу мышления всякого
правительства: «Страна - это я». Поэтому-то сущностью любого
правительства является непереносимость им каких бы то ни было
противоречий. И если правительство терпит противоречия, то будьте уверены: оно
делает это, потому что не может поступить иначе.
Все сказанное выше относится к правительствам любого рода. Это
верно и для монархии; это верно и для аристократии; нет
необходимости говорить, что это в еще большей степени верно и для демократии,
поскольку в этом случае правительство создано делегированием власти
самим народом и в силу этого оно, по всей видимости, больше других
правительств имеет право сказать «страна - это я» и не терпеть не
только никакого сопротивления, не только никакого противоречия, но
даже и никакого намерения мыслить иначе, чем оно. Более детально мы
рассмотрим данный вопрос, когда обратимся к анализу
парламентского правления.
Что же тем не менее лежит в основе таких необъятных претензий?
Чем же, по сути, является правительство, кичащееся тем, что оно и есть
вся страна? Это - чиновник, которого воля народа или обстоятельства
(что, впрочем, для социологии одно и то же) выдвинули для
обеспечения порядка в стране и защиты этой страны от иностранного
нападения. Более ничего. Чем же мы должны его наделить? Необходимой
силой для обеспечения порядка в стране; необходимой силой для защиты
страны от иностранных посягательств; своим послушанием в том, что
касается функций обеспечения порядка, а также своим послушанием и
своей преданностью в том, что касается функций защиты страны от
иностранных посягательств. И ничем более? Ничем. Абсолютно ничем.
Там, где заканчиваются его функции, заканчивается и его если не
право, то, по крайней мере, легитимное и разумное отправление им своих
прав. За этой чертой он может быть еще в своем праве, но он уже
является неразумным, он докучлив, он неприятен и глуп.
Таким образом, разумный либерализм состоит не в том, чтобы
максимально ослабить власть во всех ее точках, - это также
представляется глупым, - но в том, чтобы четко очертить границу, в рамках которой
центральная власть является всемогущей, но за которой она ничего
никому не должна. До сих пор никто не смог выразить эту мысль лучше
Бенжамена Констана7, который говорил: «За пределами сферы своих
полномочий государство не имеет никакой власти; в этой же сфере оно
не может иметь слишком много таких полномочий». - Итак, речь идет
о том, чтобы провести границы этой сферы. Именно это мы и
проделали в самых общих чертах, формулируя самые общие принципы и давая
самые общие определения. Теперь же нам остается детализировать
наши рассуждения, ибо только детали расставят все по своим местам.
52

ЛИБЕРАЛИЗМ
Глава третья
ИНДИВИДУАЛЬНАЯ СВОБОДА
Наше исследование о свободах, т.е. о разумных границах прав
государства, следует начинать с индивидуальной свободы, потому что она
представляет собою как бы основную свободу, свободу в себе, и все
прочие виды свободы являются лишь ее расширением или, скорее, ее
применением или ее гарантией.
Индивидуальная свобода - это право, в соответствии с которым я
считаю, что могу жить по-своему, действовать по-своему до тех пор, пока я
не причиняю никому вреда и не чиню никому серьезных препятствий.
Я намеренно употребляю здесь слово «серьезных», ибо, если бы я не
употребил его, индивидуальная свобода подверглась бы существенной
опасности. Я обязательно являюсь препятствием для кого-то, а быть
может, и для большого числа людей, коль скоро я живу и действую не
совсем обычным образом. Почти повсеместно, но в особенности в ряде
стран, к которым в первую очередь относится Франция, люди
страшатся индивидуальной свободы, т.е. стремления человека придать
личностный характер своим действиям. Они неодобрительно поглядывают на
такого человека, и манера его поведения представляет для них
постоянное стеснение и доставляет им мучения. Человек, принадлежащий
такому-то классу, такой-то эпохе, должен быть там-то, а не в ином месте,
должен делать то-то, а не иное. Если я встречаю одного из своих
знакомых в Париже в августе месяце (он здесь проездом, «с поезда на поезд»),
он обязательно спрашивает меня: «Как! Вы еще не уехали из Парижа?»
На что я отвечаю: «Прошу прощения, нет». Я извиняюсь перед ним,
потому что в его словах я услышал упрек и огорчение. Он говорит мне:
«О! Вы вольны поступать, как считаете нужным!» Но в его словах
столько горечи, а в его тоне уже чувствуется холодок и враждебность.
Я почти что потерял друга. - В Бордо в 1880-х годах (не знаю,
сохранилась ли еще эта традиция) преподаватели университета должны были
обязательно проживать в известном квартале города, впрочем, одном
из самых непривлекательных. «Знаете ли вы такого-то? - спросил я по
прибытии у дуаена факультета. - Не знаю, он не проживает в квартале».
Сказано это было суровым тоном. Такой-то был на дурном счету. Он не
был добропорядочным чиновником. Он не жил в квартале.
То же самое относится и к одежде, к походке, к тому количеству
метров, которое вы проходите за пять минут, к вашим обычным
прогулкам, к тому, во сколько вы ложитесь и встаете. Всякий, не
вписывающийся в нормы, слывет оригиналом. Всякий оригинал эксцентричен,
всякий эксцентричный человек независим, а независимый человек
причиняет подлинное моральное страдание тем, кто создает культ
однообразия, т.е. большинству. «Оригинал» на языке народа означает
ругательство. Он почти что преступник. Как-то перед картиной,
изображающей муки Христа, я услышал, как некая добрая женщина, указывая на
53

Э.Фаге
палачей Христа, говорила: «они были эгоистами и оригиналами». Все
было как раз наоборот, но эта женщина говорила на своем языке.
Точно так же во Франции индивидуальная свобода преследуется
только на нравственном уровне, но здесь она действительно
подвергается преследованиям. Француз не приемлет двух вещей: того, что вы
остаетесь дома, а также того, что когда вы остаетесь дома, то вы вольны
распоряжаться собой по своему усмотрению. Как это ни забавно, вы
должны быть почти «навязчивым», но на самом деле вы в большей
степени навязчивы, если вы никому не надоедаете, не ходите с визитами
«скоротать вечерок», не обедаете в городе, не выходите в свет, не
навеваете на ваших ближних убийственную скуку своим присутствием с
утра до вечера. Если вы всего этого не делаете, вы антисоциальны.
Подумайте только: антисоциален человек, опасающийся показаться
нескромным! И тем не менее это так. Во Франции нескромность - это
добродетель. Человек относится к вам весьма прохладно, если вы не
спрашиваете у него о его делах и о характере его жены. «Неужели вы
настолько не любите меня, что никогда не разговариваете обо мне? Вы
настолько не любите меня, что никогда не приходите и не мешаете мне
работать?» Французы не любят того, кто остается у себя дома.
С другой стороны, они не любят и того, кто, оставаясь дома,
никого у себя не принимает. Двери дома француза должны быть открыты
для всех: с утра - для деловых контактов, после обеда - для
конфиденциальных встреч, вечером - для развлечений. На того, кто пытается
избежать этого постоянного вторжения - из-за своих привычек или из
любви к работе, из-за лени или из желания накормить семью, - косо
посматривают, его не уважают, подозревают в дурных наклонностях, он
всегда неприятен для себе подобных. Он буквально заставляет их
страдать. Он вызывает у них сначала удивление, затем нетерпение и,
наконец, гнев - глухой или открытый, в зависимости от их характера.
Индивидуальная свобода священна в глазах французов, но пользование ею
кажется им преступлением.
Вот почему я определил индивидуальную свободу как право жить и
действовать по своему усмотрению, не причиняя никому зла и не чиня
никому серьезных препятствий. Используя свою личную свободу, мы
ставим людей, причем многих людей, в стеснительное положение.
Нужно только сказать, что вы имеете право использовать свою личную
свободу в тех случаях, когда этим правом вы причиняете ближним
лишь моральные мучения, когда вы им только не нравитесь, сердите их,
раздражаете, даже оскорбляете, но не причиняете им материального
вреда - не отравляете их жизнь дурными запахами, не выливаете им на
голову воду, поливая цветы на своем балконе, не давите их колесами
своего автомобиля, не наступаете им на пятки, поднимаясь в салон
омнибуса, не пускаете им в нос дым своей сигары в купе
железнодорожного вагона, если они заявили, что не любят подобных штучек. Всегда
нужно уметь различать вред материальный и вред моральный.
54

ЛИБЕРАЛИЗМ
- Но ущерб моральный может быть в тысячу раз хуже ущерба
материального!
- Кому вы это говорите! Я прекрасно знаю, что господин Такой-то
скорее предпочел бы, чтобы я наехал на него на автомобиле, чем если
бы я постоянно мешал ему надоедать мне. Но различие между
моральным и материальным ущербом, имеющее, быть может, не совсем
легитимную цель учитывать второй и не уделять должного внимания
первому, тем не менее стоит провести, и мы еще не раз будем вынуждены
прибегнуть к нему в нашем сочинении. Его следует провести по очень
простой причине: вред материальный определить достаточно легко, тогда
как моральный ущерб по природе своей неопределим. Мне на голову
выливают воду - чаще всего это расценивается как крайне неприятный
факт, антигигиенический с медицинской точки зрения; это очень
просто определить и констатировать, это совершенно очевидный ущерб. -
«Но ведь упорство, с каким г-н X отказывается повидать меня, когда я
скучаю, и не принимает меня у себя, когда я пытаюсь со своей скукой
проникнуть к нему в жилище, кажется мне столь ужасным, что -
заметьте! - вызывает у меня нервное заболевание, которое весьма явственно
предстает как материальный ущерб». - Без сомнения, это так. Я готов
признать, что, с моральной точки зрения, г-н X - негодяй еще почище
того, каким он был бы, если бы, поливая цветы, выливал воду мне на
голову. Ну и что из того? Мои претензии к нему неопределенны и в
принципе неопределимы. Я не знаю, да и не могу знать, что ему нужно
сделать, чтобы вызвать у меня нервное заболевание, угрожающее моей
жизни, до каких границ распространяется мое право, которым он, по
моему мнению, злоупотребляет. И вы не знаете этого точно так же.
Подобного рода вещи не имеют меры. Таким образом, мы уговоримся не
принимать в расчет моральные переживания, которые влечет за собой
использование принципа индивидуальной свободы, ибо в данной
ситуации ущерб предстает чем-то неопределимым и неотчетливым, а мы
определяем индивидуальную свободу как принадлежащее в равной
степени каждому человеку право жить и действовать по собственному
усмотрению, не нанося никому серьезного ущерба - ущерба материального.
Индивидуальная свобода очень четко и гораздо лучше, чем
какая-либо другая свобода, была определена в Декларациях прав человека 1789 и
1793 гг. Причиной тому был тот факт, что к 1789 г. никакая другая
свобода не была столь презираемой, столь плохо очерченной, столь мало
знакомой. Следует заметить, что прежнее общество, которому было
ведомо известное количество свобод, в большей степени уважало свободу
корпораций, ассоциаций, нежели личные и индивидуальные свободы, и
этим оно резко контрастировало с современным обществом, питающим
относительное уважение к изолированному индивиду и в высшей
степени ненавидящим все, что имеет хоть какое-то отношение к
объединениям. Старое общество соблюдало вольности духовенства, выборных
должностных лиц (чаще всего), рабочих корпораций,
муниципалитетов, свободных провинций (не всегда, но подчас на протяжении доста-
55

Э.Фаге
точно длительных периодов). Но ему была, так сказать, незнакома
индивидуальная свобода.
Существовало два орудия принуждения и наказания: правосудие и
полиция, что само по себе чудовищно. Центральная власть в зависимости
от своих потребностей и желаний обращалась то к одному, то к
другому. Она передавала трибуналам дело виновного, чье осуждение или
оправдание ей было безразлично. Она передавала полиции, т.е. самой
себе, дело человека, которого она хотела осудить. Человека можно было
задержать без особых формальностей, заключить его в тюрьму без
суда либо по простому устному приказу лейтенанта полиции, либо на
основании королевского указа, что случалось чаще, но носило столь же
произвольный характер.
Причина такой двойственности карательных органов была
достаточно проста. Поскольку выборное чиновничество было независимым,
правительство не могло положиться на него в деле суда над неугодными
ему гражданами. А в руководимом надлежащим образом обществе
правительство должно быть способным заключать под стражу неугодных
ему людей. Следовательно, параллельно выборным чиновникам была
создана карательная администрация, зависящая исключительно от
правительства.
Поскольку конец этой двойственности естественным образом был
положен 1789 годом, выборное чиновничество сделалось зависимым от
правительства, оно подчинялось ему и в этом отношении смешивалось
с полицией. Правительству уже не было нужды заводить преданную
ему вторую карательную администрацию, коль скоро таковой была
первая. Двойственность карательной администрации при Старом
порядке отчетливо проявлялась во множестве обстоятельств и, в
частности, в «деле об ожерелье», относящемся к 1785 г. Речь тогда шла не
столько об оскорблении его королевского величества (по крайней мере,
таково мое мнение) со стороны кардинала де Рогана, сколько о
глупейшем оскорблении королевы. По-моему, то был едва ли не
единственный случай, когда приказ короля о заключении под стражу или о
ссылке был бы наиболее уместным. Людовик XVI должен был выслать
кардинала де Рогана за шестьдесят лье от Парижа или остудить его пыл
десятью или пятнадцатью месяцами Бастилии. Однако же Людовик не
захотел этого и передал дело кардинала и его сообщницы, мадам де Ля
Mотт, парижскому парламенту. Все были крайне удивлены таким
необычным поворотом дела. Но он явился признаком начала «новых
времен». Никогда подобная идея не могла прийти в голову Людовику XIV
или Людовику XV.
В наши дни карательная администрация едина, поскольку
чиновничество зависимо от власти и, следовательно, является лишь
разновидностью полиции. Поскольку, с одной стороны, должностные лица
постоянно живут надеждой на получение чинов, получение чинов же
зависит только от правительства, а с другой стороны, ему всегда грозит
общая «чистка», у чиновничества есть только одна цель - послушание,
56

ЛИБЕРАЛИЗМ
чаще всего чиновничество слушается правительства. В тех же случаях,
когда оно не подчиняется, все пребывают в состоянии крайнего
удивления и требуют почти полного «вычищения» кадров. В 1902 г. трибунал
одной из провинций оправдал некоего янсениста, чей грех состоял в
чтении проповедей. Правительство требовало, чтобы на основании
закона о конгрегациях и руками своего духовенства янсенист был лишен
права проповедовать. Трибунал счел, что закон о конгрегациях лишал
янсениста права жить в конгрегации, но не его сущности католического
священника и его права подниматься на кафедру проповедника.
Правительство отозвало это дело. Суд Парижа утвердил решение первого
суда. Повсеместно царило удивление, назавтра во всех правительственных
газетах, а послезавтра и во многих генеральных советах было
выдвинуто требование незамедлительного обновления чиновничества. И
действительно, как же можно перенести тот факт, что правительство само не
способно, с одной стороны, помешать янсенисту читать свои
проповеди, а с другой - заставить судей помешать ему в этом? Конечно же, это
ужасно. Правительство было обескуражено.
Без сомнения, судьи должны были бы подчиняться правительству, и
не почти всегда, как они это обычно делают, но всегда, или
правительство должно было бы обладать правом высшего полицейского суда
либо правом издавать указы о заключении под стражу.
Не вызывает также сомнения и тот факт (заметим это, чтобы
ободрить абсолютистов), что поскольку чиновники магистратуры
назначаются правительством, им же оплачиваются, одаряются чинами или
придерживаются в ожидании чинов, но всегда находятся в состоянии
ожидания чистки, т.е. разжалования, то французское правительство в XX
веке еще больше ополчается против индивидуальной свободы, нежели
правительство Людовика XIV. С одной стороны, оно в меньшей
степени настроено против индивидуальных свобод, а с другой - в еще
большей. В меньшей степени оно обращено против индивидуальных свобод
в сфере произвола полиции, но в гораздо большей степени - в сфере
магистратуры, которая всегда к услугам правительства и всегда готова с
легкостью подчиниться ему.
Теперь понятно, почему Декларации прав - как 1789 года, так и 1793
года - упорно настаивают на соблюдении личной свободы. Это
происходит потому, что свобода эта является источником прочих свобод, а также
потому, что из всех свобод Старый порядок уважал ее менее всего.
Декларация прав 1789 года содержит три статьи, посвященные
личной свободе, - это статьи IV, VII, IX.
Статья IV: «Свобода состоит в том, чтобы не наносить вреда
другому. Таким образом, осуществление естественных прав каждого
человека не имеет других границ, кроме тех, что обеспечивают всем прочим
членам общества пользование теми же правами. Границы эти могут
быть определены только законом».
Статья VII: «Ни один человек не может быть обвинен, задержан или
заключен под стражу иначе как в случаях, предусмотренных законом, и
57

Э. Фаге
в тех формах, которые предписывает закон. Тот, кто побуждает к
исполнению произвольных законов или сам их исполняет, должен
претерпеть наказание; но каждый человек, вызванный или задержанный в
соответствии с законом, должен немедленно повиноваться; в случае
сопротивления он должен нести ответственность».
Статья IX: «Всякий человек считается невиновным до тех пор, пока
вина его не доказана, и если доказана необходимость его задержания,
всякая строгость, не вызванная необходимостью, должна строго
преследоваться в соответствии с законом».
Декларация прав 1793 г. содержит семь статей, касающихся
индивидуальной свободы, - это статьи VI, IX, X, XI, XII, XIII, XIV.
Статья VI: «Свобода есть присущая человеку возможность делать
все, что не причиняет ущерба правам другого; ее основу составляет
природа, а ее правило - справедливость; обеспечение свободы есть
закон. Нравственную границу свободы составляет следующее правило:
„не причиняй другому того, чего ты сам не желал бы от других"».
Статья IX: «Закон должен охранять общественную и
индивидуальную свободу от угнетения со стороны правящих».
Статья X: «Никто не должен быть обвинен, задержан или
подвергнут заключению иначе, как в случаях, предусмотренных законом, и с
соблюдением порядка, предписанного законом. Каждый гражданин,
вызванный или задержанный именем закона, обязан немедленно
повиноваться; в случае сопротивления он должен нести ответственность».
Статья XI: «Всякий акт, направленный против какого-либо лица,
когда он не предусмотрен законом или когда он совершен с нарушением
установленных законом форм, есть акт произвольный или
тиранический; лицо, против которого такой акт пожелали бы совершить
насильственным способом, имеет право оказать сопротивление, применив силу».
Статья XII: «Те, кто стал бы испрашивать, изготовлять,
подписывать, выполнять подобные произвольные акты или распоряжаться их
выполнением, должны отвечать перед законом и понести наказание».
Статья XIII: «Так как каждый считается невиновным, пока не
установлено противное, то в случае необходимости подвергнуть кого-либо
задержанию любая строгость, не вызванная необходимостью, должна
сурово караться законом».
Статья XIV: «Никто не должен быть осужден и наказан иначе, как по
выслушивании его объяснений, после вызова в законном порядке, и
только в силу закона, опубликованного до совершения поступка. Закон,
карающий поступки, совершенные до его издания, есть закон
тиранический; сообщение закону обратной силы само есть преступление».
Эти десять статей из Декларации 1789 г. и Декларации 1793 г.
представляют собой хартию индивидуальной свободы во Франции. Они
связывают правительство законом, а законодателя - высшим
принципом самого законодательства. Они запрещают правительству
осуществлять какие бы то ни было действия по отношению к индивиду вне
сферы, точно описанной законом; они запрещают законодателю изда-
58

ЛИБЕРАЛИЗМ
вать закон, направленный против человека и против того, что тот
сделал, предотвращая тем самым обратное действие закона, поскольку
закон, одобряющий обратное действие, является преступным. Они
запрещают законодателю издавать закон, даже имеющий самое общее
значение и ориентированный в будущее, если этот закон направлен против
действия человека, не наносящего никакого вреда другому, хотя сами
эти действия могут быть не по нраву правительству.
Декларация 1789 г. и Декларация 1793 г., составленные
соответственно членами Учредительного собрания и Конвента, расходящиеся,
как мы увидим позднее, по некоторым пунктам, в данном случае
демонстрируют потрясающее единство мысли. Они перекликаются и взаимно
подкрепляют друг друга. Учредительное собрание утверждает,
Конвент настаивает. Они высказали единодушное пожелание, чтобы
индивидуальная свобода не ограничивалась ничем иным, кроме
индивидуальной свободы других людей, и чтобы правительство в этой области
не имело бы иного права, помимо уважения индивидуальной свободы,
ограниченной означенным образом, т.е ограниченной не
правительством и не в целях, угодных правительству, но исключительно моей или
вашей свободой. Для членов Учредительного собрания, равно как и
для членов Конвента, права государства в этой области не существует.
Невозможно быть более радикальными, более непримиримыми
либералами, чем члены Учредительного собрания и Конвента в данном
вопросе. Для них в области индивидуальной свободы государство не
имеет никаких прав.
Между тем эти права существуют, и Декларации должны были бы
указать на них хотя бы намеком, чтобы здесь, так же как и в иных
областях, провести границу между правами государства и правами
индивида, которые, собственно, они и имели целью определить. Разве,
призывая меня на воинскую службу, государство не покушается на мою
индивидуальную свободу? Да что я говорю! Разве государство тем самым
не уничтожает ее полностью? А имеет ли оно на это право? Да, оно
уничтожает мою индивидуальную свободу и оно имеет право ее
уничтожить. Оно полностью ее уничтожает. Ведь, заметьте, оно не только
забирает у меня три года моего личного времени, что само по себе уже
является серьезным покушением на мою личную свободу, но, кроме
того, оно просто лишает меня статуса гражданина. Оно принуждает меня
к пассивному повиновению (в чем, я полагаю, оно совершенно право) и
не позволяет жить так, как живут другие законопослушные граждане.
Оно явственным образом ставит меня вне закона.
Но существует и другой аспект, который кажется мне еще более
поразительным: случается так, что государство подавляет не только
индивидуальную свободу, не только свободу политическую, но также и
свободу мыслить, религиозную свободу, - все права человека,
абсолютно все! Это звучит фантастично, но это правда. Смотрите сами. Что бы
вы сказали о правительстве, которое попыталось бы принудить меня
идти на охоту? Охоты я не люблю; перспектива убивать никому не ме-
59

Э.Фаге
шающих маленьких зверушек вызывает у меня ужас. «Друг мой, вы
будете охотиться, ибо я так хочу». Конечно, это вопиющая тирания. Но
ведь именно так ведет себя по отношению ко мне государство, когда
отправляет меня в солдаты. Я должен носить оружие, проходить по сорок
километров в день и охотиться на человека. И это я, который имеет
право считать себя учеником Христа и проповедовать принцип «Не
убий!» Нет более страшного надругательства над индивидуальной
свободой, над свободой политической и всеми правами человека. Те из
радикалов, кто совершенно безразличен к идее отечества, абсолютно
правы в своем требовании уничтожения армии.
Однако же, будучи достаточно радикальным либералом, я все же
выступаю за сохранение армии, поскольку я выступаю за сохранение
моей родины. Именно здесь отчетливо проявляются принципы,
которые я сформулировал в начале этой книги. Каковы права государства?
Оно обладает всеми правами. Какими правами оно должно
пользоваться? Исключительно теми, которые необходимы ему для
поддержания материального порядка внутри страны и для защиты от нападения
извне. Вот это его «сфера»; но, как удачно заметил Констан, «если у
него нет никаких прав вне его сферы, то в рамках этой сферы таких прав
не может быть слишком много». Таким образом, для защиты отечества
мы должны наделить государство всеми правами, если у него есть на то
потребность, в том числе и правом нарушать мои права. В целях
обеспечения национальной безопасности государство, если это
необходимо, может осуществлять абсолютную власть, и законодатель, даже
будучи бесспорным приверженцем Прав человека, вправе наделить
государство этой абсолютной властью.
А теперь посмотрите, как в благоразумных странах, изведавших
свободы, следуют этим принципам. В Англии воинской службы не
существует. Я говорю, что ее не существует, потому что эта служба построена
на добровольной основе, и тот, кто не желает быть солдатом, солдатом
и не является. Такое положение дел вполне объяснимо у народа,
который, с одной стороны, чрезвычайно любит индивидуальную свободу, а
с другой стороны, в силу своего географического положения не
страшится никакого нападения. Но тот же самый народ нуждается в весьма
обширном морском флоте. Поэтому он считает естественным, что
государство прибегает к давлению, т.е. к принудительному набору матросов
в военный флот. Абсолютная индивидуальная свобода соперничает с
интересами национальной безопасности. А перед потребностями
национальной безопасности не может устоять никакая индивидуальная
свобода. Английский народ, таким образом, придерживается верных
принципов. Ему свойственны ощущение реальности и здравый смысл.
Подводя итоги, скажем, что из всех свобод индивидуальная свобода
в наименьшей степени была присуща Старому порядку. Дабы ослабить
ее и уменьшить ее гарантии на основании своего права высшего
королевского суда и посредством королевских указов о задержании,
монархия присвоила себе часть судебной власти. Именно поэтому революци-
60

ЛИБЕРАЛИЗМ
онеры в своих декларациях так подчеркивали индивидуальную свободу
и гарантии, которые должны ей сопутствовать. Только вот из всех этих
гарантий они, с другой стороны, упустили одну, наиболее важную из
всех, единственно действенную - независимое чиновничество. Каким
образом можно гарантировать индивидуальную свободу при помощи
независимого чиновничества, мы рассмотрим в главе, посвященной
свободе судопроизводства.
Глава четвертая
ПРАВО НА РАВЕНСТВО
По Декларации прав человека 1793 г., равенство является правом
человека. Это первое, и я бы даже сказал, единственно важное различие
между Декларацией 1789 г. и Декларацией 1793 г. В Декларации 1789 г.
мы находим следующее перечисление Прав: «Свобода, собственность,
безопасность, сопротивление угнетению». Перечисление Прав в
Декларации 1793 г. таково: «Равенство, свобода, безопасность,
собственность». (Сопротивление угнетению отнесено к другой, последней
статье, очень известной, начинающейся словами: «Когда правительство
нарушает права народа, восстание является для народа...».)
Иными словами, члены Учредительного собрания не рассматривали
равенство в качестве права человека, тогда как члены Конвента видели
его именно таким образом.
Мне кажется, члены Учредительного собрания были более взвешен-
ны в своих суждениях, нежели члены Конвента. Если мы предположим,
что существуют права человека, и если мы, приняв сделанные мною
ранее оговорки, встанем на эту точку зрения, весьма удобную для
дискуссий и приемлемую на практике, то каким же образом мы сможем
рассматривать равенство в качестве права человека, в качестве
индивидуального права? Оно может быть достижением народа и, как следствие,
правом, которого народ будет требовать; к этому мы вернемся в
другом месте. Но как равенство может быть правом человека? Как оно
может быть индивидуальным правом? Допустим на мгновение, что
новорожденный способен сказать: «Я имею право на жизнь, я имею право
быть свободным, я имею право жить в безопасности». Пусть так. Но
как бы он мог сказать: «Я имею право на то, чтобы никакой человек
впредь не обладал большей силой, чем я»? Это не просто неразумно,
это уже фиглярство. Какое право на силу приносите вы в этот мир
своим рождением, как можете вы угнетать эту силу в других или измерять
ее своею меркою? На каком основании вы, входя в это общество,
претендуете на равную со мной долю общественных благ, почему, во имя
чего вы можете принудить меня занимать в этом обществе место, не
большее, чем ваше? В данном случае исчезает не только идея права, но
61

Э.Фаге
самая тень этой идеи. Здесь речи нет не только о договоре, но даже и о
квази-договоре; на это не существует никаких причин.
Вы рождаетесь, вас вскармливают, воспитывают, в силу чего можно
сказать, что вы, подобно всем вашим предшественникам, имеете своего
рода моральное право на землю и на то, что в этом обществе люди
считают своим моральным долгом не дать вам умереть; вы занимаете
здесь, в этом государстве, где вы родились, определенное место,
обусловленное вашими способностями и защищаемое законом и полицией.
Но какое право вы можете иметь на гарантии, что кто-то, заняв в
обществе более высокое в сравнении с вашим место, не причинит вам
неприятностей? Какой Бог провозгласил, что при том, что в природе царит
неравенство, и неравенство жестокое, люди должны быть равны?
Утверждение «я лично имею право на то, чтобы никто не был лучше меня» -
сущая глупость. Равенство, рассматриваемое в качестве права человека, -
для нас нонсенс. Да и сами члены Конвента, вставившие это право в
свою Декларацию, не верили в это. Для того чтобы убедиться в этом,
достаточно сравнить выдвинутый ими принцип с его же комментарием,
догму - с ее толкованием. Догма состоит в том, что равенство является
правом человека, причем первейшим из прав: «Правительство
установлено, чтобы обеспечить человеку пользование его естественными и
неотъемлемыми правами. Эти права суть: равенство, свобода,
безопасность, собственность». Таков принцип. Комментарии к принципу
содержатся в статьях III, IV, V: «все люди равны по природе и перед
законом. Закон есть свободное и торжественное выражение общей воли; он
один и тот же для всех как в том случае, когда оказывает
покровительство, так и в том случае, когда карает... Все граждане на равных правах
имеют доступ к общественным должностям. Свободные народы не
знают иных оснований для предпочтения при избрании, кроме
добродетелей и способностей». Так вот к чему сводится в своем определении
право на равенство, столь торжественно провозглашенное сначала. Люди
имеют право на равенство, т.е. они имеют право быть судимыми в
соответствии с одними и теми же статьями закона, право быть
назначенными супрефектами - но не все, а лишь те из них, кто наделен большим
числом добродетелей и способностей, чем другие. Это весьма
относительное равенство!
Я охотно признаю, что это равенство более основательное, чем
было равенство при Старом порядке, где не все люди судились по одним
и тем же законам и где (кроме многочисленных исключений) они не
допускались ко многим общественным должностям, если были плебеями.
Но даже такое равенство весьма относительно! Возможно ли
произносить само слово «равенство» в стране, где одни рождаются богатыми, а
другие - бедными, где одни получают достойное воспитание и
образование, а другие так и пребывают в невежестве и где, следовательно, еще
существует разделение на классы по рождению; в стране, где одни от
рождения вооружены, а другие - безоружны? Чем же вооружены одни?
Я имею в виду два основных вида оружия, лучше сказать, два единст-
62

ЛИБЕРАЛИЗМ
венных вида оружия, которые только существуют и чего-нибудь стоят в
современных обществах: деньги и образование, деньги и умение
выкрутиться, достичь всего; т.е. деньги и то оружие, без которого, даже если
ты - гений, ты ничего не достигнешь! Итак, мы имеем три класса: один
из них состоит из людей, которые имеют деньги; второй состоит из
людей образованных, которые, благодаря своему образованию, могут
заработать денег и тем самым оказаться в элите нации; третий класс
состоит из людей, не имеющих ни денег, ни образования. Но кто же
решает, кому пребывать в первых двух классах, а кому - в третьем?
Случайность рождения. Так вот каково оно - общество равенства, которое
вообразили себе члены Конвента, вот каково равенство, о котором они
мечтали!
Заметьте, что даже такая малость, как равенство перед законом и
равный доступ к общественным должностям, - иллюзия. Совершенно
очевидно, что богатый человек, имеющий лучших советчиков и лучших
адвокатов, может быть равным бедному горемыке перед лицом закона,
но не перед лицом суда. Совершенно очевидно также, что сыну
богатого гораздо проще будет получить доступ к общественным должностям,
поскольку сын этот будет наделен большими способностями (ведь и это
покупается!) и воспользуется своим положением в свете. Если я и
являюсь профессором Сорбонны, то я обязан этим не только моим
способностям и добродетелям; я являюсь профессором Сорбонны, потому что
мой отец заботливо воспитывал меня, имея достаточное количество
денег. - Допустим, у него их не было. Пусть так; но различие между
человеком, имеющим немного денег, и человеком, не имеющим их вовсе, в
тысячу раз больше, чем различие между человеком, имеющим немного
денег, и миллиардером.
Итак, мы имеем разделение на классы по рождению, и
существование этих классов формально признавалось в Декларации прав,
составленной членами Конвента. Они провозгласили равенство правом
человека, т.е. абсолютным правом, а затем, определяя и ограничивая его,
свели практически к нулю. В результате людей назвали «равными от
природы». Конечно, хорошо говорить, что равенство является правом
«естественным и незыблемым», правом, которым человек наделен от
рождения. Но откуда они взяли, что природа создает людей равными, я
лично не знаю; меня это не касается. Они заявили об этом. Они, таким
образом, провозгласили равенство естественным правом, правом
священным, неотчуждаемым, незыблемым, абсолютным. А потом вдруг
они свели его к малозначимому праву, почти к тени. Поэтому-то я и
имею право утверждать, что они в него не верили.
Однако же другие в это поверили и, опираясь на Декларацию прав,
потребовали равенства. Они поняли различие между номинальным
равенством, обозначенным в Декларации 1793 г., и «реальным
равенством» и стали требовать равенства реального. С завидной логичностью
они говорили: «До тех пор пока в нации будут существовать богатые и
бедные, нация будет поделена на классы, различающиеся со всех точек
63

Э. Фаге
зрения: с точки зрения нравов, с точки зрения манер, с точки зрения
обладания жизненными благами, с точки зрения развития и повышения
уровня бытия, даже с точки зрения отношения к закону и возможности
получить вакансию. Нам же нужно реальное равенство, а не его тень». -
И мы научились быть терпимыми. Под реальным равенством мы
понимаем даже не то, что нужно сделать (как это делал Бабёф), чтобы все
люди в равной степени были наделены способностями и владели
равной долей имущества; вовсе нет; мы берем буквальное содержание
текста Декларации прав и, поскольку «все люди равны по природе»,
хотим, чтобы они были равными в обществе в той мере, в какой они
равны по природе. Природа создает людей сильными или слабыми,
умными или ограниченными; мы принимаем это неравенство. Но природа не
создает людей богатыми или бедными. Если равенство является
«естественным правом» и если «все люди равны по природе», то очевидно,
что не должно быть ни богатых, ни бедных. Вооружившись текстом
Декларации прав человека 1793 г., мы требуем упразднения богатства,
права наследования и неравномерного распределения благ. Идея
раздела благ и коллективизм прямо прописаны в статьях II и III Декларации
прав человека.
Нет ничего более очевидного. Из вышесказанного следует
заключить, что члены Конвента попали в неловкое положение, которого
остерегались члены Учредительного собрания. Последние не включили
равенство в свой список Прав человека. Они говорили: «Права
человека суть: свобода, собственность, безопасность, сопротивление
угнетению». И ничего более. И только лишь дальше, в статье VI, вводя идею
равенства в свое определение закона, они пишут: «Все граждане равны
перед его [закона] лицом; они имеют равный доступ к почестям,
общественным должностям и вакантным местам в зависимости от их
способностей и прочих различий, каковыми являются их добродетели и их
таланты». В этих утверждениях члены Учредительного собрания не
провозглашают равенство правом, они помещают его в строго очерченное
место и только туда. Они просто говорили, что не существует ни
плюрализма законодательства, ни привилегированных областей в
государстве, что в высшей степени справедливо. Но в Декларации 1789 г. не
было вопроса о равенстве, рассматриваемом в качестве права человека,
наравне со свободой, например.
И это действительно справедливо. Ведь даже если мы примем
теорию естественных прав, равенство ни в малейшей степени не является
правом человека. Оно представляет собой определенный тип
социальной организации, который можно рассматривать как удачный; но оно
не является личным правом, оно может быть благом, даруемым
государством, но никак не личным правом. Государство может
устанавливать равенство в своих интересах, если действительно такие интересы
существуют, о чем мы поговорим в дальнейшем; но было бы весьма
странным рассматривать равенство в качестве права человека и
вписывать его в Декларацию прав.
64

ЛИБЕРАЛИЗМ
Продолжим же предпринятый нами обзор подлинных прав
человека; иными словами - сообразно нашему подходу к этим вопросам, -
свобод, которые должны принадлежать человеку и в которых
государство не имеет никакого честного основания ему отказывать.
Глава пятая
ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ
Как следует говорить: «право собственности» или «право на
собственность»?
Разница здесь не такая уж незначительная. Если собственность
является правом человека, как следует из того, что написано в обеих
Декларациях, то нужно говорить «право на собственность», понимая это
таким образом, что человек именно в силу того, что он - человек, от
рождения имеет право быть собственником.
Но если собственность является правом для того, кто уже чем-то
владеет, правом сохранить свое имущество и не быть его лишенным, то
следует говорить «право собственности», понимая это таким образом,
что собственность является привилегией, до сих пор
гарантировавшейся обществом и его конституциями, в частности Конституциями
1791 г., 1793 г. и года III, Декларациями прав человека 1789 г. и 1793 г.
При первом прочтении текстов Деклараций может показаться, что
члены Учредительного собрания и Конвента рассматривали
собственность в качестве права человека, т.е. всех людей, точно так же, как и
свободу, и тогда все люди должны были бы быть собственниками. В
этом случае идеи коллективизма и раздела имущества должны были
быть формально вписаны в тексты Деклараций. Возьмем статью II
Декларации 1789 г.: «Естественные и неотъемлемые права человека суть
свобода, собственность, безопасность, сопротивление угнетению».
Теперь статья II Декларации 1793 г.: «Эти права [обозначенные в
предыдущей статье как „естественные и неотъемлемые"] суть равенство,
свобода, безопасность, собственность». - Теперь все ясно. По Декларации
1789 г., человек должен быть свободным, пребывать в безопасности,
иметь право сопротивляться угнетению и точно так же и равным
образом быть собственником. По Декларации 1793 г., поскольку человек
должен быть равным себе подобному, свободным, пребывать в
безопасности, точно так же и равным образом он должен быть собственником.
Итак, мы имеем оправдание либо равного распределения благ, либо
коллективизма. В этом как раз и состоит право на собственность. Но
своими комментариями члены Учредительного собрания и уж во
всяком случае члены Конвента доказали, что они понимают эти вещи не
совсем так. Члены Учредительного собрания, возвращаясь к вопросу о
собственности только в статье XVII, пишут: «Владение является
нерушимым и священным правом, которого никто не может быть лишен, за
3- 1614
65

Э. Фаге
исключением тех случаев, когда того со всей очевидностью требует
законным образом установленная общественная необходимость и только
при условии предварительного возмещения ущерба». Это означает не
то, что собственность является правом человека, всех людей, но что
владельцам гарантируется сохранность уже имеющейся собственности.
Это значит, что не существует права на собственность, ибо в противном
случае нынешние собственники безо всякой предварительной
компенсации нанесенного ущерба были бы незамедлительно лишены их владений
в пользу всех для того, чтобы все могли пользоваться своим правом на
собственность. Но для того, кто уже является собственником,
существует право собственности, исключающее право, которого могли бы
потребовать для себя другие.
Члены Конвента понимают проблему точно так же, но они
выражают свои мысли с большей ясностью и еще большей строгостью. Статья
XVI Декларации 1793 г. гласит: «Право собственности состоит в
принадлежащей каждому гражданину возможности пользоваться и
располагать по усмотрению своим имуществом, своими доходами, плодами
своего труда и своего промысла». - Статья XIX: «Никто не может быть
лишен ни малейшей части своей собственности без его согласия, кроме
случаев, когда этого требует установленная законом необходимость, и
лишь при условии справедливого и предварительного возмещения
ущерба». Таким образом, члены Учредительного собрания и Конвента
хотели провозгласить и гарантировать именно право собственности. В
этом нет и не может быть никакого сомнения. И тем не менее они по
недоразумению поместили в один ряд, подведя под одну категорию,
«права» столь различные, как право на свободу и право собственности. И
тем не менее в разряд естественных прав они зачислили привилегию. И
тем не менее в один ряд с правами всех они поместили право лишь
некоторых. И тем не менее они выражались примерно так: «Свобода и
собственность являются в равной степени священными правами;
только одно из них будет правом всех людей, а другое - лишь правом
собственников». Они должны были бы озаглавить свой акт «Декларация
прав человека и гражданина вообще и собственника в частности». И
тем не менее в свой список «естественных прав» они включили право,
являющееся лишь социальной привилегией. И тем не менее они,
сторонники привилегированной собственности, дали кое-кому явный
повод утверждать: «По Декларации, собственность является
естественным правом, подобно свободе и безопасности. Таким образом, все
люди имеют право быть собственниками, подобно тому как они имеют
право быть свободными; не только собственники имеют право на
собственность, но также и все имеют право на собственность».
В действительности же и члены Учредительного собрания, и члены
Конвента придерживались идеи двух прав, которые они, однако, не
сумели различить и определить, а именно: (1) право собственника
сохранять свою собственность таким образом, что никто, кроме как в случае
общественной необходимости, не мог бы на нее посягнуть; (2) принад-
66

ЛИБЕРАЛИЗМ
лежащее любому индивиду право стать собственником благодаря
своему труду и своему промыслу. - У наших же авторов собственность
является правом всех, поэтому-то они и вписали ее в перечень
естественных прав. Она действительно является правом всех в том смысле, что
никому не должно быть запрещено ее приобретать. Но будучи
единожды приобретенной, собственность становится правом некоторых, т.е.
тех, кто ее приобрел, в том смысле, что они имеют право на сохранение
своей собственности и никто не может их ее лишить. - Членам
Учредительного собрания и Конвента следовало бы различить два этих права
и самим фактом их различения и раздельного перечисления создать
завершенную теорию собственности.
Для наших авторов собственность существует подобно тому, как
существует открытый доступ к общественным должностям.
Собственность является правом в том смысле, что никому не запрещено
стремиться к ее приобретению. Это, без сомнения, право всех. Но
собственность выступает в качестве привилегии в том смысле, что приобретшие
ее люди владеют ею на правах сеньоров или хозяев, распоряжаются ею
по своему усмотрению и не могут быть лишены ее.
Таким образом, члены Учредительного собрания и Конвента не
были ни социалистами, ни коллективистами, ни сторонниками раздела
благ, и было бы нечестно, воспользовавшись их нечеткими
высказываниями, исправленными впоследствии более ясным комментарием,
обвинять их в этих грехах. Конечно же, они - абсолютные сторонники
собственности, испытывающие уважение к приобретенной собственности,
уважение к праву наследования или, по крайней мере, что в общем-то
одно и то же и даже, может быть, является более прособственническим, -
уважение к абсолютной свободе в наследовании, ибо они заявляют:
«...распоряжаться по собственному усмотрению своими благами и
своими доходами». В этом вопросе не может быть никаких сомнений.
Ведь, как мы отмечали выше, для членов Учредительного собрания
и Конвента идеалом мысли была особенно дорогая для них идея
индивидуальной свободы. Таким образом, собственность является
развитием, расширением «естественной» индивидуальной свободы. Человек
рождается, он свободен, он пребывет в безопасности, он равен другим
людям в своих правах. Он работает - это свято; полная свобода труда и
в целях этого - полное упразднение «глав ремесленных гильдий и
профессиональных, художественных и ремесленных цеховых корпораций»
(Конституция 1791 г.); он приобретает собственность, его право в этом
отношении священно; он владеет ею, и его право на владение
собственностью также священно; он распоряжается ею по своему усмотрению, и
это его право абсолютно.
Все это является не чем иным, как индивидуальной свободой в
действии, ее развитием, ее расширением и использованием. Право же
доступа к собственности представляет собой нечто обратное праву на
собственность. Право на собственность - это когда все имеют право на
часть общих благ, не приложив усилий к тому, чтобы эту часть обрести.
3*
67

Э.Фаге
Данное право не предполагает индивидуальной свободы, оно не
нуждается в ней, не побуждает ее к развитию и даже в определенной мере
уничтожает ее. Каждый индивид получает от сообщества свою часть
общих благ, работая ровно столько, сколько нужно для того, чтобы не
прослыть лентяем и не быть за это наказанным. Для того чтобы жить
подобным образом, индивид не нуждается в индивидуальной свободе,
потому что ему с ней нечего делать. Он, если можно так выразиться, -
лишь беспечное колесико большого социального механизма, ему не
нужна свобода, поскольку ему некуда приложить свою деятельность. И
если, не знаю уж почему, ему предоставят индивидуальную свободу, он
откажется от нее, не зная, как ее употребить; и свобода утратит свою
силу, умрет в нем, лишившись своей действенности.
Таким образом, можно сказать, что право всех на собственность
если не исключает полностью индивидуальную свободу, то, по крайней
мере, по природе своей делает ее ненужной, а следовательно, ведет к ее
разрушению.
Право же доступа к собственности, напротив, с необходимостью
предполагает значительную степень индивидуальной свободы, оно
возрождает ее к жизни, побуждает к действию, развивает ее. Оно говорит
бедняку: работай и приобретай, ибо ты имеешь право приобретать, а
приобретя нечто, ты имеешь право это нечто сохранять. Оно говорит
человеку среднего достатка: работай, чтобы стать богатым, ибо ты имеешь
право стать им, а став богатым, таковым оставаться. Оно говорит
богатому: работай, если хочешь, это твое право, потому что это - право всех;
работай, если хочешь, но в особенности распоряжайся, как тебе
нравится, своим богатством, ибо это новая форма деятельности; давай
по-умному твори добро, открывай больницы, дома призрения, ясли, колледжи
и музеи, управляй ими; употреби на это свою жизнь, ибо ты имеешь
полное право «распоряжаться своими благами и своими доходами».
Таковы тесные связи, родство, существующее, с одной стороны,
между правом на собственность (разделение благ, коллективизм) и
отсутствием индивидуальной свободы, а с другой - между правом
собственности (индивидуальная собственность) и индивидуальной свободой.
Члены Учредительного собрания и Конвента были сторонниками
собственности, так как они были либералами, и именно в вопросе о
собственности они были радикально либеральны; они выступали за
индивидуальную собственность, так как они были за индивидуальную свободу
со всем тем, что вытекает из этого принципа и что его поддерживает.
Почему они были либералами? Потому что, как всегда, сначала
существует факт, а затем - идея; потому что был факт, ставший идеей.
XVIII век был веком восхождения буржуазии - через многочисленные
препятствия - к высшим должностным функциям государства. Отсюда -
идея равного доступа к общественным должностям. XVIII век был
веком восхождения народа - через многочисленные препятствия - к
собственности. Отсюда - актуальная и сейчас идея уничтожения последних
препятствий, идея права всех на приобретение собственности и ее сохра-
68

ЛИБЕРАЛИЗМ
нение. Будучи либералами, члены Учредительного собрания и
Конвента не могли не быть сторонниками собственности; как бы завершая
принятием закона начатое в нравственной сфере творчество XVIII века и
вкладывая в свой закон весь пафос XVIII века, они могли быть только
прособственниками. С точки зрения общего развития идей запомним
лишь следующее: идея защиты собственности составляет часть
либерализма, так как индивидуальная собственность является расширением,
развитием, стимулом и санкцией индивидуальной свободы.
Глава шестая
О СВОБОДЕ МЫСЛИ
Разница между свободой мыслить, свободой говорить и свободой
писать невелика. Тем не менее эти свободы нужно различать, чтобы более
ясно отдавать себе отчет в сути дела.
Свобода мыслить, отделенная от свободы говорить и писать,
кажется неуловимой, и, на первый взгляд, ей нечего опасаться даже самого
ужасного деспотизма. Если я думаю, никому ничего не говоря - даже в
кустах, - и не излагая свои мысли в письменной форме - даже на воде, -
что у Мидаса ослиные уши, никто не может мне помешать в этом и,
стало быть, свобода мысли всегда существует.
Рассуждать подобным образом - небольшая ошибка, но все-таки
ошибка здесь имеется. Деспотизм - будь то монархический,
аристократический или народный - может коснуться даже свободы мысли, мысли
не выраженной, и нанести ей чудовищный урон. Вполне достаточно,
чтобы в стране кто-нибудь говорил и писал, чтобы тот, кто мыслит, не
выражая свои мысли в письменной или устной форме, был подвергнут
жестоким притеснениям. Ведь его можно принудить написать или
высказать свою мысль, и тогда его молчаливая мысль оказывается
подвергнутой насилию. Если в стране, где я живу, существуют янсенисты, которые
одеваются так же, как я, имеют такую же походку, посадку головы,
похожи на меня лицом, так же, как и я, редко посещают богослужения, то
меня можно заподозрить хоть и в скрытом, но янсенизме, и принудить
устно или письменно заявить о том, что я им не являюсь. Вероятность
этого много раз подтверждалась в реальности. В этом случае
нарушается, угнетается и уничтожается сама свобода мысли, даже без выражения
оной. Это самое значительное преступление против свободы, какое
только можно совершить, поскольку это и есть нежелание свободы,
даже в душе; но преступление это возможно, и оно не раз совершалось.
Я удивляюсь тому, что авторы Деклараций прав человека не
разоблачили его. Они требуют со всей отчетливостью лишь свободы
выражения мысли. Я согласен, что тем самым они a fortiori* требуют свобо-
* еще в большей мере (лат.) - Прим. пер.
69

Э. Фаге
ды мысли как таковой. Декларация 1789 г. в общем более многословна,
шире высказывается по этому вопросу, чем Декларация 1793 г.
Несколько наивно она утверждает: «Никому не должно быть причинено
беспокойство из-за его взглядов, даже религиозных, если их выражение не
нарушает установленного порядка». - «Даже религиозных» - это забавно!
Можно подумать, что не религиозные взгляды являются особо
почитаемыми и священными, но что в конце концов из уважения к свободе
можно дойти и до почитания религиозных взглядов. Можно подумать, что
именно из этого текста Беранже почерпнул свой знаменитый рефрен:
Пусть каждый верует как знает,
И молится как хочет сам;
Хоть у обедни пусть бывает...
Так говорит свобода нам".
Не следовало бы допускать, чтобы из «торжественной декларации»
кто-либо мог почерпнуть слова для песенок. Но в конце концов,
намерение авторов был хорошее, а фраза «никому не должно быть причинено
беспокойство из-за его взглядов» при всем своем общем характере
направлена на саму свободу мысли независимо от ее выражения.
Текст Декларации 1793 г. касается только выражений мысли:
«Никто не должен быть лишен права выражать свои мысли и свои
мнения». - В конце концов, не будем придираться к словам. Очевидно, что
тот, кто дает большее, дает и меньшее, и что члены Учредительного
собрания и Конвента были абсолютно уверены в том, что всем должно
быть позволено думать что бы то ни было.
Здесь они разошлись с Руссо, который желал, чтобы в определенных
пунктах мысль гражданина была конформна мысли государства,
потому что он хотел, чтобы гражданину была предложена основная
государственная мысль - религиозная и политическая, чтобы гражданина
заставили провозгласить свое согласие с этой мыслью, а в случае его отказа
от подобной декларации данный гражданин подлежал бы ссылке; если
же после сделанных заверений гражданин не ведет себя надлежащим
образом, его следует убить. Члены Учредительного собрания и Конвента
приложили все усилия, по крайней мере в области теории, чтобы
избежать системы Инквизиции. По-видимому, они были правы.
Глава седьмая
СВОБОДА СЛОВА
Слово является первым естественным выражением свободы мысли.
Когда у нас возникает какая-то идея, мы первым делом пытаемся ее
высказать. Представляет ли собой свобода слова право, иначе говоря, есть ли
у государства основания нам ее дозволять или оно не право, запрещая ее?
Мне кажется, что в общественном состоянии все должно быть
свободно высказано, потому что государству не только нечего опасаться
70

ЛИБЕРАЛИЗМ
того, чтобы все было высказано, но оно в высшей степени
заинтересовано в этом. Государству нечего бояться свободы слова, так как, если
верно, что мысль возбуждается противоречием, то так же верно и то,
что она возбуждается и ожесточается от одиночества и невозможности
быть высказанной. Преступление есть мысль, длительное время
скрываемая, угнетаемая и не имеющая другого способа выражения, кроме
действия. Подобно тому как «рассказав о своей боли, мы ее облегчаем»,
высказав мысль, мы высвобождаем ее и облегчаем душу. Будучи
замкнутой в мозгу, породившем ее, мысль в конце концов проделывает в
нем трещину и раскалывает его. Женщины, устраивающие сцены,
обычно не убивают, по крайней мере, это происходит очень редко.
Человек, высказывающий свои мысли относительно правительства, - это
человек, устраивающий сцены обществу. Он не будет никого убивать,
за редким исключением. Политическое убийство является правилом для
маленьких античных «тираний». Почему? Да потому, что здесь всякая
свобода слова и письма либо вовсе неизвестна, либо подвергнута
изгнанию. В наши дни кое-кого время от времени убивают, ибо человек есть
существо, склонное к убийству себе подобных. Но замечали ли вы, что
убийцы никогда не были ни ораторами, ни писателями? Обычно это
люди, на которых естественная ущербность их сознания налагает то же
принуждение, какое деспотизм налагает на всех граждан. Она ставит их
в условия невозможности высказать, выразить, высвободить их мысль
и тем самым избавиться от мучающего их наваждения.
Таким образом, подвергая весь народ принуждению, мы рискуем
получить отчужденных граждан. Деспотизм может иметь свои сильные
стороны, но он является питательной культурой для отчуждения
мысли, и я не понимаю, какую пользу может извлечь из этого государство.
Я прекрасно знаю и говорил уже выше, что мысль выраженная,
столкнувшись с препятствием, также может ожесточиться, но, как мне
кажется, в данном случае она ожесточается несколько иным образом.
Она скорее воспламеняется, нежели ожесточается; она не
оборачивается действием, она повторяется до бесконечности, всякий раз принимая
новую форму, обрастая, если это возможно, новыми доказательствами,
аргументами, выводами. Если бы Арно9 был полностью лишен права
говорить, он мог бы стать опасным заговорщиком. Однако, несмотря
на притеснения, он знал, что его мысль так или иначе дойдет до людей,
он написал восемьдесят томов, но он никогда не устраивал заговоры. Я
пишу в стране, где свобода слова достаточно прочна, находясь под
прикрытием других свобод, столь же дорогих для меня, а также некоторых
общих идей, которых и я придерживаюсь. Таким образом я написал уже
три или четыре тома. Но успеха я не имел. Это лишь порождает во мне
непреодолимое желание написать данный том, а его неуспех заставит
меня написать еще десять других книг. Если бы у меня не было права
высказаться, не знаю, чем бы я стал и какая опасность мне бы грозила.
Самые неприятные последствия высказанного слова кажутся мне
минимальными по сравнению с теми последствиями, которые может
71

Э. Фаге
иметь слово сдерживаемое. А следовательно, и государство, имея
выбор лишь между словом затаенным и словом свободным, как мне
представляется, не должно опасаться свободного слова, в том смысле, что
ему больше следует бояться слова невысказанного.
Более того, я сказал бы, что из свободы слова государство может
извлечь определенные выгоды, поскольку, когда все мнения открыты, из
них можно выбирать лучшее или наименее плохое. Государство же, т.е.
правительство, каким бы оно ни было, в своей деятельности всегда
руководствуется устоявшейся и неискоренимой идеей, будто бы только
его представления правильны и в нем сосредоточен здравый смысл, а
следовательно, совершенно бесполезно и даже вредно попусту тратить
время на то, чтобы консультироваться с частными лицами. Не кажется
ли вам такое представление несколько преувеличенным? Признавая за
правительством особые заслуги и практическую невозможность
ошибиться, нельзя ли предположить или допустить, что в одном случае из
тысячи правительство может не иметь верной идеи? И не полезно ли
бывает узнать правду? А эту правду можно вычленить только из
многообразия высказываний, произнесенных благодаря свободе слова.
Правительству небесполезно бывает понимать ситуацию. Но такое
понимание оно получает от своих прислужников и агентов, каждый из
которых заинтересован не столько в том, чтобы поучать
правительство, сколько в том, чтобы ему польстить. Однажды человек, который
жив еще до сих пор и который с 1870 по 1880 г. был супрефектом,
составил требовавшуюся от него докладную записку о состоянии умов в
своем округе и передал ее префекту. Префект прочел ее и по-дружески
посоветовал: «Вы хотите сказать правду правительству. В таком случае
уходите в отставку и становитесь журналистом». Мой друг
действительно подал в отставку и стал журналистом. Им он является и по сей
день. Данный случай доказывает, что журналисты необходимы.
Журналисты - это люди, которые не являются супрефектами, ибо они хотят
сказать правду правительству.
Таким образом, правительство никогда не узнает правды от своих
приспешников. Но откуда оно ее узнает? Из тех почестей, которые ему
воздаются и которых, как оно прекрасно понимает, оно действительно
достойно? Без сомнения. Но как далеко распространяются эти почести
и не оставляют ли они неких темных и неясных мест? Именно этого-то
правительство не знает, и на этот вопрос оно не может ответить. Итак,
нужно, чтобы правительство, даже считая себя непогрешимым,
обратило бы внимание на голоса, выделяющиеся из общего хора, один из
которых может говорить правду; нужно, чтобы оно принимало во
внимание общественное мнение.
Я утверждаю, что даже если общественное мнение всегда и во всем
заблуждается, все равно небезынтересно выслушать, что оно думает, и
позволить ему высказаться. Я разговаривал однажды с человеком,
являвшимся сторонником государственного переворота и желающим
установить деспотический режим: «Так что же, не будет никакого парламента?
72

ЛИБЕРАЛИЗМ
- Не будет!
- И всеобщего голосования?
- Никакого голосования вообще!
- О! И конечно же, не будет свободы слова?
- Ну нет, свобода слова будет.
- Да что вы! И почему же?
- Как же? Чтобы узнать общественное мнение.
- Но зачем его знать?
- Чтобы никогда ему не следовать!.. Но для того чтобы никогда не
потакать общественному мнению, я должен знать, что оно существует».
Со своей точки зрения этот человек рассуждает не так уж
неправильно. Общественное мнение всегда дает некие сведения, плохие или
хорошие. А правительство всегда должно быть заинтересовано в том, чтобы
не лишить себя сведений. Оно считает, что полученные им сведения ни
с чем не согласуются? Но выбор всегда остается за ним. Оно полагает,
что общая идея, вытекающая из этих сведений, ложна, что
общественное мнение нации есть лишь отражение ее страстей и что плохо то
правительство, которое руководствуется в своей деятельности страстями и
эмоциями? Ну что ж, пусть оно правит вопреки общественному
мнению, но для этого нужно данное мнение знать. Стал бы Людовик XIV
отзывать Нантский эдикт10, если бы он проконсультировался по этому
вопросу с общественным мнением? Конечно же, он все равно поступил
бы так же. В массе своей общественное мнение выступало за
искоренение ереси. Конечно же; но консультируясь с общественным мнением,
присматриваясь к нему, можно заметить не только то, что оно есть по
сути, но можно также различить и его окраску. Обратив внимание на
общественное мнение своего времени, Людовик XIV заметил бы
прежде всего, что оно было направлено против протестантов, затем - что
оно не могло предоставить никаких доводов в свою защиту, что его
составляли отчасти религиозные страсти, отчасти локально укорененное
чувство ненависти, отчасти профессиональная ревность по отношению
к ремесленникам, коммерсантам, промышленникам и ловким дельцам;
он понял бы, что в силу всех перечисленных причин такому
общественному мнению не нужно потворствовать. «Я испрашиваю общественное
мнение для того, чтобы ему не следовать. Но для того, чтобы ему не
потворствовать, его следует знать».
Глава восьмая
СВОБОДА ПЕЧАТИ
Естественно, после всего того, что я сказал о свободе слова, мне почти
нечего добавить о свободе печати. Все, что благоприятствует первой,
можно отнести и на счет второй.
Члены Учредительного собрания и Конвента назвали их вместе как
сопряженные формы свободы. В Декларации 1789 г. мы читаем: «Сво-
73

Э.Фаге
бодный обмен мыслями и мнениями является одним из наиболее
ценных благ человека; таким образом, каждый гражданин может
говорить, писать и публиковать свои мысли совершенно свободно, за
исключением тех случаев, когда злоупотребление этой свободой
оговорено законом...» Декларация 1793 г. говорит нам: «Право выражать свои
мысли и свои мнения как посредством печати, так и любым иным
способом... не может быть воспрещено».
Позиция членов Конвента по этому вопросу более радикально
либеральна, чем позиция членов Учредительного собрания. Последние
предвидят злоупотребления свободой печати и оставляют открытой
дверь для запрещающего закона. Они дают, но и отнимают. На радость
насмешникам они составляют статью конституции, которая с тех пор
сто раз подвергалась редактуре: «Статья I: Франция восстанавливает и
гарантирует конституцией все свободы. - Статья II: Специальные
законы помешают злоупотребить ими».
Что же до членов Конвента, то они говорят совершенно ясно:
«Право выражать свои мысли при помощи печати является абсолютным.
Оно не может быть запрещено». Они принимают здесь восхитительную
предосторожность. Они имеют в виду не только вмешательство
правительства, но и вмешательство законодателя. Декларация прав является
конституцией, она даже выше закона, это - высший закон; это -
конституционный акт, в котором перечислены положения, которые не
может затронуть закон. Данный момент недостаточно отчетливо выражен
в обеих наших Декларациях прав. В несколько пространной преамбуле
к Декларации 1789 г. говорится следующее: «Представители
французского народа, объединенные в Национальном собрании, полагая, что
невежество, забвение прав человека или пренебрежение ими являются
единственными причинами общественного несчастья и коррупции
правителей, решили изложить в торжественной декларации естественные,
неотчуждаемые и священные права человека с тем, чтобы данная
декларация постоянно наличествовала у всех членов общественных органов
и беспрестанно напоминала бы им об их правах и обязанностях; с тем,
чтобы акты законодательной власти, равно как и акты власти
исполнительной, будучи сравниваемы с главной целью всякого политического
устройства, постоянно почитались; с тем, чтобы требования граждан,
отныне основанные на простых и неоспоримых принципах, всегда
были направлены на поддержку конституции и на всеобщее счастье». - В
данном тексте законодательная власть четко обозначена, но не в
качестве объекта оценки со стороны общественного мнения, а в качестве
власти, которая должна постоянно ограничиваться Декларацией прав.
В этом отношении Декларация 1793 г. не менее пространна, хотя, на
мой взгляд, ее выводы более удовлетворительны: «Народ французский,
убежденный в том, что забвение естественных прав человека и
пренебрежение к ним - единственные причины бедствий человечества,
принял решение изложить в торжественной декларации эти права,
священные и неотъемлемые, дабы все граждане, имея возможность постоянно
74

ЛИБЕРАЛИЗМ
сравнивать действия правительства с целями всякого общественного
учреждения, никогда не позволяли угнетать и унижать себя тиранией,
дабы народ всегда имел перед глазами основы своей свободы и своего
счастья, должностные лица - правила выполнения своих обязанностей,
законодатель - свою цель».
Нужно было бы добавить еще одно слово, причем главное;
следовало бы написать: «... свою цель и границы своей власти».
Как бы то ни было, в том, что касается свободы слова и печати,
Декларация 1793 г. прекрасно понимала свою основную цель: она изъяла
свободу слова и печати из сферы деятельности законодателя; она
постулировала в качестве принципа, что свобода слова и печати не может
быть запрещена кем бы то ни было. Это высший и чистый либерализм,
это торжество здравого смысла, поскольку в этой области предвидеть
какое бы то ни было злоупотребление и пытаться так или иначе его
предотвратить означает не просто оставить лазейку в сооруженных
укреплениях, но держать двери в крепость открытыми. Здесь совершенно
невозможно установить ту границу, за которой привычное использование
данной свободы оборачивается злоупотреблением. В злоупотребление
оно превращается тогда, когда я, будучи всемогущим правителем и
законодателем, начинаю ощущать себя оскорбленным или
притесненным. Ведь это произвол, ибо подозрительность и повышенная
чувствительность человека, стоящего у власти, будь то члена правительства
или законодателя, бесконечна и никоим образом не определима.
Формулировки, которые с тех пор, быть может, с чистыми
намерениями, пытались отыскать, дабы установить эту границу, оказывались до
смешного сомнительными и растяжимыми. Лучшей из них можно
считать следующую: «возбуждение в гражданах чувства ненависти друг
против друга»; данная формулировка может быть применена к любой книге
и к любой журнальной статье, ведь всякий раз, рисуя угнетенных или
только потерпевших граждан, мы возбуждаем в них ненависть к другим.
Вот еще одна формулировка, весьма недурная на первый взгляд:
«подстрекательство к гражданской войне»; но и она может осудить
любого писателя, которому вздумалось бы сравнить руководителей
своего правительства с Суллой или Юлием Цезарем.
Еще одно определение, безусловно неплохое, даже хитроумное,
основанное на истине и весьма обоснованное, нашли у Монтескье, но на
практике оно ведет к совершенно непредсказуемым последствиям.
Подобно Монтескье, некоторые исследователи утверждали:
«Общественное мнение не представляет собой подсудного поступка». До сих пор все
нормально. Истина именно в этом и состоит. Общественное мнение
может быть преступным с моральной точки зрения, но подлинным
правонарушением является только совершенное действие: «Общественное
мнение не представляет собой подсудного поступка. Только тогда,
когда это мнение и проявление этого мнения сопровождается действием,
оно оказывается связанным с этим действием, представляет собой как
бы соучастника этого действия, а тот, кому это мнение принадлежит и
75

Э. Фаге
кто его выражает, является соучастником тех, кто переводит мнение в
действие. Я выступаю за вооруженное восстание. За это я несу
моральную ответственность, но не ответственность перед законом. Мне никто
ничего не может сказать. Но вследствие моих выступлений произошло
вооруженное восстание. Я являюсь соучастником восставших, меня
задерживают и наказывают вместе с ними, - конечно, в том случае, если
восстание потерпело поражение». Такова теория.
Повторяю еще раз, она вполне разумна, в той же мере искусна и
кажется мне справедливой.
Но вы не можете себе представить, до какой степени она
малопрактична и сколь несправедлива она на деле. Действие настолько
превосходит мысль по своей значимости, важности и по своему
криминальному характеру, что становится несоизмеримым с мыслью.
Предположим, я являюсь феминистом и утверждаю, что «мужской закон» есть
угнетение женщины мужчиной, что женщина пребывает в тисках или
«сетях», что это - беззаконие, особенно в силу того, что женщина не может
найти прибежища в законе, а это толкает ее на преступление. И вот
какая-то женщина убивает своего мужа и заявляет, что сделала это под
воздействием моей статьи; или даже она этого не говорит, но судебные
заседатели убеждены в этом и подтверждают сей факт. И я таким
образом оказываюсь повинным в убийстве! Отпереться невозможно - все
подтверждается вышеизложенной теорией.
Когорта журналистов на протяжении нескольких лет или месяцев
обвиняет правительство. Разражается восстание. Оно уже не является
гипотетическим, воображаемым, полуправдой или полуложью; со всей
очевидностью установлено, что восстание началось вследствие
кампании, развязанной журналистами. Являются ли журналисты
сообщниками восставших? С моральной точки зрения - конечно. Но с точки
зрения закона насколько все сомнительно! Ведь журналисты всегда могут
ответить - при этом они могут быть совершенно искренними, либо
одни из них могут быть искренними, а другие - нет (попробуйте здесь
разобраться!): «Мы подвергали нападкам правительство с тем, чтобы оно
исправилось, и хотели как раз избежать восстания. Мы - лучшие
друзья правительства, и восстание именно это и доказывает.
- Но ведь вы спровоцировали восстание.
- Вовсе нет! Мы лишь провозгласили восстание в качестве
возможного события, чтобы показать, в какую пропасть устремляется наше
правительство.
- Но вы же говорили гражданам „Вооружайтесь!"
- Да нет же! Мы говорили: „Народ готов вооружиться". Мы
предупреждали правительство о грозящей опасности.
- Извините, вы говорили именно „Вооружайтесь!"»
Вот к чему мы можем прийти - к выяснению того, написал ли некий
журналист «Они могут взять в руки оружие» или «Вооружайтесь!» И
если он написал «Вооружайтесь!», он должен быть расстрелян, а если он
утверждал «Народ готов вооружиться», то он должен быть оправдан.
76

ЛИБЕРАЛИЗМ
Ему следовало написать всего лишь «Народ готов вооружиться»,
чтобы избежать пули, а его собрату достаточно было написать
«Вооружайтесь!», чтобы оказаться расстрелянным в долине Гренель. Но ведь оба
они в равной степени обвиняли правительство, говорили о восстании и
спровоцировали его. Различие между ними необычайно тонко.
Я ничего не изобретаю. После покушения Лувеля в 1820 г." некий
министр заявил перед парламентом: «Грудь герцога дю Берри поразил
не кинжал, но либеральная идея». И, заметьте, он был прав. Если бы не
существование и распространение либеральных идей, герцог дю Берри,
возможно, был бы еще жив. Сколь верно, что существует определенная
дистанция между тем, чтобы ненавидеть политику Бурбонов, и тем,
чтобы поразить кинжалом герцога дю Берри, столь верно и то, что не
существует единой меры или какого бы то ни было практического
способа установить связь между этими явлениями. Такая связь существует
в области морали, это не подлежит сомнению; в области же действия
закона такая связь не может быть ни установлена, ни определена, ни, в
особенности, измерена. Человек, утверждавший (мне кажется, это был
де Бональд) «Я ненавижу дурные теории больше, чем дурные деяния»,
был абсолютно прав; но мне кажется совершенно невозможным
наказывать дурные теории так же, как наказывают дурные деяния, даже в
том случае, когда дурные действия явились следствием дурных идей.
Почему? Да потому что от чаши до губ - большое расстояние.
Человек, замышляющий преступление и утверждающий, что
совершит его, очень часто его не совершает. С тем большим основанием все
вышесказанное справедливо в случае, когда преступление
спровоцировано одними и совершено другими.
Но в любом случае наши чувства всегда оскорбляет тот факт, что
наиболее виновные с моральной точки зрения люди,
спровоцировавшие некое наказуемое деяние, остаются безнаказанными, тогда как
люди, наименее виновные с моральной точки зрения, - те, кто поддался
чужому влиянию, - подвергаются наказанию. При этом никогда не
следует забывать, что общество, берущее на себя обязанность наказывать
за моральные проступки и грехи, не имеет никаких пределов своих
произвольных действий. Оно всегда может покарать за действия, за слово
произнесенное или написанное, за жесты, позы, мысли. Это общество
представляет собой отвратительное правительство церковно-теократи-
ческого характера. Его вполне можно сравнить с правительством
иезуитов в Парагвае.
Самой откровенно реакционной речью, произнесенной во Франции
за последние тридцать два года, была речь, прочитанная от имени
правительства 24 мая 1873 г. В ней утверждалось, что правительство
стремится править Францией не только в сфере материальной, но и в
«сфере моральной». Но это-то как раз и не входит в обязанности
правительства. И когда правительство берет на себя данную функцию (а все
правительства втайне стремятся к этому), оно и превращается в
правительство церковно-теократического характера. Такого рода правление вос-
77

Э.Фаге
ходит к средневековью. В XIV веке оно пыталось установить как во
Франции, так и в Германии верховную власть папской курии.
Для всех этих незаконных вмешательств возможно установить
только один отчетливый и прочный предел. Государству известны
правонарушения материального толка - оно их карает; но ему неведомы
моральные правонарушения: не существует подлежащего наказанию
мнения, наказуемого слова, наказуемого написанного текста. Свобода
печати должна быть абсолютной. Не должно существовать никакого
закона, управляющего печатью.
- Но как же быть с нарушениями общего права, совершенными
печатью, - диффамацией, клеветой, шантажом?
- Нарушения общего права, совершенные печатью, будут караться в
соответствии с законами общего права. В любом кодексе существуют
законы против клеветы, против диффамации и против шантажа.
Диффамация, клевета, шантаж, совершенные при помощи печати, будут
наказаны вне зависимости от того, совершены ли они посредством печати
или каким бы то ни было иным образом. Но законы, касающиеся самой
печати, газеты как таковой, писателя как такового, журналиста как
такового, совершенно не нужны. Всякое правительство, которое
потребует закона, защищающего его от прессы, превысит свои полномочия.
Оно возымеет претензию управлять душами подобно Моисею или Ли-
кургу. Оно выйдет за естественные пределы своих обязанностей.
Единственной задачей правительства является поддержание
порядка внутри страны и обеспечение внешней безопасности. Таким
образом, спешу я добавить, всякие сведения, опубликованные какой-либо из
газет во время войны, являются преступлением, поскольку эти сведения
могут оказаться полезными врагу. Даже в мирное время любые
сведения военного характера должны публиковаться с разрешения
правительства и только после получения такого разрешения. Здесь снова
возникает ограничение. Подобно тому как воинская повинность нарушает
индивидуальную свободу, а следом за ней и все прочие свободы, во
всем том, что касается интересов обороны, правительство идет на
нарушение свободы слова и свободы печати; и, с моей точки зрения, это не
только право правительства, но и его обязанность. Запомним раз и
навсегда: правительство есть орган, созданный для поддержания
внутреннего порядка и обеспечения внешней безопасности. Такова его «сфера».
И еще запомним раз и навсегда: в пределах этой сферы его полномочия
никогда не бывают чрезмерными. Вне же своей сферы правительство
вовсе не имеет никаких полномочий.

Герберт Самуэль
ЛИБЕРАЛИЗМ
(Опыт изложения принципов и программы
современного либерализма в Англии)
Глава I
ОСНОВНОЙ ПРИНЦИП
Мы видим расклеенные на стенах объявления о том, что такого-то
числа назначен митинг, устроенный какою-либо либеральной
ассоциацией. Мы отправляемся туда и слушаем речи, - мы слышим рассуждения
о политических событиях дня и также, быть может, слышим, что там
защищается целый ряд определенных законодательных предложений,
как, например, питейная реформа или законы, обеспечивающие
рабочему классу лучшие жилища, а возможно, реформа Верхней палаты или
отделение церкви от государства.
Но почему на митинге либеральные ораторы настаивают на
подобных мерах?
Очевидно, потому, что ораторы эти имеют известные политические
принципы и думают, что предлагаемые ими меры будут содействовать
осуществлению их принципов.
Они потому, например, требуют издания законов, которые
поощряли бы трезвость или улучшали бы жилищные условия, что считают
обязанностью государства посильно улучшать нравственные и
материальные условия существования народа.
Они потому настаивают на реформе палаты лордов, что верят в
принцип демократии, и потому ратуют за отделение церкви от
государства, что верят в принцип равенства перед законом всех
вероисповеданий.
Очевидно, поэтому; но почему именно либералы исповедуют эти
самые принципы?
Вопрос этот прямо приводит нас к основной доктрине
либерального символа веры.
Программа либералов - это плод; принципы их - это ветви,
которые несет и питает ствол дерева либерализма. Идеи, высказываемые
либералами на митинге, и законопроекты, вносимые ими в парламент, -
79

Г. Самуэль
это не оппортунистское собрание предложений, не имеющих между
собой никакой связи и защищаемых только потому, что они, может быть,
популярны у некоторой части избирателей, - нет: исходный мотив всех
их один и тот же, все они - результат одной главной доктрины.
Основания либерализма. Если попытаться выразить последнюю в
виде одного положения, то, может быть, лучше всего сформулировать ее
в следующих словах:
долг государства - обеспечить всем своим членам и всем тем, на
кого распространяется его влияние, полнейшую возможность вести
наилучшую жизнь.
Таким образом, если либералы стоят за прогресс, то потому, что под
ним подразумевают увеличение этой возможности; если они защищают
самоуправление, то потому, что самоуправление - средство, ведущее к
той же цели; если они требуют мира, бережливости и реформы, то
потому, что мир, бережливость и реформа являются политикой,
благодаря которой государство может выполнить эту обязанность.
Мы дальше увидим, что основные требования либерализма:
социальная реформа, демократия, свободная торговля, свобода мысли,
совести и международный мир, - что все они имеют своим
первоисточником понятие о цели государства. Отдельные лица могут, конечно, быть
нетверды в credo либерализма; связь между ним и каким-либо частным
законопроектом, внесенным в палату общин, может быть весьма
косвенною, - тем не менее, это понятие о цели государства - основа
либерального символа веры, и тому, кто не поймет этого теперь же,
покажутся не имеющими связи, необоснованными и произвольными все
различные меры, о которых мы в дальнейшем будем говорить.
Каким бы ясным ни казался этот основной принцип либерализма,
мы не можем, однако, счесть его очевидною истиною и сейчас же
перейти к рассмотрению того, какие условия необходимы для хорошей
жизни, а также того, насколько и каким образом государство может
содействовать созданию таковых: это значило бы возводить сооружение на
зыбкой почве. Поэтому необходимо сделать несколько
предварительных замечаний о цели государства, прежде чем покончить с теориею и
перейти к вопросам практической политики.
Идея, что цель государства заключается в создании для граждан и
для всех тех, на кого распространяется его влияние, благоприятных
условий существования, разделяется, конечно, не только либералами, -
социалисты и даже многие консерваторы утверждают, что их политика
преследует ту же цель. Однако либералы расходятся с теми и другими,
когда вопрос касается выбора пути, ведущего к этой цели, - либералы
расходятся с ними в вопросе не о том, каковы цели государства, а о том,
какими средствами их можно достигнуть.
Но всякий, кто принимает участие в политической жизни страны,
очень хорошо знает, что немало есть таких политиков, которые не
разделяют этого взгляда на цель государства, - немало, например, есть
таких, кто полагает, что главная цель государства заключается в расши-
80

ЛИБЕРАЛИЗМ
рении, за счет других стран, его границ - просто расширения ради;
больше же всего таких, кто, принадлежа к тому или другому
привилегированному классу, считает, что политика государства должна быть
направлена прежде всего на защиту их классовых привилегий. Господа
эти отрицают не средства, которыми либерализм стремится достигнуть
своей цели, - они отрицают саму цель: они отрицают очевидность
основного положения либерализма, - вся их политика противоречит ему.
И либералы, чтобы опровергнуть это, вынуждены приводить доводы,
основанные не только на чувстве или личном вкусе, - такого рода
доводы малоубедительны, - но объясняющие, почему именно избиратель
должен основывать свою политику на доктрине, которую мы выше
определили, а не, например, на доктринах узкого «патриотизма» или
узкого личного интереса.
Индейские мудрецы на вопрос, на чем стоит земля, отвечали: на
спине большого слона; а слон на чем? - на спине черепахи; а черепаха? На
это они не могли ответить.
Либеральная программа основана на известных принципах;
принципы же эти покоятся на одной главной доктрине; но сама доктрина эта -
разве она ни на чем не основана?
Этика и политика. Политика зиждется на этике: заключения, к
которым пришел моралист, составляют посылку, от которой отправляется
политик. «Дело теоретика-философа», говорит Бёрк1 - и каждый
мыслящий человек согласится с ним, - «указать истинные цели
государства»; дело же политика-практика - «найти соответствующие средства
для достижения этих целей и успешно пользоваться этими средствами».
Подобно тому как строитель следует плану, составленному
архитектором, так и правительство - если оно вообще желает следовать какому-
либо плану - обязано добиваться целей, поставленных ему
нравственным законом, потому что для него нет ни другого, высшего авторитета,
ни другого источника, откуда оно могло бы черпать для себя указания.
Если, таким образом, основной принцип политики базируется на этике,
то ясно, каков должен быть этот принцип. Как бы в иных отношениях
ни расходились проповедники всех христианских вероисповеданий, с
одной стороны, и представители всех главных школ современной
философии - с другой стороны, они сходятся, по крайней мере, в одном: что
обязанность каждого человека - самому вести по мере сил и помогать
другим вести такую жизнь, которую можно было бы признать
наилучшей. К какой бы вере, к какой бы школе человек ни принадлежал, он не
может отрицать этого закона. Но если это - долг личности, то долг
общества - помогать как своим собственным членам, так и всем тем, на
кого распространяется его влияние, вести достойную человека жизнь,
потому что нельзя представить себе общества, преследующего цель,
отличную от той, которую преследуют отдельные члены, его
составляющие. А если такова цель общества, то такова же должна быть цель и
государства, ибо государство - не что иное, как то же общество, которое
организовалось для совместной деятельности.
81

Г. Самуоль
Нравственный закон учит, что цель государства - посильно
помогать людям жить наилучшим образом, а политика, основанная на
этом учении, строится на прочном основании нравственного закона:
корни дерева либерализма питаются этикою.
Итак, мы вкратце указали на принцип, проходящий красной нитью
через либерализм, и привели доводы в его пользу; мы указали на то, что
программа либерализма - касается ли она социальной или
политической реформ, имперской ли политики или иностранной, - программа эта
преследует широкую цель и меры, на которых настаивали либеральные
ораторы на вышеупомянутом митинге, - не набор необоснованных или
неправомерных законопроектов: сознают ли это сами ораторы или нет,
но в основании предлагаемых ими либеральных мер лежит совершенно
определенная доктрина.

Леонард Гобхаус
ЛИБЕРАЛИЗМ
Глава I
ПРЕДЫСТОРИЯ ЛИБЕРАЛИЗМА
Современное государство - характерный продукт уникальной
цивилизации. Но оно все еще находится в становлении и является ареной
борьбы между старыми и новыми принципами общественного строя. Чтобы
понять новое (а в этом наша главная цель), мы должны, во-первых,
оглянуться на прошлое и понять, что представляло собой то
общественное устройство, которое - находясь, как я покажу, в основном под
влиянием либеральных идей, - медленно, но верно перерождалось в новое
гражданское государство. Прежняя структура сама по себе отнюдь не
была примитивной. Трудно вообще определить, что является
примитивным. Но одно совершенно ясно. Во все времена люди жили в
сообществах, связанные родством или просто соседством, что и лежало в
основе любой из форм социальной организации. Нам представляется, что
в простейших обществах данные связи, усиленные и расширенные
религиозными и другими верованиями, единственно только и важны.
Несомненно, единство происхождения здесь играет роль основы, а породне-
ние - роль утка, так что вместе они составляют ту ткань, ту материю, из
которой создаются мелкие и неотесанные, грубые, но сплоченные и
компактные сообщества. Но узы родства и соседства эффективны
только в ограниченных пределах. Если локальная группа, клан или
деревенская община, зачастую и являлись центрами энергичной
жизнедеятельности, то более крупные племенные объединения редко достигают
истинного социального и политического единства, если не основываются
на военизированной организации. Но такая организация может
служить не только для консолидации одного племени, но также для того,
чтобы удерживать в подчинении другие племена, жертвуя при этом
наиболее ценным из того, что есть в первобытной жизни, и тем самым
создавая более крупное и куда более организованное общество. Такой
83

Л. Т. Гобхаус
строй, однажды установленный, вовсе не покоится на одном лишь
насилии. Правители наделяются сакральной властью. Их могут объявить
богами или потомками богов. Их власть может поддерживаться и
освящаться независимым жречеством. В любом случае власть будет
распространять свое влияние не только на тела, но и на души людей. Она,
власть, суть от Бога, ибо она организует посвящение. Такое правление
совсем не обязательно держит народ в страхе, как не обязательно
равнодушно оно к народу. Но оно всегда являет собой правление свыше.
Насколько оно вообще воздействует на жизнь народа, оно делает это,
требуя от него выполнения различных обязанностей, таких как военная
служба, выплата дани, соблюдение обрядности и даже новых законов -
и все это в меру понимания этой власти и сообразуясь с собственными
ее представлениями о благе. Неверно, как то утверждают некоторые
школы юриспруденции, что закон как таковой есть требование,
выставленное господином тому, кто ему подчинен, - требование,
подкрепляемое угрозой наказания. Но если это и неверно относительно закона
вообще, то вполне справедливо применительно к закону, каким он был
на той особой стадии развития общества, которую уместно назвать
авторитарной.
Далее, в большей части мира и на протяжении большей части
истории можно выделить лишь две формы социальной организации.
Конечно, они допускают всевозможные вариации в деталях, но за всеми
этими вариациями мы обнаруживаем все те же два типа. Это, с одной
стороны, маленькие родовые группы, часто достаточно активные сами по
себе, но неспособные к объединению усилий для достижения общих
целей. С другой стороны, речь идет о более крупных обществах, по своим
масштабам и степени цивилизованности варьирующихся от
крохотного негритянского королевства до китайской империи, покоящихся на
неком союзе вооруженных сил и религиозной или квазирелигиозной
веры, для которого мы подобрали нейтральное название - принцип
Авторитета. На низших стадиях цивилизации, как правило, встречается
только один метод подавления борьбы враждебных кланов,
поддержания границы против общего врага или навязывания элементов порядка
извне. Альтернативой авторитарному правлению является сползание в
сравнительно анархичную жизнь дикарей.
Но в классической древности возник и другой метод. Новым типом
социальной организации стали города-государства Древней Греции и
Италии, отличающиеся от клана и общины во многих отношениях.
Прежде всего они включали в себя много кланов и поселений и,
возможно, были обязаны своим происхождением слиянию в одно целое
отдельных кланов - но не вследствие завоевания, а на основе
сравнительно равноправного альянса. Как ни малы они в сравнении с древней
империей и современным государством, все ж они были крупнее
первобытного племени. Их жизнь была более сложна и разнообразна. В
городе-государстве было больше простора для свободных проявлений
индивидуальности, и по ходу своего развития он подавлял старую кла-
84

ЛИБЕРАЛИЗМ
новую организацию и заменял ее новыми структурными
подразделениями, географическими и иными. Город-государство был основан
фактически не на родстве как таковом, а на гражданском праве, и именно это
отличало его не только от общины, но и от восточной монархии. Право,
которое он признавал и по законам которого жил, не было заповедями,
навязанными верховным правительством подчиненным массам.
Напротив, правительство само было подчинено закону, право было жизнью
государства и охотно поддерживалось всеми свободными гражданами. В
этом смысле городское государство было сообществом свободных
людей. Взятые вместе, его граждане не имели над собой хозяина. Они сами
собой управляли, подчиняясь только принципам и правилам жизни,
унаследованным от древности и черпающим свою силу в спонтанной
лояльности следующих одного за другим поколений. В таком обществе в
простейшей форме существовали некоторые из проблем, более всего
досаждающих нам и ныне. В частности, отношение личности к обществу
было тесным, прямым и естественным. Их интересы были очевидным
образом тесно переплетены. Если бы каждый человек не исполнял свой
долг, государство могло бы легко быть разрушено, а население могло бы
попасть в рабство. А если бы государство не заботилось о своих
гражданах, оно с легкостью пришло бы в упадок. И что еще важнее, не
существовало антагонизма между церковью и государством, не было пропасти
между политической и религиозной жизнью, между светскими и
духовными запросами, что подвергало бы испытанию лояльность граждан и
настраивало авторитет совести против патриотического долга. Для
описания такого сообщества как ассоциации людей, образованной ради
хорошей жизни, не требовалось подвига философского воображения,
достаточно было лишь весьма простого и естественного описания
фактов. Идеалы, которые мы завоевываем снова в трудах и сомнениях,
естественно возникали в жизненных условиях Древней Греции.
С другой стороны, эта простая гармония имела весьма серьезные
ограничения, которые в конце концов привели к падению полисной
системы. Ответственность и привилегии жизни в коллективе основывались не
на правах человеческой личности, а на правах гражданства,
гражданство же никогда не было соразмерно с обществом. Население включало в
себя также рабов и слуг; к тому же во многих городах существовали
многочисленные классы, ведущие свое происхождение от завоеванных
некогда аборигенов, - они обладали личной свободой, но не имели
доступа в правящую элиту. Несмотря на относительную простоту
социального строя, город постоянно раздирался диспутами фракций, отчасти,
вероятно, унаследованных от старой клановой организации, отчасти же
бывших следствием роста богатства и появления новых классовых
различий. Фракционное зло было отягощено неудачами города в решении
проблем межполисных отношений. Греческие города заклинились на
своей автономии, и хотя принцип либерализма, который мог разрешить
проблему, был в конце концов пущен в дело, в истории Греции это
произошло слишком поздно для того, чтобы спасти страну.
85

Л. Т. Гобхаус
Конструктивный гений Рима изобрел другой метод разрешения
политических проблем, порожденных развитием отношений. Римское
гражданство было распространено на всю Италию, а позже - на все
свободное население средиземноморского бассейна. Но это
расширение оказалось еще более фатальным для свободного самоуправления
города-государства. Население Италии не могло встречаться на
римском Форуме или на Марсовом поле, чтобы избрать консулов или
принять законы, и чем более разрасталось это население вширь, тем
более утрачивало гражданство свою ценность как средство достижения
политических целей. История Рима дает многочисленные иллюстрации
тому, как трудно построить обширную империю на любой основе,
кроме личного деспотизма, опирающегося на военную силу, и утверждения
мира и порядка с помощью действенной бюрократической машины. В
этом громадном механизме армия играла роль средоточия власти,
вернее, такую роль играла любая армия, находившаяся на некотором
удалении от границы. «Тайна империи», которая была быстро
разглашена, состояла в том, что император мог происходить откуда угодно -
только не из Рима, и хотя личность императора все еще осеняла некая
святость и юристы лелеяли смутные воспоминания о теории,
утверждавшей, что он есть воплощение народной воли, на деле он выбирался
огромной армией, освящался богом сражений и сохранял за собой
власть до тех пор, пока мог подавлять любого соперника,
претендующего на престол. Крушение империи вследствие постоянно
возобновляющихся распрей военных ускорялось присутствием варваров как
внутри, так и за пределами ее границ. Для восстановления элементов
порядка был необходим компромисс между центральной и местной юрисдик-
циями, и вассалы стали местными князьями, обязанными хранить
верность далекому суверену, - верность где настоящую, а где показную.
Тем временем по мере возобладания беспорядка масса населения
утрачивала свободу, частично по вине завоевателей, частично ища защиту
у могущественного покровителя. Соответственно, социальная
структура Средних веков предполагала иерархические формы, которые мы
называем феодальной системой. В данном завершенном воплощении
принципа авторитета каждый человек теоретически имел своего
хозяина. Серв служил своему господину, который, в свою очередь, служил
собственному сеньору, а тот - королю. Король, в рамках более полной
схемы, служил императору, коронованному папой, который служил
Св. Петру. Непрерывная цепочка нисходящей иерархии связывала
владыку мира с последним из сервов*. Но в рамках этого порядка рост
промышленности и коммерции породил новые центры свободы. Горо-
* Это, конечно, только одна сторона средневековой теории, зато сторона, лежащая
ближе всего к фактам. Обратный взгляд, согласно которому основой авторитета
правительства были управляемые, появился в Средние века частично под влиянием классической
традиции. Но главный интерес и важность этой теории заключаются в том, что она
служит исходной точкой для мысли позднейших времен. В целом по этому вопросу
читатель может обратиться к работе: Gierke. Political Theories of the Middle Age. Translated
by Maitland, Cambridge Univ. Press.
86

ЛИБЕРАЛИЗМ
да, в которых люди усваивали новые уроки объединения для
совместной защиты и регулирования общих интересов, получали хартии прав
от сеньора и короля, и на континенте даже преуспели в установлении
полной независимости. Даже в Англии, где со времени норманнского
завоевания центральная власть достигла максимальной силы,
корпоративные города стали во многих отношениях самоуправляющимися
сообществами. Город-государство снова возродился, и это вызвало
взрыв активности, оживление литературы и искусств, возрождение
античной учености, философии и науки.
Средневековый город-государство превосходил античный в том,
что рабство не было необходимо для его существования. Напротив,
приветствуя побеги сервов и возвращая им свободу, он во многом
способствовал упадку этой ослабленной разновидности рабства. Но,
подобно античному государству, он постоянно не на шутку ослаблялся
внутренней фракционностью и, подобно древнему государству,
основывал привилегии своих членов не на правах человеческой личности, а
на гражданской ответственности. Он знал не столько свободу, сколько
свободы, права корпораций, гарантированные хартией, свои
собственные права в целом, которым была обеспечена неприкосновенность в
случае посягательств короля или феодалов - да и всего остального
мира, - а также права гильдий и охватываемых ими ремесел, права
мужчин и женщин, поскольку те являлись членами таких объединений. Но
реальная слабость города-государства заключалась опять же в его
изоляции. Он был лишь островком относительной свободы или же
свободы реальной - но в пределах феодального общества, становившегося
все мощнее от поколения к поколению. С улучшением коммуникаций
и жизненных условий центральная власть, особенно во Франции и
Англии, начала прибирать к рукам вассалов. Феодальное неповиновение
и вольница были подавлены, и к концу XV века уже существовали
великие объединенные государства, основ современных наций. Их
возникновение повлекло за собой расширение и в некоторых отношениях
улучшение социального строя и на ранних стадиях
благоприятствовало гражданской автономии, подавляя местную анархию и феодальные
привилегии. Но в итоге рост централизации оказался несовместим с
духом гражданской независимости и подвергал опасности такие
элементы политических прав, которые были завоеваны широкими
массами в результате прежних конфликтов между короной и ее вассалами.
Теперь мы вступаем в современный период вместе с обществом,
построенным на всецело авторитарной основе верховной королевской
власти, тяготеющей к деспотическому произволу, ниже которой находится
иерархическая лестница, связывающая крупного землевладельца с
рабочим-поденщиком. Лишь в одном отношении это общество
представляло собой шаг вперед по сравнению с предшествующими формациями.
Основание пирамиды составляет здесь класс, наделенный по крайней
мере личной свободой. В Англии серваж практически исчез, а на
большей части Франции либо вовсе исчез, либо свелся к отдельным предо-
87

Л. Т. Гобхаус
судительным инцидентам в землевладении. С другой стороны,
обезземеливание английского крестьянина началось и заложило фундамент
будущей социальной проблемы - в том виде, какой она приобрела в
данной стране.
Современное государство, соответственно, начинается с
авторитарного строя, и протест против него, протест религиозный,
политический, экономический, социальный и этический, есть историческое
начало либерализма. Так, сначала либерализм предстает как критика,
иногда даже как деструктивная и религиозная критика. Для последующих
веков главным является его негативизм. Его задача предстает не
столько как строительство, сколько как разрушение, устранение препятствий
на пути человеческого прогресса, а не указание позитивной цели, коей
является достижение новых форм цивилизации. Либерализм застал
человечество угнетенным и стремится его освободить. Он находит народ
стонущим от произвола, нацию - в рабской зависимости от
завоевателя, предприимчивость промышленников - стесненной социальными
привилегиями или ослабленной налогами; и вот либерализм идет на
помощь. Всюду он устраняет излишние тяготы, разбивает оковы,
ликвидирует препятствия. Делается ли это для восстановления
необходимого, когда разруха становится всеобщей? Является ли либерализм в
основе своей конструктивным или разрушительным принципом?
Обладает ли он непреходящим значением? Не выражает ли он некую
непреложность общественной жизни как таковой - или либерализм есть
временный феномен, порожденный особыми обстоятельствами Западной
Европы, и его миссия уже настолько завершена, что он может с
чувством удовлетворения передать факел новому, более конструктивному
принципу, отказываясь от дальнейшего участия в состязании либо
удаляясь на поиски более отсталых стран для своей миссионерской
деятельности? На эти вопросы нам предстоит дать ответ. Пока же
отметим, что уже сами по себе обстоятельства его появления на свет дают
достаточное объяснение преобладанию в нем критической и
деструктивной составляющей - что, однако, не дает оснований для вывода об
отсутствии у него реконструктивного потенциала. На деле работа по
воссозданию продолжалась все время, бок о бок с разрушением,
становясь все важнее со сменой поколений, - и благодарить за это следует не
только либерализм, но и консервативные инстинкты расы.
Современное государство, как я покажу ниже, сделало большой шаг вперед в
деле инкорпорации элементов либерального принципа, и когда мы
увидим, что собой представляют эти элементы и в какой мере они
действительно реализованы, мы сможем лучше понять сущность либерализма
и ответить на вопрос о его непреходящей ценности.

ЛИБЕРАЛИЗМ
Глава II
ЭЛЕМЕНТЫ ЛИБЕРАЛИЗМА
Я не могу здесь претендовать на нечто большее, чем простой очерк
исторического развития либералистского движения. Я хотел бы обратить
внимание на главные вопросы, по которым это движение критиковало
старый порядок, и на фундаментальные идеи, движущие либерализмом.
/. Гражданская свобода
Как логически, так и исторически первым объектом критики явился
произвол в правлении, и первая свобода, которая должна была быть
гарантирована, - это право граждан на то, чтобы с ними обращались по
закону. Человек, не имеющий никаких легальных прав по отношению к
другому, но находящийся всецело в его распоряжении и третируемый
по его капризу, является рабом этого другого. Он «бесправен», лишен
прав. Далее, в некоторых варварских монархиях система бесправия
порой последовательно проводилась в отношениях подданных к королю.
При такой системе, пользуясь в отношениях друг с другом обычными
правами личности и собственности, мужчины и женщины вместе с тем
оставались совершенно бесправными в плане оказания противодействия
прихотям короля. Подобной властью, по общему признанию, не
пользовался ни один европейский монарх или сеньор, но европейские
правительства в различное время и в различных отношениях осуществляли
власть либо претендовали на ее осуществление, что было в принципе не
меньшим произволом. Так, наряду с собственно судами, назначающими
установленные законом наказания за законом же оговоренные
провинности, в случае если факт этих последних доказан в установленном
порядке судопроизводства, - наряду с этим правительственный произвол
прибегает к различным внеправовым формам ареста, задержания и
наказания, налагаемым в соответствии с волей и желанием властей
предержащих. Таковы по сути наказания «в административном порядке»,
практикуемые в настоящее время в России; заключения в тюрьму
посредством lettre de cachet* во Франции при ancien régime**; все казни,
назначаемые так называемыми военно-полевыми судами во времена
мятежей, а также практикуемая в Ирландии временная приостановка
обычных гарантий осуществления скорого и справедливого суда. Данная
форма правительственного произвола была одним из объектов критики
английского парламента в XVII веке, и достигнутая в этом направлении
первая свобода подданного была закреплена в петиции о правах и
подтверждена в Хабеас Корпус Акт1. Примечательно, что этот первый шаг
к свободе был на деле не чем иным, как требованием законности.
«Свобода людей в условиях существования системы правления, - говорит
* королевский указ о заточении без суда и следствия (франц.). - Прим. пер.
** старый порядок, королевский строй (франц.). - Прим. пер.
89

Л. Т. Гобхаус
Локк, резюмируя целую главу векового спора, - заключается в том,
чтобы жить в соответствии с постоянным законом, общим для каждого в
этом обществе и установленным законодательной властью, созданной в
нем...»2.
Первое условие всеобщей свободы - это, так сказать, мера
всеобщего ограничения. Без такого ограничения свободными могут стать
некоторые люди, а другие будут несвободными. Один человек сможет
делать все что захочет, остальные же не смогут позволить себе ничего,
кроме того, что позволит им этот один. Если выразить ту же мысль по-
иному, первым условием свободного правления является правление не
посредством произвольных решений правителя, а посредством
законодательно установленных правил, которым подчиняется и сам
правитель. Мы делаем важный вывод: между свободой и правом нет
существенного противостояния. Напротив, право необходимо для свободы.
Конечно, право ограничивает индивида, поэтому оно противоречит
его свободе в данный момент и на данном направлении. Но равным
образом право ограничивает и других, предупреждая вольное отношение
с ним. Оно же освобождает их от страха произвольной агрессии или
насилия, и в этом состоит единственный путь и единственный смысл
достижения свободы для всего сообщества.
Но есть один момент, молчаливо постулируемый в этом аргументе,
который нельзя обойти вниманием. Полагая, что верховенство закона
гарантирует свободу всему сообществу, мы полагаем, что закон
беспристрастен. Если же существует один закон для правительства и
другой для его подданных, один для дворян, другой для простолюдинов,
один для богатых, другой для бедных, то такой закон не гарантирует
свободу для всех. Свобода в этом отношении подразумевает равенство.
Отсюда требование либерализма об установлении таких процедур,
которые бы обеспечили беспристрастное применение закона. Отсюда
требование независимости судебной власти, обеспечивающее равенство
правительства и его подданных. Отсюда же требование дешевого
судопроизводства и доступности судов. Отсюда отмена классовых
привилегий*. Отсюда со временем появится требование покончить с властью
денег в практике судопроизводства.
2. Фискальная свобода
Тесно связан с юридической свободой и более ощутим в
повседневной жизни вопрос о фискальной свободе. Посредством произвольного
налогообложения Стюарты1 привели эту страну к кризису. Тем же вер-
* В Англии в XVII в. достаточным основанием для отмены приговора по ряду
преступлений все еще служил тезис «неподсудности духовенства светскому суду». В то время
всяк, кто умел читать, мог испросить для себя данной привилегии, которая вследствие
этого приобретала характер привилегии для образованных классов. Требование
умения читать, ставшее формальным, было отменено в 1705 году, но пэры и служащие
духовных учреждений и в XVIII в. все еще могли ссылаться на свою принадлежность к
духовенству, так что последние остатки привилегий не были устранены вплоть до XIX в.
90

ЛИБЕРАЛИЗМ
ным методом привел к кризису Америку Георг III4. Непосредственной
причиной Французской революции был отказ дворян и клерикалов
нести свою долю финансового бремени. Но фискальная свобода
поднимает более острые вопросы, чем свобода юридическая. Недостаточно,
чтобы налоги фиксировались законом, применяемым универсально и
беспристрастно, ибо налоги меняются из года в год в соответствии с
общественными нуждами, и в то время как прочие законы могут
оставаться стабильными и неизменными в течение неопределенного времени,
налогообложение уже в силу своей природы должно быть гибким.
Данный вопрос относится к компетенции скорее исполнительной, нежели
законодательной власти. А потому свобода субъекта в фискальных
делах означает ограничение его исполнительной властью - и не только
через посредство установленных писанных законов, но и в виде более
непосредственного и постоянного надзора. Одним словом, это означает
ответственное правительство, отчего нам и приходится чаще слышать
возгласы: «Никакого налогообложения в отсутствие представительной
власти», чем «никакого законодательства в отсутствие
представительной власти». Следовательно, начиная с XVII века фискальная свобода,
как обнаружилось, повлекла за собой свободу политическую.
3. Личная свобода
Подробнее о политической свободе более уместно будет рассказать
позже. Здесь же позвольте заметить, что существует другой путь
подхода к этому вопросу, и этим путем уже шли на практике. Мы видели, что
верховенство закона есть первый шаг к свободе. Человек несвободен,
пока им руководят другие люди, и лишь когда он находится под
контролем принципов и правил, имеющих силу для всего общества, он
свободен, потому что общество есть истинный хозяин свободного
человека. Но это лишь первые подступы к проблеме. Может существовать
закон, и, возможно, не будет никаких попыток вроде тех, что были
предприняты Стюартами, по изъятию его из применения, и все же (1)
законотворчество и принятие законов будут зависеть от воли суверена или
олигархии и (2) по своему содержанию закон может оказаться
несправедливым и репрессивным для некоторых, или для многих, или для всех,
кроме тех, кто его изобрел. Первый пункт вновь возвращает нас к
проблеме политической свободы, рассмотрение которой мы откладываем.
Второй же поднимает вопросы, занявшие большую часть истории
либерализма, и обращаясь к ним, мы должны спросить, какие законы
считались особенно репрессивными и в каких отношениях возникает
необходимость провозглашать свободу не только принятием закона, но и
отменой дурного закона и устранением тиранического правления.
На первом месте назовем сферу так называемой личной свободы,
сферу, наиболее трудную для определения, но являющуюся ареной
самой яростной борьбы страстей и глубочайших человеческих чувств. В
основании ее лежит свобода мысли - свобода от нашествия инквизиции
91

Л. Т. Гобхаус
в область мнений, складывающихся в душе человека*, - та внутренняя
цитадель, в которой как нигде должен править сам индивид. Но
свобода мысли очень немногого стоит без свободы обмена мыслями - ведь
мысль есть в основном социальный продукт; так что бок о бок со
свободой мысли идет свобода слова, устного и письменного, свобода
печати и мирной дискуссии. Эти права сопряжены с трудностями и
сомнениями. В определенный момент речь становится неотличимой от
действия, и свобода слова может означать право на создание беспорядков.
Здесь границы свободы как таковой непросто определить как в теории,
так и на практике. Они ведут нас непосредственно к одному из пунктов,
где возможен конфликт свободы и порядка, и именно с конфликтами
такого рода мы намерены иметь дело. Не меньшие возможности
конфликта связаны с родственным правом свободного вероисповедания.
То, что эта свобода абсолютна, не может быть бесспорным. Никакое
современное государство не может выказывать терпимость к формам
вероисповедания, допускающим каннибализм, человеческие
жертвоприношения или сожжение ведьм. В реальной жизни подобные
проявления веры - вполне естественно вытекающие из различных
первобытных верований, приверженцы которых демонстрируют самую
искреннюю преданность им, - обычно пресекаются цивилизованными
народами, ответственными за управление менее развитыми расами.
Британский закон признает полигамию в Индии, но я полагаю, что ни
магометанин, ни индус не смогли бы беспрепятственно заключать по два
брака в Англии. Не за такую свободу велась борьба.
Что же в таком случае является первичным смыслом религиозной
свободы? Внешне я представляю ее как включающую в себя свободу
мысли и самовыражения и вдобавок к этому свободу вероисповедания
в любой форме, которая не причиняет вреда другим и не сопряжена с
нарушениями общественного порядка. Кажется, данное ограничение
привносит некоторую благопристойность и сдержанность в
выражения, что позволяет избежать ненужных оскорблений чувств других;
думаю, подобное толкование допустимо, хотя оно и оставляет лазейки
для сомнительных и нечестных применений. Внешне опять-таки мы
должны заметить, что требование религиозной свободы быстро
выходит за пределы простой терпимости. Религиозная свобода неполна до
тех пор, пока какая-либо вера наказуема, - например, влечет за собой
увольнение с работы или исключение из образовательного заведения.
И в этом плане свобода предполагает полное равенство. Обращаясь к
внутреннему аспекту, заметим, что дух религиозной свободы покоится
на представлении, что религия, исповедуемая человеком, стоит в одном
ряду с его наиболее интимными мыслями и чувствами. Она - наиболее
конкретное выражение его личного отношения к жизни, к людям, к ми-
* См. интересную главу в работе Фаге «Либерализм», где указывается, что
общепринятое суждение о том, что мысль свободна, отрицается инквизицией, которая
принуждает человека раскрывать свои мысли и наказывает его, если они приходятся не по вкусу
инквизитору.
92

ЛИБЕРАЛИЗМ
ру, к собственному происхождению и судьбе. Стало быть, любая
подлинная религия полностью охватывает собою личность, и чем более
признается религия за дело духовное, тем полнее ощущается
противоречивость чьих бы то ни было попыток навязать свою религию другим.
Собственно говоря, подобная попытка не порочна, а безнадежна. Все
же наиболее грешат против истинной религии те, кто пытается навязать
религию извне, чисто механическими средствами. Они носят ложь в
душе, будучи совершенно невежественными относительно природы того,
к чему питают самые глубокие чувства.
Все же и здесь мы натыкаемся на трудности. Религия есть личное
дело каждого. Однако не является ли религия в то же время
исключительно социальной? Существует ли что-либо более важное для
общественного строя, чем его верования? Если мы посылаем человека в тюрьму за
кражу какого-нибудь барахла, то как должны мы поступить с тем, кто,
по нашему глубокому убеждению, развращает сердца людей и, может
быть, ведет их к вечной погибели? И как, во имя свободы, должны мы
поступать с людьми, чьи проповеди, последуй мы им на деле, привели
бы к возврату пыток и казней? Еще раз скажем, существуют трудности
разграничения, в которых следует досконально разобраться. Здесь я
только замечу, что мы пришли практическим путем к решению, которое
в целом оказывалось до сих пор действенным и которое имеет
принципиальный характер. Человек волен выбирать, что ему исповедовать -
принципы Торквемады или религию Магомета. Но он не волен
выполнять на деле те из их заповедей, которые ущемляют права других либо
нарушают мир и покой. Самовыражение и вероисповедание свободны
в той мере, в какой они являются выражениями личных пристрастий.
Но религиозная практика не может пользоваться неограниченной
свободой там, где она посягает на свободу или вообще на права других.
4. Социальная свобода
От сферы духовной мы обращаемся к практической стороне жизни.
Здесь мы можем заметить, во-первых, что либерализму приходится
иметь дело с теми ограничениями, налагаемыми на индивида, которые
вытекают из иерархической организации общества и оставляют
определенные должности, определенные профессии и, пожалуй, еще право
или, по крайней мере, возможность образования вообще, за людьми
определенного ранга или класса. В своем крайнем выражении это -
система каст, и налагаемые ею ограничения являются не только
социальными, но и религиозными или правовыми. В Европе она обрела
многообразные формы. В умах французских реформаторов XVIII века
существует корпоративная монополия на некоторые виды занятий. Для
тех, кому «по рождению положено», всегда найдутся общественные
должности и им будет оказан церковный патронаж, а исподволь
действующее классовое чувство порождает враждебное отношение к тем, кто
хочет и способен подняться по социальной лестнице; это чувство нахо-
93

Л.Т.Гобхаус
дит более материальное выражение в тех трудностях получения
образования, с которыми сталкиваются обладатели умов, не обремененные
богатством. Нет нужды останавливаться на том, что и так ясно всем, но
необходимо отметить еще два момента. (1) Еще раз повторим, что борьба
за свободу является в своем последовательном развитии также и
борьбой за равенство. Свобода выбирать определенное занятие и посвящать
себя ему, если это действенная свобода, означает равенство
возможностей в избранной сфере. На деле данное соображение явилось одним из
тех, которые заставили либерализм поддержать национальную систему
свободного образования и будут вести его и дальше в названном
направлении. (2) Повторим также, что хотя мы и вправе настаивать на
правах индивидов, нельзя игнорировать социальную ценность
корпораций и квазикорпораций, вроде тред-юнионов. Опыт доказывает
необходимость определенных мер коллективного регулирования вопросов
производства, и в приспосабливании такого регулирования к
индивидуальной свободе возникают серьезные трудности принципиального
характера. Мы коснемся их в следующем разделе. Но один момент
уместно осветить на данной стадии. Вопросом, имеющим безусловно
принципиальное значение для либерализма, является то, что членство в
корпорации не должно зависеть от любой наследственной квалификации, а
вступление в нее не должно быть обставлено никакими искусственно
созданными трудностями, - здесь под словом «искусственная» понимается
любая трудность, не вытекающая из самой природы названного
занятия, а предназначенная для создания его исключительности. В
отношении таких методов ограничения позиция либерализма однозначна.
Остается добавить лишь, что половые ограничения во всех
отношениях параллельны классовым. Несомненно, есть занятия, для которых
женщины не подходят. Но если так, то для исключения их достаточно
будет теста на профпригодность. «Открытая дорога для женщин» есть
частный случай - и случай очень обширный - «открытой дороги для
талантов», и суть либерализма состоит в обеспечении и того и другого.
5. Экономическая свобода
Если не брать в расчет монополии, на раннем этапе современного
периода промышленность была скована всевозможными
ограничительными законодательствами, навигационными законами и тарифами. В
частности, тарифы были не просто препятствием для свободного
предпринимательства, но и источником неравенства между различными
отраслями. Основным следствием подобной практики была
переадресовка капиталов и трудовых ресурсов из отраслей, где они могли бы
эксплуатироваться с наибольшей выгодой, на менее прибыльные объекты,
что достигалось - в ущерб для потребителей в целом - через оказание
поддержки одним отраслям за счет других. И в этом вопросе
либеральное движение представляло собой наступление одновременно на
препятствия и на неравенство. В большинстве стран данное наступление
94

ЛИБЕРАЛИЗМ
привело к упразднению местных тарифов и созданию относительно
крупных профсоюзных объединений. Только в Англии и только
благодаря тому, что уже на ранних этапах наша мануфактура заняла
господствующее положение, удалось полностью преодолеть принцип
протекционизма, да и в Англии протекционистская реакция одержала бы по
крайней мере временную победу - если бы не наша зависимость от
заграницы в обеспечении продуктами питания и сырьем для
промышленности. Самая впечатляющая победа либеральных идей оказывается и
одной из самых непрочных. Вместе с тем эта битва из числа тех, которые
либерализм всегда готов возобновлять. Она никогда не влекла за собой
ни ответных ударов, ни противодействия в рядах самих либералов.
Иначе обстоит дело с организованными ограничениями в
промышленности. Прежние правила, абсолютно не подходившие к условиям
времени, оказались совершенно забытыми в XVIII веке либо были
формально отменены в начальные годы промышленной революции.
Некоторое время ничем не ограниченное промышленное
предпринимательство казалось прогрессивным лозунгом, и отзвуки этого времени
слышны и по сей день. Но старые ограничения не были формально
устранены до того, как начался новый процесс регулирования. Условия,
порожденные новой фабричной системой, шокировали общественное
сознание, и уже в 1802 году мы находим первый из длинной череды
законов, легших в основу индустриального кодекса, который год за годом в
мельчайших подробностях отслеживал жизнь наемного работника и
его отношения с нанимателем. Первые шаги этого движения были
восприняты многими людьми, симпатизирующими либералам,
скептически и с недоверием. За этим, бесспорно, стояло намерение защитить
слабую сторону, но избранный метод предполагал вмешательство в
свободу контракта. Но свобода находящегося в здравом уме взрослого
индивида (дети суть особый случай, и это признается даже такими
убежденными индивидуалистами, как Кобден5), включает в себя право
заключать такие соглашения, которые наилучшим образом будут
соответствовать его интересам, а это предполагает одновременно и право, и
обязанность самостоятельно определять направление своей жизни.
Свобода договоров и личная ответственность принимаются близко к сердцу
всем либеральным движением. Отсюда сомнения, испытываемые столь
многими либералами относительно регулирования промышленности
законами. Тем не менее со временем и люди острейших либеральных
симпатий пришли не просто к принятию, но и к активному расширению
общественного контроля в сфере промышленности и к коллективной
ответственности в деле образования и даже детского питания,
жилищного вопроса в среде промышленных рабочих, заботы о больных и
престарелых, средств обеспечения занятости. В этом плане либерализм
определенно поменял политику, и мы должны будем тщательно
исследовать, является ли этот поворот изменением самого принципа или
способа его применения.
95

Л. Т. Гобхаус
В тесной связи со свободой договора находится свобода
ассоциаций. Если люди вправе заключать между собой любые соглашения,
удовлетворяющие их взаимные интересы и не наносящие ущерб
третьей стороне, то, очевидно, они вправе и заключать соглашения о
носящих постоянный характер совместных действиях, аналогичным
образом служащих их общим интересам. Иными словами, они могут
образовывать ассоциацию. И все же возможности ассоциации в сущности
суть нечто весьма отличное от возможностей составляющих ее
индивидов; один лишь правовой педантизм может попытаться
регулировать поведение ассоциаций исходя из принципов регулирования
соответствующих взаимоотношений отдельно взятых индивидов.
Ассоциация способна стать настолько мощной, чтобы превратиться в своего
рода государство в государстве и на равных соперничать с
правительством. Для доказательства того, что подобная угроза не является
иллюзорной, можно привести историю некоторых революционных
обществ или церковных организаций, а также ряда американских
трестов. Но и не будучи таковой, организация может осуществлять
репрессии в отношении других и даже в отношении собственных членов,
и функция либерализма будет состоять в таком случае не в защите
прав ассоциации от правовых ограничений, а в защите индивида от
ассоциации. На деле же принцип свободы оказывается обоюдоострым, и
эта особенность уже нашла свое отражение в истории. Эмансипация
тред-юнионов, растянувшаяся на период с 1824 по 1906 год и,
пожалуй, все еще не завершенная, в основном являлась освободительным
движением, ибо для того, чтобы обеспечить рабочему условия найма,
дающие хотя бы относительное равенство с нанимателем, еще и
потому было необходимо объединение рабочих, что так и не было создано
законов, предотвращающих возможность неофициальных союзов
работодателей. С другой стороны, никогда не следовало сбрасывать со
счета репрессивные способности тред-юнионов; одновременно с
обоснованным недоверием воспринимались объединения капитала,
сила которых могла бы быть неизмеримо выше. В этом нет никакой
измены принципам, есть лишь честная оценка различия ситуаций. В
целом же можно сказать, что функция либерализма состоит не
столько в утверждении всеобщего права на свободные ассоциации, сколько
в определении этого права применительно к каждому конкретному
случаю таким образом, чтобы достичь максимума возможной
реальной свободы и равенства.
6. Свобода у себя дома
Из всех существующих внутри государства ассоциаций наибольшей
универсальностью и независимой жизненной силой обладает такое
миниатюрное сообщество, как семья. Авторитарное государство
находило свое отражение в авторитарной семье, в которой муж во многих от-
96

ЛИБЕРАЛИЗМ
ношениях был господином своей жены и детей, а также их
собственности. Движение за освобождение состоит здесь (1) в превращении жены
в полностью ответственную личность, способную владеть
собственностью, привлекать к суду и быть судимой, управлять собственными
делами по своему усмотрению и быть полностью защищенной от мужа; (2)
в заключении брака в его правовом аспекте на чисто контрактных
основаниях, оставляя сакраментальный аспект брака обрядам
религиозной конфессии, исповедуемой вступающими в брак сторонами; (3) в
обеспечении физической, духовной и нравственной заботы о детях,
частично возложением определенных обязанностей на родителей с
наказанием их в случае уклонения от них; частично - через создание
общественной системы образования и гигиены. Первые два типа движений -
достаточно типичные примеры взаимозависимости свободы и
равенства. Третье направление часто воспринимается как социалистическое, а
не либеральное, и действительно, контроль государства над
образованием порождает ряд острых принципиальных вопросов, которые еще
полностью не разрешены. Вообще, если образование представляет
собой обязанность, выполнения которой государство вправе
потребовать, то существует и уравновешивающее право выбора направления
образования, игнорировать которое нежелательно, и ни теория, ни
практика еще не выработали адекватного способа увязки между собой
того и другого. Я бы хотел, однако, решительно заявить, что общая
концепция государства как некоего прародителя является в той же
мере либеральной, в какой и социалистической. Она - основа прав
ребенка, защиты его от родительского недосмотра, равенства его
возможностей с другими, претендовать на которое он может в качестве будущего
гражданина, а также обучения, которое позволит ему, став взрослым,
занять подобающее место в социальной системе. И здесь свобода
подразумевает контроль и ограничения.
7. Местная, расовая и национальная свободы
От мельчайшей социальной ячейки мы переходим к
наикрупнейшему образованию. Объект интереса либерального движения в основном
составляла борьба всех наций против иноземного владычества - в
ходе восстания Европы против Наполеона, в ходе борьбы Италии за
свободу, в решении судьбы христиан в Турции, в процессе освобождения
негров, в развитии национальных движений Ирландии и Индии.
Многие из этих битв демонстрируют проблему свободы в ее простейшей
форме. Речь шла и зачастую и по сей день идет об обеспечении
наиболее элементарных прав для самой незащищенной части общества; те,
кого не тронул этот призыв, страдают скорее от нехватки воображения,
нежели от недостатка логических способностей или этических
принципов. Но в основании национальных движений обнаруживаются очень
нелегкие вопросы. Что есть нация в отличие от государства? Если
Ирландия представляет нацию, представляет ли отдельную нацию и Оль-
4- 1614
97

Л. Т. Гобхаус
стер? И если Ольстер есть часть британской протестантской нации, что
представляет собой католическая половина Ольстера? В некоторых
случаях история сама предлагала нам практические ответы. Так, она
показала, что, используя право ответственного правления, французы и
британцы, несмотря на все их исторические раздоры и различия
религиозных убеждений и социальных структур, слились в нацию Канады.
История подтвердила убеждение, согласно которому Германия
является единой нацией, и посмеялась над презрительным высказыванием
Меттерниха6 о том, что Италия - понятие географическое. Но как
предвосхитить ход истории, какие права признать за народом, требующим
самоопределения, - этот вопрос решить непросто. Нет сомнения, что
главная тенденция либерализма нацелена на автономию, но
столкнувшись с проблемой, как она есть, с проблемой подразделений и
взаимодействующих группировок, при определении подходящей формы
автономии он должен опираться на конкретные уроки истории и на
практическую мудрость государственных мужей. Существует, впрочем, один
исторический тест, представляющийся нам общеприменимым. Там, где
более слабая сторона, инкорпорированная в состав более сильной,
может управляться обычным законом, применимым к обеим сторонам
данного союза, и это управление будет отвечать всем обычным
принципам свободы, - там имеет место устройство, оптимальное для обеих
сторон. Но там, где эта система не срабатывает, где правительство
постоянно оказывается вынужденным прибегать к исключительным
законодательным мерам, либо, может быть, к делиберализации
собственных институтов, - там мы имеем дело с чрезвычайной ситуацией. При
таких условиях даже наиболее либерально настроенная демократия
начинает выступать за систему, чреватую подрывом ее же принципов.
Ассирийский завоеватель (замечает м-р Герберт Спенсер), изображенный
на барельефе ведущим за собой на веревке пленника, сам связан этой
веревкой. Сохраняя за собой власть, он тем самым отказывается от
собственной свободы.
В чем-то подобен данному вопрос относительно расы, которую
многие путают с национальностью. Там, где речь идет об элементарных
правах, позиция либерализма не вызывает вопросов. Когда же заходит
разговор о той политической власти, которой надлежит гарантировать
эти права, возникают практические вопросы. Способны ли негры или
кафры - умственно и морально - к самоуправлению или к тому, чтобы
принять участие в самоуправляющемся государстве? Опыт Капской
Колонии вроде бы склоняет к положительному ответу. Опыт же
американских негров дает, как я понимаю, более неопределенный ответ.
Расширение прав чернокожих, предпринятое белыми с благими
намерениями, может оказаться вернейшим способом разделаться с
чернокожими. Разрушение племенных обычаев в результате введения
индивидуальной собственности, свободного распоряжения землей и
свободы покупки джина может быть самым удобным методом для
экспроприаторов. Вся атмосфера отношения к более слабым народам прони-
98

ЛИБЕРАЛИЗМ
зана неискренностью высокопарных слов. Говоря о равенстве,
подразумевают угнетение, осуществляемое при помощи юридических
формальностей. Говоря об опеке, кажется, подразумевают отношение к
опекаемому как к специально откормленному гусю. В такой атмосфере,
пожалуй, безопаснее всего сосредоточиться, насколько позволяют принципы
и выводы, на частностях и в любой части мира поддерживать тот метод,
который оказывается там успешным в ограждении «цветного» человека
от насилия над его личностью, от бича, от экспроприации, от джина; а
при нынешнем положении вещей - в первую очередь от самого белого
человека. До тех пор пока белый человек не научится быть хозяином
собственной жизни, лучшее, что он может сделать для темнокожего
человека, это оставить его в покое. В этом отношении время более
конструктивного либерализма еще не настало.
8. Интернациональная свобода
Если лучшее в отношении к варварам - это невмешательство, то
такую же политику многие либералы почли за лучшее и в международных
делах вообще. Этот взгляд я исследую позже. Здесь я просто отмечу
следующее: (1) Противодействие силе, основе всякой тирании,
составляет сущность либерализма. (2) Противостояние вооруженной тирании
является одной из практических необходимостей. Для борьбы со
свободой может быть использована не только военная сила, как в России, но
и более тонкие средства, как в Западной Европе, где военный дух
внедряется в свободные институты и поглощает те общественные ресурсы,
которые могли бы послужить прогрессу цивилизации. (3) В той
степени, в какой мир становится свободным, использование силы
утрачивает смысл. Нет никакой целесообразности в агрессии, если она в той или
иной форме не связана с национальным гнетом.
9. Политическая свобода и суверенитет народа
Подоплекой всех этих вопросов о правах является вопрос о том, как
они могут быть обеспечены и сохранены. Через усиление
ответственности исполнительной и законодательной власти в обществе в целом?
Таков общий ответ, и он показывает одну из линий связи между общей
теорией свободы и доктриной всеобщего избирательного права и
суверенитета народа. Этот ответ, однако, не учитывает всех возможностей.
Народ в целом может легкомысленно относиться к своим правам и не
уметь пользоваться ими. Он может быть настроен на завоевание других
народов, на экспроприацию богатых и на любую другую
разновидность коллективной тирании или глупости. Вполне возможно, что с
точки зрения общей свободы и социального прогресса ограниченное
избирательное право могло бы дать лучший результат, чем более
широкое право. Даже в этой стране существует устойчивое мнение, что
расширение избирательного права, произошедшее в 1884 году, на протяже-
4*
99

Л. Т. Гобхаус
нии ряда лет имело тенденцию к торможению развития свободы в
самых разных направлениях. На какую теорию опирается принцип
народного суверенитета и в каких пределах сохраняет он свою
действенность? Является ли он частью общих принципов свободы и равенства
или здесь имеется связь с другими идеями? Вот вопросы, которые мы
должны исследовать наряду с прочими.
Мы очень кратко рассмотрели главные фазы либерального
движения и обратили внимание, во-первых, на его соотнесенность с жизнью.
Оно имеет дело с индивидом, семьей, государством, касается
промышленности, права, религии, этики. Было бы нетрудно, если бы
позволили рамки книги, проиллюстрировать его влияние в литературе и
искусстве, описать его войну с соглашательством, неискренностью и
патронажем, его борьбу за свободу самовыражения, реализм, за душу
художника. Либерализм - всепроникающий элемент жизнеустройства
современного мира. Во-вторых, он является действенной исторической
силой. Хотя его работа почти нигде не завершена, он всюду
прогрессирует. Современное государство - как мы видим в Европе (за
исключением России), в британских колониях, в Северной и Южной Америке и
как мы начинаем наблюдать в Российской империи и по всему
обширному пространству азиатского континента, - является старым
авторитарным обществом, более или менее модернизированным вследствие
усвоения либеральных принципов. Обращаясь, в-третьих, к самим этим
принципам, мы признали либерализм в каждом его направлении как
движение, по праву обозначенное именем свободы, - движение
освобождения, устранения препятствий и открытия путей спонтанной
жизненной активности. В-четвертых, мы уже видели, что во многих
случаях то, что с одной точки зрения является движением за свободу, с
другой точки зрения является движением за равенство, что, пожалуй,
служит подтверждением привычки связывать между собой эти два
принципа. С другой стороны, наконец, мы видели многочисленные
случаи, когда более точная дефиниция свободы и точное значение
равенства оставались неясными; нашей задачей будет рассмотреть их. Более
того, мы исследовали либерализм в его ранних и преимущественно
негативных аспектах. Мы рассматривали его как силу, действующую
внутри старого общества и изменяющую его путем ослабления тех уз,
которыми связывало общество деятельность людей. Нам еще остается
задаться вопросом о том, какая конструктивная социальная система, если
таковая вообще возможна, могла бы быть создана на основе
либеральных принципов; именно здесь, как нигде, следует искать наиболее
полное значение принципов Свободы и Равенства и вырабатывать методы
их применения. На этом же сфокусирована проблема народного
суверенитета. Таким образом, перед нами обрисовались четкие очертания еще
не охваченных здесь проблем. Мы должны выявить фундаментальные
основы либерализма и уяснить, какого типа структура может быть
создана на этом основании. Наш подход к этому вопросу
предусматривает прослеживание исторического развития либеральной мысли в отдель-
100

ЛИБЕРАЛИЗМ
ных четко обозначенных фазах. Мы увидим, какой критике подверг
указанные проблемы ряд мыслителей и как частичные решения дали повод
для более глубоких изысканий. Следуя за реальным ходом идей, мы
достигнем центра либерализма, его сердца, и попытаемся сформулировать
концепцию сущности либерального кредо как конструктивной теории
общества. Далее мы применим эту концепцию к более важным
политическим и экономическим вопросам современности; а это в конечном
счете позволит нам оценить нынешнее положение либерализма как живой
силы современного мира, а также перспективу претворения в
действительность его идеалов.
Глава III
РАЗВИТИЕ ТЕОРИИ
Великие изменения вызываются не одними лишь идеями; но и без идей
они не происходят. Если нужно разбить лед привычки или разорвать
цепи авторитета, необходимо сначала разжечь страсти вокруг этого; но
сама по себе страсть слепа и мир ее хаотичен. Во имя эффективности
люди должны действовать сообща, а чтобы действовать сообща, они
должны иметь общее разумение и общую цель. Когда же последняя
представляет собой какое-то изменение, ведущее к масштабным
последствиям, недостаточно просто отчетливо представлять свою
непосредственную цель. Нужно обратить других в свою веру, внушить сочувствие
и убедить неубежденных. Вообще, люди должны показать, что их цель
осуществима, что она соразмерна с существующими институтами или,
во всяком случае, с той или иной доступной формой социальной жизни.
На деле положение вынуждает их генерировать идеи и, в конечном
счете, разрабатывать определенную социальную философию; а движущей
силой обладают те философии, которые возникают описанным
способом в ответ на практические запросы людей. Неэффективными,
академическими остаются те философии, которые являются плодом
абстрактных размышлений, без связи со страждущими душами людей.
Правда, в Англии, где люди робки и неумелы в области теории,
либеральное движение часто стремилось отделаться от общих принципов.
На заре своего существования это движение, имевшее тогда более
умеренный вид, облачало свои цели в одежды конституционализма.
Притязаниям стюартовской монархии противостояли как исторические
факты, так и философские доводы, и ранние парламентские лидеры
более полагались на прецедент, чем на принципы. Этот метод воплотился
в традиции вигов и дожил до наших дней как один из элементов,
необходимых для создания работающей конституции либерального толка.
Это, так сказать, консервативный элемент в либерализме, помогающий
сопротивляться вторжению чуждых элементов, обеспечивающий непре-
101

Л. Т. Гобхаус
рывность развития, но недостаточный для целей реконструкции.
Утверждать старый порядок при изменившихся обстоятельствах значило
бы на деле провоцировать революцию. Так было в XVII веке. Пим и его
последователи могли бы найти оправдание для своих прений в нашей
конституционной истории, но, поступая так, они должны были бы
вернуться в достюартовское и дотюдоровское прошлое, а применить
принципы XIV и XV веков в 1640 году значило фактически институировать
революцию. И в наше время утверждать права палаты общин перед
лицом палаты лордов явно означает придерживаться старого
конституционного права, но поступать так в новых условиях, которые сделали
палату общин представителем нации в целом, в реальности значит
впервые поставить демократию на прочную основу, а это опять же значит
совершать революцию.
Но те, кто совершает революцию, должны знать, куда они ведут
мир. Они нуждаются в социальной теории - и фактически наиболее
последовательные апостолы движения располагают такой теорией. И
хотя, как мы заметили, теория возникает из практических нужд, которые
они сознают, и хотя идеям, имеющим лишь преходящую ценность,
теория склонна приписывать характер вечных истин, это не основание для
того, чтобы придавать ей второстепенное значение. Однажды
разработанная, теория оказывает воздействие на умы своих приверженцев,
направляет и объединяет их усилия. Она становится, в свою очередь,
реальной исторической силой, и степень ее когерентности и адекватности
предмету представляет не только академический, но и практический
интерес. Более того, дальнейший ход движения проясняется скорее через
рассмотрение последовательных точек зрения и позиций, занимаемых
мыслителями, нежели через отслеживание непредсказуемых поворотов
политических событий и распутывание клубка партийных разногласий.
Точка зрения, естественно, влияет на весь метод разрешения проблем,
будь то проблемы спекулятивные или практические, а для историка она
служит тем центром, вокруг которого могут концентрироваться и даже
демонстрировать свое родство идеи и политические ходы, порой
отличающиеся друг от друга или даже конфликтующие между собой.
Попробуем тогда определить принципиальные позиции, на которых стояло
либеральное движение, а также вычленить основные типы теории, в
которых стремилась найти выражение страсть к свободе.
Первой в этом ряду я назову теорию естественного порядка.
Более ранний либерализм должен был иметь дело с авторитарным
правлением в церкви и государстве. Ему приходилось отстаивать
элементы личной, гражданской и экономической свободы, и при этом он
исходил из прав человека и - в той мере, в какой вынужден был быть
конструктивным, - из предполагаемой гармонии естественного
порядка. Правительство претендовало на поддержку свыше, на божественное
предписание. На это либеральная теория фактически отвечала, что
человеческие права основаны на законах природы, а законы правления -
на человеческом установлении. С этой точки зрения старейшим «инсти-
102

ЛИБЕРАЛИЗМ
тутом» были индивид и первобытное общество, естественное
объединение людей, создаваемое под влиянием семейных уз и с целью
взаимопомощи. Политическое общество явилось более искусственным
образованием - соглашением, достигнутым ради специфической цели
установления лучшего строя и поддержания коллективной безопасности.
Возможно, оно, как предположил Локк, было основано на договоре между
королем и народом, договоре, который расторгался, если любая из
сторон нарушала его условия. Или, как считал Руссо, это был в сущности
договор индивидов друг с другом - мера, с помощью которой многие
конфликтующие между собой индивидуальные воли могли быть
преобразованы в общую или всеобщую волю. В качестве инструмента этой
воли могло быть учреждено правительство, но оно в силу специфики
ситуации должно было быть подчинено народу, которому оно было
обязано своей властью. Сувереном был бы народ. Правительство же
являлось бы его уполномоченным.
Каковы бы ни были различия взглядов, разделявшие эти теории, те,
кто работал с этим набором идей - от Локка до Руссо и Пейна7, -
сходились на понимании политического общества как ограничения, которому
добровольно подвергли себя люди ради особых целей. Политические
институты были источником угнетения и неравенства. До и после них
имело место объединение свободных и равных индивидов. Но
изолированный индивид был бессильным. Он обладал правами, которые
ограничивались лишь соответствующими правами других. Но он не мог нарушать
их, если только случайно не оказывался в господствующем положении.
Соответственно, он счел за благо заключить соглашение с другими об
уважении прав друг друга и учредил с этой целью способ правления для
обеспечения своих прав в рамках сообщества и для охраны этого
сообщества от нападений извне. Отсюда следовало, что функции
правительства были ограничены и поддавались определению. Оно должно
обеспечивать естественные права человека со всей тщательностью,
допускаемой условиями жизни общества, и не предпринимать ничего сверх
этого. Любые дополнительные действия, эксплуатирующие
принудительные функции государства, суть по природе своей нарушение соглашения,
на котором базируется правление. Заключая соглашение, индивид
отказался от тех прав, отказ от которых был необходим для подчинения
общему правилу, - только от таких прав и ни от каких других. Он
отказался от некоторых из своих естественных прав и получил взамен
гражданские права - нечто, пожалуй, не столь полное, но зато более действенное,
поскольку данные права гарантируются возможностями коллектива.
Далее, если мы установим, в чем состоят гражданские права человека в
обществе, то должны будем исследовать вопрос о том, в чем состоят
естественные права человека* и в какой мере приходится изменять их, вза-
* См. преамбулу, предпосланную Декларации прав человека Французским
национальным собранием в 1789 году. Собрание провозгласило «естественные, неотчуждаемые и
священные права человека», чтобы, помимо прочего, «решения как законодательной,
так и исполнительной власти были в любой момент сопоставимы с целями любого
политического института и, соответственно, пользовались бы большим уважением».
103

Л. Т. Гобхаус
имоприспосабливая сталкивающиеся между собой требования,
выдвигаемые людьми друг к другу- Любое вмешательство, выходящее за
пределы этого необходимого приспосабливания, есть угнетение.
Гражданские права должны максимально совпадать с естественными правами
или, как говорит Пейн, гражданское право дается в обмен на
естественное право.
Данная концепция отношений государства и индивида намного
пережила теорию, на которой она основывалась. Она является
подоплекой всего учения манчестерской школы. Ее дух, как мы увидим,
впитали в себя многие утилитаристы. Воздействие ее, правда,
уменьшающееся по силе, продолжалось на протяжении всего XIX столетия; ее
убежденными приверженцами являются современные либералы, такие как
Фаге, искренне отвергающий ее спекулятивные основания и
выдвигающий в качестве основания социальную полезность. Таким образом,
сила ее не в ее логических принципах, а в том, что она придает
воззрениям на функции государства стройность и последовательность,
а это отвечает определенным нуждам современного общества. До тех
пор пока эти нужды имели первостепенное значение, теория была
жизненна. По мере удовлетворения этих нужд и появления новых возникла
потребность в более полном и прочном принципе.
Но у теории естественного состояния имелась и другая сторона,
которую нельзя оставить без внимания. Если, согласно этой теории,
правительство является помехой, а власть - источником угнетения и
застоя, что же служит движущей силой прогресса и цивилизации?
Очевидно, действия индивидов. Чем больше простора получает индивид
для развития своих способностей, тем быстрее будет двигаться вперед
общество в целом. Здесь есть элементы важной истины, но каков их
смысл? Если индивид свободен, любые два индивида, каждый из
которых преследует собственные цели, могут оказаться в конфликте друг с
другом. Фактически, именно возможность такого конфликта
признавалась нашей теорией в качестве источника основания общества. Для
того чтобы свобода индивидов была действенной, они должны были
договориться о некоей мере взаимного ограничения. Но в течение XVIII
века, особенно в экономической среде, возникло мнение, будто
конфликт воль происходит из-за недоразумения и невежества и, кроме
того, причиненное им зло усугубляется принуждением со стороны
правительства. В основании же заложена гармония интересов. Достаточно
только поддерживать внешний порядок, подавлять насилие, уверять
людей в том, что они владеют своей собственностью, обеспечивать
выполнение контрактов - а остальное пойдет само собой. Каждый
человек будет руководствоваться личным интересом, и интерес поведет его
к наивысшей производительности. Если убрать все искусственные
барьеры, он найдет занятие, наиболее соответствующее его
способностям, и именно в этом занятии будет наиболее производительным и
потому наиболее ценным для общества. Он должен будет продавать свой
товар добровольному покупателю, поэтому ему придется посвятить се-
104

ЛИБЕРАЛИЗМ
бя производству предметов, в которых нуждаются другие,
следовательно, тех, что имеют социальную ценность. Он по собственному выбору
станет изготавливать то, за что сможет получить наивысшую цену, а это
будет нечто, в чем в данное время и в данном месте имеется
максимальная - по отношению к его частным способностям - потребность. И еще
он найдет такого нанимателя, который заплатит ему больше других, а
это будет наниматель, которому он сможет оказать наилучшую услугу.
Короче, частный интерес, будучи просвещен и освобожден от уз,
обеспечит совпадение его поведения с общественным интересом. В этом
смысле между индивидом и обществом существует естественная гармония.
Правда, эта гармония, чтобы быть действенной, может потребовать
определенного уровня выучки и просвещенности. Чего она не потребует -
так это правительственного «вмешательства», которое будет
препятствовать гладкому и эффективному действию названных причин.
Правительство как владелец ринга должно предоставлять его в свободное
пользование соревнующимся индивидам. Так теория естественных прав
личности дополняется теорией взаимной гармонии индивидов и социальных
потребностей и в данном завершенном виде оформляется в теорию
человеческого общества, которая является prima facie* осуществимой,
содержит на деле важные элементы истины и откликается в течение
значительного периода на нужды многочисленного класса, а также отвечает
многим требованиям общества в целом.
Но применительно к обеим этим сторонам данная теория
выказывает, под влиянием критики, фундаментальную слабость, имеющую как
историческое, так и теоретическое значение. Рассмотрим сначала
концепцию естественных прав. Какие это права и на чем они основаны? По
первому вопросу предпринимались попытки достичь ясности. Лучшей
иллюстрацией тому будет цитирование основных положений
Декларации 1789 года**.
«Статья I. - Люди рождаются и остаются свободными и равными в
правах. Общественные различия могут основываться лишь на
соображениях общей пользы.
Статья II. - Цель каждого государственного союза составляет
обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека***. Таковы
свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению.
Статья III. - Принцип всякого суверенитета в сущности заключен в
нации...
Статья IV. - Свобода состоит в способности делать то, что не
наносит вреда другим. Таким образом, осуществление естественных
* на первый взгляд (лат.). - Прим. пер.
** Сравнение Декларации Собрания 1789 г. с Декларацией Конвента 1793 г. весьма
интересно с точки зрения сходств и различий, но требует достаточно пространного
разбора. Отмечу мимоходом один или два момента.
*** Контраст со статьей I Декларации 1793 г.: «Цель общества есть всеобщее счастье.
Правительство учреждается для гарантии использования человеком его естественных
и неотъемлемых прав».
405

Л. Т. Гобхаус
прав каждого человека имеет только такие границы, как обеспечение
пользования теми же правами другим членам общества. Эти границы
могут быть установлены только законом.
Статья VI. - Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют
право участвовать лично или через своих представителей в его
образовании».
Далее в этой статье подчеркивается необходимость
беспристрастности закона и равнодоступности законотворчества для всех граждан.
Декларация 1793 года более напирает на равенство и отличается
большей риторичностью. Статья III гласит: «Все люди равны по природе и
перед законом».
Легко подвергнуть эти статьи мелочной критике, которая
уничтожит сам их дух. Я бы хотел привлечь внимание к одному-двум
моментам, имеющим принципиальное значение.
(а) Какие права реально провозглашаются? «Безопасность» и
«сопротивление угнетению» в принципе неотличимы друг от друга и,
кроме того, могут рассматриваться как охватываемые единым
определением свободы. Значение их по сути таково: «Обеспечение свободы
собственной личности и имущества есть право каждого человека».
Выраженное таким образом, данное право будет рассматриваться как
постулирующее существование упорядоченного общества и утверждающее
обязанность подобного общества обеспечивать свободу своих членов.
Право индивида в таком случае является не чем-то независимым от
общества, а одним из тех принципов, которые должен признавать
хороший общественный строй.
(б) Заметим, что равенство ограничено «общей пользой» и что
сфера свободы в конечном счете определяется «законом». В обоих случаях
мы отступаем назад от индивида либо на позиции его потребностей,
либо к решению общества в целом. Более того, существуют две
дефиниции свободы: (1) свобода есть возможность делать то, что не вредит
другим; (2) свобода есть право, ограниченное тем соображением, что
такими же правами должны пользоваться и другие. Важно иметь в
виду, что между этими двумя дефинициями существует большое
несоответствие. Если мое право ударить другого ограничено лишь правом
другого ударить меня, то когда мы пускаем в ход кулаки, закон не
должен вмешиваться. Если же я не имею права вредить другому, закон
обязан вмешаться. Не требуется долгих размышлений для того чтобы
понять, что последний принцип разумней и что уважение к равной
свободе другого не дает правильного определения свободы. Мое право не
давать соседу спать всю ночь из-за моей игры на фортепьяно
недостаточно уравновешивается его правом держать собаку, которая воет все
время, пока фортепьяно играет. Право «потогонщика» платить
нищенскую зарплату недостаточно ограничивается таким же правом
наемного рабочего, которое он мог бы осуществить, окажись он в положении,
позволяющем ему поставить в такие же условия кого-нибудь еще.
Вообще право причинить вред или воспользоваться другим человеком в
106

ЛИБЕРАЛИЗМ
своих целях недостаточно ограничено правом этого другого отплатить
той же монетой, если он получит такую возможность. Нет никакого
права причинять вред другому, и если мы спросим, что есть вред, мы
также будем отброшены к некоему общему принципу, который
перевесит частное притязание на действия в соответствии с собственным
желанием.
(с) Доктрина народного суверенитета покоится на двух принципах.
(1) Считается, что он коренится в нации. Закон есть выражение общей
воли. Под «нацией» здесь понимается коллективное целое, некое
объединение. (2) Каждый гражданин имеет право принять участие в
законотворчестве. Это вопрос индивидуального права. Что является
реальной основой демократического представительства - единство
национальной жизни или неотъемлемое право личности на то, чтобы в
вопросах, касающихся ее, не обходились без ее участия?
Далее следует очень важный вопрос: что является высшим
авторитетом - воля нации или права индивида? Предположим, нация
сознательно принимает законы, упраздняющие права личности, - следует ли
повиноваться таким законам во имя народного суверенитета или не
повиноваться им во имя естественных прав? Это реальная проблема, и при
такой постановке вопроса он, к сожалению, совершенно неразрешим.
Эти трудности, наряду с другими соображениями, привели к
появлению второго типа либеральной теории, и все, что следует сказать
относительно гармонии естественного строя, должно восприниматься в
контексте этой второй теории, к которой мы теперь переходим и которая
известна как Принцип наибольшего счастья.
Бентам", потративший значительную часть своей жизни на
разработку принципа наибольшего счастья как основы социальной
реконструкции, ясно сознавал трудности, с которыми столкнулись и мы при
рассмотрении теории естественных прав. В пресловутых правах
человека содержалось, по его мнению, чересчур много анархических
заблуждений. Они не имели под собой каких-либо внятных принципов и не
поддавались доказательству. «Я утверждаю, что имею право». - «А я
утверждаю, что вы не имеете такого права». Кто или что может
разрешить подобный спор? В чем состоит предполагаемый закон природы?
Когда был он написан и от имени какой власти? На каком основании
утверждаем мы, что люди свободны и равны? Исходя из какого
принципа и в каких пределах мы утверждаем или можем утверждать право
собственности? Есть ряд моментов, в которых, по всеобщему
признанию, от этих прав следует отказаться. Чего стоит право собственности
во время войны или перед лицом какой-либо другой всепоглощающей
всеобщей нужды? В самой Декларации признается необходимость при
определении границ индивидуальных прав апеллировать к общей
пользе или к закону. Бентам со всей искренностью готов был поставить все
права в зависимость от общей пользы - и тогда он смог бы исследовать
все конфликтующие между собой права с точки зрения единого
принципа. Он подошел бы ко всем им с общей меркой. Имеет ли человек пра-
107

Л. Т. Гобхаус
во свободно выражать свое мнение? Чтобы ответить на этот вопрос по-
бентамовски, мы должны спросить, является ли разрешение на
свободное выражение мнений в целом полезным для общества, а это, как
сказал бы он, есть вопрос, решаемый посредством общего рассуждения и
изучения имеющегося опыта. Конечно, вместе с розами надо
принимать и тернии. Если допустить свободное выражение мнений, получат
огласку и ложные мнения и многих введут в заблуждение.
Спрашивается, перевесит ли убыток, являющийся следствием распространения
заблуждения, прибыль, которую сулит свобода дискуссий? - и Бентаму
ничто не помешало бы вынести суждение, опираясь на результаты.
Должно ли государство утверждать право частной собственности? - да,
если признание этих прав будет полезно сообществу в целом; нет, если
не будет. То же и с правом собственности - некоторые из прав
собственности могут быть выгодными, другие - невыгодными. Общество
вправе сделать отбор. Если оно найдет, что некоторые формы
собственности дают выгоду исключительно индивидам в ущерб общественному
благосостоянию, то у него будет достаточно оснований для запрета
этих форм собственности, одновременно оно может с неменьшим
основанием утверждать другие формы собственности, которые найдет
разумными: свидетельством тому будет их благотворное воздействие на
общественное благосостояние. Оно не ограничено никаким
«неотъемлемым» правом личности. Оно может сделать с ней все, что пожелает,
при условии, что в своих действиях будет руководствоваться заботой
об общем благе. Что касается вопроса о правах, то здесь бентамовский
принцип мог бы рассматриваться как определенно социалистический и
даже авторитарный. Он предусматривает, по крайней мере как
возможность, полное подчинение индивида общественным потребностям.
У принципа Бентама существует, однако, и другая сторона, для
понимания которой мы должны представить заголовки его теории в виде
позитивной доктрины. Что представляет собой та общественная
полезность, о которой мы говорили? В чем она состоит? Что полезно для
общества, а что вредно? Ответ на эти вопросы обладает достоинством
предельной простоты и ясности. Действие является благим, если в нем
заключена тенденция способствовать наибольшему счастью
наибольшего числа затронутых им людей. Это, конечно, можно сказать не
только о действии, но и об институтах и о социальной системе.
Полезно то, что согласуется с данным принципом. Вредно то, что вступает с
ним в противоречие. Верно то, что с ним согласуется, неверно то, что
не согласуется. Принцип наибольшего счастья является главным и
единственным принципом поведения. Замечу, что он вызывает у нас
два соображения. Одно касается наибольшего счастья. Счастье
определяется позитивно как состоящее в наличии удовольствия, негативно же
как отсутствие боли. Тогда большее счастье предпочтительнее
меньшего, удовольствие, не сопровождающееся болью, предпочтительнее
удовольствия, сопряженного с болью. Понимая боль как отрицательное
количество удовольствия, мы можем сказать, что данный принцип тре-
108

ЛИБЕРАЛИЗМ
бует, чтобы мы всегда принимали в расчет удовольствие и количество
его - и ничего более. Но, во-вторых, число затронутых индивидов есть
понятие материальное. Действие, которое может доставить
удовольствие одному, может причинить боль двоим другим. Тогда это действие
неправильно - если только доставленное удовольствие не было очень
большим, а причиненная в каждом из двух случаев боль - очень
незначительной. Мы должны уравнять следствия, приняв в расчет всех
затронутых индивидов, причем «каждый должен считаться за одного, и
никто - более чем за одного». Это суждение есть неотъемлемая часть
исходной формулы. Выбирая между счастьем своего отца, своего ребенка
или своим собственным, человек должен сохранять беспристрастность.
Он должен принимать во внимание только количество доставленного
удовольствия или же причиненной боли.
Однако в этой концепции измеримых количеств удовольствия и
боли есть, как отмечали многие критики, что-то нереальное и
схоластическое. Мы должны будем вернуться к нашему вопросу, но прежде
постараемся понять значение учения Бентама для решения проблем того
времени и для последующего развития либеральной мысли. Для этого мы
должны придерживаться всего того в его учении, что обладает
реальной ценностью, даже если это не определено с академической
точностью. В таком случае наше внимание привлекли бы следующие
моменты: (1) подчинение всех суждений о праве суждениям о счастье, (2)
важность числа и (3) как оборотная сторона той же доктрины - упор на
равенство или беспристрастность в межчеловеческих отношениях.
Общественная польза, находящаяся в центре внимания Бентама, - это счастье,
испытываемое многочисленными индивидами, в заданном смысле
равноценными. В этом - радикальный индивидуализм бентамовского
кредо, который можно противопоставить социалистической тенденции,
выступавшей на первый план в нашем предварительном рассмотрении.
В данном индивидуализме фундаментальная роль принадлежит
равенству. Каждый считается за одного и никто - более чем за одного,
ибо каждый может испытывать удовольствие и боль. С другой
стороны, свобода не имеет фундаментального значения, она есть средство
для достижения цели. Тем не менее школа Бентама в целом стояла и за
свободу и за демократию. Рассмотрим занимаемую ею позицию.
Относительно народного правления Бентам и Джеймс Милль9
рассуждали следующим образом. Люди, будучи предоставлены самим
себе, то есть в ситуации отсутствия воспитательного воздействия или
сдерживающего чувства ответственности, не заботятся о благе
наибольшего числа людей. Король, если его власть неограниченна, будет
править, руководствуясь только собственным интересом. Класс, если
его власть неограниченна, будет править в собственных интересах.
Единственный способ обеспечить справедливое отношение к счастью
всех и каждого состоит в том, чтобы предоставить каждому равную
долю власти. Действительно, в случае конфликта возобладает
большинство, но при этом каждый будет движим соображениями собственного
109

Л. Т. Гобхаус
счастья, а следовательно, большинство будет заботиться о счастье
подавляющего числа людей. Не существует никакого врожденного права
индивидов участвовать в правлении. Существует лишь притязание,
которое необходимо принять в расчет при распределении средств
достижения счастья, а участие в работе по управлению есть одно из средств
достижения данной цели. Отсюда следует, среди прочего, тот вывод, что
если будет установлено, что один человек или один какой-то класс
гораздо мудрее и лучше других и его (или их) правление больше
поспособствовало бы счастью большего числа людей, чем народовластие, - тогда
дело правления нужно было бы предоставить этому человеку или этому
классу и никому не следовало бы вмешиваться в его деятельность.
Весь этот ход мысли, однако, подразумевает упрощенный взгляд на
проблему правления. Конечно, теоретически возможна постановка
самого по себе, отдельно от других вопросов, вопроса, имеющего
насущный, поддающийся измерению интерес для семи или более миллионов
избирателей. Например, большинство из тех, кто пьет чай, обладают
доступным измерению интересом, интересом одного рода и
приблизительно одной интенсивности для каждого; так что мажоритарное
голосование, если бы оно было проведено только по этому вопросу и
основывалось бы только на эгоистическом интересе, можно было бы, не
впадая в абсурд, считать представляющим сумму индивидуальных
интересов. Однако заметим, что если наибольшее число здесь соблюдено, то с
наибольшим счастьем дело обстоит не столь хорошо. Ибо для того
чтобы была собрана та же сумма налога на вино, которое пьют меньше,
такой налог должен бы быть гораздо выше, чем налог на чай; так что
небольшая выгода многих любителей чая обернулась бы огромными
убытками для горстки любителей вина, а согласно принципу Бентама,
справедливость подобного расклада не очевидна. Фактически не
исключено, что большинство будет вести себя как тиран, настаивающий на
обеспечении себе небольшого удобства ценой, возможно, истинного
страдания меньшинства. Далее, принцип утилитаризма ни в коей мере не
оправдывает такой тирании, но он-таки стремится соизмерить убытки и
прибыли, а такой тип соизмерения в сущности не отвечает нашему
чувству справедливости. Мы можем предположить, что если вообще
имеется рациональный общественный строй, он должен быть таким,
чтобы существенным и неотъемлемым условием счастья одного
человека никогда не было неизбежное несчастье другого; равным образом,
счастье сорока миллионов людей не может основываться на несчастье
одного. В том, чтобы один человек умер за народ, может быть сиюминутная
целесообразность, но с точки зрения вечности подобное несправедливо.
Пойдем дальше. Приведенный пример с налогами является
нереальным в контексте политики современного государства. Политические
вопросы не могут существовать столь изолированно. Даже если бы мы
голосовали на референдуме по поводу введения специального налога,
круг вопросов, представленных к рассмотрению избирателей, никогда
бы не ограничился только размером дохода от данного налога и сферой
110

ЛИБЕРАЛИЗМ
его применения. Предметом рассмотрения стали бы все косвенные
социально-экономические последствия данного налога, и для
иллюстрации были бы выбраны люди, изменившие в правильном направлении
свое мнение, скажем, о сравнительном воздействии на человека чаепития
и винопития. Ни один элемент общественной жизни не существует
отдельно от остальных, и в этом он не отличается от частей тела
животного, каждая из которых неразрывно связана с телом в целом. В этом
смысле жизнь общества правильно считают органичной, и всякая
рассматриваемая публичная политика должна оцениваться с точки зрения ее
влияния на общество в целом. Но в данный момент, когда мы применяем эту
точку зрения к политике, бентамовский способ постановки вопроса о
демократии представляется недостаточным. Интересы каждого человека,
без сомнения, в конечном счете связаны с благосостоянием сообщества в
целом, но эта связь бесконечно тонка и опосредованна. Более того, для
проявления результатов деятельности требуется время, и зло, содеянное
в наши дни, возможно, принесет плоды лишь тогда, когда поколение,
сотворившее его, отойдет в мир иной. Таким образом, непосредственная
доступная измерению выгода для большинства, возможно, совсем не
совпадет с тем, что является в конечном счете благом для всего
общества; и полагать, что движимое эгоистическим интересом большинство
будет править в интересах сообщества в целом, значит на деле
приписывать массе способность полностью разобраться в тех проблемах, с
которыми не в силах совладать цвет науки и государственного мышления.
Наконец, предполагать, что в своих поступках люди руководствуются
исключительно эгоистическим интересом, значит впадать в заблуждение
во многих отношениях. Люди не столь умны и не столь эгоистичны. Ими
управляют эмоции и порывы; и, к счастью и к несчастью, они способны
с энтузиазмом поддерживать различные направления публичной
политики, от которых лично они не ждут никакой выгоды. Чтобы понять
реальную ценность демократического правления, нам следует проникнуть
гораздо глубже в отношения индивида и общества.
И наконец, я обращаюсь к вопросу о свободе. Согласно бентамов-
скому принципу, не могло быть и речи о неотъемлемых правах
личности. В бентамовском принципе присутствовала даже возможность, как
мы видели, бескомпромиссного или авторитарного патернализма. Но
этому противоречили некоторые серьезные соображения. Одно из них
вытекало из условий времени. Бентам, будучи первоначально
человеком консервативного склада, пришел к радикализму довольно поздно,
доведенный до него индифферентностью и враждебностью правящих
классов к его реформаторским планам. Правительство, как он понимал
его, было чем-то вроде закрытой корпорации, интересы которой
заведомо враждебны народному благу; все его творчество пронизано
недоверием к власти как таковой. И многое в истории того времени
оправдывало такое отношение. Тогда трудно было поверить в честное
чиновничество, ставящее благосостояние общества выше личного или
корпоративного интереса, и реформаторы, естественно, смотрели на частную
111

Л. Т. Гобхаус
инициативу как на источник прогресса. Во-вторых - и это был более
философский довод, - предполагалось, что индивид лучше, чем кто бы
то ни было, знает, в чем его интерес, а так как общее благо
представляет собой сумму индивидуальных интересов, следовательно, если
каждый волен сам обретать собственное благо, то благо максимального
числа людей наиболее эффективно реализовалось бы через всеобщую
свободу выбора. Наличие трудностей в примирении своекорыстного
интереса с общим благом не отрицалось. Но люди, подобные Джеймсу
Миллю, который особенно потрудился над этой стороной проблемы,
считали, что их можно было бы преодолеть путем нравственного
воспитания. Приученный с детства ассоциировать благо других со своим
собственным, человек, думал он, стал бы заботиться о счастье других,
как о своем собственном. Ибо в конечном счете эти два понятия
совпадают. Особенно при свободной экономической системе, как
отмечалось выше, оказалось бы, что каждый индивид, движимый
стремлением к наибольшей частной выгоде, выполняет функцию обеспечения
величайшей выгоды для общества. Будь это понято, мы получили бы
истинную социальную гармонию, основанную на спонтанном действии
личного интереса, просвещенного разумом и облагороженного
обузданием грубых инстинктов.
Таким образом, при различии отправных пунктов сторонники Бен-
тама пришли к практическим результатам, не слишком отличающимся
от тех, к каким приводила доктрина естественной свободы; и в целом
эти два влиятельных течения сотрудничали в создании школы,
оказавшей столь заметное воздействие на английский либерализм, к
которому мы сейчас и перейдем.
Глава IV
«LAISSEZ FAIRE»
По своему общему мировоззрению школа Кобдена родственна как
доктрине естественной свободы, так и учению Бентама. Она разделяет с
бентамистами их всепроникающий практицизм, столь дорогой
английскому духу. Но естественные права занимают ее гораздо меньше, чем
французских теоретиков. С другой стороны, она совершенно убеждена,
что главной движущей силой всякого прогресса является деятельность
раскрепощенного индивида*. Ее исходная точка - экономика.
Торговля все еще связана по рукам и ногам. Наихудшие из архаических внут-
* «Если бы меня попросили суммировать в одной фразе различие и связь (двух школ), я
бы сказал, что манчестерцы были учениками Бентама и Адама Смита» (Hirst F.W. The
Manchester School. Introd., p.xi). Лорд Морли10 в заключительной главе своей книги
«Жизнь Кобдена» (Moriey. Life of Cobden) указывает, что именно взгляд на «политику
в целом» в соотнесении с экономическим развитием отличал школу Кобдена от школы
бентамистов.
112

ЛИБЕРАЛИЗМ
ренних ограничений, конечно, уже отброшены. Но и здесь Кобден
активно работает над окончательным освобождением Манчестера от
поместных прав, которым нет места в XIX веке. Однако основная работа
идет в сфере либерализации внешней торговли. Хлебные законы, как
признают даже реформаторы тарифов в наши дни, принимались в
интересах правящих классов. Они облагали массы налогом на
продовольствие откровенно в интересах лендлордов, и в результате
сельскохозяйственной и промышленной революций, шедших с 1760 года, массы
дошли до низшей точки экономической нищеты. Предоставьте каждому
человеку право делать покупки на самом дешевом, а продавать на
самом дорогом рынке, убеждали кобденовцы, и торговля автоматически
расширится. В бизнес хлынули бы талантливые люди. Хороший
рабочий смог бы получать за свой труд столько, сколько он стоит, и на эти
деньги он смог бы купить себе пищу и одежду по самым низким ценам
мирового рынка. Только так получил бы он полную стоимость за свою
работу и никому не платил бы пошлину. Налоги нужны на содержание
правительства, но если мы посмотрим, от чего зависит эта цена, то
увидим, что в основном она зависит от вооружений. Почему мы
нуждаемся в них? Во-первых, из-за национальных антагонизмов, вызванных и
поддерживаемых протекционистской системой. Свободный торговый
обмен между нациями позволил бы им лучше узнать друг друга и
соединял бы разобщенные народы бесчисленными деловыми интересами.
Свободная торговля означает мир; однажды наученные процветающей
Великобританией, другие нации последуют ее примеру, и свободная
торговля распространится повсеместно. Другим корнем опасности для
нации был принцип интервенции. Мы присвоили право наставлять
другие нации на путь истинный. Как могли мы выносить суждения за
другие народы? Сила не есть лекарство. Дайте каждому народу свободно
выбирать пути своего спасения. У нас самих все не так уж идеально для
того, чтобы мы могли ходить по чужим домам и наводить там порядок.
Для полноты личной свободы необходима свобода нации. Управление
колониями не могло долее вестись в интересах метрополии, в них
нельзя было долее держать гарнизоны за счет метрополии. Они
представляли собой далекие страны, страны с большим будущим - если бы мы
дали им свободу, - страны, способные к самозащите и с перспективой
развития, в условиях свободы, в настоящие нации. Личная свобода,
свобода колоний, интернациональная свобода - все это части единого целого.
Невмешательство, мир, ограничение вооружений, сокращение
расходов, снижение налогов связаны рядом практических последствий.
Деньги, сэкономленные при сокращении непомерных военных расходов,
необязательно полностью возвращать налогоплательщикам. Часть
этих денег, направленная на образование - свободное, светское и
всеобщее, - принесет столько же пользы обществу, сколько вреда приносят
ему деньги, затраченные на ружья и корабли. Ибо образование
необходимо для поднятия интеллектуального уровня и обеспечения
существенного равенства стартовых возможностей, без чего массы людей ни-
113

Л. Т. Гобхаус
когда не смогли бы воспользоваться той свободой, которую они
получают в результате устранения законодательных ограничений. В этой
позиции заложены элементы более конструктивного подхода, за что
Кобдену и его единомышленникам не всегда воздавали должное.
Однако в основном учение манчестерской школы как во
внутренних, так и во внешних делах чересчур узко рассматривало функции
правительства. Правительству надлежало поддерживать порядок,
удерживать людей от насилия и обмана, оберегать их лично и их
собственность от внешних и внутренних врагов, обеспечивать им возмещение
ущерба, так чтобы они могли быть уверены, что пожнут то, что
посеяли, насладятся плодами собственного трудолюбия и будут
беспрепятственно вступать друг с другом в любые взаимовыгодные соглашения.
Посмотрим, какую критику выдвигали против этого взгляда
противники Кобдена, и послушаем, о чем говорят сами факты. На всем
протяжении XVIII столетия старый экономический режим находился в упадке.
К моменту образования Лиги против хлебного закона отлучение
трудящегося от земли было завершено. Английские крестьянские массы
представляли собой безземельных наемных рабочих, работавших за
плату 10-12 шиллингов в неделю, а зачастую и за гораздо меньшие
деньги. Начавшееся с 1760 года развитие машинной индустрии
разрушило старую надомную систему и низвело городских ремесленников до
положения наемных рабочих на фабрике, а их наниматель обрел легкий
путь к богатству с помощью монополии на мануфактуру,
существовавшей в этой стране на протяжении двух десятилетий после
наполеоновских войн. Фабричная система рано привела к критической ситуации;
причиной тому было систематическое использование женского и
детского труда в условиях, потрясших общественное сознание, когда до
него дошли известия о них. В отношении детей уже на ранних стадиях
было признано - и сам Кобден подчеркивал это, - что принцип
свободного договора к ним неприменим. Допуская в порядке гипотезы, что
взрослый человек лучше постоит сам за себя, чем кто-либо другой, до-
ведись этому другому отстаивать его интересы, никто вместе с тем не
смел утверждать, что нищий ребенок, отданный ревнителями закона о
бедных в подмастерье к мануфактурщику, смог бы хоть в чем-то ему
перечить или смог бы сам сформировать суждение о работе, к которой
был приставлен. Его следовало защитить, и, как показывал опыт,
защитить с помощью закона. Свободно заключаемый контракт не был
решением проблем беззащитного ребенка, так как оставлял за
нанимателем возможность «эксплуатировать» ребенка в собственных
интересах, и даже если бы тот или иной наниматель проявлял заботу о
здоровье и благосостоянии ребенка, то это было бы частным благодеянием,
а не осуществлением права, закрепленного соответствующим
действием внутри системы свободы.
Но эти доводы допускали различное толкование. Если ребенок
является беспомощным, то в намного ли лучшем положении находятся
взрослые особи, будь то мужчины или женщины? Вот владелец фабри-
114

ЛИБЕРАЛИЗМ
ки, нанимающий пять сотен человек. А вот ремесленник, ищущий
работу и не имеющий иного выбора в поиске средств к существованию.
Предположим, эти двое ведут торг об условиях найма. Если сделка не
состоится, наниматель потеряет одного человека, но у него останутся
еще 499 человек, которые обеспечат безостановочную работу его
фабрики. В худшем случае у него могли бы возникнуть затруднения с
управлением одной машиной, пока не появится новый рабочий. В течение
тех же дней рабочий, возможно, оставался бы голодным и видел, как
голодают его дети. Где же, при таком раскладе, действенная свобода?
Рабочие быстро сообразили, что никакой свободы у них нет, и уже с
первых шагов индустриализации стремились объединяться с целью
установления силового равновесия. Но, естественно, объединение не
понравилось нанимателям, весьма неприязненно отнеслись к нему и
сторонники свободы, ибо оно ограничивало индивидуальную свободу. И
все же тред-юнионы сделали первый шаг к освобождению в 1824 году с
помощью Плейса и радикалов - возможно, именно потому, что эти
люди рассматривали действия тред-юнионов как ответ труда на
репрессивные законы, не оставляющие места для истинной свободы
конкуренции, а не потому, что связывали с тред-юнионизмом как таковым
какие-либо серьезные надежды на постоянный социальный прогресс.
Фактически для такой критической позиции имелись основания. Тред-
юнионизм мог быть протекционистским по духу и репрессивным на
деле. И тем не менее он был необходим для сохранения ремесленными
сословиями их производственного статуса, ибо в отсутствие радикальной
законодательной защиты он один мог хоть что-нибудь сделать для
устранения дисбаланса сил между нанимателем и нанимаемыми. В целом
он давал рабочему гораздо больше свободы, чем забирал, и в этом
состоит для нас важный урок, значение которого выходит далеко за
рамки данной ситуации. В вопросе о договоре истинная свобода
предполагает существенное равенство между договаривающимися сторонами.
Соразмерно с тем преимуществом, которое одна сторона имеет перед
другой, она получает возможность диктовать этой другой свои
условия. И соразмерно с затруднениями, в которых находится другая
сторона, она бывает вынуждена принимать неблагоприятные для нее
условия. Отсюда рациональное зерно афоризма Уокера": в экономике
ущерб имеет тенденцию самоувековечиваться. Чем в более тяжелое
положение оказывается поставлен класс, тем труднее бывает для него
подняться без посторонней помощи. Государство, защищая интересы
существовавшего законодательства, крайне медлило с принятием данной
точки зрения. Первая уступка, как мы видели, была сделана им в
отношении детей, так как слишком многое говорило о необходимости их
защиты. Затем оно включило туда же «молодежь» и женщин - не без
критики со стороны тех, кто твердо держался за женские права и
усматривал в этом расширении опекунской роли государства усиление
доминирования мужчин. Как бы то ни было, к данному решению общественное
мнение пришло благодаря вере в то, что такое вмешательство является
115

Л. Т. Гобхаус
исключительным, будучи нацелено на защиту определенного класса,
недостаточно сильного для того, чтобы отстаивать собственные
интересы. Оно подвело черту, прежде чем включить туда же и взрослого
мужчину; и только в наше время, в результате дискуссии, шедшей на
протяжении многих лет в рядах самих профсоюзов, данное
законодательство безоговорочно взяло на себя задачу установления контроля
над условиями производства, продолжительностью рабочего дня и,
наконец, через учреждение Совета по заработной плате в «потогонных»
отраслях промышленности, над установлением справедливого размера
оплаты труда для рабочих, без половых и возрастных ограничений. К
этому подталкивал жизненный опыт, учивший, что свобода без
равенства есть звук, столь же благородный, сколь и пустой, и результаты
такой свободы ничтожны.
Заменившая рекомендованную школой Кобдена систему вольных
соглашений между индивидами, индустриальная система, ставшая уже
реальностью и находящаяся в процессе дальнейшего развития,
покоится на условиях, предписанных государством, и в пределах этих условий
во многом управляется коллективными договоренностями между
ассоциациями предпринимателей и наемных рабочих. Закон обеспечивает
рабочему безопасность и санитарные условия труда. Он устанавливает
продолжительность рабочего дня для женщин и детей на фабриках и
заводах и для мужчин на шахтах и железной дороге*. В будущем он,
вероятно, будет свободно устанавливать часы работы мужчин. Он
позволяет советам по заработной плате устанавливать легальный минимум
зарплаты в режимных отраслях, число которых несомненно будет
расти. Он делает нанимателей ответственными за все травмы, полученные
рабочими в процессе работы по найму, и запрещает любые
договоренности, отменяющие эту ответственность. В оговоренных пределах он
разрешает свободу контракта. На этой стадии в наиболее передовых
отраслях в игру вступают добровольные ассоциации. Объединениям
людей противостоят объединения нанимателей, так что часы работы и
все детали промышленной сделки оговариваются коллективным
соглашением через установление объединенного правления с нейтральным
председателем или рефери, и, если надо, это правление простирается на
всю местность или даже на всю отрасль. Вот как далеко ушли мы от
свободной конкуренции изолированных индивидов.
Иногда считают, что такое развитие событий обусловило упадок и
смерть старого либерализма. Верно то, что начало фабричного
законодательства в большой мере связано с поддержкой консерваторов. На
данной стадии это согласовывалось с лучшими традициями
патерналистского правления и импонировало религиозным убеждениям людей,
типичным представителем которых был лорд Шефтсбери12. Верно и то,
что данному развитию жестко противостояли Кобден и Брайт13. С дру-
* Косвенным образом он уже давно ограничил также и рабочие часы мужчин,
работающих на фабриках, так как их труд взаимосвязан с трудом работающих бок о бок с
ними женщин и детей.
116

ЛИБЕРАЛИЗМ
гой стороны, радикалы вроде Дж.К.Гобхауса14 сыграли ведущую роль в
раннем законотворчестве, а правительство вигов приняло очень
важные законы от 1833 и 1847 гг. Фактически расхождение во мнениях не
совпадало с обычным делением на партии. Другое дело, что по мере
вызревания опыта стал проясняться смысл нового законодательства и
люди стали осознавать, что контроль над промышленностью не разрушал
свободу, а укреплял ее. Возникло новое, более конкретное понимание
свободы, были оспорены многие старые допущения.
Остановимся на минуту на этих допущениях. Мы видели, что
теория laissez faire исходила из того, что государство будет играть роль
рефери на ринге. Иными словами, оно не будет допускать
мошенничества и применения силы, будет охранять собственность и помогать
людям соблюдать договоры. Считалось, что на этих условиях люди будут
абсолютно свободны во взаимной конкуренции, проявляя тем самым
свои сильнейшие стороны, и каждый будет чувствовать себя
ответственным за ход собственной жизни и явит все свое мужество. Но
почему, можно спросить, для всего этого нужны именно такие, а не другие
условия? Почему государство должно защищать личность и
собственность? Было время, когда сильный вооруженный человек оберегал свое
добро, а порой и добро соседа, если ему удавалось наложить на него
руку. Почему государство должно вмешиваться во все это и делать за
человека то, что его предки делали сами? Почему человеку,
получившему хорошую трепку в силовом столкновении, следует обращаться к
публичной власти за возмещением нанесенного урона? Насколько
более пристало мужчине самому вступить в бой! Не является ли своего
рода пауперизацией человека попытка обеспечить его личную
безопасность и безопасность его собственности безо всяких усилий со стороны
его самого, через посредство государственного механизма,
действующего через его голову? Не должен ли истинно последовательный
индивидуализм отменить этот механизм? «Но, - могут возразить
сторонники laissez faire, - использование силы есть криминал, а государство не
должно допускать преступлений». Так думали люди в XIX веке. Но
были и времена, когда они не соглашались с подобным взглядом и
предоставляли индивидам и их родственникам мстить за нанесенный им
ущерб собственными силами. Трудно найти время более
неограниченной индивидуальной свободы. Но XIX век с полным основанием
считал это время эпохой варварства. В чем же, спросим мы в свою
очередь, состоит сущность варварства? Разве мы не вправе говорить, что
нанесение другому любого намеренного ущерба может быть в
соответствии с законом наказано публичной властью, и разве не
можем мы утверждать, что, заставляя ребенка ежедневно работать по
двенадцать часов, ему наносят больший ущерб, чем наказывая его за
кражу кошелька, за которую столетие назад полагалась виселица? На
основе какого принципа проводится в таком случае разделительная
линия между теми видами ущерба, которые должны запрещаться
государством, и теми, которые оно должно оставлять без внимания? Здесь
117

Л.Т.Гобхаус
можно сказать: volenti non fit injuria*. Никакого урона не может
нанести человеку сделка, на которую он пошел добровольно. Возможно и
так, но не во всех случаях. В рамках рассматриваемого вопроса спор
идет о том, добровольно ли заключала сделку одна из сторон. Данная
сделка носит вынужденный характер. Слабейшая сторона соглашается
так, как висящий над пропастью соглашается отдать все свое состояние
тому, кто лишь на таких условиях готов кинуть ему веревку. Это не
настоящее соглашение. Настоящее соглашение - соглашение свободное, а
полная свобода соглашения подразумевает равенство обеих сторон
сделки. Точно так же как правительство сначала обеспечивает
элементарные условия свободы, удерживая физически более сильного от
убийства, избиения, ограбления своих соседей, так обеспечивает оно и более
широкую свободу для всех каждым налагаемым ограничением,
нацеленным на то, чтобы не допустить использования одним человеком других
людей с целью получения выгод для себя ценой ущерба для других.
Возникает различие между несоциальной и социальной свободами.
Несоциальная свобода есть право человека употреблять свои
способности без учета чьих бы то ни было желаний или интересов, кроме
своих собственных. Такая свобода теоретически возможна для индивида.
Она не совместима ни с каким общественным контролем. Для любого
числа индивидов, живущих во взаимодействии, она и теоретически
невозможна. В социальном плане она противоречива - если только
желания всех индивидов не устремляются автоматически к социальным
целям. В таком случае социальная свобода для любого общества, за
исключением «золотого века», покоится на ограничении. Этой свободой
могут обладать все члены сообщества; это свобода выбирать из тех
видов деятельности, которые не сопряжены с ущербом для других. По
мере созревания опыта социальных результатов деятельности, по мере
пробуждения социального сознания концепция ущерба расширяется и
понимание его причин углубляется. Поэтому расширяется и сфера
ограничений. Но ввиду того, что причиненный ущерб сам по себе калечит
пострадавшего, вредит его здоровью, сокращает его жизнь, сужает его
возможности, предотвращение такого ущерба делает человека
свободным. Ограничения для агрессора есть свобода для пострадавшего, и
только ограничение действий, посредством которых люди наносят вред
друг другу, позволяет им как целостному сообществу обрести свободу
по всем направлениям, где это не будет чревато привнесением явной
социальной дисгармонии.
Поэтому весьма неумно высмеивать современный либерализм за
непоследовательность, выражающуюся в противостоянии
экономическому протекционизму при одновременной поддержке
протекционистского законодательства для работников физического труда. Между тем и
другим нет ничего общего, кроме того что они являются ограничения-
* Нет обиды изъявившему согласие (дат.) - одно из положений римского права, согласно
которому какое-либо действие, совершенное с согласия потерпевшего, не признается
правонарушением и потому потерпевший не имеет права обжаловать такое действие
(прим. пер.).
118

ЛИБЕРАЛИЗМ
ми, действующими в интересах всех. Первый представляет собой
ограничение, которое, по мнению либералов, будет действовать в интересах
определенных отраслей промышленности в ущерб другим и в целом в
пользу тех, кто уже занял место под солнцем, и против беднейших
классов. Второе ограничение задумано в интересах в первую очередь
беднейших классов с целью обеспечения для них наиболее эффективной
свободы и приближения к равенству условий в производственных
отношениях. Здесь есть предмет для спора только для тех, кто понимает
свободу как нечто противоположное ограничению как таковому. Для тех
же, кто понимает, что всякая социальная свобода покоится на
ограничениях, что ограничение свободы для одного человека в каком-то
отношении есть условие свободы других людей в этом отношении, - для них
эти насмешки вовсе не имеют смысла. Свобода как благо есть не такая
свобода, которая получена за счет других, но такая, которой могут
обладать все вместе, и мерилом такой свободы является полнота
ограничения всех в возможности причинения ущерба друг другу посредством
закона, обычая или собственного чувства.
Индивидуализм, как его обычно понимают, воспринимает как само
собой разумеющееся не только полисмена и суд. Он также считает само
собой разумеющимся право собственности. Но что понимается под
правами собственности? В обычном словоупотреблении это выражение
имеет именно то значение, которое мы привычно вкладываем в него.
Это система, в которой человек свободен тем или иным способом
приобретать или обменивать продукцию в пределах, установленных
законом, распоряжаться всем чем может - землей, потребительскими
товарами или капиталом - по своей воле и желанию в собственных целях,
если захочет, разрушить это, отдать или продать - как захочется, - а на
смертном одре завещать это кому угодно. Признается, что государство
может принять участие в собственности людей через налогообложение.
Ибо государство есть необходимость, и люди должны платить
определенную цену за безопасность; но при любой системе налогообложения
государство, согласно этому взгляду, забирает у человека нечто «его
собственное», что оправдывается лишь необходимостью. Оно не имеет
«права» для достижения собственных целей, не являющихся
необходимыми для строя в целом, лишать человека чего-то, принадлежащего ему
лично. Поступать так значит нарушать права личности и силой
заставлять человека вносить свой вклад в осуществление целей, которые для
него безразличны или даже неприемлемы. «Социалистическое»
налогообложение является ущемлением индивидуальной свободы, свободы
каждого владеть собственностью и поступать с ней так, как он того
пожелает. Таков, кажется, обычный взгляд на этот предмет.
Но последовательная теория свободы не могла довольствоваться
существующей системой собственности. Первым объектом критики, уже
выявленным учениками Кобдена, были преграды для свободного
обмена в вопросах о земле. Для безземельного обретение земли было и
остается делом непростым, и во имя свободы договора Кобден и его учени-
119

Л. Т. Гобхаус
ки ратовали за дешевый и беспрепятственный трансфер земли. Но тут
возможна более глубокая критика. Земля ограничена количественно,
некоторые виды земель очень жестко лимитированы. Там, где
существует ограничение снабжения, всегда существует возможность
монополии, а монополии объявили войну принципы свободной конкуренции.
Для самого Кобдена свободная торговля землей была продолжением
свободной торговли товарами. Но наступление на земельную
монополию могло быть продолжено, заставляя индивидуалиста, искренне
придерживающегося своих принципов, двигаться некоторое время
параллельно с социалистическом врагом. Это и случилось со школой Генри
Джорджа15. Его школа поддерживала конкуренцию, но конкуренцию
только на основе истинной свободы и равенства для всех. Чтобы
обеспечить этот базис, следовало очистить социальную систему ото всех
элементов монополии, из которых, по мнению данной школы,
наиважнейшим является частное владение землей. Этот вопрос, утверждает
она, может быть решен только путем поглощения государством всех
элементов монопольной стоимости. Монопольная стоимость имеет
место везде, где что-либо, обладающее ценностью для людей, но
имеющееся в ограниченном количестве, попадает в частные руки. В этом случае
конкуренции не получается. Владельца не сдерживает ничего кроме
ограничений спроса. Он может назначить цену, не имеющую ничего
общего со стоимостью его собственных издержек. В дополнение к
нормальным зарплатам и прибылям он может извлечь из нужд других
сверхприбыль, называемую экономической рентой. Он может также
придержать свою собственность, не разрешая другим пользоваться ею,
пока не восстановится ее полная стоимость, тем самым увеличивая
ренту, которую он в конечном счете получит, за счет больших потерь,
которые понесет в этот момент общество.
В нашей стране монополии распадаются на три категории. Первая -
это монополия на землю. Например, городские ренты складываются не
просто из цены зданий или цены зданий плюс местоположение, как
могло бы быть, если бы предложение требуемых местоположений было
неограниченно. Эти ренты отражают цену такого местоположения,
спрос на которое превышает предложение, иначе говоря, там
присутствует элемент монополизма. А стоимость местоположения -
составляющая действительной цены дома или фабрики, зависящая от их
расположения, - варьируется в прямой зависимости от степени монополизиро-
ванности. Эта стоимость, утверждает сторонник национализации
земли, не создается ее владельцем. Она создается обществом. Отчасти она
зависит от общего развития страны, следствием которого является рост
численности населения и подъем городской жизни. Отчасти же она
зависит от развития данной конкретной местности, от непосредственных
затрат на улучшение санитарного состояния и прочие
усовершенствования, сделанных из денег налогоплательщиков, благодаря чему
местность становится пригодной для проживания и для работы
промышленных предприятий. Прямыми и косвенными путями общество созда-
120

ЛИБЕРАЛИЗМ
ет стоимость местоположения. Получает же ее лендлорд, а получив,
может назначить полную цену любому, кто желает жить или заниматься
производственной деятельностью в данной местности. Сторонник
национализации земли, глядя на права собственности с чисто
индивидуалистической точки зрения, отказывает в справедливости подобному
порядку и не видит иного решения, кроме как возвратить монопольную
стоимость создающему ее обществу. Соответственно, он приветствует
налогообложение стоимости местоположения в полном объеме. Другая
составляющая монополии - это отрасли производства, к которым
неприменима конкуренция, - например снабжение газом, водой, трамвайное -
а в иных случаях и железнодорожное - сообщение. Здесь конкуренция
была бы разорительной, если не вовсе невозможной; если же опять
придерживаться строго последовательного индивидуализма, позволив
промышленности оказаться в частных руках, то владельцы извлекут из
нее нечто большее, нежели обычные прибыли в конкурентном
производстве. Они получат монопольную прибыль за счет рядового потребителя,
и избежать этого можно посредством установления публичного
контроля или общественной собственности. Последняя есть более полное и
эффективное средство, она же является средством, принятым на
вооружение муниципальным социализмом. Наконец, могут существовать
монопольные формы, созданные государством, такие как ограничение
продажи алкогольных напитков системой лицензирования. В согласии с идеей
конкуренции, стоимость, созданную таким образом, не следует
передавать в частные руки, и если в интересах общества создана монополия, то
налогообложение лицензионных областей следует организовать так,
чтобы монопольная стоимость возвращалась обществу.
До этого пункта совершенно последовательный индивидуализм
может гармонично сотрудничать с социализмом, и на деле именно этот
частичный союз заложил основные направления последующей
финансовой деятельности либералов. За Великим Бюджетом 1909 года стояли
объединенные силы социалистов и индивидуалистов. Можно добавить,
что существует и четвертая форма монополии, открытая для той же
двойной критики, но известная не столько в Великобритании, сколько
в Соединенных Штатах. При конкурентной системе соперники могут
прийти к соглашению. Более сильный может принудить слабого, либо
же несколько равных могут согласиться работать вместе. Так
конкуренция может самоуничтожиться, и промышленность может запестреть
трестами и другими объединениями, создаваемыми ради частной
выгоды и в противовес общественному интересу. Такие объединения были
предсказаны Карлом Марксом как средства, специально
предназначенные для разрушения конкурентной системы, и в нашей стране
держались в узде силами свободной торговли. При протекционизме они
составляют наиболее острую проблему дня. Даже у нас железные дороги
служат одним из примеров быстрого создания системы объединений,
выгода которой очевидна, тогда как ее непосредственным результатом
является монополия, а ее верным исходом - национализация.
121

Л. Т. Гобхаус
Таким образом, индивидуализм, сталкиваясь с фактами, довольно
долго идет по пути социализма. И опять мы обнаруживаем, что для
того чтобы расширить индивидуалистическую свободу и равенство, мы
должны расширить сферу социального контроля. Но для того чтобы
пронести в чистоте принципы либерализма, достичь социальной
свободы и действительного равноправия, мы должны пойти дальше. Мы не
должны принимать как аксиому ни одно из прав собственности. Мы
должны подвергнуть рассмотрению их реальное действие и уяснить,
как они сказываются на жизни общества. Мы должны спросить,
придется ли нам, если мы отменим всякую монополию на категории
товаров, предложение которых ограничено, тем не менее иметь дело со
всеми причинами социальной несправедливости и сбоев в производстве;
следовало ли нам прийти на помощь изможденному рабочему,
обеспечив каждому гарантию справедливого вознаграждения за честный труд
и предотвратив возможность пользоваться экономическими
преимуществами с целью извлечения прибыли для себя за счет другого. Нам
придется спросить, есть ли у нас основа для справедливого разграничения
прав, с одной стороны, общества и, с другой, индивида, а вместе с нею
должное представление об истинных целях государства и о взвешенном
принципе налогообложения. Эти изыскания подводят нас к
первопричинам, и для того чтобы приблизиться к этой части нашего
рассмотрения, желательно расширить наш очерк исторического развития теории
и практики либерализма.
Глава V
ГЛАДСТОН И милль
С середины XIX столетия история британского либерализма
ознаменовалась двумя великими именами: в сфере практики именем Гладстона16
и в сфере теории - Милля17. Во многом отличаясь, они сходились в
одном. Оба обладали высшей добродетелью открытости,
восприимчивости к новым идеям, благодаря чему оба с возрастом пришли к более
глубокому пониманию социальной жизни. В 1846 году Гладстон был
консерватором, но под руководством Пиля18 порвал со старыми
традициями в вопросе о свободной торговле, и на многие годы его наиболее
примечательную заслугу перед обществом составляло завершение коб-
деновской политики финансовой эмансипации. При проведении в
жизнь этой политики он вошел в коллизию с палатой лордов, и именно
его активное вмешательство в 1859-1860 гг. спасло палату общин от
унизительного поражения и обеспечило ее неоспоримое финансовое
верховенство вплоть до 1909 года. В следующее десятилетие он
выступал за расширение избирательного права, и именно его правительство
в 1884 году расширило представительский принцип до уровня, на кото-
122

ЛИБЕРАЛИЗМ
ром он продержался последующие 27 лет. В экономике Гладстон в
целом разделял кобденовские принципы, воспринятые им в середине
жизни. Он не симпатизировал «новому юнионизму» и
полусоциалистическим идеям, распространившимся в конце 80-х годов и образовавшим
фактически мощное встречное течение по отношению к проводимой им
в то время политической работе. И все же в отношении Ирландии он
осуществил новый подход, создав прецедент отказа от свободы
контракта в случае, когда две стороны находились в откровенно неравном
положении. Не будучи абстрактным мыслителем, он питал страсть к
справедливости в ее конкретных проявлениях, и здесь он был способен далеко
пойти. Он безошибочно узнавал тиранию и вел с нею непрестанную
борьбу на всех фронтах.
Но наиболее оригинальный вклад внес он в сфере имперских
отношений. Подвергавшееся критике Маджубское урегулирование19 было
актом справедливости, слишком запоздалым для того, чтобы
полностью устранить содеянное зло. Тем более мужественным был этот
поступок государственного деятеля, оказавшего в ту пору поддержку
врожденной силе национального освобождения и честности в
международных делах. И в случае с Ирландией Гладстон опирался на те же
принципы, но в этом случае для победы требовалась сила, над которой
не властен никто, - сила времени. Вообще в международных делах
Гладстон был пионером. Принцип его не совсем совпадал с кобденов-
ским. Он не ратовал за политику невмешательства. Он поддержал
Грецию и готов был поддержать армян ради спасения их национальной
чести и предотвращения чудовищного злодеяния. Принцип Гладстона
можно определить как антитезис принципам Макиавелли и Бисмарка,
равно как и практике любого из министерств иностранных дел. Если
практика этих последних исходит из принципа, что государственные
интересы оправдывают все, то Гладстон исходил из принципа, что
государственные интересы не оправдывают ничего из того, что не имеет
оправдания в совести людей. Политик для него есть человек, обязанный
блюсти не только материальные интересы, но и честь своей страны. Он
является гражданином мира в том смысле, что представляет нацию,
являющуюся членом мирового сообщества. Он должен так же признавать
свои права и обязанности, как и любой представитель любой другой
человеческой организации. Нет такого предела, за которым
заканчиваются человеческие обязанности. Нет такой дали, из которой не был бы
услышан голос человеческого страданья, из которой пытки и резня не
покажутся отвратительными. Уже как патриот человек должен
признать, что для того чтобы возвеличиться, нации недостаточно обагрить
кровью шар земной или расширить свою коммерцию за все мыслимые
пределы, - ей необходимо стать еще оплотом справедливости,
помощником угнетенных и признанным обиталищем свободы. В выражении
этой идеи состояла миссия Гладстона, которую он осуществлял и через
осуждение опиумной войны, и через разоблачение тайн
неаполитанских тюрем, и в своем последнем публичном выступлении по свежим
123

Л. Т. Гобхаус
следам константинопольской резни. Он опередил свое время. Ему не
всегда удавалось отстаивать свои принципы в собственном кабинете, и
после его отставки ничто, казалось, не удерживало мир от того, чтобы
скатиться в прошлое. Его собственная партия во многом перешла на
противоположные позиции. С другой стороны, внимательная и
непредвзятая критика признает, что лорд Солсбери20, главный оппонент,
осаждавший его на склоне лет, воспринял кое-что из его духа и,
находясь под его влиянием, многое сделал для спасения страны от
крайностей империализма; а его последователь сэр Генри Кемпбелл-Баннер-
ман21 использовал свое кратковременное пребывание у власти для того,
чтобы отказаться от политики расового господства в Южной Африке и
продемонстрировать действенность старой гладстоновской веры в
живительную силу политической свободы. К этому можно добавить, что
если с тех пор в международной политике правил бал цинизм, то скорее
цинизм террора, нежели цинизм амбиции. Дальновидность как
движущая сила наших внешних связей была вытеснена испугом; теперь же
появились признаки того, что и испуг ослабел и наконец уступает место
здравому смыслу.
В прочих отношениях Гладстон обладал скорее нравственной, чем
интеллектуальной силой. Он поднял уровень социальной жизни в
целом. Имея обыкновение взывать к лучшему в людях, он углубил
чувство ответственности перед обществом и полуосознанно подготовил
почву для усиления воздействия общественной совести. Милль также
обладал нравственной силой, и крайне устойчивое влияние его книг
имеет скорее личностный, а не интеллектуальный характер. Но, в
отличие от Гладстона с его энергией и практической хваткой, Милль
обладал качествами вечного ученика, и своей особой он являл весь путь от
старого либерализма к новому. Взращенный на идеях Бентама, он
никогда по-настоящему не отказывался от принципов своего духовного
отца. Он постоянно приводил эти принципы в соприкосновение со
свежим опытом и свежими направлениями мысли, рассматривая, как они
работают и как следует изменить их для того, чтобы усилить то, что
было действительно разумного и ценного в их содержании. Поэтому
Милль раньше, чем кто бы то ни было, пришел к убеждению о
несостоятельности, незавершенности и недостатках законченной системы. Вот
почему его работе предстоит пережить многие последовательные,
завершенные и совершенно замкнутые системы.
Как утилитарист, Милль не мог апеллировать ни к какому из прав
индивида, которое можно было бы противопоставить общественному
благосостоянию. Его метод заключался в доказательстве того, что
постоянное благосостояние общества связано с правами личности.
Конечно, случается, что непосредственная общественная
целесообразность требует пренебречь правами личности. Но если следовать
правилам целесообразности, то не будет ни права, ни закона. В жизни
общества не будет твердых правил и ничего вообще, на что можно было бы
опереться в выработке собственной линии поведения. Для утилитари-
124

ЛИБЕРАЛИЗМ
стов в этом случае проблема права принимает форму вопроса: в чем
состоит, в общем и в принципе, то требование, которое обществу
предписывается признать? Каковы постоянные и ни при каких
обстоятельствах не изменяемые условия здоровья общества? В отношении свободы
ответ Милля указывает на моральные и духовные силы, определяющие
жизнь общества. Во-первых, общество нуждается в просвещении
относительно вопроса о свободе мысли и дискуссий. Истина обладает
социальной ценностью, и никогда не следует думать, что мы
располагаем полной и окончательной истиной. Истину можно
постигать лишь опытным путем в мире мысли и действия. В процессе
экспериментирования возникает масса возможностей ошибиться, поэтому
свободный поиск истины сопряжен с трениями и промахами.
Распространение заблуждений наносит вред, который можно было бы
предотвратить, если бы заблуждение было преодолено. Но
преодоление его любыми иными средствами, нежели разумное увещевание,
есть такое лекарство, которое излечивает болезнь, убивая пациента.
Оно парализует свободный поиск истины. Мало того, в честном
заблуждении присутствует элемент позитивной истины, что ставит его
выше механически принимаемой истины. В той мере, в какой оно
является честной ошибкой, оно проистекает из спонтанной деятельности
духа на основе некоего частичного и незавершенного опыта. В этом
смысле оно есть интерпретация опыта, правда ошибочная, тогда как
навеянная авторитетом вера не является интерпретацией опыта вообще. Она
не сопряжена с личными усилиями. Ее слепое согласие удостоверяет
отказ воли и интеллекта от внесения поправок и зачеркивания.
Данный тип аргументации исходит не из человеческой склонности
ошибаться. Он властно взывает к тем, кто совершенно уверен в
собственном обладании истиной - окончательной и полной. Им предлагают
признать, что эта истина должна быть сообщена другим не
материальным, а духовным путем; что если они предусматривают физические
угрозы как средство устрашения или мировое господство как средство
убеждения, они уничтожают не только плоды, но и сами корни истины,
ибо она коренится в человеческом духе. Однако данный аргумент
приобретает дополнительную силу, когда мы рассматриваем реальную
историю человеческой веры. Искренний человек, знающий что-то об
интеллектуальных течениях, признает, что даже вера, которая наиболее
необходима ему, складывалась на протяжении поколений, и может из
этого сделать вывод, если он достаточно рассудителен, что, как она
развивалась в прошлом, имея в себе живое семя, так она будет развиваться
и в будущем. Она будет постоянна по форме, но изменчива по
содержанию. Но если сама истина есть расширяющийся круг идей,
развивающийся с помощью критики и модификации, нам не нужно более ничего
говорить о грубом и несовершенном восприятии истины, которое
образует господствующее в обществе мнение в каждый отдельный момент.
Не требуется много усилий для того, чтобы беспристрастно оценить
125

^___ Л. Т. Гобхаус
опасность любого ограничения исследования по воле коллектива, будь
то орган власти или репрессивная сила общественного мнения.
Основанием свободы в этом смысле является, стало быть,
концепция мышления как развития в соответствии с законами духа, который
процветает в движении идей, руководимых опытом, рефлексией и
чувством, сбиваемых с пути вмешательством материальных соображений
и погибающих при попытке придать им завершенный вид. Та же
концепция расширяется, чтобы вобрать в себя всю идею личности.
Социальное благополучие не может быть несовместимым с индивидуальным
благополучием. Но индивидуальное благополучие зиждется на
ответственности рационального существа. Мужское начало (а также,
подчеркнул бы Милль, и женское) зиждется на спонтанном развитии
способностей. Найти выход для способности чувствовать, для эмоции,
мысли, действия значит найти самого себя. Результатом этого является
не анархия. Найденное таким образом я имеет в качестве своей точки
опоры способность к контролю. Его главное достижение в том, что оно
привносит определенное единство в жизнь и некую гармонию в мысль,
действие и чувство; а его благороднейшее правило - в том, чтобы
осознать свое отношение к другим и жить в соответствии с этим
пониманием. Но главным в контроле является то, что он должен быть
самоконтролем. Принуждение может быть необходимо в целях
установления внешнего порядка, но оно ничего не добавляет к внутренней
жизни, составляющей истинное бытие человека. Это даже угрожает ему
потерей авторитета и нарушением сферы его ответственности. Оно - не
цель, а средство, и причем такое средство, которое легко становится
опасным для жизненно важных целей. Предоставленные самим себе,
индивиды сильно различаются; некоторые их причуды несерьезны,
другие пусты; бывают неприятные и даже отвратительные для
посторонних выходки. Но в целом хорошо, что индивиды разнятся между собой.
Индивидуальность есть элемент благосостояния, и не потому только,
что она - необходимое следствие самоуправления, но и потому, что
после всех дозволений расточительства обычная жизнь становится полнее
и богаче из-за множества типов, которые она включает, а это
способствует расширению сферы коллективного опыта. Большая
несправедливость, совершаемая угнетением женщин, является не потерей для самих
женщин, составляющих половину сообщества, но оскудением общества
в целом, ибо оно не досчитывается всех тех элементов в общем
потенциале, которые могли бы привнести женщины свободной игрою ума.
Схожие принципы лежат в основе трактовки Миллем
представительного правления. Если взрослые граждане, мужчины и женщины,
имеют право голоса, это не столько для того, чтобы повысить
действенность их требований к обществу, сколько для того, чтобы усилить их
личную ответственность за действия сообщества. Проблема характера
правления есть наиболее решающий из всех вопросов правления. Если
бы люди предпочли, чтобы их кормили с ложечки, идеальной системой
для них был бы благожелательный деспотизм. Если же предполагается,
126

ЛИБЕРАЛИЗМ
что они должны сами участвовать в собственном спасении, то их
следует призвать к осуществлению своей доли участия в управления
повседневной жизнью. Развивая этот принцип дальше, Милль сместил
акценты расхожего возражения против расширения избирательного права,
ссылающегося на невежество и безответственность избирателей. Чтобы
чему бы то ни было научиться, люди должны практиковаться. И если
речь идет о выработке у них ответственности, то тем более
ответственным должно быть оказание им доверия. Здесь есть свой риск, но еще
рискованней и безнадежней было бы ограждать массы от их гражданских
прав и обязанностей. Величайшая опасность, которую Милль видел в
демократии, заключалась в тирании большинства. Может быть
больше, чем любой учитель либерализма до него, подчеркивал он различие
между желанием большинства и благом общества. Он признавал, что
различные права, которые по обыкновению защищали либералы,
могли оказаться на практике труднопримиримыми между собой, и если
превыше всего личная свобода, то так называемая политическая
свобода, предоставляющая большинству неограниченное право
принуждения, могла бы только подвергнуть ее опасности. Поэтому в течение
многих лет он был озабочен поиском средств обеспечения свободы
слова и справедливого представительства меньшинства и, как пионер
движения за пропорциональное представительство, он стремился к тому,
чтобы парламент являлся рупором не только части народа, пусть даже
подавляющего большинства, а народа в целом.
Что касается экономической стороны жизни общества, Милль в
принципе признавал необходимость контроля над договором, стороны
которого находились в неравных условиях, но, упирая на личную
ответственность, он опасался распространять этот принцип на взрослых,
а его особая приверженность делу эмансипации женщин заставляла его
сдерживать собственное эмоциональное отношение к указанному
предмету, фактически ставя тем самым в разряд первоочередных задач
эмансипацию женщины-работницы. Уже в начале своей карьеры он
считал, что вернейшим способом улучшения положения наемного
рабочего является повышение уровня комфорта, а важнейшее условие
повышения комфорта усматривал в ограничении деторождения в семьях.
Однако на склоне жизни он стал выражать все большее
неудовлетворение всем строем системы, оставлявшей массу населения в положении
наемных рабочих, тогда как меньшинство жило на ренту, прибыли и
проценты от инвестированного капитала. Он начал с надеждой
обращать свой взор на идею кооперативной организации общества, в
которой человек был бы научен «копать и ткать для всей страны», так же
как теперь он был готов сражаться за кооператив, где прибавочные
продукты промышленности будут распределяться среди
производителей. В середине жизни лучшим средством достижения этой цели ему
казалось добровольное кооперирование, а ближе к концу жизни он
признал, что данное изменение взглядов как таковое ставило его в ряды
социалистов, и представленное в его автобиографии краткое изложение
127

Л. Т. Гобхаус
социалистического идеала остается, пожалуй, на сегодняшний день
лучшим суммарным изложением либерального социализма.
Глава VI
СУЩНОСТЬ ЛИБЕРАЛИЗМА
Учение Милля подводит нас к самой сердцевине либерализма; прежде
всего, мы узнаем из него, что свобода не есть просто формула закона
или ограничения посредством закона. Существует ведь и тирания
обычая, тирания мнения, даже тирания обстоятельств, столь же реальные,
сколь и тирания правительств, и даже более распространенные. Не
основана свобода и на самоутверждении личности. В поведении личности
прекрасно уживаются и либерализм и нелиберализм. Также не
противоречит свобода дисциплине, организации, принципиальности в
вопросах истины и справедливости. Нельзя ее отождествлять и с
терпимостью к противоположным мнениям. Либерал не выказывает
терпимости к мнениям, которые он считает ложными, как если бы они не
имели значения. Он воздает им должное, беспристрастно выслушивая их,
как если бы они были столь же важны, как и его собственные мнения.
Он всегда готов подвергнуть проверке свои собственные убеждения, не
потому, что сомневается в них, но потому, что верит в них. Ибо он
убежден, что и к случаю, когда он считает мнение истинным, и к
случаю, когда он считает его ложным, применим единый и окончательный
вид проверки. Дайте заблуждению возможность свободно выявиться, и
тогда произойдет одно из двух. Либо, развившись, продемонстрировав
свое внутреннее содержание и следствия, оно обнажит некоторые
элементы истины. Они выделятся, обогатят запас человеческих идей, они
добавят что-то к истине, которая ошибочно принималась за
окончательную, они послужат для объяснения корней заблуждения, потому
что вообще заблуждение само по себе есть неправильно понятая
истина; и окончательно и удовлетворительно опровергнуто оно может быть
только тогда, когда будет объяснено. Либо же, наоборот, не проявится
никакого элемента истины. В этом случае чем более полно осознают
ошибку, чем терпеливее прослеживают ее во всех импликациях и
следствиях, тем глубже она сама себя опровергнет. Раковую опухоль нельзя
вылечить хирургическим скальпелем. Корень ее всегда останется, и к
полному излечению может привести только образование антитоксина
самозащиты. Точный аналог этому являет собой логика истины. Чем
более развита истина, чем богаче ее содержание, тем больше
возможность определения любого элемента ошибки, которую она может
содержать; и наоборот, если никакой ошибки не появится, то тем более
полно она утверждает себя как истина и только истина. Либерализм
применяет мудрость Гамалиеля22 не в духе безразличия, но с полным
128

ЛИБЕРАЛИЗМ
убеждением в возможности истины. Если она исходит от человека, т.е.
если она не укоренена в подлинной реальности, она обратится в ничто.
Если же она от Бога, давайте позаботимся, чтобы нам не пришлось
сражаться с Богом.
Расхождения во мнении, характере, поведении немаловажны. Они
могут приобрести самое существенное значение, и никто не призывает
во имя либерализма не замечать их серьезности. Имеются, например,
некоторые недостатки, свойственные приверженности к определенным
мнениям. Нет ничего нелиберального в том, чтобы признавать такие
недостатки. Нет ничего нелиберального для протестанта в том, чтобы
при выборе учителя для своего сына отвергать честного римского
католика, который открыто признает, что все его преподавание
сконцентрировано на доктрине церкви. Нелиберально было бы отвергать того
же человека в качестве специалиста по обучению арифметике, если он
оговорил, что не имеет намерения использовать свое положение в целях
религиозной пропаганды. Ибо в первом случае различие религиозных
мнений есть недостаток. Оно является отрицанием заданной цели, т.е.
общего воспитания мальчика в духе, соответствующем вере отца. В
последнем же случае данное мнение не является недостатком.
Убежденный католик принимает таблицу умножения и может передать свое
знание без ссылок на непогрешимость папы. Отказ нанимать его означает
наказание за его убеждения, не имеющие отношения к сути дела. Нет
ничего нелиберального для издателя в том, чтобы отклонить услуги
представителя оппозиционной партии как ведущего писателя или даже
услуги политического обозревателя или любую его способность, где его
мнения могли бы оказать влияние на его работу. Нелиберально отвергать
его в качестве композитора или клерка или в любом другом качестве,
если его мнения не отражаются на его работе в газете. Нет ничего
нелиберального в том, чтобы отказать в доверии человеку, чья репутация
показывает, что он, вероятно, злоупотребит таким доверием.
Нелиберально - и это моралисту еще предстоит узнать - наказывать человека,
который совершил проступок в одном отношении, отстранив его от
выполнения полезных социальных функций, к которым он совершенно
пригоден и, выполняя которые, он мог бы одновременно послужить обществу
и вновь обрести самоуважение. Возможно, все-таки придет время, когда
либерализм, уже признанный как обязанность в религии и политике,
займет свое настоящее место в центре наших этических концепций и
станет применяться не только к тому, кого мы считаем проповедником
ложных учений, но и к человеку, которого мы считаем грешником.
Основа либерализма, понятая таким образом, несомненно, отлична
от взгляда, что личное мнение человека социально индифферентно, что
его личная нравственность ничего не значит для других. В той мере, в
какой Милль строил свой пример на различии между действиями,
относящимися только к агенту, и действиями, затрагивающими других, он
все-таки возобладал над старым индивидуализмом. Нам нужно
искренне признать, что нет ни одной стороны в жизни человека, которая бы-
5-1614
129

^____ Л. Т. Гобхаус
ла бы безразлична обществу, ибо, что бы он ни делал или ни мыслил,
все может сказаться на его благосостоянии, а это имеет и должно иметь
значение для общества и может также прямо или опосредствованно
воздействовать на мысль, действие и характер тех, кто связан с ним.
Основополагающий принцип может быть сформулирован двояким
образом. Во-первых, человек представляет собой нечто большее, чем
его мнения и действия. Карлейль и Стерлинг23 отличались друг от
друга «разве что во мнении». Для большинства из нас именно это и есть
различие. Карлейль сознавал, что существует нечто гораздо более
глубокое, нечто, лишь приблизительно и во многом ошибочно
формулируемое в виде мнения, и это нечто - реальный человек. Реальный
человек есть всегда нечто большее, чем то, что могут выразить термины,
понятные для других людей; и точно так же, как его отличия глубже, чем
отличия ранга, класса, цвета и даже, хотя и в другом смысле, пола, так
не исчерпывается он и теми сравнительно внешними событиями,
которые делают одного человека святым, а другого преступником. Это
чувство уникальности составляет реальное значение равенства; оно есть
основание социальной солидарности и связи, которое, если его
правильно использовать, противостоит разрушительной силе всякого
конфликта - интеллектуального, религиозного и этического.
Но далее, поскольку личные мнения и социальные учреждения
являются как бы кристаллизацией результатов и достижений, завоеванных
в ходе определенных процессов лицами или коллективными усилиями,
человеческая личность есть то, что живет и растет, что может быть
разрушено, но не может быть создано, что не может быть разъято на части
и отремонтировано, но может быть поставлено в условия, в которых
оно расцветет и разовьется, или, если личность нездорова, - в условия,
в которых она исцелит себя посредством собственных
восстановительных сил. Основание свободы есть идея роста. Жизнь - это обучение
(либо в теории, либо на практике) тому, что человек способен усвоить, и
то, что он усвоил, зависит от энергии, которой он обменивается со
своим окружением. Таким образом - перейдем сразу к существу дела, к
вопросу о моральной дисциплине, - конечно, можно принудить
человека к порядку и при помощи жесткого контроля и сурового наказания не
дать ему причинить неприятности ближнему. Быть может это, как
полагают, удобно для ближних; но с точки зрения моральной
дисциплины это является противоречием в терминах. Такой подход дает
меньше чем ничего для формирования характера самого человека. Он
просто сокрушает его. И пока его воля не убита, эффект будет заметен в
том случае, если давящий на него пресс случайно будет устранен. Это
также возможно, хотя требуется более высокое искусство, чтобы
обучить того же человека самодисциплине, и это-то и благоприятствует
развитию воли, личности, самоконтроля - как бы мы ни назвали эту
главную гармонизирующую силу, которая делает нас способными
управлять своими собственными жизнями. Либерализм есть вера в то, что
общество может без опасности для себя опираться на эту самоуправля-
130

ЛИБЕРАЛИЗМ
ющую силу личности, что только на таком фундаменте и может быть
построено истинное общество и что основания, установленные таким
образом, являются столь глубокими и широкими, что не существует
границы, которую мы могли бы положить этому строительству. В этом случае
свобода становится не столько правом индивида, сколько общественной
необходимостью. Она покоится не на требовании А, чтобы Б оставил
его в покое, но на обязанности Б относиться к А как к разумному
существу. Это не право попустительства преступлению или ошибке, но
императив трактовать преступника, или ошибающегося, или невежу как
существо, достойное права и истины, и осуществлять руководство им
вместо простого избиения. Правило свободы есть всего лишь приложение
рационального метода. Оно открывает дверь призывам к разуму,
воображению, общественному чувству, и, помимо ответа на этот призыв, не
существует никакого несомненного прогресса общества.
Далее, я не буду спорить с тем, что эти принципы не так-то просто
применить. По многим пунктам они вызывают затруднения и в теории
и на практике, и с некоторыми из них я попытаюсь позже разобраться.
И опять-таки я не спорю, что свобода есть универсальный способ
решения проблем или что идея свободы - единственный фундамент, на
котором может быть основана истинная социальная философия.
Напротив, свобода есть только одна из сторон общественной жизни.
Взаимопомощь не менее важна, чем взаимная терпимость, теория
коллективного действия не менее фундаментальна, чем теория личной
свободы. Но в исследовании, где все элементы так тесно переплетены, как это
имеет место в общественной жизни, точка отсчета становится почти
несущественной. Откуда бы мы ни начали, если мы искренни и
последовательны, то придем к взгляду на целое с некоторой центральной точки
зрения; это, я полагаю, и произошло с нами в процессе исследования
понятия «свобода». Ибо, начав с права индивида и антитезы между
личной свободой и социальным контролем, мы пришли к точке зрения,
с которой рассматривали свободу как, в первую очередь,
представляющую общественный интерес, как нечто, проистекающее из
необходимости постоянного прогресса в тех областях истины и этики, которые
образуют дела высшей общественной важности. В то же время мы
занялись поиском результатов свободы в более прочных установлениях
социальной солидарности, видя в свободе единственное основание, на
которое такая солидарность может уверенно опираться. Мы в
действительности встали на собственный путь, который первоначально
описывался как органическая концепция отношений между индивидом и
обществом, - концепция, к которой шел Милль всю свою творческую
жизнь и которая образует исходную точку философии Т.Х.Грина24 как
в этике, так и в политике.
Термином «органический» так часто злоупотребляют, что лучше
просто определить, что же он означает. Вещь называется органической,
когда она состоит из частей, совершенно отличных друг от друга, но
которые разрушаются или радикально изменяются, когда оказываются
5*
131

Л. Т. Гобхаус
оторванными от целого. Так, человеческое тело органично, потому что
его жизнь зависит от функций, осуществляемых многочисленными
органами, в то время как каждый из этих органов зависит, в свою очередь,
от жизни тела и погибает или разрушается, будучи отторгнутым от
тела. Далее, органический взгляд на общество также прост. Это означает,
что в то время как жизнь общества - не что иное, как жизнь индивидов,
пока они взаимодействуют друг с другом, жизнь индивида, в свою
очередь, была бы чем-то совершенно иным, если бы он смог жить
отдельно от общества. Подавляющая масса людей в одиночку вообще бы не
выжила. Даже если кто-то смог бы утвердиться в своем физическом
существовании посредством удачи и искусства Робинзона Крузо, его
ментальное и моральное бытие было бы, если бы оно вообще имело место,
совершенно отличным от всего, что мы знаем. Посредством языка,
обучения, просто проживания совместно с другими каждый из нас
впитывает ту социальную атмосферу, которая нас окружает. В частности, в
вопросе о правах и обязанностях, являющемся кардинальным для
либеральной теории, отношение индивида к обществу есть все. Его права и
его обязанности одинаково определяются общим благом. Что,
например, есть мое право? Если говорить поверхностно, это то, чего я
требую. Но просто требование есть ничто. Я могу требовать что-то или
все. Если мое требование справедливо - это потому, что оно разумно,
хорошо обоснованно, по суждению беспристрастного наблюдателя. Но
беспристрастный наблюдатель не рассматривает меня одного. Он
равным образом взвешивает противоположные требования других. Он
берет нас в отношении друг к другу, то есть как индивидов, вовлеченных
в социальные отношения. Так вот, если его решение является
рациональным, оно должно исходить из какого-либо принципа и, как
рациональный человек, он должен класть в основу любого отстаиваемого им
принципа некий благоприятный результат - порождение или
воплощение этого принципа, а как беспристрастный человек, он должен
принимать в расчет благо каждого. Так сказать, он должен основывать
суждение на общем благе. Далее, индивидуальное право не может
конфликтовать с общественным, так же как любое право не может
существовать отдельно от общего блага.
Данное рассуждение, как может показаться, чересчур подчиняет
индивида обществу. Но полагать так - значит забыть о другой стороне
исходной позиции. Общество целиком состоит из лиц. Оно не является
отдельной личностью, стоящей над его членами или отдельно от них.
Оно действительно ведет некоторую коллективную жизнь и обладает
своим характером. Британская нация находится в единстве с
собственной жизнью. Но единство это создается определенными связями,
сплетающими воедино всех британцев; это взгляды и идеи, чувства
патриотизма, родства, общей гордости - и тысячи более тонких чувствований,
которые объединяют людей, говорящих на одном языке, имеющих общую
историю и как никто понимающих друг друга. Британская нация - не
мистическая сущность вне и над сорока с лишним миллионами живых
132

ЛИБЕРАЛИЗМ
душ, которые совместно живут под общим законом. Ее жизнь есть их
жизнь, ее благосостояние или беды - это их благосостояние или беды.
Таким образом, общее благо, которому подчинены права каждого
человека, есть благо, в котором каждый человек имеет свою долю. Эта
доля состоит в реализации его способностей чувствовать, любить,
ментальной и физической энергии, и, реализуя их, он участвует в
социальной жизни или, по выражению Грина, он обретает собственное благо в
общем благе.
Но эта фраза, следует признать, содержит некоторое
предположение, которое можно рассматривать как фундаментальный постулат
органического взгляда на общество. Она подразумевает, что
осуществление или полное развитие личности практически возможно не в
отношении одного человека, но для всех членов сообщества. Должна быть
доступна линия развития, по которой каждый может двигаться в
гармонии с остальными. Гармония в полном смысле слова связана не просто
с отсутствием конфликта, а с действительной поддержкой. Но тогда для
каждого должны существовать возможности развития, которые просто,
но действенно обеспечивали бы дальнейшее развитие другим. Не
случайно старые экономисты понимали социальную гармонию так, что
интересы каждого, если они правильно поняты и не ограничены
внешним вмешательством, должны повести его путями, благоприятными
для других и общества в целом. Мы видели, что это предположение
было слишком оптимистичным. Концепция, к которой мы теперь
подошли, не предполагает столь многого. Она постулирует не актуальную
гармонию, ничего не требующую, кроме осмотрительного и холодного
суждения относительно эффективности ее действия, а только
существование возможной этической гармонии, к которой - отчасти через
дисциплину, отчасти через улучшение условий жизни - могут прийти
люди, и утверждает, что в стремлении к этому состоит общественный
идеал. Попытка систематического доказательства этого постулата завела
бы нас в область философских первопринципов. Это точка, где
философия политики вступает в соприкосновение с философской этикой. Здесь
достаточно будет сказать, что так же как старание достичь связности в
мире мысли характерно для принципа рациональности, который лежит
в основе науки и философии, так стремление к установлению гармонии
в мире чувства и действия, - гармонии, которая должна охватывать
всех, кто мыслит и чувствует, - есть сущность рациональности в мире
практики. Движение к гармонии - это постоянный импульс
рационального существа, даже если эта цель всегда оказывается недостижимой.
Эти принципы могут показаться очень абстрактными, далекими от
практической жизни, бесполезными для конкретного обучения. Но
отвлеченность присуща первым принципам, если взять их вне связующих
звеньев, которые соединяют их с деталями опыта. Чтобы найти
некоторые из этих звеньев, нам придется вновь вернуться к старым
либеральным принципам и посмотреть, как они выглядят в свете органической,
или, как мы можем теперь это назвать, гармонической концепции. Мы
133

Л.Т.Гобхаус
без труда увидим сначала, что старая идея равенства снова занимает
свое место. Ибо общее благо включает каждого индивида. Оно
основано на личности и постулирует общее пространство для развития
каждого члена общества. Вот основание не только равных прав перед
законом, но также того, что называется равенством возможностей. Совсем
не обязательно подразумевать под этим действительное повседневное
равенство между всеми лицами - больше чем это предполагается
изначальным равенством способностей*. Тут, вероятно, подразумевается,
что какое бы неравенство ни существовало, - неравенство
действительного обращения, дохода, ранга, служебного положения, уважения, -
если бы оно наличествовало в добротной социальной системе, оно бы
основывалось не на интересе благополучного индивида как такового, а
на общем благе. Если существование миллионеров, с одной стороны, и
пауперов, с другой, справедливо, то оно должно иметь место потому,
что такие контрасты являются результатом экономической системы,
которая в целом работает на общее благо: благо бедняков включается
в него, так же как и благо миллионеров; и если мы хорошенько взвесим
благо и зло, исходящее от каждой стороны, мы не найдем никакой
альтернативы, которая могла бы быть лучшей для блага всех. Я ничуть не
стараюсь критиковать или защищать какую-либо экономическую
систему, я указываю только, что это позиция, которая, согласуясь с
органическим или гармоническим взглядом на общество, должна быть
улучшена посредством любой рациональной защиты от угрожающего
неравенства в распределении богатства. Ведь если говорить о
равенстве, действительно кажется, как это ни странно, что принцип гармонии
может полностью включить в себя одно из «прав человека», как оно
сформулировано в 1789 году: «Общественные различия могут
основываться лишь на соображениях общей пользы». Он даже добавляет
нечто к этому принципу. Если действительно справедливо, что А
следует превосходить Б в богатстве, власти или положении только тогда,
когда учтено благо всех, кого это касается, в том числе и Б,
оказывается, что в таком устройстве существует чистая выгода по сравнению с
любой альтернативой, которую мы можем предположить.
Перейдя от равенства к свободе, заметим, что общие направления
аргументации были уже показаны выше, а дискуссию о трудностях и
деталях лучше отложить до следующей главы. Нужно только
повторить здесь, что, сообразно принципу гармонии, основополагающее
значение свободы связано с природой «блага» самого по себе, и при
этом не важно, думаем ли мы о благе общества или о благе личности.
Благо есть нечто достигаемое в развитии базисных факторов личности,
развитие же совершается путем расширения идей, пробуждения
воображения, игры аффектов и страстей, усиления и расширения
рационального контроля. Поскольку именно развитие данных факторов в
каждом человеке делает его жизнь достойной, то общество становится
* Это нелепое заблуждение насаждается - главным образом в полемических целях -
противниками равенства.
134

ЛИБЕРАЛИЗМ
живой целостностью благодаря гармоническому взаимодействию и
взаимовлиянию этих факторов. Свобода, интерпретируемая таким
образом, не может, как мы видели, обходиться без ограничений, однако
ограничение есть не цель, а только средство для достижения цели,
одним из главных элементов которой является расширение свободы.
Но коллективная деятельность сообщества не обязательно
осуществляется посредством ограничения или принуждения. Чем
тверже сообщество опирается на свободу и согласие общей воли, тем
более свободна деятельность во всех тех случаях, когда индивид слаб
или бессилен; соединенное же действие обладает мощью и добавляет
успеха. Человеческий прогресс, какую бы сторону его мы ни
рассматривали, должен идти в главном русле общественного прогресса как
результат сознательного и бессознательного сотрудничества. В этой
работе добровольные ассоциации играют большую и все возрастающую
роль. Но и государство есть одна из форм ассоциации в ряду прочих,
отличающаяся использованием принудительной силы посредством
своего господства и посредством претензии на контроль надо всеми, кто
живет в пределах его географической территории. Какими должны
быть функции такой формы ассоциации, мы рассмотрим немного
позже в связи с другими вопросами, которые мы уже подняли. В целом же
в отношении государства как одной из многих форм человеческих
ассоциаций, предназначенных для поддержания и улучшения жизни, мы
утверждаем один общий принцип, который и назовем здесь, - и в этом
вопросе мы расходимся со старым либерализмом. Мы уже, впрочем,
приводили некоторые доводы в пользу предположения о том, что
старые доктрины вели (как показывает их тщательное исследование) к
более широкой концепции государства и его действий, чем
представляется на первый взгляд, и мы покажем более подробно, чем
прежде, что «позитивная» концепция государства, к которой мы теперь
пришли, не только не противоречит истинному принципу свободы
личности, но является необходимой для его эффективной реализации.
Существует, сверх того, еще один принцип исторического
либерализма, с которым наша концепция находится в полном согласии.
Концепция общего блага, как было объяснено, может быть реализована во
всей своей полноте только через общую волю. Конечно, доброе
правление благожелательного деспота или родовой аристократии не лишено
ценности. В рамках любого мирного порядка находится место для
многих добрых вещей и их процветания. Однако полноценные плоды
социального прогресса созревают только в обществе, где большинство
мужчин и женщин не являются лишь пассивными реципиентами, но и
практически ему содействуют. Сделать права и обязанности граждан
реальными и живыми и распространить их настолько, насколько позволяют
условия общества, - эта цель, таким образом, есть интегральная часть
органической концепции общества и оправдание демократического
принципа. Это в то же время оправдание национализма, в той мере, в
какой национализм основан на истинной интерпретации истории. Ибо,
135

Л. Т. Гобхаус
поскольку истинная социальная гармония основывается на чувстве и
использует все естественные связи родства, соседства, сходства
характеров и веры, а также языка и образа жизни, лучшее, наиздоровейшее и
самое энергичное политическое образование есть то, в которое люди
вовлечены посредством их собственных чувств. Нарушение такого
единства в результате либо насильственного разрушения, либо
принудительного включения в большее общество чуждых чувствований и
законов может привести к мутации или, на самом низком уровне, к
судорогам, к спазматическому спонтанному развитию социальной жизни.
Национальные и личные свободы вырастают из одного и того же
корня, и их историческая связь опирается не на случайное, а на
религиозное тождество идей.
Таким образом, в органической концепции общества каждая из
ведущих идей исторического либерализма играет свою роль. Идеальное
общество постигается как целое, живущее и процветающее благодаря
гармоническому росту своих частей, каждая из которых развивалась по-
своему и в согласии со своей природой стремится в целом к
дальнейшему развитию других частей. Те или иные элементарные признаки такой
гармонии имеются в каждой форме общественной жизни, способной к
существованию, ибо если конфликтующие импульсы овладеют
обществом, оно разрушится, и когда они все-таки овладевают обществом - оно
гибнет. В другой крайности истинная гармония есть идеал, который не
может быть реализован, но который указывает направление прогресса.
Но признать это - значит признать, что линия возможного развития для
каждого индивида, или, если воспользоваться более общим
выражением, для каждого конституента социального порядка не ограничена и
не фиксирована. Существует множество возможностей, и тот курс,
который в конечном счете реализует социальную гармонию, является лишь
одной из них, в то время как возможностей дисгармонии и конфликта не
счесть. Прогресс общества, подобно прогрессу индивидов, зависит в
таком случае в конце концов от выбора. Это не естественно в том смысле,
в каком естественен физический закон, т.е. в смысле автоматического
продвижения вперед от стадии к стадии без отступлений, отклонений
влево и падений направо. Это естественно только в том смысле, что
является выражением глубоко заложенных сил человеческой природы,
которые обнаруживаются только в бесконечно медленном и сложном
процессе взаимного приспособления. Каждая конструктивная социальная
доктрина покоится на концепции человеческого прогресса. Сердцевина
либерализма есть понимание того, что прогресс - не вопрос
механического изобретения, но высвобождение живой духовной энергии.
Хороший механизм - тот, который дает беспрепятственный выход
избыточной энергии, оживляя социальную структуру, расширяя и
облагораживая жизнь духа.
136

ЛИБЕРАЛИЗМ
Глава VII
ГОСУДАРСТВО И ЛИЧНОСТЬ
Мы узнали кое-что о принципе, лежащем в основе либеральной идеи, и
о различных формах его применения. Теперь мы поставим
проверочный вопрос: сопоставимы ли эти различные формы применения?
Работают ли они совместно, чтобы создать гармоничное целое, о котором
так легко говорить в абстрактных терминах? Гармонируют ли они
между собой в теории и на практике? Дают ли простор для развития
личности, например, гармонируют ли с идеей равенства? Является ли
суверенитет народа практическим базисом личной свободы? Или он
открывает путь к тирании толпы? Не диссонируют ли
националистические чувства с идеалом мира? Сопоставима ли любовь к свободе с
полной реализацией общей воли? Будучи примиримыми в теории, не могут
ли эти идеалы вступать в противоречие на практике? Существуют ли в
истории ясно доказуемые случайности, когда развитие в одном
направлении вызывает движение вспять в другом направлении? Если да, то как
должны мы подводить баланс плюсов и минусов? Предлагает ли нам
политический прогресс в качестве выбора только лишь зло, или мы
можем в какой-то мере быть уверенными, что в решении наиболее тяжких
проблем сегодняшнего дня мы окажемся в конце концов в лучшем
положении для борьбы с трудностями, которые не преминут появиться?
Я займусь этими вопросами, насколько позволят размеры книги, и в
первую очередь обращусь к вопросу о свободе и общей воле, вокруг
чего все вращается. На эту тему было уже достаточно сказано, что
позволяет нам сократить дискуссию. Мы увидели, что свобода основана на
ограничении. Человек может быть свободным в управлении
собственной жизнью постольку, поскольку другие не имеют возможности
вмешиваться и досаждать ему. До этих пор здесь нет никакого реального
разрыва со строжайшей доктриной индивидуализма. Действительно,
мы исследовали приложение этой доктрины к свободе договора, с
одной стороны, и к деятельности объединений, с другой, и поняли, в чем
резон полагать, что в любом случае номинальная свобода, т.е., иначе
говоря, отсутствие легального ограничения, могла привести к
нарушению реальной свободы, иными словами, дозволяла бы сильнейшей
стороне принуждать слабейшую к согласию. Мы также видели, что эффект
объединения может быть двойственным, что свобода может быть
ограниченной с одной стороны, но расширится с другой. Во всех этих
случаях речь шла просто о том, что нам следует руководствоваться
реальными, а не вербальными соображениями, что нам следует задаваться
вопросом о том, какая политика принесет реальную свободу, - и в во
всех этих случаях мы обнаружили тесную связь между свободой и
равенством. Здесь, однако, мы имели дело с отношением одного человека
к другому или одной организации к другой и могли рассматривать со-
137

Л. Т. Гобхаус
общество как арбитра между ними, чьей задачей было найти
оправдание содеянному и предотвратить злоупотребления принудительной
власти. Следовательно, весьма большую часть современного развития
социального контроля мы могли трактовать как мотивированную
желанием достичь еще более реальной свободы. Был случай, далеко не
такой ясный, когда мы обнаружили конфликт между волей индивида и
волей сообщества в целом. Когда такие конфликты происходят, может
показаться, что мы должны быть готовы к одному из двух. Либо мы
должны признать законность насилия, открыто совершаемого не в
интересах свободы, а ради достижения, безотносительно к свободе, целей,
которые обществу казались достойными. Либо же мы должны
признать ограничения, которые могут помешать проявлению общей воли
и случайно оказаться серьезным препятствием для коллективного
прогресса. Имеются ли какие-либо средства избежать этого конфликта?
Должны ли мы в каждом конкретном случае сражаться по этому
вопросу, взвешивая все плюсы и минусы, или существуют какие-то общие
соображения, которые помогут нам определить истинную сферу
коллективного и приватного действия?
Позвольте сперва заметить, что, как давным-давно указывал Милль,
есть много форм коллективного действия, не связанных с
принуждением. Государство может брать под свою опеку какие-то учреждения,
которые кажутся ему достойными, не принуждая кого-либо пользоваться
ими. Так, оно может учредить больницы, хотя всякий, кто может
заплатить за лечение, волен пользоваться своими собственными докторами и
сиделками. Оно может создать и действительно создает обширную
систему образования, но в то же время предоставляет каждому свободу
содержать или посещать частную школу. Оно разбивает парки и
открывает картинные галереи, никого не загоняя в них насильно. Существует
муниципальная трамвайная служба, что не мешает частным лицам
брать такси, ездить на автобусах по тем же улицам и т. д. Правда, для
учреждения этих объектов принудительно вводятся тарифы и
налогообложение, но такая форма принуждения вызывает ряд вопросов, о
которых мы скажем в другой связи и которые нас здесь не интересуют. В
данный момент мы рассмотрим только те действия государства,
которые вынуждают всех граждан или всех, кого они касаются,
подчиняться им и не допускают никаких разночтений. Этот род принуждения
имеет тенденцию к усилению. Является ли его расширение
необходимым вторжением в сферу свободы, или ценные элементы,
обеспечиваемые коллективным контролем, отличаются от ценных элементов,
обеспечиваемых индивидуальным выбором, так что в должных пределах и
то и другое может развиваться бок о бок?
Мы уже склонны решать проблему, прибегнув к миллевскому
различению между действиями, касающимися только нас, и действиями,
касающимися других, во-первых, потому что не существует действий, не
задевающих других прямо или косвенно, а во-вторых потому, что даже
если бы они и существовали, они не перестали бы быть делом, касаю-
138

ЛИБЕРАЛИЗМ
щимся других. Общее благо включает благо всякого члена сообщества,
и вред, который человек наносит самому себе, есть дело общественное -
даже помимо того воздействия на других, которое имеет место
впоследствии. Если мы воздерживаемся от принуждения ради собственного
блага человека, то это не из-за того, что его благо безразлично для нас,
но потому, что оно не может быть поддержано насилием. Трудность
коренится в самой природе блага, которое в его личностном аспекте
зависит от спонтанного потока чувств, сдерживаемого и направляемого не
только внешними ограничениями, но и рациональным самоконтролем.
Попытка сформировать характер путем насилия означает разрушение
его в процессе созидания. Личность строится не извне, а вырастает
изнутри, и функции внешнего порядка не создают ее, а обеспечивают для
нее наиболее благоприятные условия роста. Таким образом, на общий
вопрос о возможности формирования человека посредством хорошего
парламентского закона ответ таков: нравственность не поддается
принуждению, ибо она представляет собой деятельность или свойство
свободного начала, но возможно создать условия, при которых
нравственность может развиваться и среди которых не последнее место занимает
свобода от принуждения со стороны других.
Данное рассуждение предполагает, что принуждение ограничено не
индифферентностью - как могут свойства членов общества быть
безразличными для общества? - а его собственной неспособностью
достичь своих целей. Дух не может быть принужден силой. Он может
требовать общественного выражения. Он может создать ассоциацию -
церковь, например, - ставить общие цели и утверждать общую жизнь со
всеми своими единомышленниками. Но ассоциация должна быть
свободной, ибо духовно все зависит не от того, что сделано, но от воли,
которая это сделала. Таким образом, граница ценности принуждения
лежит не в ограничении социальной цели, но в условиях личной жизни.
Никакая сила не может препятствовать росту. Все имеющие
социальную ценность элементы, зависящие от согласованности чувств, от
понимания значения, от согласия воли, должны проявиться через свободу.
Такова сфера и функция свободы в социальной гармонии.
В таком случае какое место занимает сфера принуждения, какова ее
ценность? Ответ состоит в следующем. Принуждение ценно там, где
ценится внешнее согласие, а это возможно в любом случае, когда
несогласие одного губит намерения других. Мы уже отмечали, что
свобода сама только опирается на ограничение. Так, религиозная
организация, собственно говоря, не вольна устраивать уличную процессию,
пока не будет предотвращено бросание в процессию камней и
оскорбление ее участников людьми другого вероисповедания. Мы удерживаем
их от беспорядка не для того, чтобы учить их истинному духу религии,
который они не постигнут в политическом суде, но чтобы обеспечить
другой стороне право на беспрепятственное богослужение. Ценность
принудительного ограничения состоит в том, что оно дает свободу
какому-либо действию. Но мы можем не только удержать одного чело-
139

Л. Т. Гобхаус
века от стремления помешать другому (и пределы, в которых мы
совершаем это, есть мера свободы, которую мы утверждаем), но и
воспрепятствовать осуществлению общей воли, и это мы должны
делать всякий раз, когда для воплощения цели, к которой стремится
общая воля, необходимо единообразие. Большинство нанимателей на
производстве, мы уверены, хотели бы принять некоторые
предосторожности ради здоровья и безопасности рабочих, сократить часы их
работы или поднять уровень зарплаты. Они, однако, не могут сделать
этого до тех пор, пока меньшинство, может быть даже
один-единственный предприниматель, выступает против. Он обыграет их в
конкуренции, если они добровольно пойдут на расходы, от которых он будет
избавлен. В этом случае воля меньшинства, возможно воля одного
человека, расстраивает планы остальных. Для них это принуждение, хотя и
опосредованное, но вполне эффективное, как если бы он был их
хозяином. Если же они, объединившись, смогут принудить его к лояльному
поведению, это не будет нарушением какого-либо принципа свободы.
Это насилие против насилия, отличающееся, возможно, по форме и
методу, но не по принципу и духу. Далее, если общество в целом больше
симпатизирует одной из сторон, это может послужить основанием для
введения в игру закона. Целью общества не является нравственное
воспитание непослушных индивидов. Его цель - обеспечение условий,
которые закон считает необходимыми для благосостояния его членов и
которые можно обеспечить только через принудительное единообразие.
Представляется, что подлинное различие существует не между
действиями, касающимися самого их субъекта, и действиями,
затрагивающими других, а между насильственными и ненасильственными
действиями. Функция государственного насилия заключается в преодолении
индивидуального насилия и, конечно, насилия, исходящего от
ассоциации индивидов в государстве. Именно такими средствами оно
утверждает свободу слова, безопасность личности и собственности,
подлинную свободу договора, право на публичные собрания и ассоциации и,
наконец, свою собственную власть охранять общие цели от
посягательств единичных непокорных членов общества. Безусловно,
оно наделяет властью, равно как и правами, и индивидов, и
ассоциации. Но над их властью оно должно осуществлять надзор в интересах
равной справедливости. Точно так, как принуждение терпит фиаско в
сфере свободы, в сфере духовного развития, так и свобода оказывается
недейственной во внешней сфере повсюду, где вследствие простого
устранения ограничения в форме надзора люди получают возможность
прямо или опосредованно накладывать ограничения друг на друга. Вот
почему не существует никакого прирожденного и неизбежного
конфликта между свободой и принуждением, а существует их взаимная
потребность друг в друге. Объект принуждения должен обеспечить
наиболее благоприятные внешние условия внутреннего развития и счастья,
насколько эти условия зависят от объединенного действия и
единообразного соблюдения. Сфера свободы есть сфера роста самого по себе.
140

ЛИБЕРАЛИЗМ
На самом деле не существует никакой противоположности между
свободой как таковой и контролем как таковым, ибо всякая свобода
покоится на соответствующем акте контроля. Подлинная противоположность
существует между контролем, калечащим личную жизнь и духовный
строй индивидов, и контролем, нацеленным на обеспечение внешних и
материальных условий их свободного и беспрепятственного развития. Я
не претендую на решение - путем этого разграничения - всех проблем.
«Внутренняя» жизнь ищет своего выражения во внешних актах.
Религиозный закон может повелеть благочестивому верующему отказаться от
военной службы или от уплаты налога либо уклониться от требования
представить здание на инспекцию. Речь идет о внешних событиях, в
которых совесть и государство могут войти в прямой конфликт, и где тот
суд, который рассудит их? В каждом данном случае право, оцененное с
точки зрения его конечного воздействия на человеческое
благосостояние, может, безусловно, занимать позицию одной или другой стороны
либо быть посредине. Но существует ли что-то, руководящее обеими
сторонами, пока каждая верит в свою правоту и не видит никаких
оснований для изменения своего мнения? Прежде всего ясно, что
государство правильно поступает, избегая таких конфликтов посредством
создания альтернатив. Так, для последователя Толстого можно найти иную
службу, помимо военной, коль скоро он сполна желает принять на себя
бремя трудностей. Опять-таки простое убеждение большинства не
может с достаточным основанием перевешивать религиозные убеждения
меньшинства. Можно было согласиться, что некоторые общественные
работы следует выполнять в субботу, но простое удобство было бы
недостаточным основанием для принуждения евреев участвовать в этих
работах. Одно религиозно-этическое убеждение должно сопоставляться
с другим. В моральном плане значение имеет не численность людей,
разделяющих то или иное убеждение, а то, насколько данная вера
согласуется с представлениями ее носителей об общем благе. Но совесть
сообщества имеет свои права - точно так же, как и совесть личности. Если
мы убеждены, что надзор за монастырской прачечной не является
простой формальностью, а отвечает интересам справедливости и
человечности, нам ничего другого не остается, как настаивать на таком
надзоре, и когда сделано все что можно для спасения индивидуальной
совести, должно сказать свое слово коллективное убеждение
относительного общего блага. В конце концов, внешний порядок - прерогатива
сообщества, а право протеста принадлежит личности.
С другой стороны, индивид более зависит от общества, чем это
обычно признается. В современных условиях он слишком привык
принимать как должное то, что делает для него государство, а также
возможность пользоваться безопасностью и свободой слова, которые
предоставлены ему как некая позиция, с которой он волен отвергать
работу государства и оспаривать его авторитет. Он утверждает право
выбирать, быть ли ему внутри социальной системы или вне ее. Он
опирается на общий закон, который защищает его и освобождает от некоего-
141

Л. Т. Гобхаус
частного закона, который кажется ему насилием над его совестью. Он
забывает или не доставляет себе труда подумать, что если бы каждый
действовал, как захочет, общественная машина остановилась бы. Он
явно не представляет себе, как выглядело бы общество, где каждый
человек мог бы требовать для себя права не повиноваться закону,
который он счел бы неправильным. В действительности,
сверхчувствительная совесть может сочетаться с недоразвитым чувством социальной
ответственности. Сочетание несчастливое, и мы можем с полным
основанием сказать, что если государство обязано проявлять
величайшее уважение к совести, то и обладатель последней соответственно
находится в долгу у государства. При таком взаимном уважении и при
развитом гражданском чувстве конфликт между законом и совестью
может быть заключен в очень узкие границы, хотя их полное
примирение так и останется проблемой, пока люди не придут к общему
согласию относительно фундаментальных условий социальной гармонии.
В то же время можно спросить, не преуменьшаем ли мы долг
общества в отношении его членов, когда настаиваем на свободе личности.
Мы все признаем коллективную ответственность по отношению к
детям. Но разве не существует взрослых людей, которые точно так же
нуждаются в заботе? Взять, например, идиотов, слабоумных или
алкоголиков - что означает реальное самоопределение для этих людей? Они
могут быть безвредными для всех, кроме самих себя, - если не считать
того, что они могут послужить дурным примером. Но не лежит ли на
нас ответственность за них, если иметь в виду лишь их собственное
благо и оставить в стороне все прочие соображения? Разве мы не вправе
взять под опеку слабоумного или удерживать пьяницу от пьянства,
делая это исключительно для их же блага и без всякого тайного умысла?
А если так, не должны ли мы расширить сферу разрешенного
принуждения и признать, что человек ради его же блага и безо всяких тайных
умыслов может быть принужден делать то, что представляется нам
правильным, и избегать того, что мы считаем неправильным?
В ответ можно заметить, что данное рассуждение демонстрирует
слабость как раз там, где оно выходит на обобщение. Мы вынуждены
наложить ограничения на безумца в силу общественных соображений,
независимо от того, является ли это благом для него самого или нет. И при
отсутствии иных оснований достаточным основанием по отношению к
таким людям явится их собственная выгода. К несчастью для них,
свобода, как мы ее понимаем, не имеет к ним никакого отношения, потому что
они не способны к рациональному выбору, а значит, и к тому типу
развития, для которого требуется свобода. Это же относится и к
слабоумным, и если с ними не обращаются аналогичным образом, то только
потому, что в качестве специфической группы людей они были выделены
сравнительно недавно. Но это же в известной степени справедливо и
относительно пьяниц, поскольку те являются жертвами пристрастия к
вину, совладать с которым они не в силах, и вопрос о том, можно ли
рассматривать пьяницу в качестве объекта опеки, должен решаться в каж-
142

ЛИБЕРАЛИЗМ
дом конкретном случае в зависимости от того, явится ли для него
период опекунского ограничения ущемлением его способности к
самоконтролю или нет. Все это не имеет никакого отношения к сущности
свободы, которая представляет собой - там, где она имеется в наличии, -
важную способность самоуправления. Это доказывает лишь то, что там, где
ее нет в наличии, правильно будет избавить людей от страданий и, если
можно, поставить их в условия, наиболее благоприятные для
восстановления нормального баланса устремлений. К этому можно добавить, что
в случае с пьяницей - а сюда, я думаю, можно отнести и все прочие
случаи, когда неодолимое пристрастие подчиняет себе волю, - обязанность
убрать источник искушения и осудить как в высшей степени
антисоциальную попытку извлечь выгоду из человеческих слабостей, несчастий и
грехов - еще более очевидна и проста. Этот случай напоминает самый
кабальный договор. Искуситель хладнокровно ищет свою выгоду,
пострадавший занят борьбой с собственной вредной привычкой. Здесь
существуют формы принуждения, которые истинный дух свободы не может
не признать враждебными, и вред, причиняемый ими другому, не менее
реален, ибо орудием принуждения является пристрастие, посредством
коего оно склоняет другого к согласию с его условиями.
Я делаю вывод, что в доктрине свободы нет ничего, что
препятствовало бы осуществлению общей воли в сфере, где она реально действует,
а в истинной концепции объектов и методов общей воли нет ничего,
что ущемляло бы свободу в осуществлении ее функций, социальных и
персональных, в которых заключается ее ценность. Свобода и
принуждение имеют взаимодополняющие функции, и самоуправляющееся
государство является одновременно самоуправлением индивида.
Таким образом, не составляет труда понять, почему
распространение государственного контроля сопровождается решительным
сопротивлением этому вторжению. Это вопрос не увеличения или
уменьшения контроля, а введения ограничений. В период быстрого
распространения промышленного законодательства наблюдалось отчаянное
сопротивление всему похожему на введение государственной властью*
преподавания религиозной доктрины, что служит подтверждением
справедливости этого различения. Подоплекой здесь являются та же
концепция свободы и та же концепция общей воли, которые
побуждают регулировать промышленность и отделять религиозный культ и
преподавание доктрины от механизма государственного контроля.
До сих пор мы рассматривали вопрос о том, к каким действиям
государство принуждает индивида. Если же мы перейдем к вопросу о том,
что государство должно делать для индивида, возникнут другие, но
аналогичные прежним вопросы, и мы должны отметить
соответствующее изменение суждений. Если государство делает для личности то, что
* Возражение, чаще всего выдвигаемое против самой идеи нейтральности государства в
области религиозного вероисповедания, в действительности состоит в том, что эта
идея является своего рода вероучительной доктриной, стремящейся заручиться
государственной поддержкой.
143

Л. Т. Гобхаус
ей следует делать для себя, каково будет его воздействие на характер,
инициативу, предприимчивость? Теперь это не вопрос свободы, но
вопрос ответственности - а он из числа тех, что вызывают много
раздумий и в отношении которых наблюдается примечательное изменение
мнений. Так, в отношении бедности раньше утверждалось, что важно
прежде всего помочь самому себе. Это было делом каждого человека -
обеспечить себя и свою семью. Если же человек терпел фиаско, то ни
он, ни его семья не могли быть оставлены умирать с голоду, и на этот
случай существовал институт закона о бедных. Но цель каждого
истинного друга бедняков заключалась в том, чтобы держать их подальше от
закона о бедных и его учреждений. Опыт сорокалетия,
предшествовавшего 1834 году, показал нам, чем обернулся свободный доступ к
общественным фондам, осуществлявшийся путем дотаций к недостаточно
высоким зарплатам. Уровень вознаграждения снижался
пропорционально снижению потребности людей в социальной помощи,
возмещавшей нехватку средств; с другой стороны, когда паупера
приравняли к трудолюбивому рабочему, стимулы к независимому труду были
ослаблены. В общем, когда делается попытка подменить личные
усилия помощью других, результатом является лишь подрыв личной
инициативы и в конце концов снижение уровня вознаграждения в
промышленности. Например, считалось (эту идею выдвигали в противовес
предложению назначать пенсии по старости), что если любая цель,
которой может достичь человек, будет находиться вне пределов его
собственной деятельности, он вследствие этого станет довольствоваться
пропорционально более низкой зарплатой; если наниматель должен
выплачивать ему компенсацию за несчастный случай, он не будет
создавать накопления на предмет несчастных случаев за свой счет; если
его дети будут кормиться за счет налогоплательщиков, он не станет
зарабатывать деньги на их содержание. Следовательно, с одной стороны,
утверждалось, что ставки заработной платы будет приспосабливаться к
нуждам наемного рабочего, что по мере того как его нужды будут
удовлетворяться из других источников, заработная плата станет
пропорционально понижаться и что, соответственно, очевидное облегчение
было бы в большой мере иллюзорным, пока наконец ввиду уменьшения
стимулов к индивидуальным усилиям производительность труда не
упала бы, побудительные мотивы в промышленности ослабли бы и
общество в целом стало бы беднее. С другой стороны, для того чтобы
плачевные условия жизни рабочего класса могли быть справедливым
образом улучшены, нужно доверять индивидуальной
предприимчивости, а возможно и, как утверждали некоторые мыслители,
добровольным объединениям. Благодаря этим мерам производительность труда
могла бы повыситься, а вознаграждение за труд - увеличиться; путем
строгого воздержания от всякой внешней поддержки мы научили бы
трудящиеся классы рассчитывать только на себя и при всех
неприятностях, возможных в этом дисциплинирующем процессе, все же была бы
надежда на будущее. Они бы постепенно пришли к экономически неза-
144

ЛИБЕРАЛИЗМ
висимому положению и смогли бы встретить подстерегающие их
жизненные опасности не с оглядкой на государство, а с надеждой на
собственные мозги и силу собственных рук.
Эти взгляды больше не встречают былого одобрения. Повсюду мы
видим, как государство осуществляет активное обеспечение беднейших
классов и отнюдь не только нуждающихся. Мы видим, как оно
воспитывает детей, осуществляет медицинский надзор, санкционирует
питание нуждающихся за счет налогоплательщиков, помогает им получить
работу через биржи труда, стремится организовать рынок труда с
целью уменьшения безработицы, обеспечивает пенсиями всех
престарелых с доходами ниже 13 шиллингов в неделю без налога. Итак, спросим
мы, идет ли государство, делая все это, по пути широкой и
интенсивной, но непродуманной благотворительности? Остается ли оно - да и
может ли остаться - безразличным к индивидуальной инициативе и
личной или отеческой ответственности? Или, может быть, мы считаем,
что мудрые головы знают, что делают, рассмотрели предмет со всех
сторон и руководствуются разумной концепцией долга государства и
ответственности индивидов? Действительный вопрос состоит в том,
стремимся ли мы к благотворительности или к справедливости?
Выше мы указывали, что функцией государства является
обеспечение условий для развития ума и характера. Аналогичным образом мы
можем сказать, что функцией государства является обеспечение
условий, при которых его граждане способны добиться своими
собственными усилиями всего, необходимого для достижения ими полной
гражданской эффективности. Кормить их, одевать, строить им дома - не
государственная забота. Государство должно заботиться о создании
таких экономических условий, чтобы нормальный человек, не
поврежденный умом или телом, смог своим полезным трудом прокормить,
обустроить, одеть и себя и свою семью. Право на труд и право на
прожиточный минимум являются столь же весомыми, что и права
личности или собственности. То есть они суть неотъемлемые условия
хорошего социального строя. Общество, в котором отдельно взятый честный
человек нормальных способностей определенно не может найти
средства к самоутверждению с помощью полезного труда, является
обществом, дурно организованным. В его социальной системе, в его
экономическом механизме есть какой-то дефект. Далее, отдельный рабочий не
может наладить этот механизм. Он - последнее лицо, способное
повлиять на функционирование рынка. Не его вина, что в его отрасли
существует перепроизводство или что в ней введен новый и более дешевый
процесс, делающий его специальность, плод многолетнего опыта,
неходовым товаром на рынке. Он не управляет промышленностью и не
регулирует ее. Он не отвечает за ее взлеты и падения, но платить за них
должен он. Вот почему он просит не о благотворительности, а о
справедливости. Но может оказаться, что его требование бесконечно
трудно удовлетворить. Принятие его требования может повлечь за собой
далеко идущую экономическую реконструкцию. Сопряженные с нею
145

Л. Т. Гобхаус
проблемы промышленности могут оказаться столь мало поняты, что,
пытаясь улучшить ее состояние, мы, вполне возможно, ухудшим его.
Все это говорит о трудности нахождения средств для ответа на это
частное требование справедливости, но от этого оно не утрачивает
силу именно как требование справедливости. Право не перестает быть
правом от того, что неизвестны средства его осуществления, так что
безработный или рабочий, которому недоплачивают вследствие
дурной организации экономики, все время, отведенное ему на этой земле,
будет оставаться на совести не благотворительности, а социальной
справедливости.
Если подобный взгляд на обязанности государства и права
рабочего становится преобладающим, то отчасти благодаря повышению
чувства ответственности, отчасти благодаря урокам жизненного опыта.
На заре эры свободной торговли можно было считать, что правильным
решением является надежда на собственные силы и что при наличии
дешевых продуктов питания и расширения коммерции в хорошие
времена средний рабочий был бы способен посредством экономии и
бережливости не только встать на ноги, но и откладывать на старость, а
также на случай болезни и безработицы. Действительный ход событий в
значительной степени разрушил эти надежды. Правда, уровень жизни в
Англии в течение XIX столетия постепенно рос. В частности, с тех
ужасных лет, что предшествовали отмене хлебных законов и принятию
акта о десятичасовом рабочем дне, реальными и заметными стали
улучшения в социальной сфере. Развились тред-юнионизм и кооперация,
заработная плата в целом увеличилась, цена жизни упала, жилищно-са-
нитарные условия улучшились, смертность сократилась с 22 до
неполных 15 тысяч. Но при всех этих улучшениях перспектива полной
экономической независимости на основах индивидуальной
конкуренции в течение всей жизни для среднего рабочего представляется
чрезвычайно отдаленной, даже когда дополняется и охраняется коллективным
договором профсоюза. Повышение заработной платы представляется
ни в коей мере не соответствующим общему росту национального
богатства. Повысился общий уровень жизни; сама обеспеченность
образованием принесла с собой новые потребности и почти вынуждала к
повышению уровня жизни ради их удовлетворения. В целом
английских трудящихся, менее экономных, чем рабочие в континентальных
странах, нельзя обвинить в чрезмерном пренебрежении собственным
будущим. Накопление сбережений в товарищеских обществах,
профсоюзах, кооперативах и сберегательных банках идет более быстрыми
темпами, чем рост заработной платы; все же казалось невероятным, чтобы
средний работник физического труда достиг полной независимости,
страхуя все жизненные невзгоды, свои и своей семьи, а только это и
может сделать систему конкуренции действительно адекватной
требованиям цивилизованного сознания. Тщательные исследования,
проведенные м-ром Бутсом25в Лондоне, м-ром Роунтри26 в Йорке, а также
другими исследователями в сельских районах, показали, что значительный
146

ЛИБЕРАЛИЗМ
процент рабочего класса в действительности не может заработать
сумму денег, покрывающую полную стоимость чисто физических
потребностей средней семьи; и хотя основная доля рабочего класса
несомненно находится в лучшем положении, эти исследования должны показать,
что даже относительно состоятельные слои в напряженные периоды -
например, когда дети еще ходят в школу или когда главный кормилец
на склоне лет начинает разоряться, - тяготеют к черте первичной
бедности. Если только около 10% населения действительно находится у
черты бедности в любой момент своей жизни*, то разумно
предположить, что в тот или иной период жизни к этой черте приближается
число людей, в два-три раза превышающее данный процент. Но когда мы
переходим от концепции чисто физических средств существования для
средней семьи к такой заработной плате, которая могла бы обеспечить
реальный минимум потребностей цивилизованной жизни и покрывать
все ее издержки, не обращаясь к какой-либо поддержке извне, нам
следует сделать добавления к цифре м-ра Роунтри, которые еще не были
учтены, но относительно коих можно сказать, что вознаграждение, о
котором идет речь, не способен получать никто, кроме самых
высококвалифицированных ремесленников. А если так, то ясно, что система
промышленной конкуренции не в состоянии оплатить этическое
требование, воплощенное в концепции прожиточного «минимума». Эта
система не оставляет никакой надежды на улучшение, которое сделало бы
средства для поддержания здоровья и независимого существования
доступными народу Соединенного королевства, как следовало бы по
праву рождения каждому гражданину свободного государства. Это
убеждение медленно проникает в общественное сознание, обращая его
к новым помыслам о социальном возрождении. Совокупность и
существо изменений, которые я предложил, могут быть выражены в
принципе, что индивид не может оставаться одиноким, что между ним
и государством существуют взаимные обязательства. Он обязан
возвратить долг государству, продуктивно работая на себя и свою семью. Он
не эксплуатирует труд своих маленьких детей, но подчиняется
общественным требованиям относительно их образования, здоровья,
санитарии и общего благосостояния. С другой стороны, общество должно
обеспечить ему средства достижения цивилизованного уровня жизни, а
предоставлением ему такой заработной платы, которую он может
выторговать на рынке, этот долг погашается неадекватно.
Такое мнение о социальном обязательстве налагает
дополнительный груз на общественность, но ни в коем случае не игнорирует личную
ответственность. Это простой принцип прикладной этики, гласящий,
что ответственность должна быть соразмерной с возможностями.
Далее, при такой возможности справедливого вознаграждения за работу
человек способен зарабатывать на жизнь. Его право и долг - наилуч-
* Я не включаю сюда людей, живущих во «вторичной бедности», как ее определяет м-р
Роунтри, так как ответственность в этом случае отчасти персональная. Следует,
однако, помнить, что с крайней бедностью справиться труднее.
147

Л. Т. Гобхаус
шим способом употребить свои возможности, и если он терпит
неудачу, он может быть наказан за это нищетой или даже, в крайнем случае,
тем, что к нему будут относиться как к преступнику. Но вместе со
свободой он не может требовать и самой возможности - разве что в узких
пределах, находящихся в сфере его контроля. Возможности работы и
вознаграждения определяются сложной совокупностью социальных
сил, охватить которые не в силах ни один человек, и менее всего -
рабочий. Они могут контролироваться, если вообще это возможно,
только организованным действием общества, и поэтому посредством
справедливого дозирования ответственности общество занимается ими.
Но это, следует заметить, не либерализм, а социализм. Погоня за
экономическими правами личности приводит нас к рассмотрению
социалистической организации промышленности. Такое слово, как
«социализм», имеет многочисленные значения, и, возможно, когда-нибудь
будет существовать либеральный социализм наравне с социализмом
нелиберальным. Поэтому мы попытаемся, не задерживаясь на этом слове,
проследить, что вытекает из либерального взгляда на государство в
сфере экономики. Попробуем в самом общем виде определить, к чему
приводит реализация уже изложенных первичных условий
индустриального благосостояния и как эти условия согласуются с правами
собственности и требованиями свободной промышленной деятельности.
Глава VIII
ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ
Существуют две формы социализма, с которыми либерализм не имеет
ничего общего. Я называю их механическим и официальным
социализмом. Механический социализм основан на ложной интерпретации
истории. Он приписывает явления социальной жизни и развития
действию одного-единственного фактора, тогда как принципом здравой
социологии является понимание общества как целого, все части которого
находятся во взаимодействии. Экономический фактор, например, есть
по меньшей мере столь же следствие, сколь и причина научного
изобретения. Без всемирной потребности во взаимодействии не было бы
никакой всемирной системы телеграфа. Но не было бы никакого
электрического телеграфа без научного интереса, определившего эксперименты
Гаусса и Вебера. Далее, механический социализм основан на ложном
экономическом анализе, приписывающем стоимость исключительно
труду и отрицающем, суживающем или искажающем отдельные
функции направлений предпринимательства, неизбежную плату за
использование капитала, производительные силы природы и сам комплекс
социальных сил, который посредством движений спроса и предложения
реально определяет цены, по которым происходит обмен товаров. В
148

ЛИБЕРАЛИЗМ
политическом плане механический социализм предполагает классовую
борьбу, исходя из ясно очерченных классовых различий, которых на
деле не существует. Далекое от тяготения к ясным и простым делениям,
современное общество демонстрирует все более и более сложное
переплетение интересов, и современные революционеры, выступив с
критикой «собственности» в интересах «труда», не могут не обнаружить, что
половина «труда», к которому они взывают, имеет прямую или
опосредованную заинтересованность в собственности. Что касается будущего,
то механический социализм предполагает логически развитую систему
контроля над промышленностью со стороны правительства. Обо всем
этом следует сказать лишь то, что конструирование утопии не является
разумным методом социальной науки; что данная частная утопия не
обеспечивает в должной мере свободу, движение и развитие; для того
чтобы перевести ее идеалы в область практической дискуссии,
социалисты должны не предлагать некую систему, которой следует
полностью заменить наше нынешнее устройство, а формулировать
руководящий принцип государственного управления в практической работе по
реформированию того, что не удалось, и в развитии того, что хорошо в
реально существующей структуре производства. Примененный таким
образом принцип прорастет, если в нем имеются семена добра, и тогда,
в частности, в коллективном контроле над промышленностью он
станет расширяться по мере того, как будет давать хорошие результаты
на практике. Воображаемая ясность утопических видений иллюзорна,
потому что ее объекты - это искусственные идеи, а не живые факты.
«Система», взятая из книг, даже для того чтобы стать предметом
обсуждения, должна сначала быть преобразована в принцип, который может
быть применен на известной нам железной дороге, шахте, в мастерской
и конторе. В процессе такой реконструкции фактически
осуществляется эволюция социализма как практической силы в политике, и это
изменение кладет конец материалистической утопии.
Официальный социализм есть кредо другого рода. Начав с
презрения к идеалам свободы, основанного на смешении свободы и
конкуренции, он постепенно преисполняется презрения к человечеству вообще.
Человечество в массе он считает беспомощной и слабой породой и
видит свою обязанность в том, чтобы обходиться с ней по-доброму.
Истинная доброта, конечно, должна сочетаться с твердостью, а жизнь
среднего человека должна быть организована ради его же блага. Ему не
нужно знать, что его организуют. Социалистическая организация будет
работать в тени, одни колесики будут двигать другие, точнее одни
провода будут тащить за собой другие. Виден будет лишь класс избранных,
аристократия духа и интеллекта, которая возьмет на себя всю
гражданскую службу и станет выполнять практическую работу по управлению.
За ними будут стоять комитеты союза и прогресса, направляющие все
их действия, а за комитетами - один или несколько гигантов мысли, от
которых и будут исходить движущие миром идеи. Известное время
будет продолжаться игра в демократическое правительство, но идея об-
149

Л. Т. Гобхаус
щей воли, которой следовало бы на деле стать организующим началом
общественной жизни, рассматривается здесь как детская иллюзия. В
какой-то момент гиганту мысли может быть сподручней работать в
демократических формах, потому что они представляют собой данность и
разрушение их вызвало бы волнения. Но сущность управления
заключена в методе захвата. Показные лидеры демократии - существа
невежественные, требуется совсем немного поруководить ими - и они
начнут двигаться в нужном направлении, а за ними, как стадо баранов,
пойдет толпа. Искусство управления состоит в том, чтобы заставить
людей делать то, что нужно тебе, да так, чтобы они и сами не знали, что
они делают; вести их, не показывая им куда, пока не будет слишком
поздно для них повернуть стопы в другую сторону. В данном понимании
социализма нет ничего общего со свободой или демократией. Это
схема организации жизни вышестоящим лицом, который решает за
каждого, как ему работать, как ему жить и даже, с помощью евгеники,
следует ли ему вообще жить и есть ли для чего ему рождаться. Во всяком
случае, если ему не следовало рождаться - то есть если он происходит
из рода, качества которого не нашли одобрения, - самураи*
позаботятся о том, чтобы этот продолжатель рода не появился на свет.
Средний либерал мог бы иметь больше сочувствия к этим взглядам
на жизнь, если бы не сознавал, что сам он очень заурядный человек. Он
вполне уверен, что не сможет устроить жизнь людей за них самих. С
него достаточно того, чтобы устроить собственную жизнь. Но в случае
ухода Главного он скорей бы сделал это по-своему, чем по чужой
указке, в коей, возможно, гораздо больше мудрости - и все же она чужая.
Он скорее женится на женщине по своему выбору, чем на той, которая
наверняка родит ему четверых полноценных стандартных детей. Он не
хочет стандартизироваться. Он не считает себя в сущности
статистической единицей. Ему не нужна стандартная одежда и стандартная пища,
ему нужна такая одежда, которая ему удобна, и такая еда, которую он
любит. Нося в себе этого нераскаявшегося Адама, он, боюсь, заставит
либерализм, который он также носит в себе, пойти на уступки. Он
подталкивает его идти дальше. Он побуждает его к принятию взгляда, что
другие люди в целом очень похожи на него и смотрят на жизнь во
многом так же, как он; и когда этот либерализм взывает в нем к
выполнению обязанностей перед обществом, он толкует эти обязанности не как
стремление к позиции превосходства, которая бы позволила ему
управлять своими соплеменниками ради их же блага, а к духу товарищества,
чтобы рука об руку со всеми идти к достижению общих целей.
Далее, если бы существовала такая вещь, как либеральный
социализм - а возможность его существования все еще остается открытым
вопросом, - он должен был бы четко соответствовать двум условиям. В
первую очередь, он должен быть демократичным. Он должен исходить
снизу, а не сверху. Или, точнее, он должен возникнуть в результате уси-
* Здесь термин «самурай» употреблен как производный от японского глагола «самурау» -
служить (прим. пер.).
150

ЛИБЕРАЛИЗМ
лий общества в целом по обеспечению справедливости и лучшей
организации взаимопомощи. Он должен побуждать к действию не кучку вы-
соколобых, а громадные массы людей и отвечать их истинным
желаниям. И второе: по той же причине ему надлежит считаться с
человеческой личностью. Он должен дать простому человеку карт-бланш в
личной жизни, что того особенно заботит. Он должен основываться на
свободе и служить не подавлению, а развитию личности. Насколько, могут
спросить, сопоставимы эти задачи? Насколько возможно организовать
промышленность в интересах общего дела без какого бы то ни было
ущемления свободы выбора или истощения источников инициативы и
энергии? Насколько возможно упразднить бедность или установить
экономическое равенство, не сдерживая прогресс производства? Мы не
можем задать эти вопросы, не затронув более фундаментальные
проблемы. Каков реальный смысл «равенства» в экономике? Означает ли
оно, например, что все будут получать равное вознаграждение или что
равные вознаграждения будут даваться за равные достижения? Что
является областью экономической справедливости? Где кончается
справедливость и начинается благотворительность? И какова
составляющая подоплеку этого всего основа собственности? Какова ее
социальная функция и ценность? В какой мере должны мы принимать во
внимание закрепленные законом имущественные права и права
предписывающего характера? Исчерпывающе осветить эти вопросы в пределах
одной книги невозможно. Лучше всего будет проследить линии
развития, вытекающие из уже затронутых нами принципов либерализма, и
посмотреть, насколько они продвигают нас к решению.
Мы видели, что долг государства - обеспечить условия для
самоутверждения нормальному здоровому гражданину. Эту обязанность
можно осуществлять двояко. Во-первых, можно обеспечить доступ к
средствам производства, во-вторых, гарантировать индивиду некоторую
долю в общественном богатстве. Фактически и то и другое
соответствует федеральному законодательству. С одной стороны, это
законодательство занялось - пусть пока еще робко и неэффективно - поворотом
вспять того процесса, который лишил земли английское крестьянство.
Современные исследователи выяснили, что данное отлучение не было
неизбежным результатом подспудных экономических сил. Оно
произошло вследствие сознательно проводившейся политики огораживания
общинных земель, начатой в XV веке, частично приостановленной с
середины XVI по XVIII век и завершенной в период между правлениями
Георга И27 и Виктории28. Так как движущей силой данного процесса
была аристократия, есть все основания надеяться, что демократии удастся
повернуть его вспять и появится возможность восстановления класса
независимого крестьянства как станового хребта трудящихся масс.
Данный эксперимент, однако, предполагает ту или иную форму
общинной собственности: Трудящийся может получить землю только при
финансовой поддержке государства, а либералы, безусловно, не считают,
что государство, однажды восстановив абсолютное право собственно-
151

Л. Т. Гобхаус
сти, должно вновь с ним расстаться. Напротив, при равном
распределении продукции сельского хозяйства все преимущества, связанные с
качеством и местоположением самих земель или с повышением цен
благодаря тарифам, - поскольку они не являются результатом
человеческого труда, не выпадут ни на чью долю или, что одно и то же,
достанутся обществу. Вот почему государство стремится создать класс не
мелких земельных собственников, а мелких арендаторов. Это обеспечило
бы данному классу доступ к земле и дало бы ему возможность
пользоваться плодами собственных трудов - но не больше того. Излишек
государство взяло бы себе в форме ренты, а так как желательно
обеспечить государственному арендатору полную защиту от неурядиц,
в установленные периоды рента должна приводиться в соответствие с
ценами и издержками. Поэтому, в то время как политика
консерваторов сводится к введению крестьянской собственности, что усилит ряды
избирателей-собственников, либеральная политика нацелена на
введение государственной аренды, от наличия которой выиграло бы все
общество. Одно из данных решений носит индивидуалистический
характер, другое в его нынешнем виде ближе к социалистическому идеалу.
Но хотя британское сельское хозяйство еще, может быть, ждет
великое будущее, ему никогда не восстановить былого доминирующего
положения в нашей экономической жизни, так же как небольшие
землевладения, пожалуй, уже никогда не станут преобладающей формой
сельского хозяйства. Основные отрасли находятся в руках крупных
предприятий, с которыми отдельно взятый рабочий не может
конкурировать, какие бы орудия производства ни находились в его руках.
Поэтому для массы людей уверенность в обеспечении средств к сносному
существованию должна означать уверенность в постоянной занятости,
обеспечивающей прожиточный минимум, или - в качестве
альтернативы - помощь общества. Нынешний опыт, как было отмечено,
показывает, что установленная конкуренцией заработная плата среднего
рабочего недостаточна и, вероятно, не будет достаточной для покрытия всего,
что отложено на черный день (имеются в виду болезнь, несчастный
случай, безработица, старость), а также расходов на повседневные
нужды средней семьи. При несчастном случае государство возлагает
бремя расходов на предпринимателя. В случае достижения старости
оно, поступая, я думаю, в соответствии со здравым смыслом, берет
бремя расходов на себя. Очень важно четко осознавать, в чем состоит
первый шаг к новой политике, связанной с законом о назначении пенсии
по старости. Закон о бедных уже гарантировал престарелым и
беднякам вообще защиту от голода. Однако закон о бедных вступил в
действие только в момент крайнего обнищания. Он не помогал тем, кто мог
сам себе помочь. Но конечно, для многих он не мог служить стимулом
к тому, чтобы выкарабкиваться самостоятельно, ибо у них не было
надежды отложить что-нибудь на черный день и тем самым лучше
обеспечить себя, чем их обеспечивали в работном доме. Пенсионная же
система уже перестала ориентироваться на состояние крайней нужды.
152

ЛИБЕРАЛИЗМ
Она обеспечила определенный минимум, некую отправную точку,
некое основание, исходя из которого независимая бережливость могла
надеяться на достижение достатка. Это не наркотик, а стимул к
помощи самому себе, дружеской помощи и сыновней поддержке, к тому же
он в известных пределах доступен всем. Это именно одно из условий
независимости, которым при желании может воспользоваться любой, но
для того чтобы воспользоваться им в полной мере, без сознательных
усилий не обойтись.
Всеобщность данного принципа как раз и является подоплекой
движения за отмену закона о бедных. Речь идет о том, чтобы вместо
помощи нуждающемуся стремиться сделать общедоступными средства
избежать нужды, хотя при этом следует потребовать от индивида
соответствующих усилий и с его стороны. Одним из методов создания данных
условий является обеспечение возможностей для личной инициативы, как
сделано в случае с пожилыми людьми. Другой метод состоит в
государственном страховании, и в этом направлении экспериментировали
либеральные законодатели, надеявшиеся разрешить проблему болезней,
нетрудоспособности и частично безработицы. Третий метод может
быть проиллюстрирован тем способом, каким меньшинство в комиссии
по закону о бедных собиралось решать столь трагически актуальную
для современности проблему матерей-вдов или матерей-одиночек,
имеющих малолетних детей. Вплоть до нашего времени такие матери
рассматривались в качестве объекта благотворительности. Помочь им
не потерять крышу над головой было делом благотворительности, и в
то же время считалось, что все прочие расходы должны брать на себя
они сами, чего бы им это ни стоило. Новейшая концепция прав и
обязанностей явно исходит из довода инспекторов закона о бедных, что
если мы примем всерьез все, что говорим о материнском долге и
обязанностях материнства, то признаем, что мать маленьких детей оказывает
лучшую услугу обществу и более достойна денежного вознаграждения,
когда она сидит дома и растит детей, нежели когда она уходит на
поденщину, оставляя воспитание детей улице и небрежному присмотру
соседей. В меру того, насколько глубоко мы понимаем силу этого
довода, мы изменяем наш взгляд на природу общественной помощи в
данном случае. Мы больше не желаем отправлять мать на поденную
работу, если это возможно, и также не считаем, что унижаем ее, заставляя
получать общественные деньги. Фактически мы перестаем
воспринимать общественные деньги как пособие, мы понимаем их как плату за
гражданскую службу, и оговариваемое нами условие состоит лишь в
том, что мать не должна стремиться добавить к этим деньгам еще и
заработную плату, а вместо этого ей следует хорошо вести домашнее
хозяйство и растить своих детей здоровыми и счастливыми.
В защиту системы конкуренции исстари приводятся два знакомых
аргумента. Один ссылается на вредные привычки рабочего класса.
Говорят, что рабочие тратят свободные деньги на пьянство и что они не
откладывают денег на черный день, пропивая их в кабаках. Этот аргу-
153

Л.Т.Гобхаус
мент вскоре вошел в противоречие с фактическим изменением
привычки. Волна умеренности, которая два поколения назад преобразовала
привычки состоятельных людей Англии, в наше время быстро
охватывает все классы. Расходы на алкоголь все еще слишком высоки, доля
заработка, растрачиваемая на выпивку, слишком велика, но она все
уменьшается, и вполне законное в былые времена опасение, что
прибавка к зарплате обернется приростом пьянства, уже не будет
восприниматься как имеющее под собой почву возражение против улучшения
материального положения рабочих в наше время. Теперь уже в
периоды процветания коммерции мы не замечаем, как прежде, бурного
всплеска затрат на алкоголь. Второй довод постигла еще более тяжкая
участь. Еще в мое время энергично доказывали, что любое улучшение
материального положения масс привело бы к увеличению
рождаемости, что, породив рост предложения рабочей силы, автоматически
заставило бы заработную плату скатиться на прежний уровень. Станет
больше людей, и все они будут так же несчастны, как и раньше.
Фактическое снижение рождаемости - каковы бы ни были прочие следствия
этого явления - вывело из обращения этот аргумент. С процветанием
рождаемость не растет, а падает. Не стоит опасаться перенаселения;
если в настоящем и существует какая-то опасность, то она
противоположного свойства. Судьбы этих двух доводов нужно считать очень
важным фактором в отмеченном нами изменении мнений.
Тем не менее можно счесть, что обрисованная мною система не
лучше громадной организации государственной благотворительности и что
как таковая она должна придать тем же последствиям, что имеют место
и при благотворительности, крупномасштабный характер. Она должна
иссушить источники энергии и подорвать независимость индивида.
Относительно первого момента замечу, что я уже ссылался на некоторые
неоспоримые аргументы в защиту противоположного взгляда. Того, что
делает государство, что оно делало бы, если бы вся серия
предусмотренных изменений была проведена в жизнь до конца, ни в коем случае не
было бы достаточно для удовлетворения нужд нормального человека.
Он все еще должен был бы трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь. Но
у него был бы базис для продвижения вперед, та подоснова, на которой
он мог бы строить здание истинного достатка. Он обладал бы большей
безопасностью, более оптимистическим мировоззрением, большей
верой в собственную способность держаться на плаву. Жизненный опыт
подсказывает, что надежда - лучший стимул, чем страх, уверенность в
себе - лучшая духовная атмосфера, чем неуверенность. Если отчаяние
порой и побуждает людей к сверхусилиям, их эффект скоротечен, а для
постоянной стабильности больше подходит культивирование того
сочетания выдержки и энергии, которое и составляет ткань нормальной
здоровой жизни. Это относится к тем, кто злоупотребляет своими
преимуществами, равно как и к тем, кто злоупотребляет всеми формами
социальных институтов. Но в целом считается, что индивидуальная
ответственность может быть более четко установлена и более строго востре-
154

ЛИБЕРАЛИЗМ
бована при правильном определении ее легитимной сферы, то есть
когда лежащее на плечах индивида бремя оказывается не слишком
тяжелым для того, чтобы его могла нести средняя личность.
Можно, однако, утверждать, что любая опора на внешнюю помощь
деструктивна для независимости. К такому результату и в самом деле
приводят поиски поддержки у частной филантропии, поскольку та
ставит одного человека в зависимость от милости другого. Но заявляется,
что форма поддержки, на которую может рассчитывать человек в
порядке реализации своего законного права, не обязательно дает тот же
эффект. Кроме того, благотворительность ведет к уменьшению
ценности самостоятельных усилий, потому что она обращена к неудачникам.
Она является компенсацией за неудачу, которая легко превращается в
поощрение беззаботности. С другой стороны, то, что является объектом
права, принадлежит в равной мере и удачливому и неудачнику. Это не
гандикап, приносящий победу кому-то одному, а равное для всех
сокращение дистанции в жизненном соревновании. Тут мы приходим к
реальному вопросу. Являются ли меры подобного рода разновидностью
филантропии или справедливости, выражением коллективной
благотворительности или признанием всеобщего права? Полное рассмотрение
данного вопроса влечет за собой сложные и в некоторых отношениях
новаторские концепции экономики и социальной этики, которым я едва ли
смогу отдать должное в рамках данной главы. Но я постараюсь
набросать в общих чертах концепцию социальной и экономической
справедливости, лежащую в основе современной либеральной позиции.
Мы можем подойти к этому предмету, заметив, что при любой
правовой теории существующий в Англии закон о бедных на практике
признает право каждого человека на самое жизненно необходимое.
Находящиеся в нужде мужчина или женщина могут обратиться к
общественной власти, и общественная власть не откажет в предоставлении им
пищи и крова. В этих пределах они имеют залог на часть общественных
ресурсов просто в силу своих потребностей как человеческих существ.
Этот залог, однако, действует только когда они нуждаются, и
использовать его они могут лишь подчиняясь тем условиям, которые
предоставит им власть и которые - в виде работного дома - принуждают к
потере свободы. Главный «принцип 1834 года» сводился к тому, чтобы
сделать жребий пауперов «менее привлекательным», чем положение
независимого трудящегося. Изменение мнения, произошедшее в наши дни,
пожалуй, можно выразить так: согласно новому принципу, обязанность
общества состоит в том, чтобы гарантировать большую
привлекательность роли независимого трудящегося, чем роли паупера. Тем самым
залог на часть общественного богатства увеличивается и преобразуется.
Пользование им не влечет за собой наказания в виде утраты свободы,
если только не доказано злоупотребление или небрежность со стороны
индивида. Лежащее в основе этого тезиса убеждение состоит в том, что в
таком богатом государстве, как Соединенное королевство, каждый
гражданин имеет все возможности заработать себе полезным трудом
155

Л. Т. Гобхаус
столько материальных благ, сколько, как показывает опыт, является
необходимым для здорового цивилизованного существования. И если в
реальном функционировании промышленности эти средства на деле
оказываются не столь доступными, гражданин вправе претендовать не
на благотворительность, а на свою часть национальных ресурсов для
возмещения ущерба.
Мы все признаем право собственности. Но может быть, это не
всеобщее право на собственность? Может быть, в экономической системе,
при которой с помощью закона о наследовании и завещании
закрепляется крайняя несправедливость, есть какая-то коренная ошибка?
Следует ли нам согласиться с тем положением, когда громадное
большинство ничего не имеет от рождения, кроме того что способно заработать,
тогда как некоторые от рождения обладают большим, нежели
социальная ценность любого самого достойного индивида? Возможна ли
разумная схема экономической этики, при которой член сообщества
будет наделен истинным правом собственности - скажем, в форме
причитающейся ему определенной минимальной части общественных
ресурсов? Могут сказать, что идея хороша, но - если оставить этику в
стороне - где те ресурсы, на которые смогут рассчитывать наименее везучие
из граждан? Британское государство практически не обладает
коллективной собственностью, подходящей для такой цели. Его доходы
основаны на налогообложении, и в конечном счете это означает, что
богатые должны облагаться налогом в пользу бедных, а это, могут нам
сказать, не есть ни справедливость, ни благотворительность, а сущий
грабеж. На это я бы ответил, что истощение общественных ресурсов есть
симптом глубокой экономической дезорганизации. Богатство,
поспорил бы я, имеет не только персональную, но и социальную основу.
Некоторые формы богатства, такие как земельная рента в городах и их
окрестностях, в сущности созданы обществом и в частные руки такое
богатство попало только при попустительстве со стороны общественной
власти или при злоупотреблениях ею. Иные мощные источники
богатства находятся в сфере финансовых и спекулятивных операций, часто
отличающихся явно антисоциальной тенденцией и возможных только
как следствие изъянов в организации нашей экономики. Другие
причины коренятся в наших ограниченных монополиях, порожденных, с
одной стороны, законом о спиртных напитках, и с другой - старинной
практикой отдачи муниципальных услуг в частные руки. Благодаря
принципу наследования накопленная таким образом собственность
передается из рук в руки; и в результате существует малочисленный класс,
от рождения наследующий долю материальных благ цивилизации, и
другой, куда более многочисленный класс, который может сказать о
себе «нагими мы приходим, нагими и уходим». Эта система в целом, как
полагают, нуждается в пересмотре. При таком положении вещей
собственность, как утверждается, перестает в сущности быть институтом,
посредством которого каждый человек может обеспечить за собой
результаты собственного труда, и становится инструментом, с помощью кото-
156

ЛИБЕРАЛИЗМ
рого собственник может распорядиться чужим трудом на условиях,
диктуемых им одним. Эта тенденция считается нежелательной и
нуждающейся в исправлении через согласованную серию фискальных,
производственных и социальных мер, которые привели бы к приросту
общественных фондов и были применены таким образом, чтобы обеспечить
экономическую самостоятельность всем, кто не растратил свои
преимущества праздностью, неспособностью и преступлением. Существуют и
более ранние формы коммунального общества, при которых каждое
лицо рождается в определенном статусе, имея за собой определенную
долю общественной земли. Разрушив последние остатки этой системы,
экономический индивидуализм заложил основы огромного
материального прогресса, но заплатил за это великую цену - счастье масс.
Основная проблема экономики заключалась не в разрушении собственности, а
в восстановлении истинного значения социальных представлений о
собственности в условиях, соответствующих современным требованиям.
Этого не следует делать посредством грубых мер передела, подобных
тем, о которых мы узнаём из древней истории. Их нужно осуществить
посредством разграничения между социальными и индивидуальными
факторами богатства, привнесения элементов социального богатства в
общественную казну и оставления их в распоряжении общества для
удовлетворения им первостепенных нужд его членов.
Основа собственности социальна, причем в двух смыслах. С одной
стороны, это организованная сила общества, которая утверждает
права собственников, защищая их от воров и грабителей. Несмотря на всю
критику, многие люди все еще, кажется, говорят о праве собственности
как о даре природы или провидения, которым наделены иные
удачливые индивиды, получившие тем самым право неограниченного
командования государством как своим слугой, право вольно обращаться с
механизмом закона при безраздельном пользовании своим достоянием.
Они забывают, что без организованной силы государства их права
немногого стоят. Они не задаются вопросом о том, где бы они были без
судей, полисмена и устоявшегося порядка, поддерживаемого
обществом. Преуспевающий бизнесмен, думающий, что он сколотил себе
состояние собственными силами, ни на минуту не задумывается о том, что
без упорядоченного спокойствия, обеспечивающего развитие
коммерции, безопасности передвижения по железной дороге, морю, без масс
квалифицированных рабочих, безо всего интеллектуального багажа,
который предоставила в его распоряжение цивилизация, без самого
спроса на производимые им товары, порожденного общим мировым
прогрессом, без изобретений, которыми он пользуется не задумываясь,
но которые были созданы коллективными усилиями многих поколений
ученых и организаторов индустрии, - безо всего этого он не смог бы
сделать и шага. Если бы он докопался до основ своего состояния, то
признал бы, что поскольку общество является опорой и гарантом его
состояния, то оно стало его незаменимым партнером с первых минут
создания этого состояния.
157

Л. Т. Гобхаус
Это подводит нас ко второму социальному смыслу собственности. В
стоимости, равно как и в производстве, имеется социальный элемент.
При современном развитии индустрии осталось очень мало вещей,
которые индивид может сделать самостоятельно, без посторонней
помощи. Трудовой процесс расчленяется на мельчайшие операции, и чем
более он дробится, тем более кооперированным должен он быть. Люди
производят товары на продажу, и обменный курс, то есть цена,
назначается соотношением спроса и предложения, которое определяется
комплексом социальных сил. В методах производства каждый человек
в силу своих способностей использует все доступные ему средства
цивилизации, технику, изобретенную лучшими умами, персонал - этот дар
обретенной цивилизации. Общество, таким образом, обеспечивает
условия и возможности, которыми один человек может пользоваться
гораздо лучше другого, вследствие чего в производство вкладывается
индивидуальный и личностный момент, и он-то и составляет основу
притязаний личности на вознаграждение. При хорошей экономической
организации утверждение и стимулирование данного личностного начала
является обязательным условием, и не спрашивая о том, способна ли
отвечать этому условию любая из концепций социализма, мы можем с
уверенностью утверждать, что ни одна из форм социализма, которая
проигнорирует это условие, не сможет достичь прочного успеха. С
другой стороны, индивидуализм, игнорирующий наличие в богатстве
социального фактора, грабит национальные ресурсы, лишает общество
его доли в произведенном продукте и тем самым выливается в
одностороннее и несправедливое распределение богатства. Экономическая
справедливость должна воздавать должное не только каждому
индивиду, но и каждой функции, социальной или личностной, участвовавшей
в оказании полезных услуг, а количественно это воздаяние должного
соответствует сумме вознаграждения, необходимой для
стимулирования и поддержания эффективного выполнения этой полезной функции.
В этой эквивалентности функции и средств к существованию состоит
истинный смысл экономического равенства.
Но применение этого принципа к регулированию требований
общества, с одной стороны, и производителей или наследников богатства, с
другой, вызвало бы необходимость различения факторов производства,
что не во всех случаях легко сделать. Если мы возьмем для примера
городскую землю, о которой говорилось выше, различие оказывается
достаточно ясным. Цена земельного участка в Лондоне есть нечто сущно-
стно связанное с самим Лондоном, а не с землевладельцем. Точнее,
отчасти своей ценой он обязан Лондону, отчасти - Британской империи и
отчасти, скажем, западной цивилизации. Распутать клубок всех этих
второстепенных факторов цены было бы невозможно, вместе с тем
достаточно ясно то, что главным приращением цены земля обязана тому или
иному социальному фактору, и это объясняет, почему точка зрения
либералов приняла форму концепции, согласно которой цена
местоположения является коммунальной, а не персональной собственностью. Дру-
158

ЛИБЕРАЛИЗМ
гой случай - монопольная цена питейных заведений, прямое порождение
законов о контроле над торговлей спиртными напитками. Трудность, с
которой сталкивается общество, разбираясь с этими случаями, состоит в
том, что оно выпустило эти источники богатства из своих рук и
позволило этим видам собственности свободно переходить на рынке от одного
человека к другому, полагая, что при этом она сохранит такой же
правовой статус, как и любая другая собственность. Следовательно, общество
не может распространить свои притязания на все аспекты цены.
Восстановить всю полноту своих прав оно может лишь ценой непомерных
тягот для индивидов и шока для производственной системы. Оно может
лишь шаг за шагом сдвигать центр тяжести налогообложения с
богатства, нажитого частным предпринимательством, на богатство, зависящее
от коллективного прогресса самого общества, тем самым постепенно
возвращая себе собственность на плоды своих же коллективных трудов.
Намного сложнее в принципе вопрос о более общих элементах
общественной стоимости, образуемой в ходе производства в целом. Здесь
мы имеем дело с факторами, так тесно переплетенными в своем
взаимодействии, что разделить их можно только косвенным образом. Как
конкретно это сделать, мы лучше всего поймем, вообразив на момент, как
всепроникающая централизованная организация индустриального
общества пытается воплотить в жизнь вышеописанные принципы.
Воображаемая нами центральная власть, наделенная достаточной
мудростью и справедливостью для того, чтобы подобрать каждому человеку
подходящее ему место и назначить причитающееся ему
вознаграждение, если наше рассуждение правильно, находит необходимым
назначить каждому производителю, будь то работник физического или
умственного труда, управляющий промышленным подразделением или
служащий, такое вознаграждение, которое стимулировало бы его к
максимальным усилиям и поддерживало бы его в форме, необходимой для
выполнения его функции в течение всей жизни. Если мы правы, считая,
что подавляющая часть богатства, производимого из года в год, имеет
социальное происхождение, из этого следует, что после распределения
вознаграждения должен остаться некий излишек, который и пойдет в
общественную казну и будет использован на общественные цели, на
национальную оборону, общественные работы, образование,
благотворительность и поддержание цивилизованной жизни.
Увы, это лишь воображаемая картина, и нет нужды спрашивать,
достижима ли на практике такая степень мудрости правительства и не
чревата ли такая степень централизации последствиями, тормозящими
прогресс в других направлениях. Данная картина служит не более чем
иллюстрацией принципов равного распределения, которыми следует
руководствоваться государству в вопросах собственности. Она служит
для определения нашей концепции экономической справедливости, а
значит и направлений, в которых мы будем упорядочивать
налогообложение и реорганизовывать промышленность. Для иллюстрации
сказанного приведу пару примеров.
159

Л.Т.Гобхаус
Одним из важных источников частного богатства в современных
условиях является спекуляция. Является ли она также и источником
общественного богатства? Производит ли она что-нибудь для общества?
Выполняет ли она функцию, за которую счел бы необходимым платить
наш идеальный администратор? Я покупаю некий железнодорожный
склад за ПО. Год или два спустя я пользуюсь представленной
возможностью продать его за 125. Является ли приращение заработанным или
незаработанным? В данном случае ответ очевиден, но могут сказать,
что мое везение уравновесилось здесь невезением другого. Несомненно,
это так. Но не развивая эту мысль, заключим, что если я делаю себе
состояние или получаю доход данным «уравновешивающим» способом,
то такое состояние или доход непроизводителен. На это могут
возразить, что продавцы и покупатели фондов непосредственно
осуществляют функцию упорядочивания спроса и предложения и тем самым
регулируют производство. В случае, если они являются экспертами бизнеса,
преуспевшими в изучении данного сегмента рынка, то так оно и будет.
Если же они лишь суетятся на рынке в надежде сорвать куш, то они не
более чем игроки. Я не берусь определять, какая из двух групп более
многочисленна. Я бы только указал, что, по всей видимости, прибыль,
полученная из этого частного источника, по природе своей является
скорее налогом, которым удается обложить производителя ловким или
удачливым индивидам, а не вознаграждением, получаемым этими
индивидами за определенный вклад в производство. Существуют две
возможности эмпирической проверки этой точки зрения. Одна состоит в том,
чтобы помыслить такую форму коллективной организации, которая бы
уменьшила значение спекулятивного рынка. Наш принцип
предполагает, что подобную попытку должно предпринять, как только
представится случай. Другая возможность - это введение специального налога на
доходы, полученные из данного источника, а опыт скоро покажет, будет
ли подобный налог тормозом процесса производства и распределения
на каком-либо этапе. Если нет, то он будет оправдан. Это бы доказало,
что общая прибыль, присваиваемая индивидом ныне, превосходит, по
крайней мере на величину налога, уровень вознаграждения,
необходимого для поддержания данной экономической функции.
Другой пример я возьму из области наследования богатства. Это
главный определяющий фактор социально-экономической структуры
наших дней. Исходя из нашего принципа, ясно, что этот фактор совсем
иного рода, нежели создаваемое изо дня в день богатство. Отстаивать
его можно лишь на двух основаниях. Одно - предписывающее право и
те трудности, с которыми сопряжены нарушения устоев
экономического строя. Это дает нам неопровержимый довод против насильственных
и поспешных методов, но вовсе не против мягкой постепенной
политики экономической реорганизации. Другой довод состоит в том, что
наследуемое богатство выполняет несколько косвенных функций,
стимулирующее воздействие имеет желание завести семью и обеспечить
детей. Существование праздного класса создает возможности для
свободно

ЛИБЕРАЛИЗМ
но го и самобытного развития личности и поставляет на
государственную службу контингент мужчин и женщин, не имеющих корыстной
заинтересованности. Я бы еще раз предположил, что эмпирическая
проверка является единственным тестом, способным выяснить ценность
этих соображений. Уже на первый взгляд наследуемое богатство
коренным образом отличается от приобретенного, и либералы правильно
сделали, начав с различения заработанного и не заработанного дохода.
Ошибка этого различения состоит лишь в том, что доход, полученный
от капитала или от земли, мог воплощать в себе сбережения индивида,
а не полученное им наследство. Истинное различение - это различение
между унаследованным и приобретенным, и в то время как
налогообложение приобретенного богатства может содействовать, как это имеет
место, уменьшению прибыли и в этом смысле ослаблять побудительные
мотивы, то относительно производства отнюдь не очевидно, что любое
повышение налога на унаследованное богатство будет с неизбежностью
давать тот же результат или что оно выведет из строя любую другую
жизненно важную социальную функцию. Но тут снова возникает
вопрос, разрешить который может только опыт; но если опыт
показывает, что мы можем обложить налогом наследуемое богатство без
уменьшения требуемого притока капитала и не утрачивая ни одну из ценных
служб, тогда результат будет исключительно выигрышным.
Государство никогда не могло стать единственным производителем, ибо в
производстве решающее значение имеет личностный фактор; но природой
вещей не установлено никаких пределов расширению государственного
контроля над природными ресурсами, с одной стороны, и
аккумулированным наследием прошлого, с другой.
Если бы либералы в своей политике занялись не только различением
заработанных и не заработанных доходов, но и сверхналогом на
крупные доходы независимо от их источника, основным принципом такого
налогообложения вновь стало бы осторожно высказываемое сомнение
по поводу того, имеется ли хоть один индивид, чьи заслуги перед
обществом заслуживали бы столь высокого вознаграждения с его стороны.
Конечно, если бы огромные состояния выпадали на долю истинных
гениев, мы могли бы поколебаться в своих сомнениях. Невозможно
определить, сколько следует заплатить Шекспиру, Браунингу24, Ньютону
или Кобдену. Невозможно - но, к счастью, в этом нет необходимости.
Ибо гения вынуждает отдавать его собственное страстное желание, и
единственная награда, которую он просит у общества, - это чтобы его
оставили в покое и дали ему вдохнуть полной грудью. Да он и не имеет
права, несмотря на его заслуги, просить чего-то большего, нежели
скромного достатка, позволяющего ему удовлетворить эти первичные
потребности духовной и творческой жизни, ибо его творческая энергия
есть ответ на внутренний стимул, который подстегивает его, невзирая
ни на кого и ни на что. Весьма отличается от вышеприведенного
пример великих организаторов производства, но и они, в той мере, в какой
их деятельность социально значима, движимы более внутренней необ-
6 - 1614
161

Л. Т. Гобхаус
ходимостью, чем искренней любовью к наживе. Они получают
огромные прибыли, потому что их труды достигают того масштаба, при
котором любой положительный баланс всегда количественно велик, и
деньги, несомненно, интересуют их как знак успеха, а также как основа
роста их социальной значимости. Но я считаю, что прямое влияние на
этот склад ума жажды наживы сильно преувеличивают; для
доказательства своей правоты укажу, во-первых, на готовность многих
представителей этого класса соглашаться на меры, способные вести к
уменьшению их материальных выгод, и содействовать этим мерам; а во-вторых,
на огромные способности к деловой активности, отличающие
общественную администрацию, чей уровень зарплат, как ей хорошо известно,
не идет ни в какое сравнение с тем доходом, который она могла бы
иметь, находись она в коммерчески конкурентных условиях.
В целом, стало быть, мы можем признать, что принцип сверхналога
основан на концепции, согласно которой, получая доход примерно от
пяти тысяч фунтов в год, мы приближаемся к пределу стоимости
индивида как производителя*. Вряд ли мы обманем надежды какой-либо
службы, действительно представляющей ценность для общества,
быстро увеличивая прибавочный налог на доходы, превышающие эту
сумму. Скорее, мы умерим этим тщеславное хвастовство и антисоциальное
рвение к безмерному обогащению и власти над обществом.
Эти иллюстрации могут придать достаточную конкретность
концепции экономической справедливости как способа поддержания
социальной функции. Они служат также для показа того, что истинные ресурсы
государства обширней и разнообразней, чем обычно полагают.
Истинная функция налогообложения состоит в обеспечении обществу участия
в богатстве, имеющем социальное происхождение или, более широко, в
богатстве, происхождение которого не связано с усилиями ныне
живущих индивидов. Когда основанное на этих принципах налогообложение
используется для обеспечения массам людей здоровых условий
существования, становится ясно, что тут речь не идет о том, чтобы, ограбив
Петра, заплатить Павлу. Петр не ограблен. Если не считать налога, то это
он грабит государство. Налог, который позволяет государству
гарантировать некую долю социальной стоимости, не есть нечто вычтенное из
того, что налогоплательщик имеет полное право назвать своим, а скорее
является платой за то, чем все обязаны государству.
Но почему доходы от налогов идут главным образом беднякам?
Признание того, что Петр не ограблен, не служит ответом на вопрос,
* Правда, до тех пор пока кто-то умудряется зарабатывать 50 тыс. фунтов в год,
общество не дождется, чтобы ему служили за 5 тысяч фунтов. Но если налогообложением и
экономической реорганизацией положение будет настолько изменено, что 5 тыс.
фунтов станет на практике высшим достижимым пределом и даже для способнейших из
способнейших будет оставаться с трудом достижимым, то, несомненно, усилия,
направленные на получение этого вознаграждения, не заставят себя долго ждать.
Необходимым стимулом для приложения энергии служит не абсолютный размер
вознаграждения, а его приращение пропорционально результату производственной или
коммерческой деятельности.
162

ЛИБЕРАЛИЗМ
почему Павлу должны платить. Почему бы не направить блага на нечто
одинаково нужное и Петру, и Павлу, ведь Петр такой же член
общества? Несомненно, единственный справедливый метод распределения
общественных фондов есть расходование их на цели, служащие общему
благу, и существует много направлений общественных инвестиций,
которые идут на пользу всем классам в равной мере. Это, как стоит
заметить, справедливо даже относительно ряда важных статей расходов,
непосредственным объектом которых являются беднейшие классы.
Укажем, например, на важность общественной санитарии не только в
беднейших районах, которые пострадали бы первыми, если бы им
отказали в поддержке, но также и в богатых, которые, несмотря на их
стремление к обособлению, не могут избежать инфекций. В старину
судьи и присяжные умирали бы от тюремной лихорадки наряду с
узниками. Напомним также об экономической стоимости образования не
только для рабочих, но и для нанимателя, у которого они работают. Но
нужно признать, что, приняв все это во внимание, мы всесторонне
рассмотрели важные меры, которые сопряжены с публичными
расходами, направленными на уничтожение бедности. Первым оправданием
этих расходов служит то, что предотвращение страданий от реальной
нехватки соответствующих физических удобств является существенным
компонентом общего блага, а это такой предмет, к которому никто не
должен быть безучастен; по отношению к нему все имеют свои права и
обязанности. Любая совместная жизнь, основанная на страдании хотя
бы одного из ее участников, страдании, которого возможно избежать, -
это жизнь не в гармонии, а в раздорах.
Но пойдем дальше. Мы сказали вначале, что функция общества
заключается в обеспечении всем нормальным взрослым членам общества
средств для создания посредством полезного труда материальных
условий, необходимых для здоровой и деятельной жизни. Мы видим теперь,
что это один из случаев - в сущности, наиболее показательный и
распространенный, - подпадающих под общий принцип экономической
справедливости. Этот принцип заложен в каждой социальной функции,
которая должна получать вознаграждение, достаточное для
стимулирования и поддержания в течение всей жизни осуществляющей ее
личности. Размер же этого вознаграждения в каждом частном случае,
пожалуй, невозможно определить иначе, чем с помощью специального
эксперимента. Но если мы, в соответствии с той мыслью, которую мы
развивали на всем протяжении нашего рассмотрения, допустим, что
ото всех взрослых и находящихся в здравом уме мужчин и женщин
требуется, чтобы они могли жить как цивилизованные существа, как
труженики, как хорошие родители, как порядочные и деятельные
граждане, то, с другой стороны, функция экономической организации
общества состоит в обеспечении их материальными средствами для такой
жизни, и непосредственный долг общества - отметить слабые места, где эти
средства недостаточны, и устранить изъяны. Таким образом, условия
эффективного функционирования общества определяют минимум про-
6*
163

Л. Т. Гобхаус
изводственного вознаграждения, и если они не обеспечены без
сознательного участия государства, то должны быть обеспечены с его
сознательным участием. Если обеспечение равновесия между функцией и ее
поддержанием является делом хорошей экономической организации,
то первой и величайшей областью приложения этого принципа служат
первичные потребности. Они определяют минимальный уровень
вознаграждения, сверх которого выяснение того, в какой мере возросшая
стоимость оказанных услуг вызывает необходимость
соответствующего увеличения вознаграждения, невозможно без тщательного
исследования этого вопроса.
Можно отвергнуть подобный стандарт как неприемлемый. Можно
утверждать, что есть и такие люди, которые не работают и никогда не
будут работать на полную зарплату. Любые меры по обеспечению им
данного вознаграждения всегда будут чистым убытком.
Следовательно, это перечеркивает наш стандарт экономической справедливости.
Получается, что платить надо за такое выполнение функции, которое
реально не стоит этой платы, и расхождение в стоимости может быть
на деле таким большим, что будет калечить общество. Следует,
конечно, признать, что среди населения имеется известный процент
физически немощных, умственно отсталых и морально неустойчивых лиц. Все,
вероятно, согласятся, что подход к этим группам должен быть основан
на иных, нежели экономические, принципах. Одна группа нуждается в
принудительной дисциплине, другой требуется уход в течение всей
жизни, третья, душевно и морально здоровая, но с физическими изъянами,
зависит, к своему несчастью, от частной и общественной
благотворительности. И здесь уже речь не об оплате за выполнение работы, а о
том, чтобы помочь страждущим. Желательно, конечно, - и не только из
экономических, но и из более общих соображений - организовать
помощь с таким расчетом, чтобы получение ее сделало страждущего по
возможности более независимым и самостоятельным. Но в главном
все, что делается для этих групп населения, основано и должно быть
основано на общественных излишках. Реальный вопрос, который могут
поставить критики, состоит в том, может ли значительная часть
рабочего класса, чьи заработки на деле, согласно нашим утверждениям,
ниже прожиточного минимума, заработать этот минимум. Реальная
стоимость рабочих, могут добавить, измеряется той заработной платой,
которую они фактически и получают в условиях рыночной конкуренции,
и если они не добирают до минимума, общество должно
компенсировать им эту нехватку, но при этом не должно закрывать глаза на тот
факт, что тем самым оно не восстанавливает экономическую
справедливость, а занимается благотворительностью. На это можно ответить,
что цена, которую простой рабочий, не обладающий собственностью,
может затребовать в сделке с работодателем-собственником, вовсе не
соразмерна с тем добавлением к богатству, которое реально сделает
этот рабочий. Сделка неравноценна, и низкая оплата сама по себе
является причиной низкой эффективности труда, которая, в свою очередь,
164

ЛИБЕРАЛИЗМ
будет сказываться на оплате. И наоборот, общее улучшение условий
жизни оказывает благоприятное воздействие на производительность
труда. Во второй половине столетия реальная заработная плата
значительно выросла, но подоходный налог показывает, что богатство
бизнесменов и профессионалов увеличивалось еще быстрее.
Следовательно, что до минимума эффективности, то есть все основания полагать,
что общее повышение уровня заработной платы положительно
увеличило бы доступный излишек, независимо от того, отошел бы он
отдельным лицам в качестве прибыли или государству в качестве
национального дохода. Улучшение материального положения рабочего класса
окупится сторицей, если рассматривать его как чисто экономическое
капиталовложение со стороны общества.
Этот вывод подкрепляется исследованием того, какие элементы
цены в узком смысле должны в принципе покрываться зарплатой на
уровне прожиточного минимума. Предположим, что заработная плата за
труд взрослого человека должна быть достаточна для содержания
средней семьи с учетом различных непредвиденных ситуаций. Ее, как мы
полагаем, должно хватать не только для покрытия расходов на питание
и на одежду жены и детей, но и на случай болезни, травмы и
безработицы. Она должна обеспечивать расходы на образование и на создание
сбережений на старость. Если же она не может все это обеспечить, мы
склонны думать, что работник не в состоянии обеспечить свое
существование. Так вот, суть вопроса состоит в том, является ли приращение
богатства, осуществляемое неквалифицированным рабочим, который
лишен какого бы то ни было наследства, равноценным всем
перечисленным издержкам. Но здесь вступает в игру еще один наш принцип.
Рабочий не обязательно должен быть лишен всякой полученной по
наследству собственности. Как гражданин, он должен иметь некоторую
долю социального наследства. Эта доля должна служить ему
поддержкой в дни неудач, болезней, потери работы - либо вследствие
дезорганизации экономики, либо по старости или инвалидности. Долей же,
принадлежащей его детям, будет оплаченное государством
образование. Эти доли финансируются из социальных излишков. И если
фискальный распорядок действует подобающим образом, все это
производится не в ущерб доходам прочих индивидов; и человек, который не
имеет иной поддержки, кроме этой общедоступной доли социального
наследства, причитающейся ему как гражданину, и которому ее
хватает на жизнь, - такой человек с полным основанием может считаться
самостоятельным.
Далее, центральный момент либеральной экономики есть равенство
социального обслуживания и вознаграждения. Согласно этому
принципу, любая обладающая социальной ценностью функция нуждается в
таком вознаграждении, которое бы стимулировало и поддерживало ее
эффективное осуществление; и каждый, кто осуществляет эту функцию,
имеет право в строго этическом смысле этого термина именно на такое
вознаграждение - и не более того; средства, оставшиеся после уплаты
165

Л.Т.Гобхаус
вознаграждений, должны оставаться в распоряжении общества и
использоваться в общественных целях. Затем, такое же право
принадлежит каждому человеку, способному выполнять какую-либо полезную
социальную функцию, к тому же он вправе сделать полученное
вознаграждение своей собственностью, то есть оно будет оставаться в его
свободном распоряжении, позволяя ему осуществлять свои личные цели
так, как он того захочет. Это права в том смысле, что они являются
условиями благосостояния граждан, к которому всеми силами должно
стремиться хорошо устроенное государство. Но не предполагается, что
путь к осуществлению этих условий прост или что решения можно
достичь одним махом, через революционное изменение условий владения
собственностью или производственной системы. Конечно,
подразумевается, что государство облечено некоей властью над собственностью
вообще и выполняет роль надзирателя над производством вообще, и
этот принцип экономического суверенитета можно поставить рядом с
принципом экономической справедливости как не менее
фундаментальную концепцию экономического либерализма. Ибо здесь, как и
всюду, свобода подразумевает контроль. Но способ, каким
государство будет осуществлять свой контроль, должен быть установлен
опытным порядком, и в значительной мере даже через осторожный
эксперимент. Мы стремились определить тот принцип, которым следует
руководствоваться государству в его деятельности, и цели, которые ему
следует ставить перед собой. Систематическое изучение средств относится
скорее к сфере экономики; а история, кажется, учит тому, что прогресс
более продолжителен и основателен, когда люди довольствуются
постепенным решением проблем, нежели когда они норовят не оставить
камня на камне, чтобы затем воздвигнуть совершенно новую систему,
захватившую их воображение.
Очевидно, что эти концепции включают в себя многие из идей,
составляющих каркас социалистического учения, хотя в данных идеях
подчеркиваются также элементы индивидуального права и личной
независимости, о которых, похоже, порой забывает социализм. Отличие,
которое я мог бы приписать экономическому либерализму, состоит в
том, что он стремится в равной степени воздать должное и социальным,
и индивидуальным факторам производства, в противоположность
абстрактному социализму, абсолютизирующему одну из сторон, и
абстрактному индивидуализму, который всем весом склоняется на другую
сторону. Придерживаясь концепции гармонии как ключевой, мы
постоянно определяем права личности с точки зрения общего блага, а
общее благо рассматриваем под углом зрения благосостояния всех
составляющих общество индивидов. Так, в экономике мы избегаем
смешения свободы и конкуренции и не видим достоинства в праве
человека брать лучшее от других. В то же время мы не стремимся к
минимизации роли в производстве личной инициативы, таланта или энергии,
но оставляем за собой свободу добиваться требуемого ими должного
признания. Социалист, убежденный в логической стройности и практи-
166

ЛИБЕРАЛИЗМ
ческой применимости своей системы, может отказаться от
гармонизации противоположных требований как непродуманной и нелогичной
цепи компромиссов. Возможно также, что социалист, понимающий
социализм как кооперативную организацию производства
потребителями и убежденный в том, что в этом и состоит исчерпывающее решение
индустриальных проблем, встанет перед необходимостью - в меру того,
насколько он принимает во внимание психологические факторы
производства и исследует средства реализации своего идеала, - учитывать в
теории предпринимавшиеся ранее попытки решать злободневные
проблемы на принципах, здесь изложенных; в этом случае он способен
будет продвигаться вперед в практических делах, находясь в первых
рядах экономического либерализма. А если так, то растущее
сотрудничество политического либерализма и лейборизма, сменившее за
последние несколько лет вражду девяностых годов, не является случайным
политическим сближением временного характера, а коренится в самой
природе демократии.
Глава IX
БУДУЩЕЕ ЛИБЕРАЛИЗМА
XIX век может быть назван веком либерализма, однако к концу его это
великое движение пришло в полный упадок. И дома, и за границей
представители либеральных идей потерпели сокрушительное
поражение. Но из всех причин для беспокойства данная была наименее
значительной. Либералы были разбиты, но сам либерализм ожидало нечто
худшее. Он начал утрачивать веру в себя. Казалось, время его прошло.
Он приобрел вид веры, превращающейся в некую вымершую форму,
окаменелость, к тому же застывшую в неловкой позиции между двумя
вполне активными и энергично движущимися жерновами, верхним -
плутократическим империализмом и нижним - социал-демократией.
«Мы знаем о тебе все, - казалось, говорили эти партии либерализму. -
Мы прошли сквозь тебя и вышли на другую сторону. Что за
почтительные пошлости бормочете вы все время о Кобдене и Гладстоне, о
свободе личности, о правах наций и о правлении народа. То, что вы
говорите, не совсем неверно, но нереально и неинтересно». Это они
возглашают всем хором. «Это несовременно», - заканчивает империалист и
социал-бюрократ. «Это не бог весть что», - заканчивает
социал-демократ. Несогласные во всем остальном, две эти партии сходятся в одном:
они должны поделить будущее между собой. Однако, к несчастью для
их соглашения, вскоре выяснилось, что разделение является неравным.
Какой бы ни оказалась в конечном счете восстановительная сила
социал-демократии, на данный период, характеризующийся параличом
либерализма, имперская реакция все забрала в свои руки. Правящие клас-
167

Л. Т. Гобхаус
сы Англии должны были самоутвердиться. Они должны были
консолидировать империю, порой проходясь паровым катком по одной-двум
вставшим на пути республикам. Они должны были «преподать закон»
некоторым «несговорчивым новопокоренным народам» за рубежом.
Дома же им пришлось повысить значение церкови, введя преподавание
религиозного учения. Одновременно они должны были прививать вкус
к спиртному - в конце концов, это действительно мощный инструмент
управления сверху. Они должны были связать с нами колонии узами
финансовой зависимости и сделать протекционизм фундаментом крупных
коммерческих интересов. Их правление, замысленное лучшими
представителями новой доктрины, ни в коем случае не могло быть
безразличным к гуманистическим призывам общественной совести. Они должны
были выработать фабричные законы и установить рамки зарплат. Они
должны были создать деятельный и дисциплинированный народ. Что
же до насаждения дисциплины, то здесь на первый план быстро
выдвинулись военные. Но с другой стороны, эволюция мнений прошла через
две хорошо различимые фазы. Первая была периодом оптимизма и
экспансии. Англичанин рожден для того, чтобы править миром. Он мог бы
протянуть руку дружбы немцу или американцу, которых он признавал
родственниками и которые жили по закону. Остальной мир был населен
умирающими нациями, чьей судьбой, безусловно, было жить под
«административным управлением» рас- пришельцев и подвергаться
эксплуатации со стороны их коммерческих синдикатов. Это настроение
оптимизма захлебнулось в войне в Южной Африке. Смертельный удар был
нанесен ему в Колензо и Магерсфонтене, и в течение нескольких
последующих лет честолюбие как основную движущую силу национальной и
имперской консолидации явно вытеснил страх. Движение за тарифную
реформу во многом было вызвано ощущением ненадежности нашего
коммерческого положения. Полупатрональная дружба с Германией
быстро уступила место сначала коммерческой ревности, а затем
нескрываемой тревоге за нашу национальную безопасность. Все силы
общества были брошены на щедрое финансирование морского флота и на
навязывание уклоняющемуся народу идеи обязательной воинской
повинности. Дисциплинированная нация нуждалась уже не в господстве
над миром, а в удержании собственной территории.
Здесь не место прослеживать все причудливые изгибы современного
консерватизма. Заметим лишь, что современной демократии придется
встретиться лицом к лицу не просто с инерцией традиции. Ей придется
столкнуться с явно реакционной политикой, обладающей собственным
определенным и весьма последовательным кредо, собственным
идеалом, который в лучшем его выражении - скажем, в ежедневном
комментарии «Морнинг пост», - непременно окажет мощное воздействие
на множество щедрых умов, - идеалом деятельной,
дисциплинированной нации, центра и доминирующей силы мощной, самостоятельной
воинственной империи. Особенно интересует нас влияние
консервативного развития на судьбы демократии. Но чтобы понять это влияние да
168

ЛИБЕРАЛИЗМ
еще дать какую-то трезвую оценку современного положения и
перспектив либерализма, мы должны бросить беглый взгляд на развитие
прогрессивной мысли последнего поколения. Когда в 1880 году Гладстон
сформировал свое второе правительство, старая партийная система
Великобритании была незыблема. Лишь кучка политиков с другой
стороны канала Св. Георгия отрекалась от обоих великих направлений. Для
британского политического мышления сохранялось простое
разделение на либералов и консерваторов, и это еще не было классовым
делением. Великие семейства вигов оставались на своих местах, и
представители аристократических домов делили трофеи. Но уже начал свою
работу новый фермент. Процветание, достигшее пика в 1872 году,
пошло на убыль. Промышленный прогресс замедлился, и хотя отличие от
«голодных сороковых» было колоссальным, люди начали ощущать
пределы того, чего имело смысл ожидать от экономии и свободной
торговли. Работы м-ра Генри Джорджа пробудили новый интерес к
проблемам нищеты, а идеализм Уильяма Морриса10 дал новый импульс
социалистической пропаганде. Тем временем учение Грина и энтузиазм
Тойнби11 освобождали либерализм от оков индивидуалистической
концепции свободы и мостили путь к законодательству нашего времени.
Наконец, фабианское общество32 спустило социализм с небес на землю
и установило контакт с практической политикой и муниципальной
властью. Будь Великобритания островом посреди Тихого океана, ее
продвижение вперед было бы быстрым и неуклонным. Фактически новые
идеи нашли отражение в парламенте и в кабинете 1880-1885 годов, и
радикализм Бирмингема с трудом находил общий язык с клубными
вигами. Перераспределение социальных сил, ведущее к слиянию интересов
«собственности», с одной стороны, и демократии, с другой, было
неминуемо, а в социальных вопросах победа была за демократией,
усиленной предоставлением избирательных прав сельским рабочим в 1884
году. На этом этапе на первый план вышел ирландский вопрос. М-р Глад-
стон высказался за гомруль31, и партийный раскол пошел по ложным
направлениям. Высшие и средние классы в основном перешли на
сторону профсоюзов, приведя с собой и часть радикалов, в то время как
личные усилия м-ра Гладстона удерживали на стороне либералов ряд
людей, чье понимание демократии отнюдь не отличалось глубиной.
Политическая борьба на тот момент переместилось с социального вопроса
на всепоглощающую тему гомруля, и новая юнионистская партия в
течение двадцати лет пользовалась почти безраздельным
превосходством. Опять же, если бы проблема гомруля была единственной, она
могла бы быть разрешена в 1892 г., между тем в конце 80-х годов особую
остроту приобрел социальный вопрос. Социализм, перестав быть
просто теоретическим фактором, стал влиять на организованный труд и
побудил наиболее благородные умы среди мастеровых решительно
взяться за проблему неквалифицированных рабочих. Со времени
забастовки докеров (1889 г.) активной борющейся силой в общественных
делах стали Новые профсоюзы и начала приобретать очертания идея
169

Л.Т.Гобхаус
лейбористской партии. В отношении этих новых проблем либерализм,
будучи к тому времени уже ослабленным, вновь пережил раскол, так
что его неудача в 1892 году должна быть в гораздо большей мере
приписана этой главной причине, а отнюдь не драматическому личному
эпизоду, связанному с разводом Парнелла34. Находясь в 1892-1895 гг. у
власти, но не обладая при этом законодательными полномочиями,
либеральная партия лишь продолжала утрачивать доверие, и подъем
империализма направил в новое русло весь поток общественного
интереса. И само лейбористское движение было парализовано, а разгром
машинистов в 1897 году положил конец надежде на достижение великих
социальных преобразований методами забастовки. Но тем временем
произошло подспудное изменение точек зрения. В трудах Чарльза
Бутса и его соратников наконец была научно сформулирована проблема
бедности. Постепенно вырисовывались очертания
социально-экономической истории как новой отрасли знания. Работы Сиднея Вебба и его
жены35 помогли прояснить отношения между организованными
усилиями трудящихся и функциями государства. Внимательный
наблюдатель мог уже различить «органические волокна» более полной и
конкретной социальной теории.
С другой стороны, в рядах либералов многие из наиболее
влиятельных личностей, сами того не осознавая, попали под совершенно
противоположные влияния. Незаметно для себя они перешли во власть
империализма, и осознали, куда их это завело, лишь тогда, когда смысл
этого последнего проявился вполне. С началом войны в Южной Африке
новое развитие консервативной политики впервые заставило среднего
либерала задуматься о своей позиции. Для того чтобы расшевелить его,
потребовалось потрясение, вызванное открытым попранием прав; и
датой возрождения в этой партии идеи справедливости можно считать
лето 1901 года, когда своей речью сэр Генри Кемпбелл-Баннерман пошел
против подъема милитаристских настроений и своей классической
фразой бросил вызов методам ведения войны. С момента произнесения
этой речи, которая, как тогда полагали, должна была безвозвратно
разрушить его карьеру, имя этого партийного лидера, до сих пор
воспринимавшееся с равнодушием, стало своеобразным паролем
политических митингов, так что человек, отмеченный не столько гениальностью,
сколько характером и прозорливостью, воспринятой и его
последователями, завоевал в своей партии положение Гладстона. Это была
первая и фундаментальная победа, возрождавшая идею права в умах
либералов. Затем, с усилением атак консерваторов и выявлением их
последствий были волей-неволей возвращены к жизни одна за другой старые
установки либерализма. Закон 1902 года об образовании ввел в игру
неконформистов. Движение за реформу тарифов поставило в
оборонительную позицию свободную торговлю и заставило людей осознать,
что сделала для них старая экономика либерализма. Занятые
практической политикой социалисты, лейбористская партия, обнаружили, что
им ни в коем случае нельзя отбрасывать дисциплину Кобдена. Основой
170

ЛИБЕРАЛИЗМ
социальной реформы должны были стать финансы свободной
торговли. Либерализм и лейборизм научились взаимодействовать в
противостоянии ложным обещаниям избавления от безработицы и в
утверждении права свободного международного обмена. Тем временем
лейборизм сам испытал на себе всю силу нападок. Исходили они не от
политиков, а от судей; следует учесть, что в нашей стране судьи в широком
смысле являются законодателями, и при том весьма предвзятыми,
бороться же с этим возможно только при постоянном бдительном
сдерживании их и непрестанном создании и отмене законов уполномоченной
ветвью власти. Разрушая старую тред-юнионистскую позицию, судьи
создавали современную лейбористскую партию и цементировали ее
союз с либерализмом. Тем временем проявились вторичные последствия
империализма в Южной Африке, и разочарование в консерватизме
открыло шлюзы для нового потока возрождающегося либерализма.
Этот поток отнюдь не исчерпал своей энергии. И хотя он больше не
низвергается электоральным водопадом, как в 1906 году, он широко
разливается в направлении социального оздоровления и
демократического правления. В этом потоке всем партиям становится ныне
достаточно ясно, что отличительные идеи социализма имеют постоянную
функцию. Например, социалист с полной ясностью сознает, что народное
правление - не бессмысленная байка, а реальность, которую нужно
утверждать и ширить в борьбе. Он хорошо понимает, что для достижения
своих целей он должен иметь дело с палатой лордов и правом
избирателя голосовать несколько раз. Он уже не может смотреть на эти
вопросы как на трудности, навязанные черствыми либералами для
отвлечения внимания от социальных проблем. Он понимает, что проблема
гомруля и передачи полномочий вообще есть неотъемлемая часть
становления демократии. И, как правило, он просто уступает требованию
предоставления женщинам чисто политических прав и лишь ссорится с
либеральной партией из-за медлительности, с которой она удовлетворяет
это требование. Старая либеральная идея мира и сокращения расходов
снова признается социалистической, и уж, конечно, столь же важной
для осуществления своих целей считают ее все социал-реформаторы.
Популистский бюджет не облегчит людские тяготы, если полученные
им доходы пойдут на самый дорогостоящий корабль, как это сейчас
модно делать; кроме того, до тех пор пока народное сознание
отвлекается амбициями или страхами, оно не может обратиться к улучшению
условий у себя дома. С другой стороны, либерал, который исходит из
традиций Гладстона, в большей мере понимает, что сохранить сущность
своих старых идей он может лишь через их адаптацию и развитие. Он
усвоил, что, заложив фундамент процветания, свободная торговля не
построила самого здания. Он должен признать, что она не разрешила
проблем незанятости, недоплат, перенаселенности. Он должен глубже
вникать в значение свободы и брать в расчет влияние реальных условий на
значение равенства. Как апостол мира и противник гонки вооружений,
он должен признать, что расходование социального излишка на орудия
171

Л. Т. Гобхаус
прогресса есть реальная альтернатива расходованию на орудия войны.
Как приверженец умеренности, он старается больше полагаться на
косвенные следствия социальных улучшений, с одной стороны, и на
искоренение монопольных прибылей, с другой, нежели уповать на
неопределенный результат абсолютного запрета.
Таким образом, в числе составляющих той силы, что обеспечивала
поддержку пребыванию у власти либерального движения во время
кризиса 1910 года, имеются такие элементы органического подхода,
которые способны вдохновлять и направлять истинный социальный
прогресс. Либерализм пережил период духовной депрессии и в идейном
обмене с социализмом многому научил и многому научился сам. Это
привело к более широкому и глубокому движению, в котором трезвые и
ясные умы узнают за различными партийными вывесками и вопреки
некоторым реальным расхождениям подлинное единство цели. Каковы
перспективы у этого движения? Представляет ли оно собой тот
широкий поток, с которым мы сравнили его, или же волну, обреченную
постепенно сойти на нет?
Задавать подобный вопрос значит в сущности спрашивать, является
ли демократия по содержанию, так же как и по форме, одним из
возможных способов правления. Чтобы ответить на этот вопрос, мы
должны, в свою очередь, спросить, что на самом деле означает демократия и
почему она является необходимой основой либеральных идей.
Вскользь этот вопрос уже затрагивался, и мы сочли правильным
отказаться и от индивидуалистической, и от бентамовской аргументации в
пользу народного правления как от неудовлетворительных. Мы даже
позволили себе сомнения относительно того, не будут ли некоторые
конкретные существенные моменты свободы и социальной
справедливости менее полно реализованы в условиях широкого избирательного
права, чем в условиях господства высшего сословия или при хорошо
организованном деспотизме. На чем же в таком случае, могут спросить,
основываем мы наше понимание демократии? На общем ли принципе
социальной философии, на особых условиях своей страны или на
современной цивилизации? И как соотносится наша концепция с
прочими идеями социального устройства? Предполагаем ли мы, что
демократия в основном примет эти идеи или, если она отвергнет их, пожелаем
ли мы принять ее решение в качестве окончательного? И чего ожидаем
мы в конечном счете? Утвердится ли демократия, найдет ли она общую
цель и придаст ли ей конкретный облик? Или же она по-прежнему
будет то пугать, то возбуждать амбиции, вызывая то неистовый
энтузиазм, то уныние и оставаясь послушной глиной в руках
профессионалов, делающих из нее все, что они захотят?
Сначала об общем принципе. Демократия не основана просто на
праве или частном интересе индивида. Это только одна сторона
медали. Она основана на равенстве функций индивидов как членов
общества. Общее благо она базирует на общей воле, в формировании которой
она предоставляет право принять участие каждому взрослому разумно-
172

ЛИБЕРАЛИЗМ
му человеку. Нет сомнения, много благ может быть добыто для народа
без приложения каких-либо особых усилий с его стороны. Ему может
быть дана хорошая полиция, справедливая система частного права,
образование, личная свобода, хорошо организованное производство. Все
эти блага он может получить из рук иностранного правителя, или от
просвещенной бюрократии, или от великодушного монарха. Все это
блага - независимо от того, каким путем они получены. Но, согласно
демократической теории, полученные таким образом, они не будут
иметь в себе жизненной силы. Управляемый таким образом народ
походит на индивида, который получил все внешние блага - состояние,
хороших учителей, здоровую среду, попутный ветер в парусах, - но
ничего или почти ничего не сделал сам для обеспечения этого
роскошного путешествия. Мы не стали бы ставить этого человека на одну доску
с тем, кто, преодолевая трудности, добивается гораздо менее видного
положения. То, чем мы владеем, обладает неотъемлемой ценностью, но
важным вопросом является и то, каким образом пришли мы к этому
владению. Точно так же обстоит дело и с обществом. Доброе
правительство многого стоит, но добрая воля стоит еще больше, и даже
несовершенное, запинающееся, путаное выражение общей воли может в
потенции иметь большее значение, чем то, которого способна достичь
самая совершенная техника.
Но этот принцип предполагает слишком многое. Он постулирует
существование общей воли. Он допускает, что освобождаемые им
индивиды могут войти в социальную жизнь и включиться в принятие общих
решений благодаря искренней заинтересованности в таких
общественных делах. Там, где это допущение не срабатывает, демократии не
получается. В таком случае прогресс не является вовсе невозможным, но
он должен зависеть от наличия некоторого числа людей, которым
небезразличны социальные вопросы, кто развивает знание, или
«цивилизует жизнь посредством художественных открытий», или формирует
узкое, но действенное общественное мнение в поддержку свободы и
порядка. Скажем больше. При любой форме правления прогресс всегда
фактически зависит от живущих и думающих и от того, в какой
степени их жизнь и мышление пронизаны этой общностью интересов.
Правда, полная и чистосердечная преданность интересам общества -
явление редкое. Это удел не масс, а лишь немногих, и демократ хорошо
понимает, что эти немногие спасают народ. Он лишь добавляет к
сказанному, что для истинного успеха этих усилий нужно, чтобы народ
захотел быть спасенным. Массы, проводящие свои трудовые будни на
шахте или на фабрике в заботе о хлебе насущном, никогда не забивают
себе головы сложными деталями международной политики или
промышленными законами. Ожидать иного было бы абсурдно. Но не будет
преувеличением рассчитывать на их ответную реакцию, согласие в
вопросах морального и материального благосостояния страны, и позиция
демократа состоит в том, что для немногих лучшим занятием будет
убеждать народ, просвещать его ум и развивать волю, чем навязывать ему
173

Л. Т. Гобхаус
законы, которым ему необходимо всего лишь следовать и подчиняться.
В то же время этим немногим, сколь избранный круг они собой ни
представляют, всегда приходится многому учиться. Есть люди,
которые значительно лучше и мудрее других, но опыт показывает, что едва
ли какой-нибудь человек может быть настолько лучше и мудрее других,
чтобы постоянно осуществлять над ними безответственную власть.
Напротив, лучший и мудрейший тот, кто - прежде чем начать составлять
законы - готов пойти за советом к самому непритязательному из
людей, чтобы узнать, чего он хочет и почему он этого хочет. Соглашаясь
с самыми крайними утверждениями относительно необходимости
руководства, мы должны в то же время иметь в виду, что истинное
искусство руководства состоит в том, чтобы всегда заручаться активной,
убежденной, сознательной поддержкой масс.
Таким образом, индивиды в очень неодинаковой степени участвуют
в осуществлении общей воли, но тезис демократии состоит в том, что
формирование такой воли, т.е. фактическое расширение разумного
интереса ко всем проявлениям общественной жизни, само по себе есть
благо, более того, оно обусловливает прочие хорошие вещи. Но
демократические формы правления сами по себе не порождают расширения
такого интереса, и если таковой не существует и не может быть вызван
к жизни, демократия остается пустой формой и может оказаться более
чем бесполезной. С другой стороны, там, где существует эта
способность, первым условием ее развития является установление
ответственного правления. Но это не единственное условие. Современное
государство - это огромный и сложный организм. Отдельный избиратель
чувствует себя потерянным среди миллионов. Он недостаточно хорошо
разбирается в запутанных вопросах и глобальных проблемах дня и
понимает, сколь мало может повлиять на решение его одинокий голос.
Необходимую поддержку и наставление он может почерпнуть у своих
соседей и товарищей по работе. Его пониманию доступны, например,
дела его профсоюза или его церковного прихода. Они ему близки. Они
влияют на него, а он на них. Кроме того, через эти интересы он
приходит в соприкосновение с более общими вопросами - с законом о
фабриках или об образовании - и занимаясь ими, он теперь действует
заодно с другими людьми, и с их объединенным голосом уже нельзя не
считаться. Ответственность становится для него обычным делом, а
привить каждому ответственность - задача любого правления. Развитие
социальных интересов - а в них и состоит демократия - зависит не
только от избирательного права взрослых членов общества и
главенства избирательного законодательства, но и ото всех промежуточных
организаций, связывающих индивида с целым. Здесь одна из причин
того, почему передача прав и возрождение местного самоуправления,
разрушенное ныне в нашей стране централизованной бюрократией,
являют собой суть демократического прогресса.
Успех демократии зависит от реакции избирателей на открывшиеся
перед ними возможности. Но и наоборот - возможности надо предо-
174

ЛИБЕРАЛИЗМ
ставлять для того, чтобы вызвать отклик. Осуществление народного
правления само по себе есть образование. В рассмотрении вопроса о
том, следует ли вводить в круг избирателей тот или иной класс, пол или
расу, определяющую роль играет то, какой отклик вызовет у этого
класса, пола или расы данное выражение доверия. Займутся ли они
действенно вопросами общественной жизни или же станут пассивным
избирательным материалом, воском в руках наименее щепетильных из
политиков? Это законный вопрос, но люди склонны отвечать на него
без особой охоты из-за того, что среди контингента, лишенного права
голоса, они сталкиваются (или думают, что сталкиваются) с истинным
равнодушием и невежеством. Они забывают о том, что в этом смысле
избирательное право как раз и может стать тем стимулом, который
необходим для пробуждения интереса, и в то время как их очень пугает
опасность допуска к управлению невежественных, безответственных, а
возможно, и коррумпированных избирателей, противоположная
опасность оставить часть общества за гранью гражданской ответственности
упускается ими из виду. В своей реальной работе правительство
должно воздействовать на отношения со всеми, кто находится в сфере его
опеки, и само подвергаться их воздействию. Для хорошей адаптации
ему следует, не скажу отражать, но по крайней мере принимать во
внимание ситуацию и умонастроения каждого класса общества. Если
какой-то класс оказывается бессловесным, правительство в результате не
получает информации о нем. И тогда не только интересы этого класса
могут пострадать, но и правительство при всем желании не может быть
гарантировано от ошибок в обращении с ним, ибо этот класс ничем о
себе не заявляет. На роль выразителя его взглядов будут претендовать
официозные говоруны и, может статься, они обретут незаслуженный
авторитет - только потому, что нет возможности призвать их к ответу.
Так и у нас пресса постоянно дает одну картину общественного мнения,
в то время как бесстрастная арифметика подсчета голосов говорит
совсем о другом. Только избирательный бюллетень действительно
освобождает тихого гражданина от тирании крикунов-политиканов.
Я заключаю, что впечатление о наличии инертности или о
невежестве не дает достаточных оснований для отвода ответственного
правления или для ограничения электората. Существует обоснованное
мнение, согласно которому политическая некомпетентность настолько
укоренилась, что расширение политических прав лишь еще больше
усилит влияние менее добросовестной части населения на более
способную его часть. Таким образом, там, где имеется олигархия белых
плантаторов в окружении цветного населения, всегда можно усомниться в
том, что всеобщее избирательное право явится для цветного населения
здравым принципом обеспечения должной справедливости.
Социально-экономические условия могут быть таковы, что «цветные» будут
голосовать только по указке хозяина, и если элементарные права должны
быть обеспечены всем, то, возможно, полудеспотические системы,
подобные тем, что существуют в некоторых из наших колоний, есть луч-
175

Л. Т. Гобхиус
шее из всего, что только можно придумать. С другой стороны, то, что
больше всего пугает правящий класс или господствующую расу, -
требование политических прав со стороны тех, кто не имеет права голоса,
- для демократов является сильнейшим доводом в пользу того, что и
при отсутствии непосредственного опыта их можно счесть пригодными
к выполнению актов гражданской ответственности. Они приветствуют
признаки неудовлетворенности среди лишенных права голоса как
лучший симптом пробуждения интереса к общественным делам и не
испытывают никаких страхов по поводу окончательного социального
раскола, этого кошмара для бюрократии, потому что опыт достаточно
убедительно продемонстрировал им целительную силу свободы,
ответственности и чувства справедливости. Более того, демократ не может
быть демократом только по отношению к своей стране. Он не может не
признать сложности и тонкости взаимодействий одной нации с другой,
из-за которых успех или неудача демократии в каждой отдельно взятой
местности сказывается и на других странах. Не было ничего более
воодушевляющего для либерализма Западной Европы в последние годы,
чем признаки политического пробуждения на Востоке. Еще вчера
казалось невозможным сопротивляться неизбежной «участи» белых
народов быть хозяевами надо всем остальным миром. Результатом было бы
то, что как бы сильно ни развилась демократия в любом из государств
Запада, ей всегда приходилось бы сталкиваться с противоположным
принципом в отношениях данного государства с зависимыми
странами, и это противоречие, как без труда заметит внимательный
исследователь нашего собственного политического устройства, является
постоянной угрозой нашей внутренней свободе. Пробуждение Востока от
Константинополя до Пекина есть величайший и наиболее
обнадеживающий политический факт нашего времени, и английские либералы
вынуждены были с глубочайшим стыдом взирать на то, как наше
Министерство иностранных дел стало соучастником попытки задушить в
зародыше свободу Персии в интересах самой безжалостной из тираний,
которым когда-либо приходилось сокрушать свободы белого народа.
Дело демократии связано с интернационализмом. Эта связь
многогранна. Настает день, когда гордость, негодование и честолюбие
охватывают общественное мнение, заставляя его забыть обо всех интересах
внутреннего прогресса. В другом случае тот же эффект достигается
посредством испуга. Практика использования низменных эмоций
превратилась в своего рода искусство, которым не гнушается ныне ни одна из
великих партий. Милитаристские идеалы овладевают умами, а военные
расходы пожирают общественные ресурсы. С другой стороны,
политический, экономический и социальный прогресс других наций
воздействует на наш собственный прогресс. Отсталость наших торговых
конкурентов в промышленном законодательстве долгое время выставлялась
в качестве аргумента против дальнейшего прогресса нас самих. Когда
же они, наоборот, обгоняют нас, что случается часто, мы можем
поучиться у них. Физически мир быстро становится единым, и его единст-
176

ЛИБЕРАЛИЗМ
во в конечном счете должно отразиться на политических институтах.
Старой доктрине об абсолютном суверенитете пришел конец.
Величайшие государства наших дней демонстрируют сложную систему
правительств внутри правительств, ограничения одной власти другой, и
всемирное государство не такого уж недостижимого будущего должно
основываться на свободном национальном самоуправлении, таком же
полном и эффективном, какое имеется ныне у Канады или Австралии в
рамках Британской империи. Соперничество наций будет меньше
выражаться в расширении их территориального господства или в количестве
кораблей и пушек, а больше - в стремлении увеличить вклад своей
страны в цивилизованную жизнь. Точно так же, как в возрождении наших
муниципалитетов мы находим проявление гражданского патриотизма,
принимающего участие в жизни местного университета, гордящегося
масштабом местной промышленности, объявляющего о самом низком
в стране уровне смертности и честно стыдящегося плохих показателей
в области преступности и пауперизма, - точно так же мы как
англичане должны меньше беспокоиться о том, выстоят ли два наших
дредноута против одного немецкого, а больше о том, можем ли мы
сравниться с немцами в развитии науки, образования и производственной
техники. Возможно даже, после того как мы освободимся от искусственно
привнесенного и в сущности неискреннего чувства национального
самоунижения, мы научимся чувствовать некоторую гордость за наш
особый вклад как нации в искусство правления, в философию, литературу,
искусство, в область механических изобретений, которые вносили и
вносят изменения в облик современной цивилизации.
Выступая за национальную автономию и равенство между
народами, либерализм неизбежно входит в конфликт с имперской идеей в ее
обычном понимании. Но нельзя сказать, что он безразличен к
интересам империи в целом, к охватившему все население чувству единства, ко
всем возможностям, связанным с тем простым фактом, что четверть
всего человечества живет под одним флагом и одной верховной
властью. В отношении самоуправления колоний сегодняшний либерал
должен признать факт изменений, произошедших со времен Кобдена,
схожих с теми, что имели место в других сферах. Колониальная
империя как таковая представляет собой, в сущности, порождение старого
либерализма. Она основывается на самоуправлении, и самоуправление
есть тот корень, из которого возникло современное чувство единства.
Проблема нашего времени состоит в том, чтобы найти средства для
более конкретного и живого выражения этого чувства без ущерба для
прав самоуправления, от которых зависит его существование. До сих
пор «империалист» все делал по-своему и хитро пользовался мнением
колоний или тем, что принимали за мнение колоний, в интересах
классового господства и реакционного законодательства в метрополии. Но
в колониях встречаются и самые демократические общества в мире. Их
естественные симпатии не на стороне консерваторов, но на стороне
наиболее прогрессивных партий Объединенного Королевства. Они одоб-
177

_^_ Л. Т. Гобхаус
ряют гомруль, они подталкивают к развитию социальное
законодательство. Согласно политическим условиям, существует некий
демократический альянс, и задача британских либералов - принять его в
расчет. Либерализм вправе надеяться на то, чтобы сделать свою страну
центром группы самоуправляющихся демократических сообществ,
одно из которых к тому же будет служить естественным звеном,
связывающим между собой все прочие англоязычные сообщества
содружества. Конституционный механизм нового союза начинает
приобретать вид имперского совета, а его работа приобретает характер
взаимоприспособления интересов различных частей империи и организации
совместной обороны. Такой союз не угрожает миру во всем мире или
делу свободы. Напротив, как естественный продукт нашего общего
чувства он представляет собой один из шагов к более широкому союзу,
который не будет противиться идеалу самоуправления. Это модель, и
притом крупномасштабная, международного государства.
Интернационализм, с одной стороны, и национальное
самоуправление, с другой, являются решающими условиями роста общественного
сознания, а последнее составляет сущность демократии - в отличие от
ее формы. Но и относительно формы следует в заключение сказать
несколько слов. При неподходящей форме воля не имеет возможности
выразить себя, а не имея должного выражения, она в конце концов
оказывается расстроенной, подавленной и парализованной. В вопросе
формы врожденной трудностью социал-демократии, как прямой, так и
представительной, является то, что она есть правление большинства, а
не всеобщего консенсуса. Ее решения являются решениями большей
части народа, но не всего народа. Этот недостаток есть неизбежное
следствие необходимости принятия решений при невозможности достичь
консенсуса. Политики искали выход из этой ситуации посредством
своеобразного торможения процесса изменения. Они понимали, что
для оправдания нового шага любой степени важности необходимо
нечто большее, нежели просто большинство. Здесь требуется либо
подавляющее большинство, две трети или три четверти всего электората,
либо должно быть некое сопротивление, преодоление которого
послужило бы проверкой глубины и силы новых настроений, равно как и
массовости сторонников нового предложения. В Объединенном
Королевстве имеется один официальный тормоз - палата лордов - и
несколько неофициальных - гражданская служба, постоянная
решительная оппозиция демократическим мерам со стороны суда, пресса и все
то, что мы зовем обществом. Все эти тормоза действуют только в
одном направлении. У реакции же нет никаких тормозов, и их отсутствие
тем более серьезно, что консервативная партия проводит собственную
конструктивную политику. В создавшейся ситуации либеральная
партия поставила перед собой цель справиться с официальным тормозом
посредством простого уменьшения силы его действия, но честно
говоря, она так и не решила, каким тормозом хотела бы заменить данный.
В этой связи, думается, будут нелишними несколько общих замечаний.
178

ЛИБЕРАЛИЗМ
Смысл контроля над палатой общин состоит в обеспечении
надлежащих решений. Лидеры консерваторов справедливо указывают
на элементы случайности в формировании парламентского
большинства. Программа любых всеобщих выборов всегда многосложна, и
человеку приходится выбирать, например, между реформатором тарифов,
чьи взгляды на образование он одобряет, и сторонником свободной
торговли, чью политику в вопросах образования он не приемлет.
Отчасти от этого недостатка может спасти система пропорционального
представительства, к которой все ближе будут подходить либералы,
если они хотят добиться истинной репрезентативности палаты общин, -
независимо от того, одобряют ли они хлебные законы или нет. Но даже
система пропорционального представительства не полностью
проясняет вопросы, стоящие перед электоратом. Средний человек участвует в
голосовании по вопросу, который считает наиболее важным для себя и
который, как он предполагает, будет решаться сразу же. Но зачастую
его ожидания оказываются обманутыми, и парламент, фактически
избранный для решения одного вопроса, может статься, начнет
заниматься совсем другим вопросом. Для предотвращения этого порока законом
о парламенте предлагалось такое средство, как двухгодичная отсрочка,
которая, считалось, обеспечит полное обсуждение вопросов и даст
значительные возможности для выражения отрицательного отношения,
если таковое возникнет. Данное предложение дважды выносилось в
избирательные округа и было ратифицировано - если это вообще можно
сказать о любом законодательном предложении. Это должно было
предоставить палате общин как представителю народа возможность
решать вопросы долговременной организации страны. Однако сам
закон не позволяет принимать какие-либо фундаментальные решения.
Ибо, прежде всего, оставляя без изменений устройство палаты лордов,
закон осуществляет односторонний контроль, поскольку он опирается
только на демократические процедуры, которые и так обречены
«пройти сквозь строй» чиновничества, судей, прессы и общества. В качестве
постоянного тормоза должен применяться двусторонний контроль. Во-
вторых, следует опасаться, что принцип отсрочки недостаточно
сдерживает подавляющее и целеустремленное большинство. Истинной
необходимостью является предоставление людям возможности
принимать участие в рассмотрении вопросов с самого начала. Обеспечить это
можно одним из двух способов: (1) оставить за новым парламентом
такую меру, как право временного ветирования решений верхней палаты;
(2) разрешить палате общин представлять закон в той форме, в какой
он окончательно покидает палату, непосредственно на народное
голосование. По-моему, можно только сожалеть о том, что так много
либералов исключают идею референдума. Правда, существует множество
мер, к которым он не подходит. Скажем, есть риск, что меры,
затрагивающие конкретный класс или местность, будут безоговорочно
отклонены. Они могут получить значительное и восторженное большинство
среди тех, кто заинтересован в них в первую очередь, в других же местах
179

Л. Т. Гобхаус
они могут иметь лишь незначительное одобрение; эти меры могут быть
отклонены большинством, собранным с посторонней целью из числа
тех, кто не знаком непосредственно с той проблемой, на решение
которой эти меры и направлены. Кроме того, чтобы референдум был
эффективным, следует ограничить его первоочередными мерами и -
заботясь об удобстве публики - прибегать к нему очень редко. Во всех
же обычных случаях непреодолимых разногласий между палатами
нынешнему правительству следует отсрочивать данную меру до нового
парламента. Но существуют безотлагательные меры, меры, имеющие
фундаментальное значение, и прежде всего меры, идущие вразрез с
партийной линией - следовательно, такие, с которыми не в силах
справиться наша система; относительно таких мер самым подходящим методом
будет непосредственная консультация с народом*.
Стало быть, нам нужна беспристрастная верхняя палата, четко
подчиняющаяся палате общин, не имеющая доступа к финансам, а значит
и к свержению министерств, но имеющая возможность представить то
или иное мероприятие либо на прямое голосование, либо на суд
второго избрания, - и решение, на какой из альтернатив остановиться,
должно принадлежать правительству. Такая палата должна быть учреждена
прямым народным избранием. Но преумножение числа выборов не
является благом для дела демократии, и палата, выбранная прямым
голосованием, едва ли согласилась бы на подчиненное положение. Однако
она могла бы выбираться на основе пропорционального
представительства самой палатой общин, а члены ее сохраняли бы за собой
места в обоих парламентах. Для осуществления перехода к такому
порядку половина палаты существующего парламента могла бы быть
избрана нынешней палатой лордов, и представители ее, уходя в
отставку, оставляли бы свободными половину мест нынешнего и каждого
последующего парламента для довыборов. Тогда бы верхняя палата в
равных пропорциях представляла нынешнюю и предыдущую палаты
общин и между различными партиями соблюдался бы справедливый
баланс**. Эта палата должна иметь достаточно власти для внесения
разумных поправок, а также надежную основу для проявления
выдержки в проведении своих взглядов. Если общество на стороне данного
мероприятия, оно должно быть уверено, что рано или поздно оно будет
принято палатой общин - либо посредством референдума, либо в ре-
* Едва ли нужно говорить, что финансовые мероприятия являются совершенно
неподходящей для референдума темой. Финансовый и исполнительный контроль идут
рука об руку, и изъять одно либо другое из ведения палаты общин значит не
реформировать нашу систему, а разрушить ее до основания. То же верно и относительно
контроля над законодательством. Есть случаи, когда правительство должно просто
представить народу законодательный акт без требования принять или опровергнуть его
путем голосования.
** Вероятно, лучшей альтернативой этим предложениям является небольшая,
избираемая прямым голосованием верхняя палата, с оговоркой, что в случае
непреодолимого разногласия будет безотлагательно проводиться объединенная сессия. У этого
предложения имеется то преимущество, что его скорее поддержат консерваторы.
180

ЛИБЕРАЛИЗМ
зультате нового вотума доверия на всеобщих выборах. В то же время у
палаты общин появятся основания для проявления примиренческого
духа. Не потребуется заставлять ее что-либо откладывать или
куда-либо апеллировать. Выбор метода должен быть всецело ее делом, и если
она вынесет стране ряд мер на ратификацию, у нее не будет причин
беспокоиться за исход дела.
Это что касается формальной стороны. Что же до реального
будущего демократии, то оно зависит от более глубинных тем. Оно
связано с общим прогрессом цивилизации. Органичность общества, как мы
видели, есть в определенном смысле идеал. В другом же смысле это
реальность. Иначе говоря, ничто не может оказать воздействие на одну
сторону жизни, не затронув одновременно и всех других сторон. Так,
например, мы не можем осуществлять прогресс в политике без
соответствующего развития в других сферах. Люди не всецело свободны в
своих политических возможностях, если их производственная
деятельность проходит в условиях, полностью их выматывающих. Нация не
может быть в подлинном смысле свободна, если она боится другую
нацию или сама вызывает у нее страх. Социальную проблему нужно
рассматривать в целом. Говоря это, мы затрагиваем главную слабость
современного реформистского движения. Дух специализации захватил
современную социально-политическую деятельность, и люди все
больше посвящают свои силы достижению какой-то частной цели, с почти
циничным невниманием ко всем прочим соображениям. Не такая
помощь и не такие защитники требуются на нынешней стадии мирового
прогресса. Главный урок нам скорее преподала бы школа Кобдена.
Для этой школы существовала единая политическая проблема,
многоликая в своих проявлениях, но неделимая по сути. Это была проблема
реализации свободы. Мы имеем основания думать, что такая
концепция свободы была слишком худосочной, и для того чтобы оценить ее
истинное содержание, мы должны понять, что она базируется на
взаимном ограничении, и оценить ее как оплот взаимопомощи. Поэтому
гармония для нас служит скорее объединяющим понятием. Нам
остается лишь поддержать ее с той же логической обоснованностью, с той
же практической изобретательностью, с той же силой, что
вдохновляла ранних радикалов, одухотворяла статистику Кобдена и придавала
убедительность красноречию Брайта. Мы нуждаемся не столько в
фанатиках-сектантах, сколько в объединяющем духе. Наши
реформаторы должны научиться меньше опираться на разрекламированные
ценности немедленного успеха и больше - на глубокие, но менее броские
изменения практики и умонастроений; они должны меньше думать о
борьбе за голоса и больше об убеждении. Нам нужно более полное
сотрудничество с людьми истинно демократических взглядов и большее
согласие в том, в каком порядке следует осуществлять реформы. В
настоящее время само это соперничество претендентов на
первостепенное решение препятствует дальнейшему прогрессу. И здесь нам окажет
помощь передача на места властных полномочий, но еще важнее
181

Л. Т. Гобхаус
достичь более ясного понимания необходимости сотрудничества
между всеми, кто называет себя демократами, сознавая всю глубину и
масштаб этой миссии. Этот совет может охлаждающе подействовать на
горячие головы, но когда-нибудь станет очевидным, что образ
справедливости во всей его красоте зажигает не ту страсть, которая
вспыхивает в драматические моменты, но ту, что горит с ровным
постоянством центрального отопления.

Эрнст Трельч
НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
...Если обратиться к основным моментам содержательного плана, то
нужно учесть, что западные страны и народы испытывают к немецкой
культуре неприязнь двоякого рода. Во-первых, это глубокое
эстетически-художественное неприятие, связанное отчасти с древним и
мощным противостоянием Франции, воспринявшей латинский Ренессанс,
и всего северно-германского, отчасти же с не имеющей никакого
отношения к искусству мощной волевой активностью политических и
экономических сил в северной протестантской Германии. Рассуждать
об этом антагонизме сложно в чисто теоретическом отношении, и, как
бы ни было важно это занятие, оно лишь косвенно связано с
занимающими нас во время войны чисто политическими проблемами. Но
полностью в центре последних находится неприятие второго рода, ибо
оно само, в сущности, носит политико-этический характер: всемирная
пропаганда западных демократических идей, направленная сначала
против Германии, а затем и против ее союзников, Австро-Венгрии
и Турции, которые (согласно этой пропаганде) совершенно
естественно - будучи самыми авторитарными державами - объединились с
реакционной Германией.
Это противостояние действительно волнует современный мир и
имеет величайшее практическое значение... В лице Англии, Франции и
Америки нам противостоит высокий уровень политического,
нравственного и общественного развития, которое распространилось
также на конституционное устройство новейших государств, на
Италию и Балканские государства, на британские колонии и Южную
Америку и захватило скандинавские государства, в особенности Норвегию
и Данию. И хотя ранее Германия, Австро-Венгрия и Турция
объединились не вследствие своей антидемократичности, а в силу своего
географического положения и военно-экономических потребностей, все же
нельзя отрицать, что они, отвергнув путь, по которому развивались
западные страны, в то же время остались в политическом отношении
более архаичными, династическими, милитаристскими и что благодаря
183

Э. Трёльч
этому Германия имеет определенные военно-политические точки
соприкосновения с двумя другими странами также и по духу и сущности...
Речь идет, следовательно, о великом принципе политической
свободы, который первыми разработали народы северной Атлантики, или
западные страны, в процессе политического и экономического развития и
который лишь благодаря им достиг центральной и восточной части
континента, об одном из величайших и важнейших достижений Нового
времени, которое не только обеспечивает неприкосновенность личных
прав индивидов в их отношениях с государством, но и - путем
объединения индивидов - создает саму государственную власть, благодаря
чему народы предстают в качестве своих собственных самодержцев.
Как в действительности относится Германия к этому великому
политическому прогрессу, совершившемуся в Новое время? Об одном этом
я хотел бы говорить, ибо этот вопрос для всех государств Центральной
Европы всякий раз встает по-новому. Без сомнения, ясно одно: этот
вопрос ни в коем случае не навязан нам только извне. Он уже давно стал
существенной проблемой и нашего внутреннего развития. С того
времени, как Германия встала на путь буржуазно-капиталистического
развития, западные идеи свободы - то в английском, то во французском
варианте, - приобрели значение и у нас. Буржуазный либерализм оказал
глубокое влияние на объединение, а также конституционное
обоснование и оформление империи. Из этого буржуазно-капиталистического
развития естественным образом выросло массовое рабочее движение,
но, будучи социалистическим, оно опиралось на совершенно другие
идеи. Однако, называя себя социал-демократическим, оно тем самым
подчеркивает свое стремление увязать эти новые мысли и с западными
идеями свободы в их наиболее радикальной форме, а потому
сознательно и глубоко проникается духом буржуазного либерализма. Эта
ситуация и обусловила внутреннюю борьбу в Германии в прошлом
столетии. Германия последовала за Западом; но, как известно каждому,
этот процесс характеризовался существенной, сказывающейся до сих
пор, узостью. Именно эту узость использует в своих интересах
вражеская всемирная пропаганда и, как показывает ее успех, использует
с наибольшей эффективностью. Стало быть, именно здесь
действительно находится та точка, где в Германии тесно смыкаются внутренняя и
внешняя политика, где своеобразие внутренней политики предоставляет
орудие в руки внешних врагов; упомянутое сужение западных идей
свободы подается как проявление подлинной сущности немецкого духа и
государства, последнее же объявляется основным препятствием на пути
свободного мирового развития, и это обвинение становится сигналом к
началу нравственно-политической кампании.
Как в действительности обстоит дело с обвинением? На эстетико-ху-
дожественные обвинения прямо ответил Рудольф Борхардт1 в своей
прекрасной речи «Самоосмысление немцев»: «Да, обвинение
справедливое; мы иные, чем они». Но он также добавил: «Мы должны и хотим
быть иными, чем они, ибо наша сущность иная». Такому же ходу мыс-
184

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
лей следуют все, кто давно уже называет готику - в отличие от
Ренессанса и классицизма - подлинным великим воплощением исконно
немецкого духа, которого последний, сначала двигаясь в общем русле
северного Средневековья, а затем самостоятельно, постоянно
придерживался, видя в нем свое исконное направление и противясь
сверхмощному влиянию Ренессанса. Об этом не стоит больше говорить.
Нужно только добавить, что весьма похоже должен звучать ответ и в
нравственно-политической области. Действительно, обвинение
справедливое: мы иные, чем они.
Конечно, инаковость в этой области имеет неодинаковый смысл и
различные практические последствия в зависимости от того особого
значения, которое мы вкладываем в этот термин. Ответ на самом деле
не так прост, как кажется. Все зависит от того, как понимается и
разъясняется различный смысл инаковости. И дело тут не в простом
своенравии, которое признает только инаковость и довольствуется ею.
Во-первых, инаковость означает действительную отсталость нашего
политического развития и воспитания по сравнению с Западом,
негармоничность нашего молодого государства, которое было втянуто в
современный социально-политический процесс лишь столетие назад и
сочетает в себе значительные остатки средневековой сословно-аграр-
ной сущности с самой прогрессивной капиталистической
промышленной городской культурой. Здесь нам, разумеется, необходимо добиться
большей гармоничности и единообразия, более широкой реализации
достижений, на Западе ставших повседневной реальностью. Во-вторых,
наша инаковость заключает в себе заданную нашей историей и
географическим положением необходимость ограничивать последствия
западных идей свободы посредством сохранения сильной центральной
власти, без которой обходились народы, не подвергавшиеся такому
военному давлению со всех сторон на своих границах, и объединяющее
действие которой (в случае, если они также в нем нуждались) они
испытали в великие столетия абсолютизма. Поэтому идею народной
свободы и народного самоопределения следует осмыслять с учетом наших
особых реальных условий власти и географического положения и
исходя из этого выявлять подлинно немецкое. В-третьих, и это главное, в
немецком духе и сущности содержится стремление иначе воспринимать и
чувствовать новоевропейскую идею свободы (которую Германия,
естественно, также отчасти восприняла, отчасти развила из себя), ее в
корне иначе обосновывать и иначе развивать, чем это делалось на Западе.
Новоевропейская идея свободы является не однозначной догмой
разума, а результатом политико-социального и духовного развития Нового
времени, именно этим и объясняется своеобразие ее бытования у всех
великих современных народов. Она и в качестве западной идеи не столь
однозначна, как это сегодня подается в целях борьбы и пропаганды, и
сильно различается в своем французском, английском и американском
вариантах. И в качестве немецкой идеи она имеет свой собственный
смысл, который мы не утратили и не хотим утратить и который следу-
185

Э. Трёльч
ет, напротив, по возможности согласовывать с остальными
требованиями современной свободы народов и с реальными отношениями...
В этой связи встает вопрос о трех значениях свободы: 1) свобода и
непосредственность личного самовыражения или устойчивость и офор-
мленность стиля жизни; 2) духовно-культурная свобода идейного
движения; 3) собственно политическая свобода соучастия отдельной
воли в образовании совокупной государственной воли. В каждом из
этих случаев дело принимает особый оборот.
Свобода в первом смысле - это та свобода, которая скорее и чаще
всего ощущается при личном общении отдельных индивидов -
представителей различных народов. Здесь непосредственно
чувствуется устойчивость, ясность, естественность жизненного стиля, созданного
историей какой-либо нации, и возникают, пусть и с тысячами
оттенков, но всегда неповторимые характерные взаимные оценки,
симпатии и антипатии, которые могут порождать взаимное уважение,
создавать сходство или различие настроений, при известных условиях
могущих обладать величайшей силой воздействия. Но такая свобода в
сущности является итогом древней культуры великих и процветающих
народов. Как бы ни были различны манеры поведения французов и
англичан, они отражают внутреннюю устойчивость древних форм,
уверенных в себе народов, крепких общественных нравов, древнейшего
нравственного или эстетического воспитания. Американцы, которые в
этом отношении являются наследниками англичан и французов,
восприняли от них стиль жизни и поведения. Ясно, что эта свобода
возросла в результате привыкания к политической ответственности и
соучастию; в Англии следует принять во внимание еще и особую, хотя
и не единообразно и не последовательно осуществляемую защиту
личности от полиции и чиновничества, благодаря чему англичане во всем
мире гордятся «английской свободой»; правда, теперь в ходе войны
они почти утратили эту свободу, которая, вообще говоря, есть
оборотная сторона чуть ли не полусредневековой неразвитости
чиновничества. Но в принципе все это есть следствие прочных социальных
форм в странах, где материальная жизненная основа сделала
возможным образование общества со стабильными формами. Здесь
западные народы действительно имеют преимущества древней культуры,
непрерывного развития и издавна сформированного очевидного
благосостояния. Мы в этом отношении - не более молодой народ, а
более молодая культура, которая еще несет в себе остатки старого
мещанства, старой покорности, старой нищеты и узости, но в которой во
всем, вплоть до привычек деловой активности, отсутствуют покой и
утвердившиеся формы, что присуще всему стремящемуся ввысь и
пробивающему себе дорогу. Кроме того, идеал воспитания, посредством
которого высшие классы сегодняшней Германии приобрели известную
элегантность и уверенность в себе, хотя и уместен в то время, когда
приходится пробиваться наверх, но лишен более глубокой
привлекательности и прочного достоинства. Это - неестественная и аффектирован-
186

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
ная, внешняя и преувеличенная бесформенная форма, за которой
кроется внутренняя несвобода и недостаток традиций. Не вызывает
сомнений, что в этой области у иностранцев составилось множество столь
роковых в настоящее время представлений. Мы сами это знаем. Это -
наследие убожества и бедствий немецкой истории со времен
Тридцатилетней войны. От него можно полностью избавиться, лишь сделав
наше современное развитие стабильным и ровным. Но для этого было бы
необходимо продолжение нашего подъема, гарантированное
обеспечение нашего существования и нашего достояния. Вот почему попытка
наших противников любой ценой согнуть и ограбить нас во имя мира
ввергла бы нас в безнадежный хаос.
Свобода во втором смысле связана со своеобразием
новоевропейского духа, порожденного единой насильственно навязанной
культурой Средневековья и церкви; эта свобода - творение Ренессанса,
философии и науки Нового времени, живость новоевропейского
художественного гения в выражении бесконечно разнообразной
содержательности активного духа. Это - то, что называют «автономией»
новоевропейского духа и что самым тесным образом связано с наукой и
искусством, религиозной и политической толерантностью Нового времени. И
здесь нас обогнали западные народы. Немецкая культура гибла в
религиозных войнах, в то время как в Англии расцветала литература
елизаветинской эпохи, а за ней последовал мещанский Ренессанс английской
литературы Просвещения, в то время как во Франции блистала эпоха
Людовика XIV, а в Нидерландах новоевропейская философия
перекапывала основы нашего духовного бытия. Однако это преимущество
мы, между тем, преодолели и даже более чем преодолели. В нашем
XVIII столетии, посреди всего убожества, со времени Лейбница и Лес-
синга мы усвоили западную свободу духовной культуры и на этой
основе создали нашу собственную литературу, философию и науку, в
которых уже слышатся звуки нашего настоящего и будущего и которые
дали импульс бесконечной духовной активности. Здесь мы
действительно превзошли западные народы. У нас больше свободы и живости, чем
во французском классицизме, который, в сущности, до сих пор держит
французский дух в своих оковах; у нас больше свободы, чем в
английском духе, который за пределами материальных хозяйственных
интересов способен продуктивно действовать лишь в очень узкой сфере и
везде должен считаться с отвратительной пуританской чопорностью и
условностями; мы также свободнее, чем американцы, которые страдают
от тех же убогих условностей и даже в узком кругу своей лучшей
литературы обычно высказывают поверхностные банальности и ходячие
идеи. И в особенности свободнее мы в религиозной области, где мы не
мечемся между клерикализмом и антиклерикализмом и не льстим
христианству, распространяемому в журналах и трактатах, а в серьезнейшей
и труднейшей борьбе обеспечили себе свободу личного убеждения. Нам
неведома тирания и унифицированность общественного мнения,
которое знает лишь газеты, но не книги, и если мы и сегодня так же, как и
187

Э. Трёльч
раньше, ценим и используем все достижения этих народов, то именно
здесь мы испытываем чувство превосходства, чувство большей
свободы, индивидуальности и творческой продуктивности. На этом чувстве,
прежде всего, основывается и наша уверенность в себе. Мы знаем, что
и у нас этой свободе угрожает вырождение и истощение, а потому
трудимся именно здесь с величайшим усердием и строгой самокритикой,
стремясь сохранить и развить эту свободу. И если что-либо может
угрожать основам свободы, то это заимствование той демократии,
которая лишь требует свободных возможностей для деловой активности и
тешит свой идеализм исключительно всеобщим равенством,
являющимся в действительности всеобщей посредственностью и
пустотой и вызывающим нарекания тамошних лучших умов.
Итак, остается свобода в третьем смысле, политическая свобода
самоуправления народов... Разумеется, нет чисто политического понятия
свободы, ибо понятие политической свободы, как и все политическое,
возникает одновременно из общей духовной и социальной жизни.
Представления о свободе у великих наций, характерное для них
устроение внутренней жизни народа и их всемирноисторические
достижения неодинаковы, поскольку они укоренены в различных видах
совокупной жизни с возникающей отсюда различной по степени
одухотворенностью.
Английское понятие свободы является результатом средневековых
сословных традиций, которые во время Великой английской
революции соединились с чопорным индивидуализмом пуританского
благочестия и свободной церковности, - соединение, которое, конечно, нигде
не было проведено последовательно и радикально, но создало
собственную основу, несмотря на сохранение высшей аристократии и
государственной церкви. Среднее поместное дворянство при поддержке
капитала сформировало и парламентарно обеспечило чувство
независимости, личную инициативу и ответственность, представляющие
собой основные черты английской свободы, опираясь на
умонастроения по существу консервативной и независимой мелкой
аристократии. Сюда относится и воспитание посредством всех колониальных
рискованных предприятий народа-первопроходца, свобода и успех
торгового дела в капиталистическую эпоху, начавшуюся главным образом в
Англии, богатство великих исторических воспоминаний и, наконец,
мировое положение господствующего народа, который осознал, что
получил право на такое положение именно благодаря этим свойствам.
Королевская власть, высшая аристократия и государственная церковь
являются с этой точки зрения национальными учреждениями, которые
полезны целому и всесторонне к нему приспособлены, которые, во
всяком случае, не причиняют свободе никакого вреда; только в XIX
столетии в Англию проникло мощное воздействие французской демократии.
В этих условиях английская свобода прежде всего означает
неприкосновенность и свободу передвижения личности, инициативу и
ответственность целесообразного действия, свободу веры и убеждений от госу-
188

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
дарственного принуждения, контроль объединенных в две большие
партии лиц над уполномоченными лидерами политических действий,
которые в свою очередь образуют комитет соответствующего
парламентского большинства. Политическая свобода, в той мере, в какой она
затрагивает участие отдельной воли в формировании государственной
воли, состоит в предоставлении общественному мнению возможности
влиять на этот партийный механизм и на избирателей. Пока же нет
никакого недовольства, ведение дел предоставляют удачливым
государственным деятелям. Для того чтобы это общественное мнение не привело
к анархии и смуте, существует целый ряд направляющих сил:
чудовищно консервативные общественные обычаи, полное публичное
господство протестантской, правда, вполне законнически понимаемой религии
и догматики, трезво-практичный деловой ум и политическая зрелость
нации, не склонные к какой-либо фантастике утилитаризм и реализм,
но также, в не меньшей мере, двухпартийная, органически связанная со
всем управлением система, которая сама по себе исключает любой
раскол, вынуждая приспособление всех новаций к уже существующему.
В остальном же индивид, по видимости, предоставлен самому себе,
своим силам, своему благоразумию и опыту; в массе это довольно грубые
и жадные люди, при более утонченном образовании и более высоком
социальном положении - в высшей степени благородные и культурные.
Все иностранное и чуждое, что могло бы нарушить этот строй мыслей,
отвергается с чувством величайшего и полного превосходства, зато
английская свобода в качестве единственно возможной и достойной
человека распространяется повсюду, где обосновывается англичанин,
правда, при строжайшем исключении всех цветных. Для англичанина,
который многое вынес из эпохи Средневековья, из христианской догматики
и философии Просвещения, свобода является своего рода естественным
правом или естественным нравственным законом, который так же, как
христианская вера, которую он дополняет, должен быть распространен
с помощью англичан - избранного Богом народа - по всему миру и
установлен в качестве господствующего. Англия видит в этом свою,
несомненно божественную, мировую миссию и не хочет ничего другого, как
только того, чтобы все народы процветали под защитой английской
свободы и чувствовали себя счастливыми или, если они еще не
обладают ею, стремились к ней.
Французская идея свободы - дочь английской так же, как
французская революция - дочь английской революции; однако, имея другие
предпосылки, она превратилась в нечто совершенно иное. Она
является продуктом буржуазии, которая восстала против великих
французских организующих сил - королевской власти и церкви - и положила в
основу защиты своих интересов требования просвещенной науки.
Поскольку она проистекает из этого источника, ей вплоть до
сегодняшнего дня присущи буржуазный характер, революционная черта -
недоверие ко всем сильным властям, - которая столь значительно отличает
ее от в высшей степени консервативного духа англичанина, а также ан-
189

Э. Трёльч
тиклерикальный рационалистический догматизм и фанатизм,
противоположный английскому христианству и трезвому английскому чувству
реальности. В силу своего рационализма, который основывается на
том, что человеческий разум и связанные с ним знания, права и
притязания индивида всюду одинаковы, она стремится утвердить равенство
индивидов, а не их независимость. Равенство и рационализм, далее,
находят свое выражение и обеспечение в строго рациональной, искусно
составленной конституции, которая являет собой полную
противоположность иррационалистической, необъятной, основанной на
обычном праве английской конституции. В эту же мирскую идею равенства
вливается в качестве страстного чувственного элемента не пуританская
суровость и самодовольство, а живая, возбужденная общением
фантазия французов, их щедрый энтузиазм, который вселяет в них
уверенность в том, что они завершат всемирную искупительную миссию
разума путем распространения прав человека, рациональной
конституции и антиклерикализма и покроют всеобщей славой этих
освободительных революций свою великую нацию. В разуме и науке,
антиклерикализме, конституции, всемирном освободительном энтузиазме
заключается сущность этой идеи свободы, которая именно поэтому
испытывает постоянную угрозу со стороны иррациональных сил власти,
организации, церкви и изменений в настроениях масс, тая в себе в качестве
своего тайного спасителя и хранителя цезаризм. Она поэтому полна
нервного, недоверчивого беспокойства по отношению ко всем
проявлениям неразумия внутри страны и за ее пределами, ведет борьбу со
всевозможными очагами реакции в интересах человечества и своих
собственных, испытывает склонность к заговорам и тайным союзам, к
масонству, доктринерству и пустословию. Уверенность в победе она черпает в
своей воле к разумности, и если для англичанина его свобода есть
естественный божественный закон, дополняющий порядок Откровения, то
для француза его идея свободы есть выражение идеи человечества,
разума человечества, всемирной гуманности, всеобщего естественного
закона, который должен занять место всего сверхъестественного.
Американская идея свободы представляет смесь английских,
пуританских и французских рационалистических влияний. Но и она
получила совершенно своеобразное выражение, прежде всего, благодаря
колониальному характеру огромной страны, которая предоставляет
каждому индивиду неисчерпаемые жизненные возможности вследствие
особого географического положения континента, находящегося вне
борьбы за власть и обладающего полной самодостаточностью. Это -
чистейшая демократия в мире, не испытывающая давления старых
исторических сил и классов и не нуждающаяся в военных средствах для
защиты в непредвиденных ситуациях. Характерное для всех народов-
колонистов особое положение женщин [связанное с их
малочисленностью] привело к их включению в общую систему демократического
равенства и предоставило им совершенно исключительную роль,
позволяющую влиять на состояние всеобщего духа. Центральная
190

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
власть, очень сильная, отнюдь не созданная парламентским путем,
ограниченная узкой сферой деловой активности и легко контролируемая
благодаря краткости служебного срока, обеспечивает самый
необходимый порядок и пользуется всеобщим уважением. Эта демократия
всецело консервативна, что диктуется интересами ее самосохранения.
Какое-либо влияние церковных организаций на государственную
власть полностью исключается, а сами они являются совершенно
свободными и самостоятельными; и здесь свобода полностью
гарантирована от всякого принуждения. В рамках этого пространства
осуществляется ничем не ограниченная свобода индивида как свобода
жизненных возможностей, трудовой активности и убеждений. Равенство
состоит в равенстве возможностей, а свобода - в отсутствии
государственного и церковного принуждения. Она есть личная независимость,
самостоятельность и индивидуальная ответственность и проявляет себя
главным образом в хозяйственной области, уравновешиваемая
исключительной властью общественных нравов, христианской набожностью
и унифицирующей прессой, а также гуманностью, готовой оказать
помощь в случае крайней нужды. Помимо этого, избежать конфликтов
здесь, как и в Англии, помогает двухпартийная система и жесткость
ставших самоцелью и самосохраняющих политических «механизмов»,
посредством которых функционируют обе партии. Неизбежную при
такой свободе слабость чиновничества и его коррумпированность терпят
как неизбежную плату за свободу, полагая, что это не мешает
всеобщему преуспеянию и деловой активности отдельного индивида. Такое
чувство свободы является выражением не только политической
доктрины, но прежде всего возможности неограниченного содержательного
развития, которое воспринимается как нечто новое в мире, как
прибежище всех униженных и угнетенных, как ключ к осуществлению
будущего человечества; это чувство свободы проявляется с уверенностью и
идеалистичностью у благородных натур, с самодовольством и
ограниченностью у примитивных, будучи в действительности чуждым всей
европейской жизни, которая отсюда вообще кажется погрязшей в
феодальных пережитках. С точки зрения чувства свободы Европа, в
сущности, - это музей, летнее отдохновение мира; Англия, пожалуй,
выделяется здесь как родина свободы, но и она скоро станет для американцев
только своего рода Святой землей свободы и Олимпией спорта.
Конечно, и эта система испытывает воздействие государственной и мировой
политики и социалистических последствий современного капитализма.
Но и то и другое еще не проникло в американскую этику. Последняя
еще и в наши дни является евангелием абсолютной свободы в делах,
вере и образе мыслей граждан, евангелием пацифизма и
демократического спасения мира.
По сравнению со всем этим немецкая идея свободы также имеет свои
крайне своеобразные чисто немецкие черты. Без сомнения, она
испытала сильное воздействие французской и английской идей свободы. Локк
и Руссо оказали на нее теоретическое влияние, английская конституция
191

Э. Трельч
и самоуправление, французские революции - влияние практическое.
Но благодаря собственной основе немецкого развития, реформам,
осуществленным бароном фон Штейном2, Шарнгорстом3 и Бойэном4, фи-
лософско-идеалистическому истолкованию государства и истории, как
оно развивалось Кантом, Фихте, Гегелем и вплоть до современных
идеалистов, - эти идеи испытали существенное изменение. Свобода и здесь
является ключевым словом, но она имеет свой собственный смысл,
который определен немецкой историей и немецким духом.
Свобода, поскольку она оказывает содействие в формировании
государственной воли, не является для нас осуществлением последней
посредством сложения отдельных воль. Не является она и контролем
управляющих со стороны их поручителя, а представляет собой
свободную, сознательную, исполненную долга самоотдачу целому, уже
существующему как следствие истории, государства и нации. К целому как
выражению и воплощению общества следует свободно стремиться,
постоянно воссоздавая его в процессе собственной деятельности. Так,
государь и чиновник видят в себе первых слуг государства, бюргер ощущает
себя членом государства. Все они - органы одного суверенного целого и
непрерывно воспроизводят его в процессе исполненной долга
самоотдачи. Эта свобода больше состоит в обязанностях, чем в правах, или,
точнее, в правах, которые одновременно являются обязанностями.
Индивиды не составляют целое, а отождествляют себя с ним. Свобода является
не равенством, а службой индивида на своем месте в подходящем для
него органе целого. В этом состоит достоинство и деятельное влияние
индивида, но также его связанность и включенность в целое. Все
новоевропейские политические достижения в создании единой нации,
равенство перед законом, парламентаризм, всеобщая воинская
обязанность - все проникнуто этим духом. Это - «государственная мистика»,
которая у наших великих мыслителей и историков воспринималась как
родство с Платоном, но которую епископ Уэлдон, исходя из
английского номинализма, назвал бессмысленной в философском отношении, а
исходя из английского идеала независимости - безнравственной; для
Гегеля она была философией свободы и находит свое выражение -
сознательно или бессознательно, более или менее последовательно - во всех
великих немецких творениях [XIX] столетия. Ясно, что она, как и все в
мире, таит в себе опасности и может выродиться в случае страха перед
ответственностью или бюрократического господства чиновничества.
Но там, где автономная, исполненная долга самоотдача и содействие -
ее подлинный нерв, - проявляют себя со всей осмотрительностью и
ответственностью, там она объединяет инициативу с самоотдачей,
гордость с дисциплиной, творческую силу с духом самоотверженности. Из
этого духа возникло все величайшее в Германии прошлого столетия, он
характеризует два столь противоположных проявления
жизнедеятельности целого, как немецкая армия и социалистическая партия. Этот дух
воспринял и усвоил также бисмарковский реализм, да и свойственное
192

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
Бисмарку отношение к государству и свободе, когда он отделял его от
своего героического гения, было одного с ним оттенка.
Не так трудно понять, как все это произошло. Мир немецких
государств XVII столетия, на котором все основывалось, был в своей
католической и лютеранской сущности миром патриархально управляемого
полицейского государства, верного и преданного послушания
подданных, которые почитали или терпели его в качестве данного Богом
установления. Когда над этим миром пронеслась волна западного духа,
а ей навстречу изнутри его поднялось зарождающееся стремление к
свободе, то из этого возник просвещенный абсолютизм в стиле Фридриха
Великого, который рассматривал государя, чиновничество и армию в
качестве слуг всего целого, а эту службу определял как нравственный
долг. Когда затем в самом населении пробудился дух свободы и
зрелости, верующий подданный превратился в готового к добровольному
послушанию и преданного бюргера, который осуществляет свое участие в
совокупной воле в виде исполненной долга вовлеченности и смелой
критики. На этой основе возникло затем понимание государства как
организованного совокупного разума и понимание индивидуальной
свободы как ответственного соучастия в этом целом. Немецкая
«государственная мистика» представляет собой секуляризацию религиозного
понимания государства, немецкая свобода - секуляризацию религиозного
чувства долга и, в частности, его возвышение до созидательной активности.
Так старая основа превратилась в новую идею и действительность,
которая затем не без трений и трудностей восприняла и переработала новые
импульсы западного либерализма и демократии, приобретшие силу и у
нас, особенно вследствие экономического развития. Но восприняв эти
импульсы фактически, новая действительность соединила их с собой в
такое целостное образование, какими только могут быть политические
системы великих народов.
Этим объясняется и великое свойство и достижение немцев, которое
сегодня становится доминирующим, - их организующая сила и
организованность. У немцев в крови - самоотдача делу, идее, учреждению,
сверхиндивидуальной сущности, самоотдача, которой присущи
подвижность, живость, инициатива, стойкость и предприимчивость. Это
обстоятельство имело повсюду - в государстве, армии,
самоуправлении, высшей школе, в образовании партий и союзов - свои последствия
со времени выхода из патриархально-абсолютистской эпохи. Новый
дух свободы активно и на долгие времена пропитал собою эти формы.
Этим духом пронизано в особенности новое немецкое чиновничество,
им же обусловлено положение чиновничества как представителей
целого, его беззаветная самоотдача, его дисциплинированность, а также его
достоинство и служебная честь, его чувство ответственности и
стремление к созиданию. Любое достижение охотно подается (по крайней мере
метафорически) как служение целому. Такое же основное настроение
определило затем - в результате подъема капиталистической волны
спустя несколько десятилетий манчестерской теории и практики - свое-
7- 1614
193

Э. Трёльч
образие немецкого предпринимательства, немецкого рабочего класса и
немецких фабричных служащих. Так же, как старая немецкая
склонность к систематизации и конструированию, которая в свое время
создала великие философские системы и внушила мысль о всеобщем
народном образовании, проявилась в создании крупных страховых компаний,
товариществ, в концентрации труда и комбинированных предприятиях-
гигантах, так и мысль об органической свободе вылилась в гармоничное
и постепенно складывавшееся сотрудничество больших и малых,
государственных и частных предприятий, которые в равной степени были бы
невозможны как без дисциплинирующего чувства целого и почетного
участия в нем, так и без свободной и желанной, живой и продуктивной
деятельности для него и в его рамках. Науманн5 в своей последней
блестящей книге выводит отсюда своеобразные черты немецкого
капитализма с его умением создавать налаженное индустриальное хозяйство.
Немец стал «мыслителем труда», а его свобода - это желаемая
дисциплина, участие в целом и развитие собственного я в целом и для целого.
Именно в этом пункте сегодняшний немец прежде всего непонятен
иностранцу, который не улавливает это происхождение из старой
идеалистической Германии, в большинстве случаев даже не подозревает о нем, а
воспринимает лишь противоположность между старым и новым;
который может рассматривать старое как отчасти родственное его всемирно-
индивидуалистическому мышлению, а новое - лишь со смесью страха и
пренебрежения; который, в особенности, не видит безусловной
необходимости того, чтобы этот жизненный стиль включал в себя свободу. Он
может лишь в бессильной ярости твердить свои старые категории,
касающиеся всего, что достойно отвращения: автократия, рабство,
несвобода, милитаризм, подчиненность, варварство и т.д.
Но это лишь одна сторона дела.
Немецкая свобода также не состоит лишь в участии индивида в
формировании государственной и совокупной воли, а, что само собой
разумеется, выражается в сфере чистой самостоятельности индивида
как такового. Здесь она восприняла как французские права человека,
так и английский идеал независимости, но и это она поставила в одну,
лишь ей свойственную связь, которая определяется своеобразием
немецкого развития. Это привело к тому, что в условиях
мелкогосударственной узости и верноподданничества раскрепощение духа коснулось
не общественных дел, а главным образом внутренней жизни духа,
личной свободы, живости и глубины мысли, фантазии и поэзии. Наряду с
постепенным формированием свободного автономного
государственного образа мыслей сначала гораздо сильнее и действеннее проявило
себя воспитание, нацеленное на развитие и освобождение духа.
Поэтому немецкая идея свободы неизбежно приняла направление
индивидуального духовного развития личности (Selbstbildung), которое в
тогдашних условиях зависело от усвоения и переработки западной
культуры, затем европейского исторического культурного достояния вообще
и, в конце концов, нашло в античности, по крайней мере предваритель-
194

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
но, твердую опору и масштаб измерения. Конечно, как в настоящее
время известно каждому, это была вполне немецкая античность, понятая, к
тому же, исходя из потребностей момента. С этого времени не только
немецкое бюргерство, но и весь немецкий народ постепенно с помощью
многих посредников обрел свое духовное освобождение и глубину
духовной жизни.
Это называли и называют немецкой гуманностью и
космополитизмом. Но достаточно одного лишь сравнения с французскими и
английскими идеями гуманности, прогресса и цивилизации, чтобы понять, что
этот немецкий космополитизм был, в сущности, лишь немецкой
внутренней духовностью (Innerlichkeit) с ее обогащением из всех возможных
источников и ее стремлением к индивидуальному духовному развитию
личности и что этот гуманизм, в сущности, был лишь заимствованием
античного идеала индивидуальной духовной свободы и
разносторонности. Это - в высшей степени немецкие идеи, не свойственные
никакому другому народу, и суть их заключается не в мировом
братстве, индифферентном в национальном отношении, а в духовном
освобождении и развитии собственного народа. Поэтому, несмотря на всю
последовавшую затем политизацию [населения] и все изменения в
экономике и обществе, эти идеи вплоть до сегодняшнего дня все еще
несут в себе подлинное зерно личной немецкой свободы. Она и сегодня
- наша высшая гордость, и надо не только утверждать ее в противовес
этим реальным изменениям, но и соединять с действительной
самостоятельностью политически образованного народа. Но в таком
утверждении и соединении должно быть сохранено основное направление.
Иначе немцы утратят свои характерные особенности и единство своего
исторического развития. Да, именно по отношению к этому полному
самопожертвования государственному образу мыслей, который
превращает государство в сверхчувственную реальность, эта личная
свобода и индивидуальность являются необходимым дополнением,
незаменимым противовесом. Каждое из двух основных направлений
нуждается в другом: одно - чтобы не стать окостенелым и
безжизненным и не подавлять отдельного индивида, другое - чтобы не стать
сентиментальным, сверхдуховным и политически индифферентным. Наши
противники очень хорошо сознают обе эти опасности. Первую они
объявляют великой мировой опасностью, вторую они желали бы видеть
осуществленной и называют ее духом подлинной старой Германии,
который был присущ ей до того, как она была испорчена Пруссией.
Они не видят и не чувствуют узы, связывающие обеих, но мы ощущаем
в них нашу силу и наше будущее.
Конечно, оба эти направления находятся в определенном взаимном
напряжении, но ведь всякая идея свободы не исключает внутренних
противоположностей. Так просто, как это кажется при обобщенном,
подчеркивающем лишь основные черты описании, не обстоят дела
даже у ранее названных великих народов. Это напряжение хорошо
чувствуется также нами самими, и над его смягчением работает немецкая
7*
195

Э. Трёльч
школа. Именно в этом следует усмотреть ее отличительные черты. В
период созидательного кризиса, из которого возникла современная
Германия, во времена наполеоновской смуты государство решительно
обратилось к помощи немецких духовных сил, философии и
образования. И в ответ немецкая философия объявила о программе
национального воспитания на своей основе и в своем духе. Это двойственное
направление присуще немецкой системе образования со времени гум-
больдтовских реформ и новаций в области педагогики: высшая школа,
которая благодаря широчайшей свободе исследований одновременно
служит государству и практике; гимназии, которые, восприняв
свободную гуманность античности, готовят главные сословия и профессии к
выполнению их задач; народные школы, которые соединяют духовную
самостоятельность и начатки общего образования с
профессиональными и специальными знаниями. Конечно, очевидны опасности такой
двойственности: с одной стороны, окостенение в школьной
бюрократии и шаблоны в образе мыслей, с другой - непрактичная и чуждая
жизни духовность; кроме того, чудовищная запутанность
капиталистической эпохи отчасти развила профессиональные, технические и
практические элементы, отчасти умножила и благодаря этому расширила и
усложнила всю конструкцию. Однако величие немецкой системы
образования всегда состоит в стремлении к этой двойственности, и именно в
этом заключается связующее звено между обоими направлениями
немецкой свободы - самоотдачей вышестоящему государственному и
народному целому и свободным индивидуальным научным образованием
и внутренней духовностью (Innerlichkeit). Одна из главных задач будет
состоять в том, чтобы сохранить и развить немецкую систему
образования именно в этом главном направлении, несмотря на все помехи
политической и капиталистической эпохи, несмотря на безыдейный
реализм или такой же безыдейный «патриотизм».
Исходя из своеобразия немецкого понимания свободы, следует
указать в заключение еще на один важный момент: особое положение
религиозно-церковных сил в немецкой государственной системе. В
соответствии с принципом английско-пуританской демократии,
возможность существования свободных [т.е. не зависимых от государства]
церквей является естественной и само собой разумеющейся, что
последовательно было осуществлено в Америке, в то время как в Англии
государственная церковь все-таки сохранилась в качестве пережитка
совершенно другого мира; ее, как и королевскую власть и аристократию, сумели
там, несмотря ни на что, вписать в общий национальный дух. Столь же
естественным следствием, вытекающим из принципа французской
демократии, является разделение государства и церкви, замыкание
католичества в узких корпоративных рамках и замена католической
государственной религии антиклерикализмом и атеизмом. Если у нас,
несмотря на всяческое заигрывание то с тем, то с другим принципом, оба
они так и не смогли укорениться, то виной тому не только
унаследованные исторические условия, но, как это становится все более ясно, имен-
196

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
но сокровенная внутренняя природа самой идеи свободы. Идея
государства, объективирующаяся в некой сверхиндивидуальной сущности,
имеет несомненное избирательное сродство с идеей церковного
общества и церковного учреждения в обеих конфессиях. Свободная
самоотдача - по долгу и совести - государству имеет свое избирательное
сродство с религиозной самоотдачей церквам. Кроме того, немецкий
индивидуализм в сфере образования сильно напоминает религиозную
внутреннюю духовность чисто личной веры, духовность, присущую не
только немецкому лютеранскому протестантизму, но и немецкому,
лишь внешне романизированному, католицизму. Да, можно сказать:
здесь речь идет не только об избирательном сродстве и аналогии,
налицо единство исторического развития. Немецкая идея государства и
немецкий индивидуализм в сфере образования являются в значительной
степени секуляризацией религиозной идеи, ее перенесением на
государство и образование, ее включением в современное политическое и
духовное развитие Германии и растворением в нем. Но если дело обстоит так,
то несомненно следует учитывать современное положение и наличие
больших масс людей, стоящих вне христианства, и, прежде всего,
максимально препятствовать использованию государственной власти
церквами или церквей - государственной властью. Однако
дружественному отношению обеих сил и его официальному признанию не будут и
не смогут оказывать помехи, пока у нас не смогут и не захотят возвысить
западные принципы свободы в том или ином смысле до уровня
всеобщего народного образа мыслей. Но это невозможно, пока в результате
государственной религии - атеизма - церкви не сделаются беспомощными
или в результате насаждения - ради государства и общества - всеобщей
ортодоксальной церковности не сделаются безвредными образование и
наука. Конечно, здесь неизбежны трения между государственной
школой и церковными влияниями, напряженные отношения между старым
церковным идейным миром и современной свободой образования. Они
являются - наряду с кое-чем другим - той ценой, которую мы должны
заплатить за наш образ свободы, подобно тому как англичане должны
были мириться с государственной церковью, французы - с
антиклерикализмом и американцы - с конкуренцией церквей и коррупцией
гражданского управления.
Все вышесказанное подтверждает основную мысль: немецкая свобода
действительно представляет собой нечто иное, чем западная свобода -
английская или французская. Но несмотря на это, она является
подлинной, настоящей свободой, пороков у которой не больше, чем у других.
Свобода везде есть достояние и наследие, которое нужно сначала
приобрести, чтобы потом им владеть. Если немецкая свобода
вырождается в несамостоятельность, то английская - в грубый эгоизм, а
французская - в антиклерикальное мещанство. Все они существуют лишь
благодаря постоянному возвышению до своей идеи, а для Германии именно
война, как мы надеемся, станет новым очищением и возвышением до
нашей идеи. Эта идея сияет сейчас ярче, чем в предыдущие десятилетия,
197

Э. Трёпьч
но создается впечатление, что она существовала всегда. Если
попытаться вывести для нее формулу, то она будет звучать так:
организованное народное единство на основе исполненной долга и
одновременно критической самоотдачи отдельного индивида целому,
дополненное и скорректированное посредством самостоятельности и
индивидуальности свободного духовного образования. А если попробовать
упростить эту неуклюжую формулировку, то - отдавая себе отчет в
опасности односторонности и недопустимой обобщенности, которая
возникает при этом, - можно сказать: государственный социализм и
индивидуализм в сфере образования.
С этим положением связан ряд других важных выводов и вопросов.
Прежде всего, возникает вопрос, выражена ли тем самым лишь особая,
индивидуальная, соответствующая немецкой истории и немецким
отношениям идея свободы или, может быть, она указывает на
дальнейшее, будущее развитие: замену идеи свободы, высказанной
атлантическими западными державами, новым идеалом, соответствующим
будущему столетию. Этот идеал был бы тогда не индивидуальной
разновидностью новоевропейской идеи свободы, а силой, которая вообще
выводит за пределы идейного мира XVIII столетия. Здесь можно было бы
указать на тесную связь западной идеи свободы с великими силами
прошлого, с пуританизмом и рационалистическим Просвещением, с
эмансипацией буржуазии и с первым периодом развития капитализма.
И наоборот, в отношении немецкой идеи свободы можно было бы
указать на тесную связь с немецким идеализмом, который преодолел и
Просвещение, и догматическое христианство, с политическими
изменениями в Европе в посленаполеоновский период и новым этапом
организованного капитализма, с социальным мышлением и выходом госу-
дарствообразующего населения далеко за рамки одной лишь
буржуазии (Bürgertum). Можно было бы также напомнить о различных
случаях заимствования немецких институтов, которые уже имели место
у западных народов, и о самокоррекции английского либерализма,
начавшейся перед войной. Никто не сможет отрицать, что здесь вполне
оправданно говорить о всемирной миссии немецкой свободы. Но все
же - это лишь проекты и возможности, и едва ли стоит сразу же
абсолютизировать ясно сознанную собственную особость в качестве
принципа будущего развития мира. Здесь достаточно лишь указать на
колоссальное отличие ее от американского типа, отличие, которое
сохранится в течение любого обозримого времени и, по-видимому,
станет еще острее...
Второй важный вывод заключается в том, что, исходя из немецкого
понятия свободы, новый вид приобретает труднейшая и опаснейшая
проблема современной политики, - принцип национального
самоопределения. Этот принцип является естественным коррелятом демократии.
Самоуправление народов приводит к объединению их в государства.
Поскольку государство создается индивидами, объединяющим
принципом будет в конечном счете принцип, ощущаемый на инстинктивном
198

НЕМЕЦКАЯ ИДЕЯ СВОБОДЫ
уровне как языковая и культурная общность, как действительное или
мнимое родство по крови. Это обстоятельство оказывает не
разрушающее, а, напротив, мощное усиливающее воздействие на те государства,
историческая судьба которых обусловила их существенное
национальное единство. В противоположность этому оно становится смертельно
опасной взрывчаткой для всех тех областей государства, которые
объединились в результате географической, экономической и военной
необходимости, но в свое время были населены разными народами,
говорившими на разных языках. Свобода и демократия, чьей
программой является самоопределение индивидов в целях свободного
объединения, приводит поэтому к полному разложению таких
государственных образований, и любая вражеская дипломатия, которая
воспользуется принципом национального самоопределения, может бросить искру
в эту бочку с порохом. Мы это уже достаточно пережили в ходе
мировой войны и видим, что прежде всего Россия пользуется этим
средством. Но в отношении немецкой идеи свободы это средство бессильно.
Здесь государство не является делом рук индивидов, результатом их
интересов и их родства. Здесь оно стоит над индивидами, как порождение
истории, а свобода заключается в сознательной и исполненной долга
самоотдаче индивидов нравственному благу, включающему в себя
честь, общественное благосостояние, верность и дух солидарности.
Национальное единство и здесь, несомненно, является сильным
политическим преимуществом, но абсолютной необходимости в нем нет. Только
основываясь на этой точке зрения, Европа может преодолеть
разрушающую националистическо-демократическую лихорадку и лишить
дипломатов средства наихудшего отравления. Это было бы огромнейшим
завоеванием стабильности и спокойствия...
Последний вывод затрагивает далекое будущее мира народов.
Поэтому он может быть обрисован лишь в общих чертах. Немецкая идея
свободы предполагает, наряду со свободным подчинением,
одновременно право личностей на духовную индивидуальность и взаимное
уважение. По отношению к миру народов это означает систему взаимного
уважения и свободного развития индивидуальностей народов, причем,
несомненно, предполагается самоограничение, необходимое для
государственного существования, и взаимное обеспечение свободного
развития в этих границах. По сравнению с этим французской идее свободы
присуща нетерпимость фанатичной догмы, которую она
распространяет в случае надобности огнем и мечом. Естественно, Франция
становится при этом защитницей освобожденных, этим самым на новой почве
продолжается старая французская политика гегемонии. В настоящее
время это, разумеется, уже не имеет значения, являясь, самое большее,
вспомогательным пропагандистским средством французской политики
диктата. Тем важнее становится идея народов, которая вытекает из
английской свободы. Последняя стремится привести, по возможности, все
отдельные народы к парламентскому самоуправлению и свободному
самоопределению и противостоит при этом опасностям трений и разно-
199

Э. Трёльч
гласий посредством установления в мире английского морского
господства. Без английского морского господства, полагают англичане, в
мире царил бы хаос. Порядок сохраняется-де благодаря великому
английскому Commonwealth*, которое для этой цели призвано Богом и
является одновременно благом и ограничением для всех
англо-саксонских народов и всех, кто к ним примыкает. То, что не относится к этому
Commonwealth, должно, как Америка, состоять в тесных дружественных
и родственных отношениях или, как Германия, подчиняться, чтобы не
нарушать систему. Таков, как утверждается, мировой порядок,
установленный провидением, который обеспечивает Англии величие, а миру -
свободу и счастье. Свобода мира, насколько он способен к ней, есть
английская свобода, а его (мира. - Р.Г.) мир есть Pax Britannica**. Но
этому положению наше понимание свободы противопоставляет не только
наше собственное право на существование и развитие, но и довольно
смелую и крайне идеалистическую мысль о свободном взаимном
уважении и гарантиях развития, при котором каждый народ должен раскрыть
свою собственную духовность и внутреннюю сущность, причем мы
надеемся, что идея свободного вовлечения народов в большее целое или,
лучше сказать, в великую культуру человечества, должна заключать в
себе необходимое для этого самоограничение отдельных государств.
Это - и смелая надежда, и весьма нереалистичная вера, но с этой
верой мы не можем расстаться, ибо на ней покоится наше будущее и вся
наша духовная сущность... Чтобы она осуществилась, нужно,
разумеется, кое-что изменить в духе и образе мыслей народов, и это изменение
должно состоять в том, чтобы, наряду с английской и французской
идеями свободы и превосходя их, свое великое мировое влияние получила
немецкая идея свободы.
* Содружество наций {англ.). - Прим. пер.
** Британский мир {лат.). - Прим. пер.

Томаш Масарик
ЛИБЕРАЛИЗМ
(Из книги «Россия и Европа»)
Либерализм - историческое и философское течение, а также
политическая система, возникшая из противостояния теократии. Характерно,
что само название «либерализм» происходит из страны, породившей
инквизицию1.
Как сила, выступающая против теократии, либерализм борется за
секуляризацию церкви и всех институтов; вот почему в практическом
плане он всегда ориентировался на поддержку расширяющей свое
влияние государственной власти, хотя одновременно вел борьбу против
государственного абсолютизма - против усиления государственной
власти. Либерализм - это борьба против двух зол. При этом всемогущее
государство - меньшее из зол, а потому либерализм поддерживает
государство. Эта особая двойственная установка часто становилась для
либералов роковой.
Либерализм представляет себя как рационализм: деизм, философия
просвещения и свободомыслие (Freethinking) - его сущность.
Либерализм являлся попыткой опереться в литературном и в первую очередь
публицистическом плане на так называемый здравый смысл, выставляя
его в качестве общественного авторитета. Первым интерпретатором и
систематизатором либерализма следует считать Локка, после него в
XVIII веке Вольтер, вольтерьянцы и энциклопедисты представляли
либерализм в области философии.
Церковь, точнее церкви, сами в значительной степени восприняли
либерализм. Так, в протестантизме получила развитие
рационалистическая теология, со стороны католицизма то же происходило в фебро-
нианизме, усилилось галликанство2 и по указу папы в 1773 году был
распущен орден иезуитов, - это имело исключительно симптоматичное
значение.
В этическом отношении либерализм XVIII века руководствовался
идеалами гуманизма. Здесь мы можем вспомнить Руссо и Вольтера,
Лессинга и Гердера, а также наиболее ярких писателей-беллетристов
тех времен и философов-моралистов (Юм, Адам Смит и другие). По-
201

^ Т. Масарик
добно Шиллеру, либерализм ориентирован на руссоистское понимание
человека-христианина; данный идеал трактовался им весьма
расширительно и был призван обеспечить этико-политическое единство всего
человечества: от человека к человечеству!
Выступая с такого рода интерпретациями, либерализм ставит целью
достижение свободы во всех областях жизни. Отсюда и разброс его
ключевых идей - свобода убеждений, совести, мысли; свобода слова;
свобода обучения, науки, образования; свободные школы и свободная
пресса; свободная торговля и свободная промышленность; свободный
контракт между работодателями и тружениками и так далее. Свобода
рассматривается как возможность широчайшего проявления принципа
индивидуальности, которая являет собой этически ответственную
личность. Философское выражение либерального индивидуализма можно
отыскать в положении Канта о равном уважении к собственной
индивидуальности и к индивидуальности других - в соответствии с его
максимой, что мы никогда не должны рассматривать это другое
человеческое существо просто как средство для достижения наших целей.
Выступая против церкви и теологии, либерализм, как заявляют
большинство его представителей, отвергает аскетический идеал,
стремится быть утилитарным и гедонистическим.
В области юриспруденции он воспринял и развил старую доктрину
естественного права в духе просвещения и гуманизма.
Политическим итогом этого либерализма было признание прав
человека и суверенитета народа как основоположений государственной
власти; конституционализм и парламентаризм - правление
большинства - представлялись еще одним неизбежным следствием установления
власти народа через систему всеобщего избирательного права. Власть
духовенства и аристократии ограничивалась, одновременно
устанавливался контроль над абсолютизмом. Характерным в этом отношении
является факт, что современные писаные демократические конституции
созданы в подражание соглашениям, обеспечивающим религиозную
свободу (в американских колониях).
Абсолютизм был в дальнейшем ослаблен доктриной разделения
властей. Сами монархи выражали свою приверженность либеральным
идеям (так называемый просвещенный деспотизм Иосифа И, Фридриха
Великого, Екатерины II). Прежде всего во Франции монархия
вынуждена была признать конституционализм, а после революции это
проявилось и в абсолютистской Пруссии, где Штейн и Гарденберг*
вводили либеральные реформы.
Либерализм уже чисто логически тяготел к демократии. Аббат
Сиейес4 предсказывал великое будущее третьему сословию -
буржуазии. Она-то и совершила революцию, чтобы перестроить
общественные институты до самого основания. Католическая церковь была
устранена из муниципалитетов (но не из парламента!); духовенство
секуляризировано; дворяне были лишены своих привилегий; государство и
202

ЛИБЕРАЛИЗМ
церковь были демократизированы; вводилась республиканская форма
правления.
Великая революция продолжилась в восстаниях 1830 и 1848 годов.
«Свобода», «равенство» и «братство» стали ключевыми словами
демократической революции.
В XVIII веке начало формироваться историческое понимание. И
философия истории проявила себя как обновленный эволюционный
взгляд на историю и общество. Была с энтузиазмом принята идея
прогресса, и во имя его выдвигались требования преобразования и
изменения старого общественного строя. Кондорсе пишет в заточении, перед
гильотиной, вдохновенную оду прогрессу человеческого духа -
социалисты подхватили его революционные идеи.
Государство в это время начинало рассматриваться как защитник
собственности, свободная конкуренция оценивалась как наиболее
подходящая движущая сила экономической жизни. Адам Смит
поддерживал своей политической экономией такой общественный идеал,
который основывался в его интерпретации на доктрине последовательного
эгоизма и гедонизма.
Принцип laissez faire стал ведущим социополитическим принципом,
который радикальным образом был переинтерпретирован в Англии
Бентамом5: быть полезным (be quiet). Хотя Бентам и его друг Джон
Стюарт Милль6 должны были признать, что потребностям четвертого
сословия надо-таки уделять должное внимание, однако эти писатели не
могли себе представить, чтобы рабочие сами были способны и умели
быть лидерами; согласно их воззрениям, естественными лидерами
рабочего класса являются их буржуазные работодатели!
Либеральная буржуазия подвигла общество к реализации важных
социальных реформ. Крепостничество было устранено, крестьянин стал
самостоятельным, промышленность освободилась от цеховой
замкнутости, жесткое давление патриархальной системы на женщин и детей
ослабло. И в этом либерализм является предшественником социализма.
И все же именно в социальных областях политическая
ограниченность практического либерализма проявилась наиболее ярко.
Демократизирующаяся буржуазия в эпоху революции предала смерти
проповедников и борцов за передовые идеи, призывавших к экономическому
равенству, демократии и коммунизму. Хотя Руссо, Мелье7, Морелли*,
Мабли5, другие писатели и отрицали частную собственность и
имущественное неравенство, - республика провозгласила принцип частной
собственности неприкосновенным, точно так же как абсолютизм
признавал неприкосновенным принцип монархии. Была даже введена
смертная казнь за посягательство на частную собственность!
* * *
Революция сменилась реставрацией, и так называемый романтизм,
который появился вслед за этим, можно в основном обнаружить в ходе
усиления религиозных чувств и прежде всего рекатолизации. Наполеон
203

Т. Масарик
вступил в конкордат с Пием VII; инквизиция вновь установилась в
Испании, был повторно учрежден орден иезуитов; Александр I, Франц I и
Фридрих III вступили в Священный союз - орудие божественного
провидения; в Англии осуществлялась католическая эмансипация.
Претерпел внутренние трансформации и либерализм. В
философской области либерализм начал поддерживать позитивизм - эту
специфическую смесь элементов прогресса и реакции. Либералы привнесли в
позитивизм доктрину эволюции.
Позитивизм с присущим ему историцизмом и релятивизмом
обеспечил либерализм оружием против каких-либо радикальных крайностей
как слева, так и справа. Четче выделялась идея прогресса, а терпимость,
защищавшаяся Локком, теперь распространялась на область идей и
направлений, с которыми ранее либерализм боролся.
Таким образом, либерализм все более и более превращался в
систему полумер.
Школа юристов, не признававшая революционных изменений,
противопоставляла историческое право естественному и революции -
доктрину легитимизма. Согласно этой школе, свобода должна возникнуть
из порядка. Лозунги равенства постепенно исчезли, а в некоторых
случаях для оправдания изменений приводились причинные объяснения в
духе Дарвина.
Реакционеры типа Меттерниха и Николая I перед событиями 1848 г.
считали термин «либерализм» синонимом термина «революция».
Ранее побежденная, а в некоторых местах даже полностью, церковь
с ее учением возродилась снова, и под прикрытием лозунга терпимости
ее доктрины оценивались как главное средство противостояния
радикальной демократии. Обскурантистское и двусмысленное учение о том,
что религия является частным делом, охотно провозглашается
либеральным по своему характеру. Либерализм прежних времен
вдохновлялся положениями естественной религии, однако современный
либерализм больше не касался религии в принципиальном плане,
удовлетворившись политической целью отделения церкви от государства,
или, в соответствии с формулой Кавура, свободой церкви в свободном
государстве. Философские системы, и в первую очередь материализм,
который после 1848 года более решительно выступил против
контрреволюционной реакции, был принят только наиболее радикальным
крылом либералов. Но материализм стал официальной философией
крепнувшего социализма.
Для поворота либерализма вправо характерными являлись
отношения евреев с официальной церковью. Поскольку евреи представляли
собой угнетенную расу, вполне естественно, что они должны были
проявлять склонность к либерализму, а многие из них поэтому стали даже
социалистами, но евреи-капиталисты служат не только государству, но
также и официальной церкви.
Тем не менее процесс секуляризации нельзя было остановить.
Восстановившаяся республика во Франции выступила против Рима с лозунгом
204

ЛИБЕРАЛИЗМ
«le cléricalisme, c'est l'ennemi» *, развернулся культуркампф в Германии;
волей-неволей и Австрия должна была укрепляться посредством
либерального законодательства и введения конституции. Протестантская
теология формирует разнообразные либеральные направления, из
которых наиболее характерным было историческое. И в католической
церкви проявились тенденции к дальнейшей либерализации, нашедшей
выражение в современном модернистском движении. Но в то же самое время
усиливалось папство. Оно даже выступило с некоторыми новыми
догматами, такими, например, как догмат папской непогрешимости.
Неудивительно, что основатель позитивизма обратился к
фетишизму, а Штраус, автор «Жизни Иисуса», книги, которая стала наиболее
радикальным манифестом левогегельянцев перед 1848 годом, в начале
70-х годов в книжке «Старая и новая вера» создал своего рода
катехизис либеральной теологии и религии. Став типичным представителем
новой буржуазии, Бенжамен Констан1", непогрешимый теоретик
либерализма, воспринял бы именно такого Штрауса. Проработав в течение
30 лет над своей книгой «Религия», Констан провозгласил в конце
концов, что либерализм не является адекватной позицией и что лишь
религия может обеспечить прочные основания социальной жизни. Конечно,
у него не было иной религии, чем та, которую он изложил в своем
«Адольфе» - сентиментальной амальгаме Руссо и Якоби, Канта и
шотландской философии. Констан настаивал в дальнейшем, что философия
не может заменить религию, поскольку в ней нет места вере и в силу
этого она никогда не может быть воспринята народом. Тем самым
религия признавалась существенной потребностью народных масс, по
слову Вольтера, который говорил, что у его портного обязательно
должна быть какая-то вера в Бога. Даже Локк, давний и страстный
защитник терпимости, готов был предавать смертной казни атеистов
ради сохранения общественного порядка. Констан последовал Локку в
этом плане, но при этом он не мог принять его учение в целом.
После 1848 года либерализм все в большей мере стремился быть
способным к правлению, правящим; в то время как старый либерализм
воспринимал положение Сиейеса «le roi règne, mais ne gouverne pas»**,
новый либерализм был склонен признать утверждение Наполеона, что
монарх это не просто «cochon à l'engrais»***. Бисмарково кредо
антипарламентаризма, прусская и австрийская конституционная практика
прославлялись в то время куда больше, чем английский
парламентаризм. Теория государства как ночного сторожа была либералами
отброшена, так как они теперь приглашались во властные органы
правительства. Они поддерживали расширение государственной власти,
отказывались от разделявшихся ими раньше более радикальных позиций
антимилитаризма и демократии, защищали политическую централиза-
* клерикализм - это враг {франц.). - Прим. пер.
** король властвует, но не правит (франц.). - Прим. пер.
*** откормленная свинья (франц.). - Прим. пер.
205

Т.Масарик
цию вопреки прежним либеральным убеждениям о необходимости
автономии самоуправления.
Либерализм тем самым приходит к апофеозу государственности.
Вера в государство упрочивалась на том же основании, что и вера в Бога,
так что конституционализм был трансформирован либералами в духе
поклонения этому мирскому богу. Один из либералов, к тому же
американский республиканец-конституционалист - Берджесс" - считает
приемлемой старую английскую максиму «the king can do no wrong»*, со
всей серьезностью провозглашая, что и государство является
непогрешимым! Правда, подчеркивалось, что непогрешимо государство - не
президент, например, а государство в принципе, государство как
институт, государство как либеральное божество.
Для либерализма промышленных классов оказался приемлемым
империализм, и либералы быстро и очень хорошо научились
приспосабливать свои формулы к империалистическим идеям, даже в то время,
когда они продолжали суесловно поклоняться кантовской идее
вечного мира.
Эволюцию либеральной буржуазии легко понять, когда мы
вспомним, что рабочий класс как четвертое сословие уже начал
освобождаться от либерализма и становиться на сторону социализма, в первую
очередь марксистского социализма. Народные массы оказались для
либерализма потерянными. Все больше упрочивались современный
капитализм и плутократия. Парвеню из числа плутократов пользовались
приязнью со стороны старых классов; на современных фондовых биржах
создавались династии, и семейство Ротшильдов в чем-то заместило
еврейских финансистов прошлого. Государство превратилось в
промышленное государство. Капиталист уже не являлся просто
предпринимателем, директором или организатором труда; он также становился
богатым человеком, часто исключительно богатым, так что пропасть
между богатством и бедностью расширялась; служение золотому тельцу все
в большей степени становилось подлинной религией буржуазии и тех,
кто домогался политической власти. Милитаризм превращался теперь
в прибыльную экономическую систему обогащения;
покровительственные сельскохозяйственные тарифы способствовали примирению между
безжалостными и враждебными двоюродными братьями - т.е. между
промышленниками больших городов и юнкерами сельских ареалов.
Разумеется, вопрос покровительственных тарифов не играет
принципиальной роли; вплоть до 1870 года, когда большие
сельскохозяйственные поместья все еще работали на экспорт, немецкие консерваторы
были поборниками свободной торговли, теперь же они стали
протекционистами. Либеральный взгляд на протекционизм стал общепринятым,
и только внутри национальных границ современные либералы
настаивали на свободной конкуренции как принципе - но свободной
конкуренции, по сути направленной против трудящихся классов.
* король не может ошибаться {англ.). - Прим. пер.
206

ЛИБЕРАЛИЗМ
Китайский писатель Ку Фуминь12 в книге «Китай защищается от
западных идей» высказал известную истину: «Европейский либерализм
XVIII века был цивилизующим, современный либерализм таковым
больше не является. Либералы прошлого читали книги и понимали
идеи, современные либералы ничего не читают, кроме газет, и
используют великие либеральные лозунги прошлого как словесный обман и
как прикрытие своих эгоистических интересов. Либералы XVIII века
боролись за право и справедливость, псевдолибералы наших дней
борются за личные преимущества и торговые привилегии. Либерализм
прошлого ратовал за дело человечества, псевдолиберализм настоящего
пытается обеспечить корыстные интересы капиталистов и
финансистов».
Такой либерализм являет собой боевую колонну аристократии и
плутократии, либералы данного калибра без колебаний голосуют за
репрессивные законы против социалистически настроенных рабочих.
Старый лозунг «Свобода, равенство и братство» тем самым достался
социальной демократии.
В национальном отношении старый либерализм был действительно
либеральным, космополитическим по своим устремлениям. Однако,
когда национальные меньшинства в исторически сохранившихся
многоязычных странах начали набирать силу, опираясь на либеральный
конституционализм и парламентаризм, когда в устах народов
зазвучало требование национального суверенитета, когда национальные
идеи в рамках этих стран приобрели ярко выраженную
демократическую форму, - либерализм качнулся в сторону поддержки государства,
где только можно следуя официальной доктрине патриотизма. Меттер-
ниховская реакция вела к подавлению национальностей в Австрии и
Германии; после 1848 года и либералы пошли по стопам Меттерниха,
более того, они даже сделали попытку провести насильственную
денационализацию* .
Либеральные капиталисты сумели в экономическом плане
использовать политический шовинизм, который был экономически выгодным.
Хотелось бы еще раз процитировать китайского автора, упоминавшего
вдохновенного либерала, который предал свою партию и свое
правительство и встал на сторону реакции: «Когда Кан Ювэй должен был
бежать и его сторонники заплатили за это своими жизнями, Тян Фан, не
мудрствуя лукаво, со всей бесцеремонной дерзостью юркого молодого
человека сделал полный поворот, избрав последнее убежище подлецов -
патриотизм. Сразу же после падения Кан Ювэя, когда власть полностью
захватила вдовствующая императрица, Тян Фан сочинил
патриотическую песню народного характера, возносившую славу этой императрице
* Национальная идея уже была рассмотрена выше. Мы показали, что национальные
программы по-разному формулировались в разных странах и по-разному
обосновывали национальные ценности. Например, в 1848 году австрийские немцы
были менее националистичны, чем немцы в собственно Германии. Время от времени
меняли свои взгляды и отдельные авторы: так, перед 1848 годом Руге не менее страстно
выступал против национализма, чем Маркс и др.
207

Т. Масарик
и ее правительству. Тем самым он спас себя от серьезных последствий
своего союза с Кан Ювэем».
Светлые головы среди либералов уже утратили какие-либо
иллюзии, видя упадок либерализма.
В интеллектуальном плане либерализм становится опасной системой
дилетантства. В этическом плане он слишком часто безразличен и
откровенно анархичен, выступая против авторитета церкви и государства.
В политическом плане либерализм раскалывается на различные
партии и поэтому в ходе парламентской борьбы он слабее как социал-
демократии с ее сплоченной массой, так и правительственной реакции.
Избегая реальностей, либерализм все в большей степени цепляется за
формальные принципы. Либеральные партии теряют независимость и
инициативу. Как культурная и экономическая сила либерализм все
больше сменяется негативизмом; ранняя его устремленность к свободе
сменяется политической умеренностью, когда за свободу с
удовлетворением принимают несвободу в ее облегченном варианте. Все более
негативно трактуется поздним либерализмом его же принцип
толерантности, который первоначально служил лозунгом борьбы против
теократической реакции.
Тем самым либерализм являет собой кодекс полумер, постоянный
компромисс как в теории, так и на практике. Мы можем вспомнить
слова Гёте: «Когда я слышу людей, говорящих о либеральных идеях, мне
кажется, что я обнаруживаю тех, кто готов удовлетвориться пустыми
звуками; идея ведь сама по себе не может быть либеральной. Ей
предназначено быть сильной, уместной, самостоятельной - и этого вполне
достаточно, чтобы осуществлять свою высшую миссию
оплодотворения, однако для этого идея вовсе не обречена стать либеральной.
Поэтому мы и должны отыскивать либеральность скорее в чувствах, в
живой сфере эмоциональной жизни».
«Sola inconstantia constans»*, - написал в записную книжку Кон-
стану его противник Лойсон'\ Либерализм уже не может
удовлетворить сильные натуры - а его серость на сером, если вспомнить критику
Лагарда1*, отталкивает.
В историческом аспекте половинчатость либерализма, его
мерцающая неопределенность - характерные черты переходного периода.
Этим можно объяснить длительность его существования, его
изменчивость и его способность к приспособлению.
* * *
Католические политики упрекают либерализм, что он-де является
отпрыском протестантизма и в то же время родителем социализма и
анархизма. Идентичные обвинения выдвигались ими и против современной
философии.
* Постоянно только непостоянство (лат.). - Прим. пер.
208

ЛИБЕРАЛИЗМ
В этих суждениях есть большая доля истины. Ведь в
действительности либерализм вырос во всю ширь в Англии, а затем под английским и
американским влиянием появился во Франции. Либеральный
политический режим был трансплантирован из Англии и Америки в
континентальную Европу.
Либерализм по-разному окрашен в различных странах и по-разному
защищается их национальными лидерами. Английский, американский,
немецкий, французский, итальянский, испанский либерализм - это
различные его типы.
Бесспорна связь либерализма, и в первую очередь
основополагающих принципов либеральной доктрины, с анархизмом и социализмом.
«Умер и погребен» (Бугле", 1902) - вот что мы слышим во Франции
о либерализме; такого же рода диагнозы оглашаются в адрес
либерализма в Англии, Германии - повсюду. Именно поэтому в последние
предвоенные годы шла серьезная самопроверка либералов, которая
нашла крайнее выражение в признании, что либерализм должен заново
открыть свое демократическое прошлое, чтобы двигаться вперед, что
должно обновиться стремление к свободе, отличавшее его ранее.
Либералы должны перестать бояться свободы. «The only cure for liberty is
more liberty» (Маколей)*.
Что касается немецкого либерализма, для поддержки этого
демократического ренессанса выдвигаются разные проекты. Так, Науманн16
возлагал еще надежды на союз между демократией и имперским
принципом. Более весомым является требование к либералам соединить
свои силы с социальной демократией.
Видимо, не нашлось более точной формулы этого альянса; однако
опыт свидетельствует, что либерализм и социальная демократия время
от времени уже «действуют рука об руку», как этого хотел Луи Брента-
но", а еще ранее - Барт18, Моммзен" и другие.
Со стороны социал-демократического лагеря движение в этом же
направлении осуществляется ревизионистами (в
«Социал-демократическом ежемесячнике» и других изданиях). При этом они обращают
внимание на растущее число представителей так называемого нового
среднего класса, который открывает невиданные практические
возможности в установлении сотрудничества между социал-демократами и
либералами.
Вряд ли необходимо подчеркивать политическое значение такого
сотрудничества двух сторон для Германии и всего мира в целом. Эта
важность самоочевидна, если учесть численный рост немецкой социал-
демократии. Во Франции, Италии и даже Англии ход политического
развития сблизил либералов с социализмом.
Рассматривая планы сотрудничества либералов и
социал-демократов, мы не должны забывать, что со своей стороны марксизм и
социализм также претерпевают теоретические и политические изменения и в
* Единственное лекарство от свободы - еще большая свобода (англ.). - Прим. пер.
209

Т. Масарик
определенном смысле либерализуются, если правильно трактовать это
слово. Между тем марксисты, а именно ортодоксальные марксисты,
видят в либерализме только брата-близнеца анархизма, предавая его
анафеме. Эта отрицательная оценка имеет еще большее значение, если
учесть, что либеральные противники марксизма (например Диль20)
также признавали ее.
Итак, следует подчеркнуть, что, ставя вопрос о возможном
возрождении либерализма, я не имею в виду отношение либерализма к
марксизму, а предполагаю социализацию и демократизацию либерализма.
* * *
«Либерализм составляет последнюю религию, и его церковь не другого
мира, а этого, его теодицея - политическое учение; он стоит на земле и
не имеет мистических примирений, ему надобно мириться в самом
деле. Торжествующий, а потом побитый либерализм раскрыл разрыв во
всей наготе; болезненное сознание этого выражается иронией
современного человека, его скептицизмом, которым он метет осколки
разбитых кумиров»21. Такая характеристика была дана либерализму
Герценом в 1852 году, когда он весь был во власти отчаяния вследствие
поражения революции. То же самое настроение в предшествующий год
привело его к убеждению, что либерализм так и не сможет найти себе
убежища в России и что он совершенно чужд русской натуре. (Это уже
цитировавшийся ответ Мишле, 1851 г.)
Герцен ошибался, поскольку либерализм находил себе убежище в
России еще со времен Петра Великого. Екатерина II после Петра также
отдавала должное либеральным идеям хотя бы потому, что она
состояла в переписке с философами Вольтером и Дидро - правда, ее
правление было куда менее либеральным. Вольтер, Руссо и Дидро
находили многочисленных и страстных читателей и почитателей в
Петрограде*, так что французское просвещение усилило немецкое
просвещение, занесенное в Россию Петром и его последователями. Мы находим
в Петрограде и в Москве философское свободомыслие XVIII века,
равно как и рационализм и гуманистическую философию Просвещения;
все это направляло острие своей критики против крепостничества,
пробуждало мысли о политической свободе и реформах. Наряду с
вольтерьянцами здесь были и либералы религиозного толка (Радищев и
«вольные каменщики»), а также такие либералы, которые выступали
против падения нравов в Европе. Французский либерализм с
присущими ему индивидуализмом и устремленностью к свободе полностью
увлек российское общество; здесь выдвигались вновь и вновь
конституционные, демократические и даже республиканские программы. И
Александр I не в меньшей мере, чем Екатерина, выражал определенное
сочувствие республиканскому идеалу.
* Так в тексте (прим. пер.).
210

ЛИБЕРАЛИЗМ
Но ужасы революции и революционного террора вызвали
реставрацию в Европе и одновременно реакцию в Петрограде (о России того
времени нельзя говорить); тем не менее культурные люди, занимающие здесь
влиятельные посты, все еще сохраняли честное убеждение в
возможности либеральных реформ даже в России, а некоторые из них попытались и
реализовать свои идеалы (Сперанский). Александр I стал сооснователем
Священного союза; войны против Наполеона усилили убеждение в
благотворности прежнего режима; реакция стала патриотической и
националистической. Возникло романтическое движение с его поисками
убежища в прошлом, оно нашло выражение также и в России.
Представителем этой романтики и реакции можно считать историка Карамзина,
который был в свое время приверженцем просвещенной Европы.
Но устранить либеральные устремления оказалось невозможным.
Преследования служили лишь побуждением к более энергичному
сопротивлению. Идеи, особенно идеи обоснованные, нельзя выкорчевать
посредством репрессий. Бенжамен Констан и подобные ему писатели
находили своих читателей в России. Либерализм, процветавший в тайных
обществах, решился на революцию по французскому образцу
(декабристы) и даже верил в возможность российской республики (Пестель).
В годы царствования Николая I националистическая и
патриотическая реакция нарастала - теократия со своей программой православия,
самодержавия и народности снова укреплялась и законодательно, и
административно.
И все же реакция при Николае I не привела к действительному
искоренению либерализма. С резким отрицанием теократии выступил
Чаадаев. Появляется влиятельное, хотя и более консервативное по своему
направлению историческое и философское славянофильское течение;
но в то же время оно побудило западников удвоить усилия в
распространении взглядов европейского либерализма. Так, Белинскому понятие
«либеральный» представлялось едва ли не синонимом понятия
«человеческий». Либеральное политическое течение того времени находило
выражение не только в художественных произведениях и литературной
критике, но также в публицистике и журналистике (Полевой)". За
границей идеи декабристов пропагандировали Н.Тургенев2-1 и Герцен -
организованная эмиграция сумела освободиться от оков цензуры.
Царствование Николая - время расцвета новой русской литературы.
Великие писатели этой эпохи - Пушкин, Гоголь, Тургенев, Гончаров и
другие - были либералами. Все они считали необходимым
поддерживать индивидуалистическую устремленность к свободе даже в том
случае, когда некоторые из них не могли избавиться от консервативных
привычек в своем мышлении. Искусство того времени в целом, не
только художественная литература, не было и не могло уже оставаться
консервативным и теократическим в своих проявлениях. В этом -
отрадный и значительный факт влияния Французской революции.
Экономическое развитие также должно было стать на либеральный
путь. Более интенсивное и эффективное производство в самодержавном
211

_____ Т.Масарик
государстве помещиков, торговых классов и крестьян могло быть
создано только при опоре на научные методы и особенно при разумном
применении достижений естественных наук. Более того, получили
признание принципы Адама Смита, воплощавшиеся в практической
деятельности в области внутренней политики. Все в большей мере
признавалась необходимость освобождения крестьянства как существенного
условия преодоления неэффективности рабского труда. Либерализм
получил подкрепление со стороны немецкой философии, и в первую
очередь идей Гегеля. Левогегельянцы (Фейербах), позитивизм,
материализм и французские социалисты привели в конце 40-х годов часть
либералов к социализму. Первыми жертвами этого более радикального
течения стали петрашевцы. Социализм и анархизм были порождены
революционными чувствами, проводниками которых были Герцен и
Бакунин и в России, и в эмиграции. Социализм и анархизм Бакунина с
этого времени господствует над умами молодежи.
Либерализм отличается от социализма и анархизма и в плане своих
программ, и в отношении к его защитникам: Герцен и Бакунин
расходятся не только со славянофилами, но также и с Грановским.
Освобождение крестьянства и другие последующие реформы с
необходимостью сопровождались и побуждались мерами, которые можно
трактовать как решительную победу либерализма. Но это был уже не
первый пример того, как абсолютизм становился на путь реформ. Со
времен Петра Великого бюрократия была вынуждена признавать
либерализм на практике, хотя и делала это поневоле, чтобы обезопасить
собственные интересы администрации - они не могли бы быть
соблюдены по-другому. Такие реакционеры, как Катков, понимали это
с достаточной определенностью.
Естественно, что подобного рода реформы должны были усилить
радикализм. После 1861 года социально-политическая оппозиция
начала организовывать тайные общества, на радикальные круги России
оказало воздействие и восстание 1863 г. в Польше.
Реакция поднялась на защиту своих интересов, и многие из
либералов стали меняться. Приверженец английского конституционализма
Катков начал кампанию против Герцена. Столь же жестко атаковал его
и типичный представитель умеренного либерализма Чичерин. Правда,
Герцен находит защитников и среди умеренных либералов (Кавелин).
Покушение [на жизнь Александра Второго] в 1866 г. усилило
реакцию. Такие либералы, как Некрасов, теперь «sacrifico del intelletto»*
ради реакции (надо, правда, сказать, что Некрасов всегда был себе на уме),
но оппозиция не поддалась устрашению. В обществе произошел раскол
между либеральными «отцами» и революционными «детьми»; либералы
в не меньшей степени, чем консерваторы и революционеры, вовлекались
в анализ «нигилизма». Лидером этих либералов стал Тургенев, вырази-
* жертвуют рассудком (шпал.). - Прим. пер.
212

ЛИБЕРАЛИЗМ
тель идей либерального гамлетизма. Он бы и рад был напоминать
молодежи об осторожности, но слишком восхищался смелой террористкой.
И до и после 1861 года аристократия и дворянство продолжали
оставаться массовой опорой либералов, но число и сила разночинцев росли
быстрее. Развивались города, происходили экономические перемены,
увеличивалась численность капиталистической буржуазии и
плутократии, она становилась более мощной. Хотя богатый буржуа всегда
стремился к покою, но в то же время ему нравилось строить из себя барина*.
То, что радикалы всех оттенков в не меньшей степени презирали
буржуа, чем аристократы, поддается объяснению - ведь радикалы
продолжали пополнять ряды своих лидеров, в первую очередь защитников
своих интересов, из аристократических кругов.
Общественная деятельность либералов в основном проявилась в
земствах, которые и послужили школой политического
самоуправления. В рамках земства мелкая буржуазия, купцы, интеллигенты
применяли свои способности наряду с крупными землевладельцами.
Активность революционной оппозиции усиливалась на фоне
полупассивной, полуактивной поддержки либерализма. Правительство было
уже готово пойти на некоторые уступки (Лорис-Меликов)24, но смерть
Александра II привела к возвышению Каткова и Победоносцева. Новая
реакция лишь сначала не запугала либералов, в первую очередь в
земствах. Действительно, хотя Драгоманов25 как защитник интересов
либералов-конституционалистов торжественно заявлял о неприемлемости
цареубийства, однако он сам и его единомышленники точно так же, как и
революционеры, вынуждены были искать убежище за границей.
Чернышевского, представителя радикального и демократического
направления, сменил Михайловский, занимавший средние позиции
между либерализмом и радикализмом; Лавров, хотя и был
изгнанником и стоял на более радикальных позициях по сравнению с
Михайловским, тоже не смог воспрепятствовать росту либерализма.
После смерти Александра II начался период жаждущей мщения
реакции. Катков, Победоносцев были ее ведущими литературными
адвокатами, в то время как Леонтьев стал главным оппонентом либерализма.
В 1883 г. организовалась русская социал-демократическая группа. И
политическая активность либерализма ослабевала именно в той мере, в
какой организации революционеров преследовались реакцией.
В середине девяностых годов позиции либералов усилились в ходе
столкновений между марксистами и народниками; но более
примечательным явилось то, что либералы выступали как раз на стороне
марксистов. Более того, такого рода дискуссии побудили к активности и все
остальные партии. Особым пунктом в данном столкновении явился
вопрос об отношении к либералам социал-демократии и революционного
движения в целом. Необходимость связей между ними практически при-
* Ярким выразителем интересов промышленной плутократии стал знаменитый химик
Менделеев. Он был не только оппонентом коммунизма, но он считал ненужным и
конституционализм.
213

Т. Масарик
знавалась фактом создания Союза освобождения26 - организации,
выдвинувшей платформу совместной политической деятельности. А затем
пришла долгожданная революция масс. Рабочий класс и его
радикальные лидеры при поддержке либералов добились принятия конституции.
* * *
Видимо, достаточно будет этого краткого исторического наброска,
описания ряда принципиальных фактов, характеризующих русский
либерализм.
Но может быть поставлен вопрос, почему не рассмотрен отдельно
ни один из представителей либерализма, как это было с Кропоткиным
применительно к анархизму. Ответ на этот вопрос таков: либерализм
столь многообразен, что нам пришлось бы перебрать слишком много
его представителей. Большинство проповедников либерализма связаны
с различными областями специальных наук (историки, политэкономы,
юристы и т.д.), которые не являются предметом нашего исследования.
Что же касается социально-политической характеристики русского
либерализма, то она будет дана, хотя бы в кратком виде.
Русский либерализм, подобно европейскому, прошел две достаточно
ясно выраженные стадии развития, и либерализм последней стадии -
после смерти Александра II - наделен теми же недостатками и теми же
преимуществами, что и европейский либерализм. Половинчатость,
нерешительность, боязнь политической инициативы - бросающиеся в глаза его
недостатки. По многим вопросам первостепенной и
сверхпервостепенной важности взгляды либералов разделялись; например, Чичерин
выступал за естественное право, Муромцев" (председатель первой
[Государственной] Думы) ратовал за историческое право. Такого же рода
различия превалировали среди либералов и по религиозным вопросам и др.
Русские либералы нуждались в помощи, но искали ее не в опоре на
собственные усилия, обращались не к народу, а к верхам. Чичерин,
подобно Науманну в Германии, надеялся на установление
демократической монархии; но Науманн обращался к народу, опирался на ценности
социал-демократии и из нее выводил социальную монархию. Чичерин
же предлагал разрушить власть аристократии с помощью народных
масс, ведомых монархом. Царь должен сокрушить свою собственную
аристократию! Чернышевский в этом смысле был намного прозорливее
Чичерина <...>.
Либерал, будучи сторонником полумер, всегда непостоянен,
останавливается на середине пути в достижении своей цели.
«Дети» поэтому не могли ощущать особого расположения к своим
«отцам». «Детям» представлялось, что «болезнь Обломова» -
неизбежный результат либерализма. И они рассматривали своих либеральных
«отцов» как тех, кто принадлежит к категории «лишних людей».
Писарев сравнивал либерала с коровой, которая желает играть роль кавале-
214

ЛИБЕРАЛИЗМ
рийской лошади. Консервативные же оппоненты, со своей стороны,
смотрели на либералов с презрением. Достоевский представлял своего
дьявола в виде буржуазного либерала.
В качестве оправдания либерализм мог бы указать на длительное
влияние царского абсолютизма, ведь последний насильственно
отрывал человека от общественной деятельности и обрекал его на
беспечную леность.
Иные же хотели бы видеть в либерализме проявление врожденной
русской беспечности и лености.
Революция 1905 года и [Государственная] Дума побудили все
политические партии, особенно либералов, пересмотреть принципы, на
которых строились их программы. В качестве первого пункта
рассматривалось отношение либерализма к социализму и радикальному револю-
ционаризму. Еще до революции 1905 года в либеральном лагере особое
внимание уделялось отношению к государству и проблеме революции.
Дискуссии по этому предмету между марксистами и
социал-революционерами, а также практические попытки объединения в рамках Союза
освобождения (Струве) и личное желание прояснить свои взгляды на
кризисное состояние дел в России побудили Милюкова заняться
данным вопросом. Милюков, ставший позднее интеллектуальным
лидером кадетов, обладал богатым политическим опытом; будучи
историком и философом истории, он имел право высказать свое мнение по
такого рода предметам.
Идея Милюкова заключалась в следующем: роль либерализма -
посредничество между революцией и правительственными кругами. Он
считал, что либеральная оппозиция особо пригодна для выполнения
этой роли, поскольку представляет собой оппозицию и в то же время не
является революционной*. Не далее как в 1909 г. на банкете, данном
лордом-мэром Лондона в честь русской делегации, Милюков снова
повторил свои старые слова о том, что как только в России появится
законодательный орган для контроля за бюджетом - оппозицию здесь
можно будет считать «оппозицией его величества», а не его величеству.
После покушения на Столыпина (15 сентября 1911 года) орган
Милюкова2" торжественно заявил, что партия конституционных демократов
осуждает кровавые политические преступления и признает только
нормальное политическое развитие.
Либерализм тем самым признавал государство и выражал свою
готовность к прямому позитивному сотрудничеству в целях его усиления,
более того, подтверждал эту готовность стремлением к участию в
государственных делах и в качестве правящей партии. Такой акцент в
политике кадетов, сводящийся к поддержке авторитета государства,
особенно значим на фоне того, что социал-демократия в это же время
отдавала предпочтение анархистским устремлениям. Вероятно, какую-то роль
в данной готовности играла и либеральная вера в действенность госу-
* Милюков П. Россия в кризисе. 1905, с. 517. Текст был написан в 1903 году, перевод на
французский в 1907 году.
215

Т. Масарик
дарственных механизмов (надо вспомнить мнение Грановского29 о
западниках). <...>
В Германии звучали голоса либералов, выступавших за
сотрудничество с социал-демократами, но следует иметь в виду, что отношения
между партиями в России, равно как и обстановка в стране в целом,
коренным образом отличались от таковых отношений и обстановки в
Германии, а также во Франции и в Англии. В то время как немецкие
социал-демократы видели в парламенте одно из главных полей сражения,
российские социал-демократы еще не могли прийти к согласию по
этому вопросу и игнорировали такое поле вообще.
Социалисты-революционеры - не говоря уже об анархистах - выражали еще большие
сомнения относительно ценности парламента вообще. Расхождения
между легальной и нелегальной политическими оппозициями были
предельно широки, и для нелегальных партий оказалось весьма трудным
отойти от своей привычной тактики.
Мы также должны помнить: царизм - это нечто иное по сравнению
с прусским монархизмом или даже французским республиканством.
В качестве государственно ориентированных партий либералы
достаточно четко проявили себя в дискуссии по национальному вопросу.
Они никогда не были националистами, выступая (вполне
правомерно!) против официального национализма, защищаемого Уваровым и
его последователями, национализма, за который ратовал прежде всего
Катков.
Когда после революции 1905 года появилась конституция и были
созданы политические партии, либералы раскололись на две большие
фракции: октябристов и конституционных демократов. Октябристов
можно охарактеризовать как национальных либералов российского
образца. В целом разногласия в России можно сравнить с ситуацией в
Германии в 1866 г., когда немецкие прогрессисты разделились, основав,
с одной стороны, объединяющую национальных либералов «лояльную
оппозицию», а с другой - образовав демократическое крыло. В России
война с Японией произвела то же действие, что и война 1866 г. в
Германии10: ярче проявилось чувство национальной принадлежности,
появилась вера в необходимость усиления государства. Вследствие этого
на фоне революции не только оживился «союз истинных русских», но
усилились патриотические настроения либеральных октябристов и
даже кадетов.
Поначалу и сам Милюков проявил благожелательную
нейтральность в отношении неославизма.
Интересна в этом плане защита националистических взглядов,
предпринятая Струве в 1908 г. Будучи членом кадетской партии, он
настаивал на том, что либералы должны поддерживать единство
российского государства, что интеллигенции не следует путать государство и
правящую бюрократию, что отчизна - вовсе не абсолютистское
самодержавие. Он допускал равенство различных наций под верховенством
России, но не смог одобрить идеи федерации. Русская национальность,
216

ЛИБЕРАЛИЗМ
русский язык, русская культура должны служить связующим звеном
между всеми народами империи; государство должно защищать
русское большинство от националистических устремлений этнических
меньшинств. Интеллигенция должна понять идеал «Великой России»:
сильное государство, которое должно противостоять внешнему миру,
вовсе не является препятствием к внутриполитическому развитию, цель
которого - внутригосударственное благополучие; именно поэтому
интеллигенция должна проникнуться идеей государственности, а для
этого ей следует отбросить свой пошлый радикализм. «Именно революция
послужила для меня уроком и позволила острее понять, чем в
действительности является государство». Но революция была сокрушена
собственной антигосударственностью.
Не только Струве, но и другие убежденные либералы пытались
сформулировать национальную идею, и прежде всего - славянскую идею
(вопреки неославизму, позиции которого защищались реакционерами)*.
* * *
Национализм Струве оказался куда ближе к программе октябристов,
чем к взглядам кадетов. Я не могу сказать, что ссылки на Бисмарка и на
эффективность политики этого государственного деятеля, к которым
прибегал Струве с целью обоснования идеи «Великой России», явились
в большей мере соответствующими задачам дня и нормам демократии.
Особенно характерно в этом плане его отождествление государства и
национального начала. Идеи Струве слишком уж приближались к
официальному национализму Уварова, и тем самым он дошел до
установления прочного барьера между либералами и социалистами. Это было
признано и самими либералами, которые отреклись от Струве, хотя
последний и мог сослаться на авторитет Пестеля.
Вполне естественно, что после принятия конституции
национальный вопрос приобрел новое звучание. Политическая свобода по
необходимости означает свободу национальную; тем самым
конституционная Россия лицом к лицу встретилась с проблемами, которые в Австро-
Венгрии оставались нерешенными со времен революции 1848 года. В
национальном, языковом и расовом аспектах Россия все еще была
наименее единым государством. Здесь всегда остро стояли польский и
еврейский вопросы. К ним добавились финская, украинская и другие
национальные проблемы. Господствующая нация даже не располагала
большинством среди населения, и эта ситуация еще сильнее обостряла
старую проблему: централизация против автономии и федерации.
Радикалы, следуя Карлейлю, могли презирать Государственную
Думу как «национальную говорильню», но ведь кроме всего прочего
* Я могу здесь вспомнить слависта А.Погодина", формулу которого можно выразить
вкратце следующим образом: «Союз славян на основе цивилизующего труда, союз
народов России на основе равного права и свободного развития каждого из них».
217

Т.Масарик
именно парламент является школой народов; лишь в нем можно
услышать языки, остававшиеся безмолвными в условиях абсолютизма;
публичные слушания в парламенте, выступления на выборах, в рамках
политических ассоциаций и так далее - новая и неотъемлемая часть
конституционализма. Таким образом, в России - как и в других странах -
вопрос о языках переходил в плоскость практической политики и\вы-
зывал общий интерес, равно как и национальная проблема в целом.
Опять же здесь - как и в других странах - мы обнаруживаем, что
указанная проблема тесно взаимосвязана с другими вопросами
первостепенной важности. Прежде всего, в многоязычных регионах
национальная принадлежность - вопрос не только политический, но также
неизбежно экономический и социальный. Например, в Польше и
Малороссии национальный вопрос усугублялся нерешенностью
аграрного вопроса; существующее отношение к полякам и евреям по
необходимости влекло за собой также и экономические последствия (ни поляк,
ни еврей не имели права на приобретение земли <...>). Наряду с этим
национальной проблеме присущи религиозные и церковно-обрядовые
аспекты: поляки, финны, немцы, кавказцы, многие другие не
принадлежат к православной церкви. «Истинно русские» люди уделяют
пристальное внимание данной особенности, характеризующей статус
национальности.
Социализм в не меньшей степени, чем либерализм, стремится
решить эти проблемы, однако при попытках найти конкретные способы
такого решения политические, социальные, философские различия
между социализмом и либерализмом проявляются с более чем
достаточной определенностью, что связано с идейным противостоянием
между двумя этими мировоззрениями и подходами.
Соответствующие размежевания и расхождения проявляются в
большей степени в практическом плане, нежели в теории, зачастую под
давлением злободневных задач. И все же в России - как и в Европе -
можно найти мыслителей, которые стремятся обосновать либеральную
программу с позиций философского критицизма, рассматривая ее с
учетом современных преобразований в Европе, пытаясь заменить
старый либерализм новым, стремясь реформировать это политическое
течение. Я могу сослаться на Новгородцева. Новгородцев - профессор
философии права из Москвы. В своих ранних работах и в первую
очередь выступая как издатель сборника работ под общим названием
«Проблемы идеализма» (1902), он заявил о своей приверженности
современному идеалистическому движению, но в то же время принялся
исследовать основания демократии с обращением преимущественно к
естественному праву. При этом он справедливо ссылался на Канта.
Новгородцев надеется на возрождение либерализма в России,
обращаясь к идеям этого обновляющегося течения в Англии и Франции*.
Он настаивает на демократизации либерализма, он выступает защитни-
* Новгородцев П.И. Кризис современного правосознания. М., 1909.
218

ЛИБЕРАЛИЗМ
ком реформ - но при этом считает возможным организацию и усиление
внепарламентских инициатив народа (референдум и т.п.). Он
выступает также за социализацию либерализма, правда, ему не удается
объяснить достаточно четко, каким образом это может произойти.
Вопрос о социализации и демократизации либерализма особо
значим и актуален для современной России, если вспомнить, что
либералами фактически с самого начала воспринимались идеалы социализма,
хотя и после определенных колебаний. Именно это и отличает
современный русский либерализм от либерализма европейского, и в первую
очередь немецкого или английского его вариантов. Я уже в надлежащем
месте отмечал, что между либерализмом, социализмом и анархизмом
наличествует внутреннее сродство, и в своих характеристиках отдельных
мыслителей попытался дать достаточно четкую картину в каждом из
случаев изменения социально-политических направлений в ходе их
политической эволюции. Так, читатель может вспомнить, что говорилось
об идейном движении Герцена от либерализма к социализму и
анархизму, а затем снова к либерализму. С учетом подобных тенденций
рассматривались также взгляды Бакунина и других видных мыслителей.
Однако проблема современной демократии вовсе не исчерпывается
выдвижением требования социализации и демократизации
либерализма; Новгородцев показывает, например, что ее решение по
необходимости требует развития, и в первую очередь нравственного; он
справедливо указывает на характер возникающих в связи с этим трудностей, с
которыми уже встретилась республиканская Франция. Под углом зрения
нравственности изложены также религиозный и церковный вопросы.
Новгородцев не объяснил русские отношения, но для анализа данных
проблем мы можем привлечь суждения многих теоретиков и политиков
также и из числа либералов.

Гвидо Де Руджеро
L ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
1. СВОБОДА И СВОБОДЫ
Исследование исторических форм либерализма показало, что при всех
различиях и при всем своеобразии ментальности народов процесс
взаимной ассимиляции постепенно формировал европейское либеральное
сознание, проникая во все его частные проявления без разрушения
имеющихся различий.
Если мы рассмотрим две исторические формы либерализма,
французскую и английскую (казавшиеся в конце XVIII столетия
непримиримыми в их взаимной противоречивости), то обнаружим, что на
протяжении ХГХ века эти противоречия имели тенденцию к исчезновению
вследствие конвергенции двух течений: одно из этих течений вело
английский либерализм к более демократической рационалистической
форме, другое же подводило французский и вообще континентальный
либерализм к более историчному подходу и к более
индивидуализированному применению своего рационалистического содержания.
Враждебность и взаимное непонимание двух этих политических миров
достигает своей кульминации у Бёрка1; но именно Бёрку принадлежит
заслуга привнесения в континентальный либерализм духа английского
либерализма: в свою очередь, английский дух адаптировался - через
посредство радикального рационализма - к мировоззрению нового
правящего класса, освоился с принятыми на континенте «общими
принципами», которые представлялись сплошным набором пустых
метафизических фантазий.
Антитезой, заключавшей в себе первоисточник конфликта и
порождавшей главную потребность в примирении, являлась антитеза
Свободы и множества свобод. Свобода и свободы суть символы двух
различных политических систем: первая из этих систем относится к свободе
как к абстракции, «Свобода» для нее - понятие, призванное выразить
сущность человеческой личности и возносящееся надо всем, что есть в
истории случайного, эмпирического; другая же система относится к
свободе как к совокупности отдельных прав, льгот, приобретаемых
одна за другой в порядке, диктуемом обстоятельствами, не зависящи-
220

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
ми ото всяких концептуальных формулировок с их дедукциями и
обобщениями.
Для французов времен революции свободы англичан, которыми те
так кичились, были не более чем привилегиями, которыми
пользовалось меньшинство в ущерб для общества в целом: в своем предельном
выражении эти свободы предполагали порабощение большинства,
вследствие чего являли собой противоречие подлинной Свободе,
составляющей самую сущность человеческой личности. А для их
современников англичан свобода, как она была представлена в Декларации
прав2, являлась неким абстрактным правом, лишенным практических
полномочий и гарантий, и стремилась низвести индивидов до
положения совокупности неразличимых атомов, которые бы с легкостью
становились жертвами деспотического правления.
В ходе исторического развития последующих поколений данные
части антитезы развивались каждая сама по себе - до тех пор пока в
конце концов не оказались полностью отрешенными от того либерального
духа, монополию на который они провозгласили. Представители
английского либерализма XVIII века - как тори, так и виги, - закостенев в
собственных привилегиях и пытаясь оттеснить от них новые социальные
классы, утратили свой первоначальный характер и превратились в
консерваторов и реакционеров. В свою очередь, либералы революционного
толка, радеющие за выработку такой конституционной формулы,
которая бы выразила чистую сущность рациональной Свободы, попусти-
тельствали правительству, разрушавшему последние из традиционных
льгот и свобод и на деле поставившему в зависимое положение всю
жизнь отдельно взятой личности, которой была оставлена роль пустого
выразителя формальной свободы и недействительной суверенности.
Позитивным и плодотворным результатом этого исторического
развития явилась глубоко укоренившаяся, доминирующая надо всем
политическим сознанием XIX века потребность синтеза двух этих
противоположных тенденций, посредством которого Свобода и свободы,
несовместимые в своей взаимоисключительности, могли бы взаимодопол-
няться и подкреплять друг друга. Свобода необходима в качестве
формального основания для множества свобод, дабы предотвратить их
вырождение в привилегии и монополии. Она возвращает их к
первоисточнику, постоянно обновляя их и самое себя в человеческой личности: она
обнаруживает их единство и их способность к распространению: она
спасает их от пассивной роли передатчика наследства и вскрывает
первоначальную и неизменную сущность всякого исторического права,
наличествующего в человеческом сознании.
Но и свободы в их историческом партикуляризме, в свою очередь,
необходимы Свободе, поскольку последняя не желает раствориться в
абстрактной формулировке. Они обеспечивают то содержание, без
которого форма оказывается пустой; они лишают беспристрастности
общие положения разума: с их помощью упрощается задача обоснования
прав, ибо они фактически предполагают владение чем-то предметным.
221

Г. Де Руджеро
Опыт обладания свободами, даже в форме привилегий,
подготавливает определенную историческую среду, способную оказать
противодействие углублению деспотизма: он порождает - причем как в
правителях, так и в управляемых, сознание неприкосновенности определенных
прав и противостоит посягательствам на эти права, используя все
меры защиты.
Тот факт, что в Англии и на континенте к единой задаче
осуществления синтеза подходили с противоположных сторон, обусловил, как
уже было сказано, противоположные исторические задачи, причем
каждая из сторон сталкивалась при выполнении этих задач со
свойственными ей одной специфическими трудностями. Так, для англичан
главное препятствие для универсализации либерального сознания
заключалось в природе этих свобод, что усугубилось всеми пережитками
феодализма и упорным сопротивлением старых привилегированных
классов. Данное препятствие было достаточно серьезным для того,
чтобы извратить (как это было в случае с радикализмом Бентама1) или
ослабить (о чем свидетельствует слабость конструктивного заряда
английской политической мысли) формулировки либерализма. На
континенте же, где с первым натиском революции традиционные свободы
были разрушены во имя Свободы, стояла куда более сложная задача
восстановления уничтоженного. Но восстанавливать отдельные
свободы перед лицом господства демократии - все равно что рыть окопы в
присутствии врага: это задача чрезвычайной сложности, и до нее еще не
доросли политические силы латиноязычных народов; более
созревшими для этой задачи показали себя германцы - отчасти потому, что для
них революция означала менее радикальную уравниловку, чем для
латинян, так как оставляла неприкосновенными многие из пережитков
феодализма, опираясь на которые вскоре начал собираться с силами
романтизм как движение сопротивления.
Наличие у каждой из сторон собственных слабостей вскрывает
ограниченность процесса ассимиляции у двух исторических форм
европейского либерализма, а также живучесть некоторых особенностей
двух изначальных точек зрения. Эту ограниченность и эту живучесть
надо иметь в виду, начиная рассмотрение проблем либерализма в
синтетическом, общеевропейском ракурсе.
2. Свобода негативная и свобода позитивная
Мы упоминали уже о свободе индивидуальной и свободе социальной,
о свободе гражданской и свободе политической, о свободе от
государства и свободе с помощью государства. Но во всех этих случаях сама
свобода полагалась как нечто лишенное определений, составлявшее
основу всех различных частных форм. Теперь мы должны предпринять
более фундаментальное исследование сущности человеческой свободы
как таковой, - исследование, которое одно лишь и сможет служить
обоснованием для всех вышеупомянутых форм свободы.
222

ЧТО ТА КОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
История знает две концепции: одна из них вдохновляла
политические системы XVIII века, другая - XIX и XX веков. Согласно первой,
свобода есть способность делать то, что хочешь, - свобода выбора,
признающая за индивидом право на не ограниченную никем другим
деятельность. Рассмотренная сама по себе, с точки зрения ее истинной
сущности, эта свобода есть ничто - потому именно, что она лишена
содержания и исчерпывается формальным утверждением абстрактной
способности, полностью произвольной в смысле безразличия ее к
любому частному определению. Поэтому-то целостность свою и лицо она
обретает лишь в своей исторической и полемической ипостасях, где она
выступает как свобода от чего-либо, как отрицание некоего внешнего
препятствия, затрудняющего свободное излияние индивидуальной воли.
Своей чрезвычайной жизнестойкостью либерализм XVIII века обязан
исключительно тому полемическому настрою, той критической
энергии, с которой он атакует и крушит закостенелый мир обычаев и
авторитетов, освобождая в процессе этого крушения мириады
новорожденных личностей, впервые начинающих жить собственной жизнью.
Таким образом, абстрактная свобода начинает наполняться
содержанием, рождаемым из ее конфликта с историческим окружением,
составляющим объект ее критики. Теперь это уже не безразличный
каприз, каковым она предстает в своей неадекватной исторической
формулировке, но утверждение чего-то определенного, а именно
современного индивида с его убеждениями, мнениями, потребностями, с его
деятельностью; это не просто изначальное порождение природы,
очищенное ото всех наслоений исторического существования, но продукт
современной истории, продукт воспитания, культуры и труда. И
сопротивление гнету утверждает себя именем абстрактной всеобщей свободы
лишь потому, что конкретные, частные качества ее уже находятся в
действии, способные родиться из опыта такого сопротивления.
Так негативное, или полемическое, понятие свободы порождало
позитивное, или конструктивное,Ч!ОНятие, систематически
разрабатывавшееся на протяжении XIX века. Согласно этому понятию, свобода не
есть ничем не детерминированный каприз; это - способность человека
к самодетерминации и, следовательно, к тому, чтобы посредством
спонтанного акта осознания самого себя подняться над
необходимостью и узами повседневной житейской практики, опутавших его. Итак,
это не природное явление, но результат неустанного воспитания
характера и признак гражданской зрелости. Подлинно свободный человек не
тот, кто может выбрать безразлично какую линию поведения (это
свойственно скорее легкомысленному и слабовольному человеку), но
который имеет достаточно воли выбрать то, что соответствует его
моральному предназначению, реализовать в собственной деятельности свою
универсальную человеческую природу. Отсутствие принуждения извне
есть чисто внешний аспект его свободы; внутренняя же его ценность - в
концентрированной силе личности, преобладающей надо всеми
факторами и элементами его духовной жизни и управляющей ими. Быть сво-
223

Г. Де Руджеро
бодным значит быть sui iuris*, независимым от других в том смысле,
что всякая природная и принудительная зависимость уничтожается и
заменяется зависимостью, спонтанно утвержденной в сознании долга
перед самим собой и другими. Это понятие развивается шаг за шагом
в противодействии предшествующему понятию. Негативная свобода
состояла в отрицании всех законов и авторитетов; новая позитивная
свобода состоит в перемещении источника авторитета и закона в
интимную сферу собственного духа. Быть законом для самого себя,
иными словами, быть независимым; повиноваться авторитету,
признаваемому сознанием, поскольку он вытекает из его собственных законов, -
значит быть поистине свободным. Непреходящая заслуга Канта
состоит в доказательстве того, что подчинение моральному закону и
есть свобода.
Таким образом, свобода совпадает с реальностью духа. Это не
какое-то умение, случайность, модус бытия, который можно было бы и
устранить, не затрагивая при этом субстанциальной структуры духа.
Это та духовная энергия, которая предшествует всякой человеческой
деятельности, питает и направляет ее. Действовать, совершать
поступки - то же самое, что действовать свободно; без свободы нет поступка,
есть лишь страсти, привычки, обычаи. Поэтому-то одаренность в
искусстве, созидательность в науке, инициативность в
предпринимательстве - все это сводится к свободе, ибо свобода есть не что иное как
созидательная самопроизвольность духа и одновременно закон,
управляющий его развитием.
Как таковая свобода не может быть ограниченной или
автоматически изолированной внутри той узкой сферы, какой является жизнь
отдельного человека. Подобное было бы возможно как результат чисто
негативной свободы, стремящейся исключить всякие влияния извне и
оправдать любой каприз. В рамках концепции более высокого порядка,
о которой мы ведем речь, индивид есть нечто большее, чем просто
индивид, поскольку его сознание представляет для него некий закон,
авторитет, заведомо отражающий всеобщие черты его природы и
выдвигающий требование такой организации человеческой жизни,
которая преодолевала бы сугубо эгоистические запросы. Человек,
действующий в соответствии с долгом, уже не одинок в мире; он обращен к
другому, в котором повторено его изначальное я; это фундаментальное
отношение является первоосновой всех человеческих взаимоотношений.
Великой заслугой Гегеля было извлечение из кантовского
отождествления свободы с духом идеи органического развития свободы,
совпадающей с организацией человеческого общества в его восхождении
ко все более высоким и духовным формам. Исторический опыт XIX
века явился подтверждением взглядов Гегеля, показав, что свобода
обладает способностью связывать людей в ассоциации тем более
долговечные и плодотворные, чем более самостийны они по своему
происхождению и независимы от выбора целей. Разрушение внешних уз, кото-
* полноправным (лат.) - Прим. пер.
224

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
рое, по мнению робких консерваторов начала XIX века, должно было
привести ко всеразрушающей анархии, оказалось, наоборот, лучшим
способом осуществить перераспределение социальных сил и
наращивание их экспансии, не прибегая к излишнему насилию.
Послереволюционные поколения, все еще воспитываемые в духе сенсуализма и
натурализма просветительской философии, не могли уразуметь, что в
объединениях людей идеальные связи куда более действенны, чем
материальные обстоятельства, и что истинной силой в современных обществах
является согласие.
Таким образом, свобода не только породила большое разнообразие
второстепенных ассоциаций, которые постепенно заменяли собой
исторические организации, разрушающиеся при первом натиске
революции, но и нашла свое дальнейшее выражение в наивысшей и
наисложнейшей ассоциации людей, каковой является государство; и здесь она
обрела несомненные доказательства своей созидательной силы. Ныне
мы настолько свыклись с идеей либерального государства, что не
замечаем его парадоксальности, весьма очевидной для первых
непредвзятых наблюдателей. Государство, будучи по преимуществу
инструментом принуждения, превратилось в наивысшее воплощение свободы;
старинный враг всякой индивидуальности перестроился по образцу
индивидуального сознания.
Подобное развитие событий со всей очевидностью опровергло
мнение деспотов и их приспешников, согласно которому свобода способна
разрушать, но не создавать и может в лучшем случае косметически
подновить здание, построенное рабским трудом. Из этих двух утверждений
первое справедливо лишь применительно к свободе восставших рабов,
а второе - к случаю, когда рабы освобождены милостью их хозяев; в
обоих случаях речь идет о рабской свободе, порождении деспотизма.
Истинная же свобода, свойственная человеку sui iuris, способна и к
разрушению, и к созиданию; она украшает те здания, которые сама же и
выстроила. Для свободного человека не может быть ничего более
отталкивающего, чем бытующее у придворных мнение, будто свобода
представляет собой украшение и роскошь: он-то знает, что свобода есть
нечто куда более серьезное - дисциплина, ответственность,
жертвенность. Свободный поступок ни в коей мере не равнозначен поступку
легкомысленному: свобода лишает человека удобной опоры в виде
навязанных извне готовых решений, избавляющих его от мук борьбы с
самим собой; она оставляет его один на один с собственным сознанием,
отягощенным не разделенной ни с кем ответственностью за
последствия его же поступков, которые не скроет и не замаскирует никакой
авторитет. Радость быть единоличным автором своих поступков
неотделима от мучений, предшествующих их совершению: и то и другое в
равной мере представляет собой элемент духовного развития человека.
Это объясняет огромное отличие понимания свободы как
природного факта в XVIII веке от того, что мы могли бы ныне назвать нашим
собственным пониманием, толкующим ее как развитие, становление.
8- 1614
225

Г. Де Руджеро
Сказать, что человек рожден свободным, значит признать, что он
становится рабом; ибо всякая вновь образующаяся связь между ним и его
товарищами, всякое отношение внутри семьи, общества, государства
предполагает отход от этой первоначальной и фундаментальной
свободы. Что за странная эта свобода, свойственная человеку, пока он еще не
человек, и начинающая улетучиваться с момента его рождения! Все, что
мы считаем духовным прогрессом, расширением сферы нашей
деятельности, приобретением более богатого опыта, - все это является,
согласно названному взгляду, ущемлением свободы воли, ограничением
человеческой личности.
Мы же, напротив, глубоко убеждены, что люди не рождаются
свободными, а становятся таковыми. Это справедливо как относительно
индивидуальной жизни, так и относительно исторической жизни
человека. Ребенок не свободен, он находится во власти импульсов,
преходящих и изменчивых страстей; он находится под нашим неусыпным
контролем. Ребячливые люди из числа тех, кто не руководствуется
стабильными законами и органичным правлением, не свободны; у сильных,
доминирующих представителей этого типа мы обнаруживаем лишь
каприз, у слабых и подчиненных - лишь раболепие.
В начале человеческой истории свободы не существует, она
появляется лишь в ходе этого развития. По мере того как сфера человеческой
деятельности расширяется, она становится все более свободной, так
как субъектом ее является все более сложная личность. В детстве нас
обуревают страсти; в юности мы научаемся обуздывать их; став
взрослыми, мы обретаем наиболее полный контроль над ними в тиши
размышлений. Изолированный индивид менее свободен, чем живущий в
семье, в обществе, в государстве, ибо семья, общество и государство
предоставляют ему все более широкое поле деятельности, в ходе
которой крепнет и обогащается его личность. Если бы свобода была
абстрактной способностью индивида, способностью делать все, что
захочется, она бы исчезала по мере все более подлинного вхождения его в
мир; но подобное есть то, что мы называем капризом, - он
противоположен свободе, которую человек понимает как свою социальную и
моральную миссию.
Свобода существует лишь постольку, поскольку ее реализуют,
отвечая на возрастающе сложные требования жизни. Что такое свобода
человека, оказавшегося вне закона, дикаря, изгоя? - Рабство по
отношению к собственным страстям или капризам, рабство в отношении
природы и внешней необходимости; в обоих случаях речь идет о грубом,
омертвляющем существовании. Истинная свобода принадлежит
человеку, живущему в гражданском обществе, от чьих уз и тягот ему
постоянно приходится избавляться; и он постоянно освобождается от
рабского отношения к ним, находя в них необходимые средства для
развития собственной нравственной личности*.
* См.: De Ruggiero G. Problemi délia conosccnza e délia moralité. Messina, 1924. p. 120-121.
226

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Являются ли две концепции свободы, обрисованные здесь в общих
чертах, двумя историческими системами, следующими одна за другой в
неизменном порядке, причем первая исчезает без остатка по мере того
как укрепляется вторая? Или же они представляют собой также и два
идеальных элемента нашей нынешней жизни, в которой один элемент
подчиняет себе другой, но при этом оказывается неспособным до
конца преодолеть его, так что этот последний вновь и вновь настойчиво
заявляет свои права на существование, как только его сочтут
окончательно уничтоженным? Отрицать вторую часть альтернативы значило бы
пренебречь непосредственным опытом нашей психологической и
социальной жизни, и - что более серьезно - отвергнуть генетический
характер свободы. Как бы мы ни стремились отвести свободе каприза и
эгоизма низшую ступень социальной эволюции, мы никогда не сможем
отрицать, что она несет в себе искру духовности и самопроизвольности,
то есть искру истинной свободы. Отрицание обычаев и социальных
механизмов, при всей своей незаконности и произвольности, знаменует
первый этап освобождения духа от того, что обременяло и сковывало
его; первый шаг к вере в себя; первое проявление созидательной
энергии духа. Опыт ошибок и заблуждений, неизбежно приобретаемый на
этом долгом пути, является неотъемлемой частью его развития, без
которого истина и добро не могли бы расцениваться как его достижение,
его радость, его гордость. И даже на высших стадиях духовного
прогресса, когда свобода уже начинает приносить свои плоды, все еще
придется возвращаться к отрицательно-критической работе, если только
разум (дух) не хочет потерять себя в пассивности и застое.
Одновременное наличие в едином социальном мире, в единой
индивидуальной жизни различных стадий развития свободы ставит на пути
либерализма первые политические проблемы. Должны ли мы
признавать свободу лишь в ее наиболее зрелой и развитой форме? Следует ли
нам, например, превращать государство в собрание свободных людей,
отделенных от рабской массы, управляемой силой авторитета? Этим мы
признаем в качестве единственной формы свободы свободу поступать
правильно; такой доктрины последовательно придерживается
католическая церковь, ее полностью одобряют некоторые «профессиональные»
либеральные политики. Но ясно, что такая политика уничтожает даже ту
свободу, которую должна была бы охранять и чье существование
неотделимо от всего того духовного процесса, порождением которого она
является. Без свободы низшего порядка, представляющей собой своего
рода начальную школу свободы, на свет не может появиться никакой
истинно свободной личности. И хотя подобные эксперименты требуют
огромных затрат энергии, они не пропадают даром, поскольку вся
использованная энергия возвращается обратно к своему источнику.
Однако это решение, каким бы ясным оно ни было в первом
приближении, становится более сложным и запутанным в многообразии
обстоятельств, постоянно наличествующем в исторической реальности. Есть
свобода, которая - в виде каприза или вольности, - расширяя свободу
8*
227

Г. Де Руджеро
одного человека, уменьшает свободу других; допускать подобное
значило бы разрушать социальную жизнь, а с ней и саму основу свободы
человека. В этом, стало быть, заключается первое либеральное
ограничение свободы, гарантирующее сосуществование различных свободных
воль внутри одного и того же общества. Вместе со свободой на свет
появляется закон, равноправие. И опять индивидуальный каприз может
ущемить - не права других, - но становление новых субъектов,
вступающих в свободную духовную жизнь; и опять общественный интерес
требует применительно к данному случаю новых, более жестких
ограничений. Например, некто, нанимающий ребенка для выполнения
работы, которая для последнего непосильна, причиняет вред
нарождающейся личности: поэтому наложение обществом запрета на такой найм
является справедливым и либеральным. Далее, бывают случаи, когда
своим капризом индивид причиняет вред не кому-нибудь, а себе
самому, лишая себя возможности достижения высшей, наиболее ценной
свободы; в подобных случаях вмешательство государства также будет
оправданным. Например, общество может предписать обязательное
начальное обучение, может ограничить продажу наносящих вред
здоровью напитков и т.п.
Бесчисленные примеры, поставляемые повседневным опытом,
невозможно рассматривать путем дедуцирования их из общего понятия
свободы. Главное - сохранить дух свободы, способный проникать
сквозь обманчивую видимость формальной свободы и понимать ее
более субстанциальное и истинное содержание.
3. Либерализм
Либерализм можно определять по-разному. Его называли и методом, и
партией, и искусством управлять, и формой государственной
организации. Эти описания являются скорее взаимодополняющими, нежели
взаимоисключающими, поскольку каждое из них выражает одно из
аспектов либерального духа. Можно попытаться расставить их одно за
другим в порядке возрастания сложности.
(а) Прежде всего, либерализм выступает как признание самого
факта свободы. Любой мыслительный прием, любой метод, любое
искусство предполагает этот единый акт, являющийся первым органическим
элементом либерального существования. Но признать свободу других
может лишь тот, кто сам свободен. Только человек, ощутивший
ценность собственной разумной и независимой личности, в состоянии
понять право другого утверждать себя как личность. Под такого рода
пониманием, признанием права другого подразумевается не просто
теоретическое наблюдение; оно подразумевает также уважение к
наблюдаемому объекту - личное нравственное сопереживание. Homo homini res
sacra*, сказал один древний автор - и это взаимное почтение возможно
* Человек человеку свят (.шт.). - Прим. пер.
228

ЧТО ТА КОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
установить лишь благодаря чувству глубинного человеческого
самоотождествления, возникающего в нас до того, как оно возникнет между
нами.
(б) Но акт признания, взятый сам по себе, не достаточен; как мы уже
видели, он может быть следствием заблуждения, когда некто позволяет
себе принимать видимость вещей за их реальность, усматривая свободу
там, где ее нет, и отрицая ее наличие там, где она есть. Подобное может
происходить повсеместно, с чем и связана необходимость постоянного
придирчивого отслеживания. Либерализм по праву был назван
методом, то есть способностью реконструировать в себе самом духовные
процессы, происходящие в других людях, оценивая преследуемые ими
цели и достигаемые ими результаты. Не все проявления свободы
равноценны, не все заслуживают одинакового уважения: ценности, о которых
идет речь, характеризуют лишь нравственную и истинно свободную
личность и могут быть лишь косвенным образом приписаны личности,
все еще находящейся в процессе становления, как выражающие
возможность и способность достижения нравственных целей, надежду на
будущую добродетель. Либеральный метод исходит из допущения, что
данная способность имеется у каждого человека, поскольку он - человек, и
не является привилегией лишь некоторых из людей. Следовательно,
такая возможность должна быть предоставлена каждому человеку -
посредством устранения, насколько возможно, препятствий в его
развитии; при этом, однако, усилия, предпринимаемые извне, не должны
подменять собственных усилий индивида. В равной степени
неприемлемы для либерального метода как нетерпимый морализм, стремящийся
все переиначить на свой манер, так и развязность просвещенного
деспотизма, желающего поставить прогресс человечества в зависимость от
собственного fiat*.
Либерализм сознает тот факт\ что становление человеческих
личностей есть порождение свободы. Никакая попытка достичь более
высокой формы существования не будет иметь силы, если она не явится
актом самодеятельности духа; без сознательного движения души не
может быть никакого прочного завоевания прогресса. Если мы хотим
поднять до собственного уровня тех, кто живет более низменной
жизнью, мы не должны даровать либо навязывать им избавления как от тех
трудов и страданий, которые являются ценой прогресса человечества,
так и от необходимости шаг за шагом проходить весь путь,
отделяющий их от нас. Такая свобода, следовательно, - не привилегия, а
скорее задача, которую ставит перед индивидом дух; задача, разрешение
которой является условием обретения искомых благ: никто не получит
их бесплатно, и в то же время любой может достичь их усердием,
трудом и самопожертвованием. Отсюда ошибочность авторитарной и
моралистской позиций, отводящих самим себе роль провидения.
* да будет ( .tarn.). - Прим. пер.
229

Г. Де Руджеро
Задача, которую может с полным основанием взять на себя человек
по отношению к другим людям, скромнее, зато куда более трудна.
Выполнение этой задачи основывается на убеждении в самостоятельности
всякого духовного процесса и идет вперед при помощи утонченного
искусства возбуждать в самом себе по собственному порыву то, что
предстоит внушить другим, побуждая тем самым и других к восприятию тех
принципов, которые им следовало бы усвоить.
(в) Сторонниками этого метода в политике являются так
называемые либеральные партии - социальные группы, особо
заинтересованные в свободном развертывании личностных сил индивида, поскольку
собственный опыт говорит им о жизненной важности этого процесса и
заключенном в нем энергетическом заряде. Эти партии играют
преимущественно критическую и полемическую роль, которая состоит в
устранении всех искусственных и вредных препятствий на пути развития
индивидуальных потенций, в опровержении софизмов отмирающего
авторитаризма и в предоставлении индивидам максимальной
возможности для самостоятельной деятельности. Целью, к которой устремлены
все эти средства, используемые либералами, является не что иное, как
свобода. Если она есть средство, то она же - но в более высокой и
органичной форме - является и целью. Всех истинных либералов
отличает вера в то, что свобода высвобождает энергию, порождает
уверенность и согласие, а также дух спонтанно складывающихся
товарищества и взаимопомощи.
Поэтому данные задачи, свойственные государству и
осуществляемые авторитаризмом, либо игнорирующим, либо подавляющим
добровольное согласие и взаимодействие индивидов, с невероятными трудо-
и энергозатратами, выполняются либерализмом быстрее и
эффективнее. В понимании старшего поколения либералов это самоуправление
посредством свободы должно было служить цели сведения к минимуму
законотворческих и административных функций; но опыт
последующего периода показал: для того чтобы распространить сопряженные со
свободой блага и ответственность на всех граждан и на деле вовлечь их
в осуществление великой общей задачи, необходимы как новое, более
сложное законодательство, так и скрупулезная управленческая работа,
что гарантировало бы свободное развитие всех потенций и
поддерживало, но не подменяло их. Это привело не только к расширению
деятельности государства, но и к интеллектуальному и моральному
совершенствование деятельности последнего, поскольку такие новые
функции требовали глубокого психологического понимания потребностей
граждан и вынесения по поводу них морального суждения, что не
входило в задачи деспотического правления.
Но либерализм лишь отчасти тождествен либеральной партии;
между ними возможны огромные расхождения и даже противостояние.
Критически-полемический задор, вдохновляющий партию накануне ее
пришествия к власти, обычно бывает обречен на затухание после того,
как власть завоевана. Легче критиковать других, чем самих себя; при-
230

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
вычка властвовать становится неистребимой, побуждая к чрезмерной
активности; административная рутина притупляет остроту восприятия,
а тенденция считать свободу собственной монополией, привилегией
для одних за счет других (при том, что первоначально требовали
свободы для всех) становится неизбежной. Так постепенно либеральный дух
покидает либеральную партию; временами же он возникает и в
оппозиционных ей или конкурирующих с нею партиях, утверждающих
собственное право на существование и на разрушение привилегий партий,
обладающих властью.
Во всякой либеральной партии также кроется опасность появления
фанатизма свободы, нетерпимости, допускаемой во имя уважения к
автономности сознания человека. Сектантский фанатизм сторонников
свободомыслия стал притчей во языцех; и дело не только в нем: часто
случается, что та же энергия, с которой либералы отстаивают свое
дело, оказывается разрушительной по отношению к их способности
трезво оценивать трудности, делает их несправедливыми к их противникам,
что в крайних случаях выливается в догматизм и утрату либеральности.
Данная ограниченность и искажения являются случайными; но есть
и более существенные причины того, почему либеральные партии не
могут быть единственными носителями духа либерализма. Они исходят
из допущения, что жизнь индивидов, будь то отдельные люди или
народы, развивается через конкуренцию, что она постоянно обновляется
благодаря преодолению инерции и пассивности привычки, традиции и
рабской покорности. Этим предполагается наличие некоего
враждебного сопротивления, чего-то неподвижного, что противостоит
движению, являясь вместе с тем необходимым условием. Но либеральная
партия как определенная часть целого не может заключать в себе, в своей
частной программе деятельности идеальные цели своих оппонентов;
если она признает необходимость того, с чем сражается, то такое
признание закончится параличом всей ее деятельности. Ее сила, как и ее
слабость, - в том, что она есть лишь часть. Более всеохватывающий
либерализм признал бы диалектическую основу данной антитезы и
усмотрел бы оправдание и обоснование сопротивления и движения,
сохранения наличного состояния и прогресса в синтезе высшего порядка,
каким является политическая жизнь во всей своей конкретности. С этой
точки зрения ход борьбы между консерваторами и либералами со
сменой их у власти выглядит не как чередование свободы и несвободы, а
как ритмические колебания в некоем непрерывном движении. Но ни
один либерал, выступающий от лица своей партии, не признает
поражение его партии триумфом либерализма.
Есть и другой аспект этого партийного конфликта, проницательный
анализ которого дал Сильвио Спавента4. Дух современного прогресса и
политического обновления европейских народов, говорит он*, имеет в
своей основе тот принцип, что мир реконструируется в соответствии с
* Spa venta S. Letter to Camozzi (1882). In: «La politica deila Destra», 1910. p. 470.
231

Г. Де Pydoicepo
идеями и при помощи идей. Но этот принцип - инструмент,
посредством которого было изменено лицо Европы, - является в сущности
своей радикалистским; его сильная сторона - критика и разрушение, а не
реконструкция. Ведь реконструкция не есть дело мысли одного
человека или одного поколения, но дело мысли каждого, как настоящего, так
и прошлого поколения. А значит, уважение к этой деятельности и
нравственное неравнодушие, ей присущее, есть выражение не духа
инновации, а духа консервации - духа не радикального, но исторического.
Данное рассуждение помогает нам уяснить идеальную ценность
принципа, лежащего в основании консерватизма и питающего
диалектический антитезис либерального тезиса. Оно служит подтверждением
нашего взгляда, согласно которому либерализм как синтетическая
реальность стоит выше участников конфликта и оправдывает обе
стороны. Именно эта всеобщая ипостась выявляется в деятельности,
играющей роль фокуса, собирающего воедино деяния всех партий и
являющего совокупный результат их усилий: речь идет о деятельности
правительства.
(г) Некто проницательно определил либерализм как искусство
управления. Управлять, говаривал Бисмарк, значит находить диагональ в
параллелограмме сил. В осуществлении данной задачи либеральное
правительство всегда зависит от стихийного, а порой и невольного
кооперирования людей. Оно позволяет конфликтующим точкам зрения и
интересам взаимоуравновеситься - так же, впрочем, как и прошлым
социальным силам; тогда, имея перед собой материал, который уже сам
собой, без вмешательства правительства, достиг равновесия, оно дает
импульс к развитию всего этого целого с минимальными затратами
энергии со стороны государства. Таким образом, отмечая
необычайную усложненность новоевропейских обществ по сравнению с
обществами античными, мы без труда обнаруживаем здесь одну из причин
того факта, что именно новоевропейские общества породили
либеральные правительства. Ибо было бы невозможно, абсурдно пытаться
управлять такими обществами посредством силы, контролируя и
направляя их извне.
Правительство выполняет функцию синтеза. Даже если оно
представляет одну партию, управляет оно всеми и принимает во внимание
интересы всех. Оно обязано, в отличие от партии, серьезно относиться к
мотивам своих бывших оппонентов и достигать примирения с ними.
Внимание к интересам меньшинства есть самая либеральная из его задач.
Либерализм как искусство управления состоит в умении соединить
принцип консервации с принципом прогресса: отличать реальность от
химеры, то, для чего люди внутренне созрели, от того, с чем следует
повременить; и вместе с тем давать простор для обсуждения всех мнений
и, конечно, поддерживать в социальном организме дух активного
поиска, любви к новому, веры в инициативу, на которые будет опираться
духовное могущество правительства завтрашнего дня, - все это суть
слагаемые мастерства в либеральном правлении. «Доверяй народу» -
232

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
таков девиз всех истинно либеральных правительств, правительств,
ставящих перед собой в качестве идеальной цели собственной
деятельности самоуправление народа.
Такой либерализм не может быть исключительной прерогативой
какого-либо одного правительства. Он появляется на свет в непрерывной
практике и беспристрастной дисциплине управления, в попеременном
правлении партий, каждая из которых узнает, что в этой деятельности
имеется нечто, чего партия как таковая (вне управления) не может
узнать: взаимная критика партий и направлений общественной мысли;
законотворческие, административные и финансовые навыки,
прививаемые самой управленческой деятельностью. Так постепенно партии
уходят в небытие; на арене общественной жизни сменяют друг друга
политические взгляды самого широкого спектра; но при всех колебаниях
нечто остается неизменным и постепенно утверждает себя в качестве
такой престижной и авторитетной силы, с какой не может соперничать
ничто случайное и преходящее. Эта сила - либеральное государство, не
санкционированное в своей глубинной сущности ни законом, ни
установлением и являющееся по сути историческим движением; в него
вносят свою лепту все поколения политиков, все правительства оставили
на нем отпечатки своей деятельности, но оно отлично от любого из них,
поскольку есть их общее творение.
4. Либеральное государство
Эти характеристики - стабильность, постоянство, беспристрастность -
тесно связаны с идеей либерального государства. Свободное
самовыражение всех социальных сил, мнений и инициатив не могло бы само по
себе произвести на свет организованного гражданского общества, не
объедини их всех некий общий для всех изменчивых элементов
исторической жизни канал, наличие которого обеспечивает связь и
преемственность всех этих движений. Эта функция, посредством которой
либеральное государство добивается мира и порядка, пронизывает собой
все главные конвергирующие аспекты: политический, правовой,
экономический и социальный.
(1) Политический аспект имеет фундаментальное значение, он
выражает специфическое отличие либерального государства ото всех
прочих исторических типов государства. Он исходит из того, что синтез
интересов (экономических, административных, культурных, военных и
т.д.) - эта предпосылка единства государства - обладает собственным
характером, отличным от характера составляющих его разнообразных
элементов. Последние носят частичный, ограниченный характер, ибо
каждый из них, будучи не в силах охватить собой сферы, заполненные
притязаниями других, стремится самоутвердиться за счет этих других
или, по крайней мере, проигнорировать их. Синтез же, напротив,
характеризуется единством и всеобщностью: он объединяет, «сплавляет»
интересы не только членов одной группы, но и представителей различ-
233

Г. Де Руджеро
ных групп; причем данная комбинация не является абстрактной или
неопределенной - неким пустым вместилищем, куда можно привнести все
что угодно, - нет, она четко индивидуализирована, «привязана» ко
времени, месту, причине, способу действия, благодаря чему может
выступать как воплощение неделимой исторической, ситуационной
деятельности всех. Представим, например, что предполагается издание указа,
регулирующего работу промышленности: государство при выработке
такого указа не довольствуется одним только нахождением
равнодействующей индустриальных сил страны, но должно рассмотреть их в
связи со всеми прочими силами, должно также проанализировать, как
данный шаг может сказаться на нынешних интересах производства и
распределения, финансов, оборонной сферы и т.д. Таким образом, все
проблемы социальной организации, будучи поставлены в центр этой
синтетической деятельности, претерпевают глубинные
преобразования: они становятся историческими проблемами, в которых
первоначальный технический элемент не то чтобы растворяется, но
подчиняется требованиям, выдвигаемым более искушенным подходом, -
подходом более разноплановым и всесторонним, более формальным (в
лучшем значении этого слова). Главным инструментом, приспособленным
к осуществлению этой функции, являются парламенты; последние так
развились и самоорганизовались в процессе постоянного накопления
опыта и благодаря самоадаптации, преобразованию самих себя, - что
их политическая чувствительность в результате оказалась повышенной
и обостренной. Они составлены из представителей народа; таким
образом, уже сам их состав является результатом первичного
селекционного отбора и очищения социальной энергии, некой структурой высшего
порядка, которая преобразует насильственные проявления лежащих в
ее основе интересов и выражает их в форме, в определенной степени
предвосхищающей финальную политическую антитезу, смягчая
противоречия между ее элементами. Избранные народом представители
привносят с собой мировоззрения и интересы различных классов;
численность их, обычно высокая, вкупе с тщательно организованной
избирательной системой гарантирует достаточно высокую степень
соответствия парламентской географии социальным структурам страны. Но
ограниченный характер интересов и классов подчиняется общему
принципу, согласно которому депутаты являются представителями нации в
целом; данная правовая норма оказывает глубочайшее воздействие на
универсальность и синтетичность той функции, которую этот принцип
призван выполнять.
Историческая эволюция парламентов последовательно
фокусировалась на двух функциях народного представительства: деятельности в
качестве противовеса правительству, рассматриваемому в духе
средневековой дуалистической традиции как противник народа, а позже и в
качестве самостоятельного органа управления, как того требует
демократический монизм современной эпохи. Либерализм воспринял оба
эти взгляда, не считая их, однако, полностью выражающими внутрен-
234

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
нюю сущность парламентских институтов, призвание которых он
усматривал в том, чтобы служить своего рода политическими «органами
чувств» государства.
Парламенты обвиняются в излишней говорильне и недостаточной
дееспособности - будто бы их работа состоит не в том, чтобы
разговаривать, - а также в недостаточной технической осведомленности
по обсуждаемым вопросам - как будто бы от них требуются какие-то
особые познания, кроме политических. Очевидная в наши дни
враждебность к парламентам является не чем иным, как признаком
политического недомыслия, проистекающего от излишнего увлечения
техническими вопросами: поколения, взрощенные в эпоху индустриализма,
позитивистской философии и исторического материализма, были, естественно,
не готовы к восприятию идеалов и духовного характера синтеза,
подобного политическому, и с неизбежностью низводили его до его
материальных составляющих.
(2) Второй функцией либерального государства является правовая
функция. Она не столь фундаментальна, как предыдущая, - не в том,
однако, смысле, что политические интересы могут пренебречь
правопорядком или повлиять на него; незыблемость закона есть необходимое
условие существования сильного, хорошо организованного
государства; между тем, если политическая деятельность олицетворяет собой
позитивный результат комбинации социальных сил, правовой механизм
является негативной защитой от внешних вмешательств.
«Правовое государство», с которым мы уже познакомились в ходе
нашего исторического исследования, есть органическая совокупность,
стоящая над этой функцией. Свое происхождение оно ведет от
феодального либерализма, который с помощью определенных правил
гарантировал преимущественные права, защищающие от посягательств со
стороны сеньоров и государей; но его дальнейшее развитие предполагало
уравнивающую и нивелирующую работу современной
административной монархии, насаждающей чувство равенства меж людьми, по
крайней мере равенства их как подданных; оно также предполагало
индивидуалистическую реакцию подданных, которая возвышала и
облагораживала данное равенство, ставя его в зависимость уже не от воли
правителя, а от стабильного и беспристрастного правления закона.
В процессе становления новоевропейского либерализма
гарантирование законом прав индивида проявилось сначала в форме
преобладания прав личности над правами общества, то есть в виде исключения из
сферы государственного вмешательства всего, что относится только к
индивиду, - до тех пор, пока весь свод прав общества не был
преобразован в свод индивидуальных прав, что достигалось путем постоянного
ущемления традиционных прав государства. Во время революции
триумф теории общественного договора, исповедуемой сторонниками
учения о естественном праве, ознаменовал собой это поглощение - и
одновременно началось движение вспять, ибо, по мере того как индивид
находил свое место в государство, он шаг за шагом создавал новые об-
235

Г. Де Руджеро
щественные права и осознавал потребность нового определения,
нащупывал различия между ними и просто частными правами. И чем глубже
он погружался в это исследование, тем значительнее видоизменялось
первоначальное отношение между двумя категориями прав: чувствуя
себя включенным в создание личности высшего порядка, индивид стал
расценивать и собственные субъективные способности не как самоцель,
а как средство к достижению высшей цели; таким образом, право для
него стало догмой и функцией, а вся система личных прав начала
представляться подчиненной общественному интересу. Современное «правовое
государство» все в большей степени, хотя, несомненно, в известных
пределах, приобретает этот общественный характер. Для нас права
личности гарантируются не допущением существования чего-то первичного
по отношению к государству (как это было у авторов Декларации прав
человека), а установлением, основанным на том факте, что современный
индивид есть в сущности политическое существо; данное установление
принадлежит, стало быть, к сфере общественных прав.
Аналогичным образом права ассоциации и частного
самоуправления обосновываются уже не просто личностными доводами, вроде
того, что заинтересованные стороны являются единственными судьями
во всем, что касается их интересов. О том, что эти права зародились в
рамках государства-опекуна, уже невозможно догадаться; они
проистекают из необходимости реализации и просвещения
политического сознания индивидов. Принадлежащая Гнейсту3 концепция
самоуправления как органа суверенитета, как канала общественных прав,
соединяющего индивида с государством, открыла для теории права
дорогу, полную компромиссов.
Но самым важным, признанным современными общественными
законами показателем прочности взаимоотношений между индивидом и
государством является тот факт, что индивид и государство связаны
единой правовой системой, и ни государство, ни индивид не в силах
противоречить ей. Государство - в отличие от средневековых
правителей - это не legibus solutus*, его суверенитет представляет собой не
некую безграничную власть, но, как сказал бы юрист, власть,
ограничивающую самое себя. Это ограничение заключено не только в правах
индивидов, но и во внутренней структуре институтов и конституций.
Наиболее конкретным воплощением данного принципа является
определение ответственности общественных функционеров не только за
нарушение прав граждан, но и за ущемление их интересов, а также
разрешение судить их обычными судами или судами, независимыми от
исполнительных властей. Эффективная правовая защита индивидов от
властей и капризов органов управления есть свидетельство гражданской
зрелости народа.
В целом либеральная концепция «правового государства»
представляет собой полную противоположность концепции государства силы, -
* беззаконие (лат.). - Прим. пер.
236

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
силы, понимаемой в самом непосредственном и грубом смысле
кулачного права - Faustrecht, если употребить выразительное немецкое слово.
Эта псевдотеория государства встретила явно критическое отношение со
стороны Руссо. Сила, говорит он, есть мощь физическая, невозможно
представить себе, что она возымеет моральное воздействие. Силе
уступают по необходимости, а не по собственной воле. Если посредством силы
устанавливается право, то следствие меняется местами с причиной:
всякая сила, превосходящая данную, наследует ее права: сам акт ее
неповиновения остается безнаказанным и превращается в нечто легитимное; а
если всегда прав сильный, то все сводится к тому, чтобы стать этим
сильным и оставаться им. Говорить о праве сильного - это то же самое,
что говорить о чистой силе безо всякого права. Если смысл такого
права сводится к тому, чтобы уступить силе, то данный совет хорош, но
излишен: ослушаться его просто невозможно*. Данные критические
замечания не содержат возражения против того, что государство должно
всегда обладать силой, в них заключено утверждение, что в качестве
обладателя силы государство должно пользоваться ею только для
установления и поддержания правопорядка.
Но у доктрины государства как грубой силы нет сторонников - за
исключением, пожалуй, нескольких слабоумных или негодяев. Авторы,
которым обычно приписываются подобные концепции, как правило,
понимают под силой нечто совершенно иное. Проиллюстрируем сказанное
одним лишь примером. Несправедливо поносимый Трейчке6 определяет
государство как силу, «но такая сила, которая попирает все права,
обречена на то, чтобы рано или поздно потерпеть поражение, ибо в мире
морали невозможно утверждение чего-либо, не обладающего достаточной
добродетелью. Честная и безупречная политика завоевывает доверие к
себе, а доверие является вполне реальной силой». Так, в конечном счете,
сила государства сводится к могуществу морального свойства.
(3) Третья группа функций, принадлежащих либеральному
государству, относится к подвижной сфере административных, экономических
и вообще социальных интересов. Ранний либерализм выступал против
признания этих функций и рассматривал государство как неспособное -
либо как способное, но не в такой степени, как индивиды, - заниматься
вопросами, имеющими непосредственное отношение к частным
интересам. Манчестерская школа утверждала, что всякий, кто лично
заинтересован в разрешении проблемы, разрешит ее скорее, чем тот, чьи
интересы лежат вне ее. Данное утверждение было прямо адресовано
бюрократии, посредством которой осуществляет свою деятельность государство.
Вследствие этого политическая программа либералов,
придерживающихся данных взглядов, состояла в «минимизации» функций
государства, ограничивая их насколько возможно судебными и полицейскими
мерами поддержания правопорядка. Один из их излюбленных афоризмов:
«Избегай излишнего руководства».
* Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. I. 3.
237

Г. Де Pydoicepo
Со временем эта враждебность по отношению к государству
ослабла - отчасти вследствие прихода либералов к власти, вынудившего их
принять непосредственное участие в управленческо-организаторской
деятельности; отчасти же в результате превращения государства в
выразителя совокупных сил отдельных личностей, а в этом качестве оно
уже не могло вызывать ненависти к себе. Еще одной причиной была
сильнейшая активизация общественной жизни, постоянно
порождавшей все новые проблемы, с которыми невозможно было справиться в
индивидуальном порядке. Появилось осознание того, что
невмешательство государства в экономическую борьбу означало, вопреки
мнению радикалов, не демонстрацию со стороны государства
пассивной заинтересованности в ней, а то, что оно проявляло интерес
высшего свойства, наблюдая за честностью конкурирующих сторон и
предотвращая возможность использования ими оружия, разрушительного для
принципов гражданского общества. Впоследствии либеральный
принцип, согласно которому всем силам общества должна быть
предоставлена возможность эффективно конкурировать между собой и никакие
капризы одной стороны не должны становиться препятствием для
другой, - данный принцип сделал более частыми случаи вмешательства
государства, заметно ограничивая свободу индивидов, но на деле
усиливая свободное развитие в целом. Свобода всего народа, а не кучки
привилегированных особ, свобода как позитивная возможность, которая
никогда не станет реальностью для менее везучих, - такова идеальная
цель, к которой постепенно научились направлять свои устремления
все истинно либеральные правительства.
Таким образом, их социальные и общекультурные функции
приобретали все возрастающее значение. Сам по себе тот факт, что
государство стало порождением индивида, заставил государство осознать
свою обязанность вносить позитивный вклад в образование личности,
в расширение и увеличение возможностей как отдельных личностей,
так и их свободных и добровольных объединений. Питая клеточки
своего тела, государство питает самое себя.
II. ЛИБЕРАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ
1. Единство и противоположность
Как явствует из нашего рассмотрения, отношение либерализма и
демократии есть отношение одновременно преемственности и
противоположности. Никто не может отрицать того, что принципы, заложенные в
основании самой идеи демократии, суть логическое продолжение
идеальных предпосылок современного либерализма. Их можно кратко
выразить в виде двух формулировок: расширение личных прав всех членов
сообщества и право человека как органической целостности управлять
самим собой. Вместе с тем данные две формулировки представляют со-
238

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
бой лишь два аспекта или, вернее, два полюса либерализма. Один -
негативная свобода, формальная гарантия того, что саморазвитию
личности не будут чинить препятствий; другой же - это позитивная
свобода, выражение реальной способности свободного индивида создавать
собственное государство.
Как только либерализм выходит из своей феодальной фазы и
заменяет идею свободы как основанной на обычае привилегии или
монополии немногих идеей свободы как права, присущего, по крайней
мере потенциально, всем, он уже вступает на путь демократии. Нет
сомнения в том, что переход с первой фазы на вторую часто встречал
упорное сопротивление со стороны приверженцев наиболее умеренных
либеральных воззрений, - например, со стороны французских
конституционалистов начала XIX века и, в гораздо более резкой форме,
немецких и итальянских либералов. В первой части данной книги мы
говорили о противоположности античной и новоевропейской свободы:
одна соответствует, как утверждал Констан7, новоевропейской идее
демократии в позитивном смысле (как самоуправлению народа), другая -
доктрине гарантизма. Это простое и ясное определение различия
между либерализмом и демократией, которое уходит от трудных вопросов,
проистекающих из смешения одного и другого. Но лишь бесплодный
либерализм удовлетворился бы утверждением прав индивида, как если
бы они были его частной собственностью, затем лишь, чтобы закрыть
глаза на вопрос использования их действенной силы и отвергнуть
высшую ценность свободы, создающей людей, способных к
самоуправлению. Антидемократический предрассудок конституционалистов,
извинительный в соответствующий период истории как знамение перехода
от старой административной монархии к либеральному государству,
теперь повсеместно и безнадежно устарел. Сферы либерализма и
демократии долее не могут разделяться: они занимают единое пространство.
Неразделимы они также и по манере организации этого пространства.
И здесь время постепенно стерло первоначальные различия.
Демократия в том виде, в каком она впервые появилась в буре Французской
революции, представляла собой гибрид и смешение: она несла в себе как
то, что ныне именуется демократией в строгом смысле слова, так и то,
что мы теперь называем социализмом. Эти ясно различимые элементы
предполагали две различные формы правления, ошибочно принятые за
одно и то же. Первая предусматривала ограничение принципа
равенства чисто правовым выражением, вследствие чего имела тенденцию
достигать социального прогресса организованными и легальными
методами, уважая права и признавая «индивидуальный» характер плодов
свободы. Другая же ставила перед собой цель насильственного
передела социальных благ и собственности, цель лишения индивида всех прав
с передачей их обществу. Либерализм непримиримо враждебен к
данной экспроприации не только вещей, но и личных прав и ценностей; в
то же время против собственно демократической программы,
соответствующей его собственной позиции, он не возражает. Позже, на протя-
239

Г. Де Руджеро
жении XIX века, данные две тенденции ранней демократии
обособились, и это обособление было осознано, так что вторая получила
особое название; в результате либерализм и новая форма демократии
пришли к совпадению в части формального представления о
государстве, - представления, основанного на признании прав личности и
способности народа к самоуправлению.
Демократическое расширение либеральных принципов имеет
практическое дополнение в виде политических прав для всех граждан и
допущения внутри государства частных социальных устройств. Данное
изменение не сопровождалось существенными изменениями в
политической и правовой структуре либеральных институтов - факт,
доказавший принципиальное единство либерализма и демократии.
Но было бы неправильным делать из этого вывод, что это единство
настолько полное, что не оставляет никаких зазоров. Чтобы убедиться
в обратном, достаточно вспомнить о непрекращающихся и
ожесточенных боях между либералами и демократами, о чем уже упоминалось в
нашем изложении. Несомненно, эти бои являются в определенном
смысле случайными и преходящими, говорящими о нежелании
привилегированных классов делиться своими привилегиями с остальными;
однако в другом смысле они имеют непреходящий характер, ибо
основаны на глубинном расхождении политических воззрений,
оборачивающемся на практике серьезными и продолжительными конфликтами.
Прежде всего демократия предполагает отведение первостепенной роли
коллективным и социальным элементам общественной жизни за счет
индивидуальной сферы. Достигнув кульминации во второй половине XIX
века, она испытала влияние «органицизма»* своего исторического
контекста развития промышленности, приведшего к двухполюсной
концентрации: с одной стороны, капитала в тресты, а с другой, труда в тред-
юнионы - ассоциации, в которых не оставалось места личной
инициативе; а также влияние материалистической и позитивистской философий,
единых в склонности растворять индивида в окружающей среде и
лишать его истинной индивидуальности и неповторимости. Совокупность
этих факторов постепенно привела к изменению первоначального
соотношения индивида и общества в либерализме. И уже не стихийная
кооперация порождала своеобразие и ценность целого, но целое
определяло и порождало свои составные части. Индивид стал порождением
общества: взятый сам по себе, он был почти что несуществующим; среда
наложила на него свой отпечаток. Так и политическая деятельность в
наиболее широком ее понимании стала рассматриваться как
начинающаяся не с личности, а с общества; именно это последнее должно было
подтолкнуть личность к политической деятельности.
Это объясняет, почему демократические умы столь нетерпимы ко
всяким постепенным изменениям в деятельности индивидов и к
формированию человеческих личностей «изнутри»; в этом заключена причи-
* Тенденция рассматривать общество в качестве «социального организма», внутри
которого человеческий индивид не обладает собственным независимым существованием.
240

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
на их стремления предвосхищать результаты данных процессов,
определяя извне направление социального развития. Логическим
результатом такой тенденции является не только отрицание созидательности
свободы, но и полное ее подавление и уничтожение. При таком режиме
свобода потенциально может быть присуща всем членам общества, но
реализуется только для немногих, что порождает некую аристократию,
которая при всей ее мобильности, изменчивости все же выступает как
привилегированное сословие. А демократическая неприязнь ко всякой
непоследовательности вкупе с демонстрируемой демократией тягой к
равенству и социальной однородности ведет к отрицанию ею
последствий этой стихийной социальной дифференциации: либо через
намеренное стремление принизить тех, кто поднялся выше, либо через
искусственное возвышение тех, кто остался внизу. Искусство пробуждения
внутренней тяги к движению наверх, обретение которой единственно
способно придать демократии значимость и ценность, совершенно чуждо
ей; она довольствуется раздачей направо и налево прав и благ,
дармовой характер которых делает их заведомо малоценными, а недооценка
их, непонимание их значения способствует их уничтожению. Подобная
политика рассчитана на сдерживание образования людей, она
заставляет их платить за материальное богатство духовной нищетой, прививая
им деморализующую привычку верить в некое социальное провидение,
избавляющее их от необходимости заботиться о самих себе.
На практике следствием всего этого оказывается фактическое
отрицание самоуправления, а ведь именно оно является главенствующим
положением демократической программы. Или, говоря точнее,
самоуправление допускается лишь на самом верху социальной иерархии,
выступая как полная и неделимая власть общества над своими членами,
а на низших ступенях иерархии, представленных отдельными
личностями и их ассоциациями, самоуправление исключается. Несомненно,
названные ассоциации обладают силой сопротивления, ущемляющей
господство целого над частями; и потому они оказываются
неприемлемыми для демократии, поскольку препятствуют свободной и быстрой
циркуляции активности правительства, распространяющейся из центра
общества на периферию. Но эти же ассоциации обладают и способностью
учить людей самоуправлению, что должно было бы содействовать
самоуправлению общества в целом, но чего не получается по вине
демократии, которая от отрицания автономии частей приходит к
отрицанию автономии целого, оставляя его, вопреки всем демонстрациям
приверженности к народному суверенитету, добычей бюрократов и
демагогов. С формальной точки зрения, демократия не отрицает прав
частных ассоциаций и местных органов власти; по существу же своим
непониманием конструктивности свободы, призванной оплодотворять
формирование и действие этих прав, она развращает их. Печально
известным стал тот факт, что демократическая администрация на местах и в
провинциях вместо того, чтобы играть роль истинно автономных
органов управления, становится простым звеном в иерархической цепи, за-
241

Г. Де Руджеро
нятой исполнением политики центра, и действует как «длинные руки»
всеуравнивающего правительства.
Ввиду данной тенденции к концентрации демократическая
политика, естественно, уделяет особое внимание экономической, социальной и
культурной функциям, которым либерализм отводит второстепенную
роль как сферам, лишь дополняющим основной спектр деятельности
индивида. Но для демократии это не второстепенные сферы -
признание их таковыми означало бы, что истинной движущей силой
общества являются отдельные личности; внимание к этим сферам означает,
что демократия производит замену, перестановку, положительное
перераспределение ценностей. В общественном прогрессе инициатива
принадлежит обществу. Индивид есть лишь средство или составная
часть в той работе, цель которой трансцендентна по отношению к
нему. Вмешательство государства является, согласно демократическому
подходу, чем-то вроде заклинания «Сезам, откройся!», призванного
возместить собою недостаток опыта или энергии.
2. Преклонение демократии перед государством
Разрастание государства вследствие сознательного политического
курса привносит изменения в характер либерального государства.
Признаки этих изменений присутствуют уже у Руссо, сформулировавшего
идеальный архетип демократического государства. Как вы уяснили из
Предисловия, общественный договор является средством, с помощью
которого естественные права индивида трансформируются в
гражданские права. На первый взгляд кажется, что подобная трансформация
оставляет права неизменными; на самом же деле индивид,
приобретший эти новые права, в большей мере является уже не свободным
человеком, а чем-то коллективным, самим обществом; и пользуется-то он
ими лишь косвенно, как орган этого общества, то есть при отправлении
соответствующей функции.
Таким образом, демократическое государство есть результат
лишения граждан их прав и наделения их некоей общей волей, волей
единого и неделимого суверенного народа. Формально индивид как таковой
ничего не теряет. Но на практике это уравнение иллюзорно. Если бы
это утверждение было подлинным, общая воля и воля всех должны
были бы полностью совпадать; то есть коллективный интерес должен
представлять собой арифметическую сумму частных интересов. На
самом же деле, если продолжить метафору, это алгебраическая сумма;
иными словами, она предполагает нейтрализацию всех
индивидуальных интересов. Общая воля, как показывает демократическая
практика, есть лишь воля численного большинства. Всемогущество
большинства - вот практическое следствие демократии; а формальное уважение
к правам меньшинств теряет всякую силу уже потому, что индивиды
лишили себя возможности настаивать на собственных правах,
самолично передав их государству.
242

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Концентрация огромной власти в руках большинства, зачастую
фиктивного, имеет поистине тиранический характер; поэтому не будет
ошибкой поставить демократию и деспотизм на одну доску. И впрямь -
самая страшная и опасная форма деспотизма возникает из демократии,
и именно потому, что зарождается она в низших слоях общества и
укрепляется посредством разрушения тех сил, которые могли бы
ограничить и обуздать ее. В число жертв такой тирании входит не только
меньшинство, но и само большинство, действительный социальный
состав которого весьма отличается от состава представителей,
выступающих от его лица на политической сцене. Это отличие обычно
приписывают тому грубо количественному, а не качественному подходу, с
применением которого избираются политические представители. Но
подобное понимание отчасти является иллюзией. Говоря о том, что
демократия представляет собой триумф чисел, люди забывают, что речь
идет о численности людей, а не овец или скота, и потому данное число
есть символическое выражение чего-то качественного. Расширение
избирательного права есть действительное расширение консенсуса,
приверженности определенному идеалу, программе, личности; оно, стало
быть, есть первая ступень синтеза. И если мы оглядимся вокруг, то
скоро обнаружим, что ни разу протест против выборов не приводил к
открытию более совершенного метода осуществления выбора.
Порок демократии - не в торжестве количества, а в торжестве
плохого качества, о чем цифры свидетельствуют не менее ясно, чем все
прочие манифестации демократического духа. Недостаточная
образованность масс, возведенных посредством fiat в ранг суверена;
необходимость снискать благосклонность (толпы) выборщиков, ничего не
смыслящих в политике, и ради этого изображать из себя обладателя самых
невероятных качеств - и все это для того, чтобы удовлетворить низшие
интересы и темные страсти толпы; всемогущество государства,
превращающее его в желанную добычу для тех, кто намеревается
пользоваться этим всемогуществом в собственных целях, - все эти обстоятельства
увеличивают пропасть между действительным большинством и
большинством представителей и угрожают превратить демократию в
тиранию над многими в интересах немногих.
В ходе истории наиболее прозорливые из комментаторов
либерализма часто указывали на еще одну причину того, почему эта новая форма
тирании губительнее старой: она не ограничивается телесным или
материальным господством, а посягает и на дух, закрепощая его.
Традиционно тиран, как его изображали писатели прошлого и каким его
показывала история вплоть до наших дней, - это всеподавляющая, но все же
внешняя и преходящая сила, требующая повиновения на словах и на
деле, но совершенно не интересующаяся сокрытым внутри духом,
который был недосягаем для нее и оставался сам себе хозяином, что
выглядело чем-то вроде компенсации за неудобства, чинимые
жестокостью законов, устанавливаемых тираном.
243

Г. Де Руджеро
Но демократическая тирания нацелена как раз на обладание духом.
Она домогается такого согласия, без которого ее собственная
деятельность будет бесполезной; ее уравнивающе-усредняющая работа была
бы невозможна без широко распространенного чувства равенства,
выродившегося в чернейшую зависть. То, что общество является высшей
ценностью и вбирает в себя все, - это принцип, который невозможно
просто спустить сверху в виде правительственного постановления; он
требует всеобщей действенной поддержки публики в виде
объединяющих всех ненависти, зависти и доносительства. Демократическая
тирания видит шпиона в любом из граждан и находит в этом бесконечный
резерв для саморазрастания. Как наглядно показал Милль*, она
воздействует не только на поступки, но и главным образом на мнения, - и
именно потому, что как раз на мнениях держится престиж демократии,
так что любое несогласие, несходство с легкостью выставляется как
попытка подрыва государства.
Эта тирания, чьим объектом является человеческий дух, выполняет
квазирелигиозную функцию обожествления государства.
Представление о том, что государство есть нечто вроде земного провидения и им
создано все, что принадлежит отдельным личностям, представление о
том, что государство вправе контролировать все мысли и верования, а
стало быть, обладает принципами истины, справедливости и добра, -
такое представление несет с собой поклонение государству,
являющееся худшей из форм современного идолопоклонничества. Ибо что есть
идолопоклонничество, как не обожествление творения вместо его
создателя, поклонение продуктам деятельности рук человеческих?
Эта новая форма идолопоклонничества находится в острейшей
оппозиции либеральному пониманию государства. Правда, история
либерализма тоже не вполне свободна от этого суеверия; но случаи, о
которых идет речь, не соответствуют общей направленности либерализма и
могут быть отчасти объяснены как чересчур бурное выражение
законной гордости за то, что либеральную свободу удалось сделать
фундаментом всего здания современного государства. Вообще же либерализм
всегда остро воспринимал противоположность между государством
как порождением свободы и государством как создателем свободы и
личностей своих граждан. Ни один истинный либерал никогда не
думал, будто его сознание может быть полностью поглощено сознанием
государства; он знает, что автономия его сознания обладает
абсолютной духовной ценностью, будучи источником политического
прогресса. Все завоевания либерального понимания государства как
человеческой реальности, находящейся в процессе постоянного развития и
претерпевающей непрестанные изменения и преобразования, - все это
будет утрачено с актом обожествления государства, превращения его в
трансцендентный объект пассивного поклонения и восхваления.
Подобное идолопоклонничество приемлемо только для того, кто считает
индивида простым продуктом общества; именно поэтому
идолопоклонничество характерно для современной демократии.
244

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
3. Либеральная демократия
Является ли все это неизбежным следствием демократической теории и
практики? Необходим ли отход ее теории и практики от свободы,
утверждение которой было свойственно им на начальной стадии? С
нашей исторической точки зрения данное развитие событий является
чисто случайным; оно есть следствие не абстрактного развития
концепции, но исторического мировоззрения современных демократий,
лежащих в их основе детерминистских и нелиберальных взглядов,
свойственных позитивистской философии, а также вмешательства «органи-
цизма», сопутствовавшего поступательному ходу промышленного
развития и постепенно сужавшего рамки индивидуальной независимости.
Невозможно отрицать тот факт, что негибкое и неразумное
пользование принципом равенства способно до неузнаваемости исказить
продукты свободы (которые с необходимостью являются неравными и
различающимися между собой) и распространить не только
посредственность, но и любовь к посредственности. Демократическая зависть к
частному богатству снижает практические возможности индивидуальной
независимости, самоуправления и сопротивления угнетению со стороны
центральных властей; всю собственность и все ценности она
концентрирует на все более абстрактно-анонимных и безличных сущностях; она
превращает всех индивидов в гражданских служащих либо в
официальных лиц, бюрократизируя тем самым жизнь общества, что пагубно
сказывается на ритме и стиле этой жизни. Так создается рабство без
рабовладельцев, более мягкое и более разрушительное, чем старое рабство,
как говорил де Токвиль9; рабство, лишенное жизненно важного
стремления к мятежу, возникающего перед лицом враждебного хозяина. Но
зачастую хозяин просто скрывается, выигрывая время для того, чтобы с
наибольшей выгодой для себя собрать урожай покорности. Для того
чтобы превратить демократическую тиранию в диктатуру одного
человека, требуется лишь расставить точки над i.
Но сознание этой опасности, коренящейся в жесткой демократии,
лишенной либерального духа, вскоре пробудило в лучших умах как
либерализма, так и демократии мысль о желательности либерализации
структуры демократического общества - с тем чтобы сломать, нарушить
застойное единообразие его элементов, вдохнув в них жизнь изнутри,
превратить их в центры стихийной кооперации и сопротивления
подавляющему влиянию целого. Это требование напоминает (правда, превосходя его
по сложности) то, которое, как мы уже говорили, возникло внутри
самого либерализма в ходе дискуссии между приверженцами Свободы и
сторонниками множества свобод; оно нацелено на осуществление высшего
синтеза тождества и различий, единства и множественности. Реальность
этой задачи зависит от изначального единства либерализма и
демократии и диалектического характера их оппозиции, при которой каждая из
сторон зависит от другой на всем протяжении их противостояния.
245

Г. Де Pydoicepo
Ввиду той первостепенной роли, которую играет в современном
обществе демократия, данный синтез получил имя либеральной
демократии; прилагательное «либеральная» имеет здесь силу определения и
служит для подкрепления требования спецификации и
дифференциации, звучащего противовесом подавляющему и омертвляющему
однообразию демократического общества. Сторонники этой тенденции
ставят перед собой цель создания демократии свободных личностей:
привития массам чувства самостоятельности, привнесения духа стихийных
ассоциаций и кооперирования, который бы покончил с
бесформенностью массы, а также открыл дверь самоуправлению в государстве с
помощью разнообразных независимых форм специальных и местных
органов самоуправления. Это трудная задача, так как ее выполнение не
может быть доверено государственному провидению, действующему
сверху, но должно опираться на допущение, что привычка полагаться
на помощь извне исходит из душ человеческих; осуществить эту задачу
можно лишь путем терпеливого и прилежного образования и
практического применения индивидуальных способностей и талантов.
В сфере партийной политики либеральной демократии не
приходится рассчитывать на скорый успех. При нынешнем состоянии
общеполитического образования те широкие массы, из числа которых
рекрутируются члены партий, не в состоянии осознать стоящей перед ними
синтетической задачи, а тем более выполнить ее. Между тем, имеется
средство косвенного восполнения этого недостатка. Необычайное
разрастание демократических партий повсеместно низвело старые
либеральные партии до положения незначительного меньшинства. Это
поражение либералов может очень положительно сказаться - и уже
сказывается - на процессах отбора и реорганизации, в результате которых
остатки либеральных партий, численно поредевшие и освободившиеся от
обременяющего их балласта, станут более способными к выполнению
функции критического анализа или оппозиции (в лучшем смысле этого
слова) внутри демократического общества. Будучи не в состоянии
конкурировать с демократией в работе с массами во время предвыборных
кампаний, они застолбят на ее огромной общей территории маленький
участочек, который будут возделывать по-своему, создавая здесь
колыбель свободы. Постоянное влияние демократии на свободу будет
возможно лишь при условии, что оно зародится снизу, из первых робких
шагов ассоциаций и корпораций, постепенно перерастающих в более
масштабные проявления социальной жизни. Следует дать практические
примеры зарождения и развития аристократий свободы или, как их
иногда называют, социальных элит, выкристаллизовывающихся из
бесформенных масс людей; так, чтобы различными путями и способами, но
единые в своей цели, все фрагменты бесформенной массы смогли бы
постепенно преобразоваться в разнообразие форм и личностей.
Таким образом, представляется, что различие между либерализмом
и демократией носит в сфере практической партийной организации
провиденциальный характер, - по крайней мере в том, что касается
246

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
данной предварительной просветительской деятельности. Способность
ощущать различие между двумя данными точками зрения - в том виде,
в каком они сформировались на протяжении исторического развития
последнего периода, - есть неотъемлемое условие их синтеза. Без этого
последний выродился бы в пустое и суетное смешение, обреченное на
утрату положительного содержания обеих тенденций.
III. ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛИЗМ
1. Класс и партия
Появление на политической сцене второй половины XIX века
социализма и его быстрый прогресс вызвали глубокие волнения в
либеральных умах, и вместе с тем привнесли тягу к прояснению и
переориентации. Проводя различие между собой и демократией в целом -
демократией чисел, с которой его поначалу путали, - социализм сконструировал
собственную теорию и метод действий; последний призван был
подчеркнуть тот социальный аспект, который демократия надеялась
позаимствовать в уже имеющейся структуре либерального государства.
Социализм выдвинул идеал построения нового государства и, не
довольствуясь, подобно раннему более примитивному социализму начала XIX
века, утопическими предначертаниями облика этого нового
государства, взялся за дело претворения его в жизнь посредством активной
организационной и просветительской работы в демократических массах.
Данной деятельности способствовало развитие индустриализма,
которое, обобществив и сконцентрировав процесс фабричного
производства, стало для него поставщиком все возрастающего числа
приверженцев, уже собранных воедино и сплоченных выраженной общностью
интересов. Тем самым он получил возможность выделить из общей
демократической массы отдельный ее сегмент, уже в определенной степени
выказывающий некоторые черты новой социальной формации - речь
идет о промышленном пролетариате, а в известной степени также и об
аграрном, - поскольку этот последний, втянутый в индустриализацию
сельского хозяйства, стал приобретать черты, схожие с чертами первого.
Таким образом, социализм представляет собой особую форму
демократии со своим специфическим способом выражения требований,
сходных с теми, которые выдвигает либерализм. Но данное различие
порождает нечто особенное и даже некий антагонизм, как по форме, так и
по содержанию; отсюда явный и открытый конфликт между
либерализмом и социализмом.
Прежде всего, социализм определяется принципом классовой
борьбы в ее современной исторической форме - войны пролетариата с
капиталом. В наши задачи не входит глубинное рассмотрение этого
принципа; нас интересует здесь лишь рассмотрение того особого пути, в ре-
247

Г. Де Руджеро
зультате которого он приходит к конфликту с понятием политических
партий. Ведь социализм в ожидании появления на свет нового
государства действует в рамках либерального государства и придает
организованному для экономической борьбы социальному классу характер все
той же политической партии, конкурирующей с другими партиями.
Между тем класс - это особая группа однородных индивидов, и в
этом смысле она есть то же, что и партия; но если партия есть особая
группа, устремленная к единой цели, то класс - это особая группа,
взятая сама по себе, вне какого-либо объединяющего raison d'être*. Как
мы уже видели, идея партии есть лишь составная часть идеи
государства, а потому частичный интерес, благодаря которому эта идея
выделяется из других, постигается и трансформируется в общем и высшем
сознании в идее задачи национальной важности, выполнять которую
надлежит всему обществу. Придя к власти, партия осуществляет
руководство не только самой собой, но всеми; и эта универсальность является,
как мы уже отмечали, политической трансформацией того социально-
экономического партикуляризма, который служит отличительной
чертой каждой из партий. В классе же, наоборот, нет ничего кроме
прямого выражения определенного интереса; здесь нет речи ни о
трансформации, ни о стремлении к синтезу; таким образом, превращение
социализма в партию вызывает глубинные движения в организации и
функционировании либерального государства ввиду того обстоятельства, что
последнее обладает классовой структурой.
Это движение было едва ощутимым, пока социалистические партии
составляли незначительное меньшинство; но по мере разрастания и
прихода к власти они стали нарушать ориентацию всего государства,
привнося в работу правительства свое партийное мировоззрение и
программу диктатуры пролетариата, представляющую собой грубое
отрицание всякого истинно политического сознания. Правда, они
утверждают, что классовый компонент их теории является временным и
преходящим и что, как только будет разрушен капитализм, классовая
борьба прекратится и появится возможность править в интересах всех.
Но крайне любопытен тот факт, что социализм, столь драматически
подчеркивающий классовую борьбу, посвятивший целые исторические
исследования выявлению ее вождей и прослеживанию ее судеб во все
периоды истории, - этот же социализм оказывается в то же время
способным тешить себя столь тщетной в своем благодушии иллюзией, не
видя, что причины этой борьбы не зависят от обстоятельств, а
коренятся в самой человеческой деятельности и что деление на классы столь же
вечно, сколь и специфические формы этой деятельности. Люди,
подобные Лассалю, Марксу и Энгельсу, уже конструируя новое, глубинное
историческое деление, мечтали об обреченном на смерть, застойном
единообразии как о цели всех своих трудов.
Но даже если отвлечься ото всех этих соображений, само
представление о некоем едином всеохватывающем классе как исходе классовой
* смысла существования {франц.). - Прим. пер.
248

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
борьбы очень далеко от идеи трансформации частных интересов во
всеобщность политики, а именно на это претендует данная теория.
Проявляющаяся здесь тенденция к подражанию походит на попытку
сторонников Бентама создать нравственные ценности посредством
комбинирования интересов; ибо политика, как и мораль, есть не вместилище, a forma
mentis*. Точно так же как для того, чтобы уяснить нравственную
ценность поступка, не достаточно рассматривать его последствия в связи со
всеми другими поступками в обществе, так и универсальность в
политике не может быть достигнута суммированием различных интересов
человечества, но может быть выявлена сама по себе в одном из интересов.
Кажется, социалистическая теория не в силах собрать в единое целое
разрозненные элементы социального синтеза и обречена на вечные
колебания между узким партикуляризмом и туманной и неосуществимой
всеобщностью, сектантским настоящим и апокалиптическим будущим.
Превратившись в политическую партию, социализм изменяет не
только собственный характер, но и характер других партий. Низводя
политический конфликт до экономического уровня, настаивая на
собственном классовом сознании, он вынуждает и своих оппонентов
организовываться в классовые партии и учит их подавлять то чувство
универсальности собственной политической роли, культивировать которое с
появлением социализма им следовало бы с особой силой. Либеральные партии
прошлого несомненно грешили своекорыстием, классовыми
предрассудками и излишней ограниченностью; однако они никогда не возводили
своекорыстие в ранг фундаментального принципа правления и всегда
стремились подняться над узкобуржуазным мировоззрением. Ныне, под
влиянием социализма, усиливается мнение, будто они являются
политическими представителями исключительно буржуазии и, следовательно,
должны защищать интересы одного класса от другого; подобное
толкование ставит под угрозу любые попытки выразить экономические
конфликты в политических терминах как терминах высшего порядка и
определить упорядоченный и цивилизованный modus vivendi** классов.
Коль скоро политическая борьба вырождается в экономическую,
преследуемая ею цель достижения власти превращается из триумфа
политики, проводимой в интересах государства в целом и имеющей
значение для всех членов общества, в триумф одной группы за счет другой,
подчиняющий интересам одной фракции интересы другой, а в конечном
счете - интересы целого. Тирания большинства, о которой мы уже
говорили применительно к демократии, усугубляется здесь еще одним
извращением: если демократическое большинство обладает, по крайней мере,
политическим характером и сознаёт, пусть не очень отчетливо, свой
долг перед государством в целом, то социалисты утверждают частный
характер интересов самым непосредственным и брутальным образом, не
прибегая даже к видимости политического опосредования.
* образ мысли (лат.). - Прим. пер.
** способ существования (лат.). - Прим. пер.
249

Г. Де Pydoicepo
Когда борьба приобретает столь извращенный вид и вырождается,
она начинает подрывать незыблемость самого государства, нарушая
преемственность его исторической жизни; триумф партии-класса несет
в себе угрозу воцарения государства-партии; а смена партий у власти,
вместо того чтобы осуществлять правильное развитие, гарантируемое
тождеством государства, превращается в серию революционных
конвульсий.
Либерализм недостаточно осознает данную угрозу. Он утратил связь
с собственной традицией. Он позволил своему кругозору сузиться до
нескольких устаревших формулировок, в которых ни один находящийся в
здравом уме человек не отыщет готового ответа на возникающие в
реальном мире новые проблемы. Поэтому он становился жертвой
экономических и социальных бурь, сбивших его с исторического пути.
Первой и самой тяжкой его ошибкой было принятие нового определения
политической борьбы как борьбы экономической и социальной, а
также придание своей партии характера буржуазных партий. Но даже если
бы он и не должен был рекрутировать своих членов исключительно из
числа буржуазии - а он этого и не делает, - то он вынужден был бы
непрестанно отметать все классовые определения, энергично утверждая,
что на поле политических конфликтов действуют не классы, а только
партии, частные точки зрения внутри единого целого, которые, будучи
частными, не утрачивают неизбежно присущей им общезначимости.
Все это не означает, что классовой борьбы вовсе не существует. Она
существует, но только в подчиненной сфере социально-экономической
жизни. Смешивать общество с государством, превращать последнее в
простого агента, администратора социальных интересов есть одна из
глубочайших и наиболее пагубных ошибок современной политической
науки и особенно той ее формы, в которой черпает свое вдохновение
социализм. Государство - это не общество, а его политическая
организация; поэтому оно представляет собой высшую форму, в которой
разнородные и конфликтующие между собой элементы социальной жизни
объединены в органическое целое.
Политический характер этой формы состоит, как мы уже отмечали,
в трансформации узких по своему характеру социально-экономических
отношений: социальный эгоизм, который сам по себе не способен
найти ничего, что бы ограничивало его экспансию, обретает в
суверенности этой политической формы необходимые для цивилизованной
жизни сдерживающие и смягчающие силы, а в программах политических
партий - очищенные и универсализированные формулировки, - ведь
каждая партия обязана рассматривать собственные эгоистические
интересы в качестве составной части управленческого синтеза; а
конфликты и обоюдная критика партий дают дальнейшее развитие этому
синтетическому аспекту, подготавливают его к окончательному одобрению
со стороны авторитета, каким является государство. Таким образом,
высшая форма государственного суверенитета не привносится в
содержание социальной жизни извне, а постепенно вырабатывается из себя
250

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
самой через стихийный отбор собственных элементов. Такова
внутренняя структура идеи либерализма. Отбросьте только представление о
государстве как о чем-то более высоком, чем общество, отбросьте
опосредующую роль политических партий - и не останется ничего, что могло
бы сдерживать неистовое ожесточение схватки социальных сил; любая
апелляция к высшему суду становится невозможной.
Но вышедшие из либерализма политические партии (а сюда
относятся не только либеральные партии в строгом смысле слова) утратили
сознание своей изначальной политической роли и выродились в
буржуазные партии, то есть в экономические классовые организации,
играющие роль, свойственную государству, которое они же лишили
соответствующей сферы деятельности. Не говоря уже о тех, кто
попытался попросту отрицать существование классовой борьбы, так сказать,
отводя от нее глаза, укажем на других, которые стремились низвести
государство до роли «экономического» арбитра в этой борьбе. Эта
попытка потерпела неудачу, так как государство не является техническим
экспертом: осуществляемый им арбитраж - чисто политического
свойства, а вмешательство его в сферу компетенции экспертов означает
лишь произвольное присвоение префекту или гражданскому
служащему должности, на которую тот не имеет права.
Но наиболее серьезной политической ошибкой этого рода явилась
та, что совершается в Италии с 1923 года и вплоть до наших дней; здесь
имеет место нечто вроде гибрида жалких остатков тред-юнионизма и
неправильно функционирующих либеральных институтов. Все
началось с попытки принудительным порядком осуществить
сотрудничество классов, невозможное на данном этапе социальной эволюции, а это
привело к еще худшей ошибке - переносу всего тред-юнионистского
аппарата (ставшего объектом указанных манипуляций) в сферу строго
политических институтов, что означало низведение последних до уровня
первых. Ввиду всего сказанного нами выше, очевидна ошибка,
заключенная в данном действии. Политическое обличье, приданное тред-
юнионам, способно было лишь привнести в государство
непосредственный партикуляризм социальных интересов, уничтожить истинно
политические функции государства, санкционировать социальный
конфликт во всей его брутальности и сделать его последствия
непоправимыми. Но наиболее гротескный аспект этих попыток заключается в том
факте, что их целью было установление мира в обществе посредством
государства и делалось это в тот самый момент, когда политику
низвели до положения выразителя классовых интересов, а государство - до
положения выразителя интересов партии, чем был посеян раздор в
самом том государстве, на которое возлагали роль миротворца.
Неумение определить истинную сферу политики, в которой находят
разрешение и умиротворение общественные раздоры и конфликты, заставило
горе-реформаторов начать работу не с того конца - с попытки
объединить необъединимое и расчленить то, что должно было бы сыграть
роль единственно возможного инструмента объединения. Ценность
251

Г. Де Руджеро
этой гротескной картины в том, что она дает хороший материал для
учебных пособий по политике, иллюстрируя с помощью reductio ad
absurdum* положение об автономии данного объекта изучения.
2. Исторический материализм
Присущее социализму как системе взглядов пренебрежение к
политическим ценностям уходит своими корнями в концепцию исторического
материализма. Согласно последней, экономический фактор играет в
обществе фундаментальную роль, все же прочие, включая и политику, не
просто второстепенны, но являются не более чем отражениями
экономики. Само общественное здание - это экономика; религия, политика и
мораль суть надстройки. Поэтому собственную программу действий
социализм увязывает по существу с экономическими факторами
производства и распределения, считая, что все прочее автоматически последует за
ними. Он отказывается от собственно политического образования,
будучи убежден, что в премудростях экономики заключен и секрет политики.
Постоянно стремясь перевести все политические проблемы на язык
экономики, он придал разрешению этих проблем узкотехнический аспект и
административно-бюрократический дух.
Начатое демократией превращение политики в бюрократию
получило свое завершение в социализме, слепо обожествляющем
технического эксперта. На самом деле, какой еще вид могли придать
политическим органам государства тред-юнионы, как не вид административно-
бюрократической конторы? По своему характеру государство - из
универсального par excellence** политического синтеза деградировавшее в
универсальное выражение экономических интересов в их собственной
сфере, - смешивается с бюрократией, этим беспристрастным органом
управления общими для страны интересами. Великое изобретение
социалистов, каким является превращение политики в сферу ведения
технических экспертов, есть простое воскрешение принципа
административной монархии, который в свое время не без труда преодолел
либерализм, создав политическое государство, возвышающееся над сферой
обычного администрирования.
Идея бюрократического социализма, пронизывающая все этажи
социальной иерархии, нацелена на превращение каждого человека в
служащего государства. Одним из наиболее пагубных принципов
исторического материализма является рассмотрение индивида просто как
безликого продукта социальной среды, из чего следует тот вывод, что
если он всем обязан обществу, то и все его права должны принадлежать
обществу, а сам он есть не более чем агент или администратор,
действующий в интересах, которые являются не его собственными, а
интересами общества.
* сведения до абсурда {лат.). - Прим. пер.
** по преимуществу {франц.). - Прим. пер.
252

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Здесь выходит на свет противоположность либерального
индивидуализма и социализма, скрытая до некоторой степени демократией. Для
либерализма всякое лишение индивида прав является не только
несправедливостью, но и ошибкой или целой цепью ошибок, поскольку этим
игнорируется духовность и автономность индивидуального развития,
отметается ценность добровольных ассоциаций - тех самых, в создании
которых столь преуспел социализм и которые так ясно демонстрируют
способность индивида взаимодействовать со своим окружением. Кроме
того, лишение индивида прав угрожает ухудшить качество социальной
жизни, усыпив осознание им себя как главной движущей силы и тем
самым косвенно нанося ущерб его деятельности. Ни на минуту не
сомневаясь в том, что государственный служащий является полезным членом
общества, если он на своем месте, следует отметить, что перенос
характерных для него черт личности и способов действия на менее
подходящие для него сферы, требующие инициативы, личной ответственности,
энергии, быстроты реакции и вообще всех тех качеств, которые можно
назвать присущими политику, - такой перенос чреват
разрушительными последствиями для всех конструктивных сил общества.
В противовес подобному поглощению индивида средой, либерализм
выступает с противоположной политикой, политикой освобождения
индивида с помощью общества. Он признает, что социальная среда
зачастую действует на личность ограничивающе и подавляюще; но
вместо того чтобы относиться к этому факту как к закону природы и
пытаться возмещать угнетение одного угнетением всех, он рассматривает
его как следствие незрелости социального сознания и видит в этом
обоснование потребности обращения всех уже освобожденных сил
общества к работе по освобождению остальных. Более точная оценка
негативной стороны влияния общества на индивида способствует более
точной оценке и позитивной стороны, значения социального
сотрудничества в широчайшем смысле этого термина, сотрудничества,
нацеленного на умножение сил индивида и расширение сферы его
деятельности. Это истинно либеральная функция общества, блестяще
проявившаяся в практике самого социализма, в то время как сквозь призму
ошибочной идеологии она предстает как функция грубого порабощения,
направление которого может меняться, но суть остается прежней.
Отношение либерализма к данной проблеме можно выразить
формулой «через социализм к более высокой форме индивидуализма». Он
подразумевает превращение общества в средство индивидуального
развития и спасения, предоставление индивиду как живому организму
возможности впитать в себя все необходимое из мира, в котором он живет,
и собственными силами превратить это в нечто свободное и духовное.
Наконец, ограничиваясь лишь наиболее существенными моментами
либеральной критики исторического материализма, скажем, что наше
неприятие мысли о том, что политика является простым отражением
экономики, не следует рассматривать как замену одного
партикуляризма другим, как триумф политического эксперта над экономическим.
253

Г. Де Руджеро
Ошибка исторического материализма состояла в забвении не только
ценности политики как независимой реальности, но и ценности всех
прочих факторов социальной жизни, которые участвуют в
политическом синтезе не менее активно, чем экономический фактор. Данный
синтез является выражением исторической деятельности, в которой
присутствуют все определения духа: интересы, мнения, убеждения,
верования и моральные суждения. Материализм предложил свести все эти
элементы к одному; и такое сведение с неизбежностью означало
разрушение одних ценностей, извращение других, а также непонимание
сложности их взаимодействия в жизни общества.
Верить в то, что экономические интересы дают ключ к пониманию
всех человеческих отношений, значит уготовить себе серьезные
разочарования. Отрицание важности нравственных убеждений индивидов -
признак не только моральной деградации, но и политической
неспособности - не потому, что политика и мораль суть одно и то же, но
потому, что в политике и объектом, и деятелем является целостный
человек, для которого голос совести - это реальная сила. Даже
предрассудки, ошибки и иллюзии оказывают свое воздействие на конечный
результат, и политикам не следует забывать о них; в противном случае
даже самые изощренные их планы останутся неосуществимыми.
В своей теории классовой борьбы исторический материализм
терпит поражение, стараясь все свести к одному. В результате появляется
на свет упрощенное представление, пригодное для работы в научной
лаборатории, - аналогичное своему предшественнику,
«экономическому человеку»; но в подобной трактовке эта борьба является уже не
борьбой живых людей, не адекватным выражением бесконечной
сложности человеческих отношений. В реальной жизни на прямолинейное
течение конфликта оказывают воздействие бесчисленные
обстоятельства, преобразовывая его изначальный экономический мотив; даже
структура его носителей, классов, не является застывшей и неизменной,
но под влиянием самых различных причин демонстрирует
непрекращающийся процесс формирования и распада социальных группировок,
возникновения и стирания классовых различий, описать которые
посредством чисто экономического схематизма невозможно.
Либерализм, основанный не на схематизме, а на рассмотрении
человеческой личности во всей полноте ее духовных определений, более
способен к пониманию сложного взаимодействия психологических
факторов, из которых складывается политика в целом. Он обладает тактом
и чутьем - порой вырождающимся в безоглядный оппортунизм, -
которое, в своих наивысших проявлениях, представляет собой истинную
политическую чуткость и служит узнаванию всего человеческого -
человеческой силы и слабости, человеческого разума и страсти,
человеческого интереса и человеческой нравственности во взаимоотношениях
между тем, кто правит, и теми, кем правят; и он способен обратить свой
опыт на дело возвышения человеческого общества.
254

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
3. Либерализм практического социализма
Признавая политические огрехи исторического материализма, мы
должны также признать, что социализм как действительная сила
организации классов трудящихся не должен быть полностью отвергнут
вследствие осуждения стоящего над ним учения. Работа его обладает
значением, превосходящим значение его ограниченной идеологии.
Объединяя трудящихся для ведения классовой войны, социализм
достиг кое-чего, имеющего непреходящую духовную ценность. Массы,
пребывавшие в состоянии порабощения, которое заставляло их терять
человеческий облик, он поднял до человеческого уровня - до роли
противоборствующей стороны; он пробудил в них чувство собственного
достоинства и независимости, он способствовал самоопределению их
как класса. То, что в наше время трудящийся выступает как человек, а
не как просто машина или товар, есть во многом заслуга социализма,
являющегося вследствие этого величайшим движением за
освобождение человека со времен Французской революции. Стоит вспомнить
неблагородное, бесчеловечное отношение либералов начала XIX века к
насущным социальным проблемам своего времени - и мы не сможем
отрицать того, что социализм при всех изъянах его идеологии являл
собой огромный шаг вперед по сравнению с ранним индивидуализмом и,
с точки зрения истории, предпринятая им попытка утопить последний
в потоке собственного социального протеста была оправданной.
Интеллектуальная ограниченность его программы даже
стимулировала его деятельность, в узких рамках которой лишь нарастала его
энергия. Воздействие его на людей, утративших из-за рабского труда и
крайней нищеты способность к человеческим реакциям, опиралось на
выработанное им на собственном опыте убеждение, что для
пробуждения каких-либо высших проявлений человеческого духа необходимо
сначала обеспечить определенный минимум благосостояния.
Экономические заповеди социализма действовали на погрязший в
материальном мир как первые послания мира духовного. Первые успехи
движения - такие как повышение заработной платы, сокращенный
рабочий день, улучшение условий работы на фабрике - являли собой не
только экономический прогресс, но и шаг вперед в деле повышения
цивилизованности, культуры и нравственности. Рабочий человек,
которого поначалу не отделяли от продаваемого им труда и который сам
себя продавал вместе со своим трудом, научился отделять себя от
своего труда и свободно продавать свой труд. Это различение явилось
первым шагом в формировании его личности как независимой
реальности, изъятой из сферы рынка и способной к осознанию собственной
моральной судьбы.
Так сам его труд, ощутимое свидетельство его порабощения, был
возвращен ему и превращен в средство спасения.
Образовывая ассоциации, трудящиеся не только получали эти
индивидуальные преимущества, но и учились культивировать дух коллекти-
255

Г. Де Руджеро
визма, которому суждено было умножить их достижения. На первых
порах такими ассоциациями грубо и беспардонно управляла кучка
командиров, способных видеть дальше других и превосходить их в
энергии, и это был типичный пример принуждения людей к свободе,
властного призыва, обращенного к тем, кто еще не способен воспринять
ничего кроме силы, призыва исполнить свой долг очеловечивания. Эту
работу и выполнил первый натиск, а потом уже непосредственный
опыт обладания благами, завоеванными ассоциацией, стал играть для
них роль главного аргумента и фактора согласия в выполнении
общего дела, придав новую силу пропаганде и прозелитизму. Тред-юнионы
становились все более свободными: не только развитие их
организаторских способностей, но и возрастание внутренней свободы стало
показателем их прогресса и действительной эмансипации сознания.
Помимо их отношения к внешним силам и противодействия их
ассоциациям хозяев (где они преуспели, создавая баланс сторон,
равноценный трудовому договору), ценность данных ассоциаций проявилась и
во внутренних взаимоотношениях их членов. Люди, для которых
общественная жизнь означала ранее лишь тяжкие узы зависимости,
научились на равных общаться с другими людьми, обсуждать, спорить,
убеждать, критиковать. Внутри их организаций начали оформляться и
бороться за власть над умами различные течения мысли, результатом
чего стало появление в этой среде синтетических талантов, личностей со
складом ума государственных мужей. Рассмотренный извне, как орудие
экономической борьбы, тред-юнион представляется чем-то узким и
неполным; но если взглянуть на него изнутри, то видишь в нем зачатки
целого общества - этакий политический организм в миниатюре, где
экономические факторы переплетены со всеми прочими элементами
психологической жизни и где контроль рассудка сталкивается с
богатым разнообразием человеческих точек зрения.
Таким образом, социализм на практике содержит в себе
чрезвычайно важные либерально-демократические мотивы. Да и могло ли быть
иначе, если социализм был рожден вместе со свободой, черпал свои
силы из кризиса либерализма и приспосабливался к формам
либерального государства и либеральной политики? Необходимость
сосуществования обладает воспитательной силой, способной преодолеть
фанатизм и ригидность любой теории. Уже тот факт, что социализм
требовал свободы для своих организаций, вынуждает его в той или иной
степени подчиняться законам свободы; уже в силу того, что он вступил во
взаимоотношения с другими политическими и общественными
течениями в рамках одного и того же государства, социализм связал себя
необходимостью вступить в политическую конкуренцию, в которой
собственный абстрактно-теоретический схематизм оказался для него менее
ценен с практической точки зрения, чем зрелый опыт, уже
выработанный либерализмом. Это была неоценимая школа для молодой
социалистической партии - школярство в высшем значении этого слова,
научившее отличать реальное от химерического, частное от всеобщего,
256

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
администрирование от управления. Социализм начал постигать
тщетность силы и ценность согласия, равно как и морального фактора
вообще, в том, что касается управления; он начал сознавать, какую
глубинную трансформацию претерпевают сугубо экономические интересы,
попадая в сферу политической деятельности. Повысилась его
проницательность и способность к осуществлению психологического синтеза,
что компенсировало недостаточную связность его
формально-теоретических построений.
С другой стороны, появление социализма имело огромное значение
для либерализма. Оно показало, что от проблемы свободы нельзя
отделаться путем абстрактного декларирования прав, оставляющего за
сильным возможность удержать собственные права за счет слабого; оно
показало, что подобное декларирование необходимо дополнить
практическими постановлениями и прочими средствами, нацеленными на
обеспечение этими правами всех. А из этого следует, что формальное
уважение к свободе индивидов должно порой подчиняться задаче
обнаружения действенного содержания этой свободы и даже полностью быть
отброшено, когда обнаруживается, что оно превращено в инструмент
угнетения. Это par excellence касается случая свободного заключения
трудового соглашения, когда недобросовестным нанимателям удавалось
скрыть за видимостью либерализма политику порабощения.
Следуя социалистической практике улучшения оплаты и общих
условий существования трудящихся, либерализм имел возможность
убедиться в том, сколь безосновательны были те аргументы, которыми
пытались подкрепить свое упорное сопротивление наниматели. Отнюдь не
уменьшая прибылей и капитала, эти улучшения, повышая
производительность труда, стали средством достижения индустриального
прогресса и, как следствие, обеспечения благосостояния всех классов. Это
открытие вызвало глубинные изменения в подходе либеральной
политики к социальной проблематике. Если сначала она представлялась ей
чисто экономической по своему характеру, а невмешательство
государства - простым отсутствием у него интереса к экономической
проблематике как таковой, то теперь она стала понимать, что существует
такая вещь, как политика оплаты труда, или, говоря иначе, что и здесь
экономический элемент выступает как часть некоего синтеза, в котором
главная роль принадлежит моральному фактору производства.
Поднять трудящегося до человеческого уровня - это цель не только
общества в целом, общества как ассоциации людей, но, в частности, и
экономического общества как организации сил ради производства богатства.
В конце концов в самоуправляющейся ассоциации трудящихся,
возникшей из спонтанной деятельности самих рабочих, либерализм
усмотрел пример автономных образований, рассматриваемых как
выражение созидательных сил свободных индивидов и как гарантии
защищенности коллективной свободы ото всех форм правительственной
тирании. Это признание делается, конечно, не без серьезных оговорок,
повторять которые здесь мы не будем, ибо они касаются исторического
9- 1614
257

Г. Де Руджеро
материализма, вдохновляющего на подобные ассоциации; но при всех
оговорках существует надежда на то, что имманентный им дух свободы
вытеснит из них то, что мешает его развитию.
IV. ЦЕРКОВЬ И ГОСУДАРСТВО
1. Либерализм и организованная религия
Изучение либерального подхода к взаимоотношениям между церковью
и государством должно начаться с различения между протестантскими
и католическими странами.
Для германских народов великим следствием Реформации было
разрушение духовного и политического единства империи и создание
множества отдельных и автономных государств. На первых порах этот
распад способствовал прекращению застарелого конфликта между
церковью и государством. Конечно, империя была католической, но по
своему католическому духу она являлась непобедимым соперником
римской церкви, которая сама была организована в форме
государства; по Аугсбургскому договору новые германские государства
приобретали права суверенного контроля над религиозными институтами на
своих территориях. Во всех реформированных странах проявилась
тенденция к объединению церкви и государства - и не только там, где дух
Реформации был слаб, как в тюдоровской Англии, но и там, где он был
крайне силен, как в кальвинистской Женеве.
Но если в этом отношении Реформация явилась одним из наиболее
могучих факторов монархического абсолютизма современной эпохи,
то в другом отношении она, можно сказать, содержала «противоядие»
против порабощения религиозного сознания государством.
Нелиберальная и теократичная в своих проявлениях, она вместе с тем
основывалась на акте свободы и на несокрушимой любви к свободомыслию.
Поэтому, где бы она ни появлялась, она каким-то стихийным образом
порождала бесчисленные секты, одновременное существование
которых внутри единого государства служило противовесом тенденции
политической и религиозной унификации и, независимо от того, что
утверждалось в теории, предполагало отделение церкви от государства.
Более того, вырастая из глубокого религиозного чувства,
Реформация должна была по самой своей сути освобождаться от
бездеятельного угодничества по отношению к государственной религии. Любой
парламент или монарх, силой навязывая доктрину или культ,
разрушает ее значимость и ее духовную энергию низведением мистической
любви к божественному до положения орудия мирской политики. Вера и
чувство не подчиняются командам. Все, чего может добиться
государство от индивида, это внешнее, показное подчинение и ханжеское
согласие, не только лишенное всякой религиозной ценности, но и поистине
258

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
разрушительное для характера его граждан. Отсюда ясно, почему
протестантское сознание заставило их восстать против государственной
религии, самим протестантизмом созданной, и провозгласить свободу
вероисповедания. Борьба английских пуритан с фарисейским легализмом
«Тридцати девяти статей»10 подогревалась исходящим из глубины
религиозным жаром.
Таким образом, старый конфликт был возобновлен с согласия
обеих конфликтующих сторон, договорившихся переосмыслить уже
установленное. Перед лицом многочисленных сект государство было
вынуждено постепенно отделить собственные интересы от прочих, дабы
не возбуждать враждебности сект и не позволить религиозному
кризису перерасти в кризис политический. Секты же, со своей стороны,
отвергали покровительство государства, которое, по их мнению, лишало
стихийности и страстности их пропагандистов и новообращенных.
Стало быть, принцип религиозной свободы, этот хотя и косвенный,
но долговременный результат Реформации, обретает свое практическое
воплощение в политике, нацеленной на отделение церкви от
государства, что находит своих приверженцев как среди священнослужителей, так
и среди паствы в протестантских странах. Смысл и ограниченность
этого сепаратизма будут объяснены ниже; здесь же укажем лишь на то, что
ввиду своего происхождения он был полностью лишен как
религиозности, так и скептицизма, часто свойственного сепаратистской политике в
католических странах. В протестантских странах и церковь, и
государство чем дальше, тем больше организовывались по принципу
освобождения сознания; и различие, которое в определенный момент разделяет
исторический процесс на две части или начинает разделять - ибо конца
этому еще не видно, - не означает, что оба ответвления единого течения
не встречаются вновь в едином индивиде; напротив, подразумевается,
что такая встреча имеет место. Только стихийность индивидуального
сознания может уладить возникшие в сфере духовной жизни разногласия
между земной реальностью и небесными надеждами. Помимо этого
свободного разрешения остается лишь возможность того, что либо
государство будет подавлять церковь, либо церковь - государство, причем они
так и не смогут низвергнуть друг друга, поскольку оба в равной степени
и навсегда укоренены в человеческом духе. Возможно еще, что церковь
и государство вступят в заговор ради угнетения индивида, - и тогда их
общая победа будет Пирровой победой, так как иссушит питающие их
источники. Периоды теократического правления были для всех
цивилизаций периодами застоя, а государство, когда оно пытается подавить
индивида, само оказывается парализовано.
В католических странах в период образования современных
монархий мы наблюдаем попытку достичь унификации политики и религии,
аналогичной той, что имела место в реформированных странах.
Правила англиканской церкви, а позже фебронианизм или йозефинизм" в
Австрии утверждают в культовых делах суверенитет государства и
пытаются, насколько это возможно, отделить национальную церковь от Ри-
9*
259

Г. Де Pydoicepo
ма. В этих случаях монархический абсолютизм не встретил, в отличие
от протестантских правительств, серьезного сопротивления со стороны
народной религиозности, так как авторитарный дух Контрреформации
иссушил собственные истоки, и образованные классы, проникнутые
деистическим либо атеистическим рационализмом, поддерживали
церковные реформы скорее из ненависти к клерикализму, нежели из
любви к религии.
Жизненно важную задачу защиты индивидуального сознания от
гнета государства, от которого не могло освободиться религиозное
чувство жителей католических стран, взяла на себя римско-
католическая церковь, которая тем самым, несмотря на собственные
теократические принципы, выполняла в современном обществе
великую освободительную функцию. Там, где индивид был менее всего
способен оказать сопротивление государству, ему в качестве
компенсации Провидение даровало церковь, которая, в отличие от
реформированных церквей, провозглашала полную независимость от государства
и обладала собственной организационной структурой, способной
противостоять притязаниям монархического абсолютизма.
Таким образом, борьба между церковью и государством в Новое
время являет собой один из наиболее поразительных эпизодов в жизни
либерализма. Ее глубочайшее значение для либерализма заключается
не в попытке государства утвердить собственную независимость и даже
контроль над церковью, не в попытке церкви противостоять
вмешательству со стороны государства, ибо, как нам уже известно, в каждой
из этих свобод имеется примесь угодничества, - а в самом их
конфликте, исчерпывавшем многие из их притязаний и усиливавшем тем самым
процесс свободного развития индивидуального сознания.
Но тот факт, что поддержку в противостоянии неумеренным
притязаниям государства индивид получил извне и что оказавшая эту
поддержку церковь была сама по себе законченной политической
организацией, придал данному провиденциальному конфликту двух сил
характер и значение борьбы между внешними силами, в которой индивид
участвовал скорее как зритель, нежели как активная сторона. Это с
неизбежностью порождало у него иллюзию, будто судьба его находилась
не в его руках; что спасение состояло для него в том, чтобы занять
сторону того или другого участника сражения, воспринимая результат как
победу в схватке гладиаторов. Между тем истинное разрешение
конфликта, обрести которое возможно было лишь в сфере самого
сознания, откладывалось, поскольку существовало отношение к конфликту
как к чему-то, лежащему вне сознания. Сторонники государства
объявили войну церкви во имя защиты прав разума и свободы; церковь же,
со своей стороны, стягивала силы на защиту от концентрирующейся
государственной власти, угрожающей подавлением свободы и разума.
Победа политики обожествления государства означала бы
безграничное правление той чудовищной силы, чьим ужасным, хотя и
временным, воплощением был Конвент, в лице которого рациональное госу-
260

ЧТО ТА КОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
дарство пожирало собственных детей. С другой стороны, приверженцы
церкви во имя свободы Рима обратили бы свою победу на то, чтобы
вновь раздуть пламя инквизиции. К счастью, практичность
исторического разума выразилась в равномерном распределении иллюзий между
гибеллинами и гвельфами12, благодаря чему они взаимно
уничтожились, а тем самым были предотвращены возможные фатальные
последствия объединения сил.
2. Католическая церковь и свобода
Справедливая оценка конфликта между церковью и государством как
материальной силы, способствующей свободе, была тем более трудно
достижима для либерализма, что государству - с которым либерализм,
будучи его порождением, поддерживал более тесные отношения, - он
склонен был чересчур доверять и в то же время чересчур не доверял
церкви, деятельность которой опиралась на явно нелиберальные
принципы. Немногим удавалось понять, что наличие рационального и
либерального государства не освобождает разум от задачи критики и
установления границ, а, напротив, делает эту задачу еще более
насущной. Первый урок современного рационализма заключается в том, что
разуму следует начинать с недоверия к себе самому, с подчинения
критическому рассмотрению своей собственной работы. Применительно к
политической сфере это означает, что рациональность либерального
государства - не в безграничности его власти, но в способности
самоограничения, предотвращения вырождения господства разума в
господство догмы и в заботе о том, чтобы триумф истины не пресек тот
трудоемкий процесс, посредством которого достигается сама эта истина.
Либералы - а в еще большей мере демократы - иногда забывали это
предостережение в части их взаимоотношений с церковью, которую
они порой желали лишить прав свободного гражданства в государстве,
не понимая, что тем самым они низводили собственный либерализм до
уровня догматического абсолютизма.
Церковь своими реакционными выпадами, конечно, подавала повод
для этих рецидивов антиклерикализма, оказавших деформирующее
воздействие на либеральную политику во многих католических
странах. Особое положение папского престола в период объединения
Италии усилило противостояние католической церкви либерализму
выражениями временной по своему характеру враждебности и
неприязни. Но постоянная основа этого противостояния, не зависящая от
преходящих факторов, заключена в авторитарной структуре церкви с ее
притязаниями на власть, якобы данную ей свыше, в ее учении о грехе,
искуплении и благодати, чем подразумевается «падший характер»
человеческой свободы и разума и потребность во внешней помощи и в роли
ее, церкви, как некоего сверхъестественного посредника между
человеком и Богом. В то же время либерализм считает, что человек вполне
261

Г. Де Руджеро
способен реализовать все ценности духовной жизни собственными
усилиями, без посредников и посторонней помощи.
Если мы хотим осознать, какое расстояние отделяет католическую
церковь от современного либерализма, то в качестве мерила можно
взять не «Силлабус»13, в котором эта дистанция преувеличена
благодаря ряду исторических случайностей, а гораздо более умеренный
документ, устанавливающий предел тем уступкам, на которые согласна
была идти церковь XIX века в отношении современного ей либерализма:
энциклику папы Льва XIII «Libertas»14.
В этом документе свобода определяется как в высшей степени
благородное качество, свойственное лишь разумным существам и
наделяющее человека способностью полностью контролировать
собственные действия. Рациональность человека состоит в том, что его
разум вскрывает призрачность всех окружающих его благ и потому,
исключая необходимость стремиться к ним вопреки себе самому,
оставляет за волей свободу выбирать то, что ей понравится.
Таким образом, разум вступает в игру не для того, чтобы, как это
кажется на первый взгляд, узаконить свободу как духовную ценность и
утвердить собственную сущностную связь с ней, но для того, чтобы
объявить о ее случайном характере. В энциклике специально
подчеркивается фундаментальная противоположность данного подхода
новоевропейскому либерализму, для чего указывается целый ряд
частных противоречий. Либеральная теория, говорится в энциклике,
утверждает, что в практической жизни не существует божественных сил,
которым следует повиноваться, и что каждый является законом для
самого себя, делая себя верховным принципом, источником и критерием
истины. Отсюда - характеристика моральной философии как
«независимой»; последняя, освобождая человеческую волю от соблюдения
божественных заповедей, под видом свободы вменяет человеку
вседозволенность. Коль скоро решено, что над человеком нет ничего «высшего»,
то, значит, естественное и гражданское общество зависит не от какого-
то принципа, а от свободы воли каждого. Следовательно, сила
общества имеет своим единственным источником людей, и точно так же как
для отдельного человека единственным руководством и правилом
жизни является его индивидуальный разум, так и для общественной жизни
единственным руководством и правилом является разум всех.
Дабы при помощи сравнения показать, к каким противоположным
последствиям ведут две эти концепции, энциклика перечисляет так
называемые современные свободы, интерпретируя каждую и вынося по
поводу нее свое суждение.
Прежде всего, имеет место свобода вероисповедания, означающая,
что каждый свободен исповедовать ту религию, какую захочет, либо
вообще никакой. Так, «предоставляя человеку возможность выбирать
любую религию, она дает ему право предать забвению или извратить
по собственной прихоти наиболее священную из всех обязанностей и
тем самым отвернуться от высшего и нерушимого блага и обратиться
262

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
ко злу; но это не свобода, а попустительство, потакание духу,
погрязшему в грехе». Разум и справедливость порицают атеистическое
государство или, что одно и то же, государство, проявляющее безразличие к
формам вероисповедания и делающее подобное отношение правом всех
и каждого: «если же принять как само собой разумеющееся то, что
государство должно исповедывать религию, то это должна быть
единственно верная религия; а распознать такую несложно по тем признакам
истинности, которые очевидны в ней, особенно в католических
странах». Отсюда (если закрыть глаза на слабые места и туманность
аргументации) - практический вывод о том, что свобода вероисповедания
ограничена католицизмом.
Что же до свободы слова и свободы печати, в энциклике признается,
что без соблюдения умеренности и привнесения ограничений права на
них дано быть не может. Все истинное и достойное, отобранное в
соответствии с правилами благочестия, имеет право на свободную
пропаганду, может и должно доводиться до сведения каждого в наибольшем
объеме; но заблуждения, болезни духа, пороки, отклонения в образе
чувств или в поведении должны со всей тщательностью подавляться
уполномоченными представителями общественности, дабы
предотвратить пагубное для общества распространение их.
Но кто может отличить истинное и честное от ложного и
порочного? Очевидно, церковь; поэтому свобода слова и печати, как и свобода
вероисповедания, может существовать лишь внутри церкви.
Аналогичное суждение можно вынести, утверждается далее в
энциклике, относительно того, что называют свободой образования. Иисус
говорил, что только истина делает нас свободными, а поскольку
хранителем истины является церковь, то свобода может быть предоставлена
лишь тому образованию, которое согласуется с предписаниями церкви,
следовательно, все прочие виды образования следует запретить.
Нет нужды продолжать этот пересказ, демонстрирующий, что та
свобода, которой требует для себя церковь, является с точки зрения
отдельной личности чистейшей воды рабством, и что, если бы
изложенное выше учение было санкционировано государством - а именно это и
имело бы место в случае заключения между государством и церковью
союза или договора, - оно породило бы угнетение, парализующее
человеческое сознание.
Но те либералы, которые во имя высшей концепции свободы не
позволили бы церкви развивать данное учение и подчинили бы ее
контролю со стороны государства, как того требуют сторонники новой
реформы католицизма, тем самым опускаются до уровня воззрений, которым
противостоят, превращая собственный либерализм в такую же всепо-
давляющую и неприемлемую догму.
Истинное превосходство либеральной теории заключается в том,
что она предоставляет права свободного гражданства даже самой
антилиберальной оппозиции вследствие выработанного ею глубокого
убеждения, что подобная оппозиция не только не в силах обуздать рацио-
263

Г. Де Pydoicepo
нальную и свободную деятельность духа, но и сама непременно
должна развиться и измениться к лучшему в процессе взаимодействия с ней.
Свобода церкви в доктринальном и административном плане
служит искуплением рабского отношения верующего к догмату, которое
было бы нетерпимо и пагубно в условиях теократической или любой
другой принудительной системы; она, эта свобода, отводит церкви
принадлежащее ей по праву место в жизни духа - ибо место это
выбирается ею свободно и является актом спонтанного подчинения.
Возвращаясь к вопросу о сознании как личном деле каждого, можно сказать,
что в данном случае религиозные учения и отправления культа
приобретают то благородство и чистоту, которых бывают лишены
вследствие принуждения, оказываемого по отношению к ним в различных
формах. В свободном государстве, как признали уже наиболее умные из
либералов, позитивные ценности христианства возникают сами собой;
следуя собственным интересам, политическое общество делает
поведение людей более гуманным, культивирует чувства великодушия и
общности, облегчая задачу административно-правовых органов.
Одной из несомненных обязанностей является, как предупреждает
читателей энциклика «Libertas», уважение власти и соблюдение
справедливых законов, дабы в силе и бдительности закона гражданин мог
найти защиту от неправедного насилия. Законная власть - от Бога, так что
всякий, кто ей сопротивляется, противится Божьему порядку; данный
принцип чрезвычайно облагораживает послушание, превращая его в
подчинение правосудию и верховной власти. Таким образом,
резюмируется в энциклике, там, где отсутствует право командовать, обязанностью
становится непослушание людям во имя послушания Богу; поскольку
именно так удавалось преграждать путь правлению тиранов, на
государстве не должно замыкаться все; гражданин, семья, каждый член
общества должен иметь возможность жить в безопасности, и истинная свобода,
которая состоит в способности каждого жить по закону и правильному
разумению, станет тогда достоянием каждого. Здесь, конечно, следует
подумать о возможности конфликта между церковью и государством, но
конфликт не является преградой свободе, он даже способствует ей,
ускоряя разрушение тех авторитетов, которые могут подавлять сознание
индивида. Ни один из тех, кому когда-либо случалось размышлять о грубо
авторитарном характере современной демократической цивилизации, не
сможет отрицать, что сопротивление церкви «тирании» государства, как
бы далека ни была его внутренняя мотивация от либерализма, может
фактически служить делу защиты свободы.
3. Сепаратизм: природа и значение
Эти и сходные с ними либеральные ценности, сопряженные с религией,
связаны с политической идеей, которая, отделяя церковь от
государства, сохраняет в неприкосновенности автономию церкви в ее
собственной сфере и предупреждает превращение ее в инструмент тирании. Та-
264

ЧТО ТА КОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
ким образом, сепаратизм является сугубо либеральной доктриной,
принятой в ходе исторического развития теми католиками, которые были
более прочих убеждены, что престиж и действенность религии зависят
от совести как личного дела человека; а также теми политиками, кто
отчетливее других сознавал, что свобода церкви лучше, чем любой
правовой институт или любая разновидность конкордата, способна
укреплять духовные источники жизни государства.
При рассмотрении программ итальянских правых мы уже
обрисовали сепаратизм в основных чертах; теперь же нам осталось завершить и
обобщить результаты данного рассмотрения. «Отделение» (separation)
есть термин политико-правовой, а отнюдь не философский, как
некоторые ошибочно полагают. Он не имеет отношения к дуализму души и
тела, духовного и временного, божественного и земного; он относится к
разделению двух исторических институтов, а не двух моментов
диалектики духа. Таким образом, отделение носит случайный характер,
значение его относительно, ибо оба института, которые в ходе своего
развития оказались соединенными тысячью связей и противоречий,
невозможно на практике различить с формальной четкостью.
Сепаратизм в его ограниченном политико-правовом смысле есть
ограничивающая концепция, нацеленная на то, чтобы, насколько
возможно, оградить учение и отправление культа от вмешательства
государства и, наоборот, воспрепятствовать тому, чтобы церковь конкурировала
с государством в решении задач, определенных государством в качестве
сферы его собственной деятельности. При этом суверенитет государства
нисколько не страдает, ибо та свобода, которой пользуется церковь,
есть лишь часть общих прав, лежащих в рамках законов государства и в
равной степени относящихся ко всем индивидам и ассоциациям.
Это также не означает привнесения в государство агностицизма, что
было бы возможно в том случае, если бы отказ вмешиваться в
установление догмы и отправление культа не позволил государству иметь
собственную доктрину. Верно, конечно, что концепция сепаратизма,
историческое развитие которого происходило в интеллектуальной
атмосфере позитивизма и агностицизма, часто испытывала на себе воздействие
этой атмосферы <...>; но эти влияния являются в сущности
случайными, их легко отделить от самой концепции. Склоняясь к тому, чтобы
вмешаться в доктринальные дела, относящиеся к сфере организованной
религии, государство утверждает собственную доктрину. Его позиция
состоит в тезисе, согласно которому индивидуальное сознание
способно самостоятельно выработать религиозное мировоззрение и выразить
свое чувство жертвенности во всей его чистоте только спонтанно и
автономно. Когда доктрина либерального государства догматически
окостеневает, начинают забывать, что ее истинную сущность
составляет свобода и что источник ее, следовательно, заключен в индивиде. В
том же смысле либеральное государство можно назвать агностиком в
экономическом плане, ибо заботу об экономических интересах оно
делает сферой частной инициативы; но и здесь явная бездеятельность го-
265

Г. Де Руджеро
сударства говорит о наличии деятельности высшего свойства, то есть
об уверенности государства в силах индивида. Таким образом, в обоих
случаях ограничение деятельности государства обусловлено не
деятельностью некоего высшего или внешнего по отношению к нему
принципа - что и было бы свидетельством агностицизма, - но внутренним
принципом государства, признаваемым им самим в качестве
собственного порождающего принципа, постольку поскольку оно есть
либеральное государство.
Также нельзя назвать государство и атеистическим, если, наделяя
все вероисповедания равными правами, оно признает их родство с
высшими божественными силами независимо от различий названия и
формы. Признание это возможно не потому, что государство будто бы
изобрело новую формулу религии, охватывающую все остальные, но
просто в силу уважения, которое оно испытывает по отношению ко
всем индивидам. Признавая, что стихийные проявления сознания
могут иметь религиозное значение, следует признать и то, что неизбежно
возникающая в процессе свободной деятельности дифференциация
тоже обладает значимостью.
Примирение, подобное тому, которого желают сторонники союза
разума и веры, между обязанностями гражданина и обязанностями
верующего, никогда не будет достигнуто через взаимодействие двух
позитивных институтов, какими являются церковь и государство; оно
возможно лишь как индивидуально-личностный акт. Только в сфере
сознания как личного дела индивида способна зародиться жизненно
важная диалектика противостоящих друг другу ценностей - земного и
божественного, мистического и рационального, которую кто-то будет
тщетно пытаться перенести на действующие институты, сложившиеся и
во многом неизменяемые. Все, что могут здесь сделать государство и
церковь, - это устранить все препятствия и способствовать
деятельности индивида, оставляя его хозяином собственной судьбы. Если же они
попытаются навязать ему свои готовые решения, теоретический взгляд
на проблему его собственной внутренней жизни, они сразу же
обесценят ее и извратят ее истинную функцию.
При таком понимании историческое соперничество между
церковью и государством является, как мы уже отмечали, бесценной
гарантией свободы, защищающей индивидуальное сознание от излишней
концентрации власти. Сепаратизм как новая стадия многовековой борьбы
сохраняет в себе сущностное историческое содержание и в то же самое
время поднимается над условиями конфликта, в равной степени
подчиняя каждую из противоборствующих сторон фундаментальным
требованиям жизни и развития человеческого духа.
266

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
V. СВОБОДА И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ
1. Нации
В течение XIX века либерализм и национальные чувства* развивались и
ширились бок о бок. Свобода вдохновляла не только борьбу за
национальное самоопределение народов, еще политически не объединенных,
но и интернациональную политику в среде уже сформировавшихся
наций, благосклонно относящихся к подобным требованиям.
Какова причина этой взаимосвязи? С первого взгляда может
показаться странным, что свобода в том индивидуалистическом смысле, в
каком ее понимали в начале XIX столетия, послужила основанием для
выдвижения ряда требований, связанных с органической
действительностью, сложившейся в ходе многовековой традиции. Как может тот же
либерализм, который требовал во имя прав человека аннулировать
традиции прошлого, сразу после Французской революции взяться за
осмысление и защиту этих традиций? Подобная задача, как кажется,
больше бы подошла реакционному духу реставрации, этому
отъявленному стороннику возвращения в прошлое.
И впрямь, как мы уже видели, реакционные воззрения относительно
важности нации выдвигались де Местром15, считавшим, что нация - это
исключительно король и аристократия, институты, пришедшие из
далекого прошлого и угрожающие уничтожить либеральную революцию.
Более широкой и всеохватывающей, но столь же традиционной по
характеру является национальная концепция немецкого романтизма,
имеющего тенденцию подчеркивать все исторические слагаемые духа
народа, как то: раса, язык, религия, обычаи, институты; этот живой
органический комплекс противопоставляется тем абстрактным конструкциям,
посредством которых либеральная теория договора пытается
превратить скопления атомов в государство.
Но эти исторические элементы, которые со страстью исследователя
берется изучать и возрождать романтизм, будучи необходимо присущи
каждой нации, сами по себе не могут быть достаточны для появления
нации. Как может существовать само по себе далекое прошлое, если в
настоящем не возникнет чего-то такого, что вновь вызовет его к жизни?
Бывало, что приходили в упадок и исчезали процветавшие нации, -
несмотря на то что сохранялись все элементарные условия их расцвета.
Если свести силу традиции к пассивной привычке или автоматизму, то
она начнет так же постоянно утрачивать энергию, как утрачивает ее
всякая механическая система вследствие трения и сопротивления окру-
* Я не употребляю термин «национализм», так как впоследствии это слово приобрело
значение отличное, а в некоторых отношениях и противоположное, в сравнении с тем,
которое имею в виду здесь я. Иоханнет считает уместным для указания на это различие
придумать новый термин, отличающий Nationalitaires от Nationalistes; см.: «Le Principe
des Nationalités», Paris, 1918.
267

Г. Де Руджеро
жающей среды. И даже если древней нации удастся выжить благодаря
изначально заложенной в ней силе, то как сможет образоваться новая
нация как живое существо, если ее по кусочкам составляли и склеивали
из отдельных элементов природы и истории? Единство предполагает
наличие объединяющей силы, способности понять и освоить прошлое -
без этого не может быть нации, а будут лишь фрагменты и
воспоминания о ее жизни. Ошибка реакционного романтизма состояла в вере,
будто немецкая нация способна существовать ныне потому лишь, что она
существовала в прошлом, а также в попытках анахронического
оживления мертвой исторической реальности посредством культуромагии. Но
даже в таком виде романтизм служил интересам нации, но только
благодаря своим культурным усилиям, а не неподвижному и
безжизненному предмету его созерцания и ностальгических устремлений.
Таким образом, национальность есть позитивная и объединяющая
сила, весьма сродни той силе, которая превращает разнообразные
психические составляющие и многогранный жизненный опыт в личность
отдельно взятого индивида. Нация и индивид в своем развитии
подчиняются аналогичным законам и вдохновляются аналогичными
побуждениями.
Благодаря этому сродству развитие нации отмечено всеми теми
либеральными чертами, которые реакционный дух стремился подавить
как несовместимые с национальностью. Нации в не меньшей степени,
чем индивиды, являются порождениями свободы. Политический опыт
абсолютизма как в отношении нации, так и в отношении отдельных
индивидов показывает, что принуждение порождает лишь протест и
заставляет национальное чувство утверждать себя вопреки угнетателю.
Никакая насильственная аннексия иностранной территории не может
подчинить себе и вобрать в себя дух обитателей этой территории; даже
когда угнетатель действует самым коварным образом, как это делали
французские революционеры, пытавшиеся возродить программу
абсолютизма путем завоевания сперва душ людей, а затем и их страны, - и
тогда он в конечном счете добивается результата, противоположного
тому, которого ожидает; ему удается привести в волнение нацию, но
волнение это оказывается обращенным против нации-угнетателя.
Подобные факты, наблюдавшиеся с начала XIX века, весьма усиливали
спонтанное и автономное согласие, составляющее ядро национального
организма. Но это согласие особого рода, ничуть не схожее с просто
правовым соглашением и договором, на котором, сообразно
представлениям XVIII века о естественном праве, строится государство.
Отличие одного от другого всегда ощущалось так живо, что либеральное
сознание часто противопоставляло нацию государству, и по мере того
как последнее от начальной атомарной фазы переходило в фазу более
органичную, либерализм пришел к необходимости наделить нацию
характером и ценностями, наличие которых у государства он отрицал,
поскольку оно, будучи низведено до положения правовой фикции,
более не могло играть роль носителя этих ценностей.
268

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Конечно, предпринимались попытки проинтерпретировать это
национальное согласие с точки зрения старой теории естественных прав:
это была ошибка, прямо противоположная ошибке реакционного
романтизма, так как она состояла в одностороннем и исключительном
подчеркивании воли в ее непосредственном выражении за счет
игнорирования истории и традиции. Это ошибка так называемых
плебисцитов, фактически являющихся не чем иным, как возвращением к старому
общественному договору, превращенному в национальный контракт.
Опыт проведения плебисцитов изобилует свидетельствами
фальсификаций, срывов и передергиваний, когда из него делают критерий
национального правового волеизъявления. Нельзя сказать, чтобы идея о
выражении согласия была ошибочной; ошибочным является требование
свести это волеизъявление к единому изолированному акту, часто
искаженному страстями или продиктованному внешней силой; согласие,
образующее национальное сознание, является, по выражению Ренана'г',
каждодневным плебисцитом, молчаливым продолжением
деятельности, соединяющей настоящее и прошлое в непрерывную историю.
Тот факт, что либерализм после революции рассматривал нацию
как первичную по отношению к государству и по происхождению и по
ценности, а государство понимал как результат договора и орган
внешней правовой защиты, был провиденциальным средством лучшего
осознания им самого государства. Нация, понимаемая как автономный
организм, способный к самоуправлению, заключала в себе, по крайней
мере в зародыше, новое национальное государство, к которому
двигался либерализм, оставив позади себя сугубо негативную, критическую
фазу. В главных националистических движениях XIX века в Германии
и Италии нация возникает первоначально как культурное единство,
которое, как это было в случае с Германией, может быть даже
равнодушным к политическому единству; но по мере развития оно стремится к
самозавершению, и венцом его развития становится государство.
Развитие новых национальных государств демонстрирует во всей
его силе присущий им с момента появления либеральный дух. То, что
ранее было династической движущей силой или движущей силой
государства, теперь становится национальной движущей силой; любой
политический акт идентифицируется с народом, от которого он исходит и
чьи специфические черты он отражает. Либеральная идея государства
как самоуправления народа реализуется в национальном государстве,
которое находит в питающей его нации то гармоничное согласие расо-
во-однородных индивидов, которого не выразить ни в какой
абстрактной конституции; здесь же оно находит все исторические и
традиционные элементы, подкрепляющие и увековечивающие эту идею,
очищающие ее от непостоянства и произвольности изолированного и
эфемерного волеизъявления. Если силы сохранения и прогресса, традиции и
разума в равной степени важны для либерального государства, - а
выше мы имели возможность убедиться, что так оно и есть, - то нацио-
269

Г. Де Руджеро
нальный организм можно считать неиссякающим источником и того и
другого, что соответствует его синтетической природе.
Эти либеральные ценности наиболее ярко проявляются в
политической унификации тех наций, которые, как Германия и Италия, восходят
к новой жизни в XIX веке; но и у тех наций, которые уже
организовались в государства, открытие собственного характера благодаря
свободе и самоуправлению, находящимся в оппозиции к старому
административному деспотизму, не менее примечательно. Прочности их
собственного исторического материала немалый ущерб нанесло
продолжительное противостояние правителя и народа, когда государство стояло
над нацией как нечто внешнее и враждебное. И как только это
разграничение было подорвано, все элементы национальной жизни,
политическое выражение которых было дотоле косвенным и в определенном
аспекте слабым, стали развиваться свободно и придали свежий импульс
политическим движениям, порожденным старыми династиями, но не
доведенным ими до логического завершения. Достаточно вспомнить
успех революционной Франции в развитии политики Людовика XIV.
Так, отчасти посредством восхождения на государственный
уровень, отчасти же путем оживления уже существующих государств
национальность стала в XIX веке поистине центром притяжения
европейской политики. Взаимоотношения наций демонстрировали, по крайней
мере на первых порах, тот либеральный дух, который вызвал их к
жизни. Если в прошлом людей продавали и покупали как товар, то теперь
к ним стали относиться как к субъектам прав, как к личностям,
достойным признания и уважения. Они представали высшими и более
сложными воплощениями человеческой личности, впервые утвердившей
свое морально-политическое значение во время революции;
следовательно, все принципы, первоначально сформулированные
применительно к индивидам, теперь по аналогии были перенесены на нации. Ни
одна нация не имеет права вторгаться в сферу другой; стремление
нации к независимости достойно поддержки со стороны старших наций,
будучи актом рождения новой личности; малочисленные и бедные
нации имеют такое же право на существование, что и великие нации.
Это означало не то, что подобные требования всюду встречали
уважительное отношение, но то, что только в XIX веке их начали
рассматривать в качестве моральных принципов, регулирующих
практическую жизнь так же, как они регулировали отношения между
индивидами; провозглашение либеральных принципов в этих отношениях само
по себе не означает искоренения угнетения и причинения ущерба, но
провозглашает право и обязанность уважать эти принципы.
Практическое же значение этих принципов в сфере международных отношений
проявилось в политике европейских держав в отношении Греции,
Бельгии и Италии, а также и Австрии, моральная изоляция которой была
вызвана презрением этой страны к национальностям; и вообще в
растущем осознании ограничений, налагаемых на экспансии и
экспроприации существованием цивилизованных наций. Разделу территорий ино-
270

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
странных наций, который в XVIII веке относили к исключительной
компетенции государства, в XIX веке было оказано противодействие
посредством морального осуждения, способного перерасти в
политическое действие.
На этих этических и либеральных принципах и основана
международная политика. Принцип невмешательства во внутренние дела
другого народа является первым и самым элементарным признанием нации
как личности. Он требует, чтобы государство не только
воздерживалось от интервенции, но и расстраивало попытки других совершать
подобные поступки. В этом заключается позитивный и активный аспект
того негативного принципа, который регулировал отношения между
европейскими державами в период нарождения новых национальных
государств.
Идеалом либерализма в международных делах является
преодоление нациями фазы политического соперничества, их мирное
сосуществование, удовлетворение потребностей и наиполнейшее развитие
талантов каждой нации путем активного и свободного обмена
экономическими и культурными ценностями. С этой точки зрения единственной
оправданной войной является война национальная, война за
политическое объединение нации; как только эта цель будет достигнута,
конкуренция и соперничество, которые все еще будут существовать, должны
быть перенесены в другую область, - туда, где их можно было бы более
эффективно разрешить и примирить. Война, начатая с целью
разрешения коммерческого спора двух наций, является безумием, ибо она
заканчивается разрушением не только того, за что соперничают стороны,
но и более существенных богатств; единственная форма, которую
может принять подобный конфликт с точки зрения преследуемой им цели,
есть конкуренция, ведущая к победе сильнейшего и стимулирующая все
стороны к самосовершенствованию.
Таким образом, международная политика, проводимая либералами
XIX века, являлась огромным рационалистическим упрощением того
сложного взаимопереплетения, которое являли собой мотивы династии
и государства в период абсолютной монархии. Фактически это была
лишь следующая стадия единого процесса упрощения, лежащего в
основе обновленных отношений индивидов внутри общества,
освобожденных от старых оков обычая и принуждения. Что же до типа
отношений, которые стремится насаждать между нациями либерализм, то это
такие же взаимоотношения, как между индивидами в обществе: не
бюрократически организованная ассоциация, вроде той, которую пытался
создать после Великой войны17 преобладавший тогда дух демократии,
но более связное и более свободное общество, спонтанно и органично
вырастающее из отношений не столько межправительственных,
сколько межчеловеческих.
Нельзя не признать, что, несмотря на присущий этой концепции
элемент утопизма, XIX век явился свидетелем развития активного духа
международного общения. Отношения между народами стали более ак-
271

Г. Де Руджеро
тивными и плодотворными, богатство цивилизации стало предметом
более широкого обмена; в новом сообществе наций духовное
своеобразие каждой нации обрело более подлинное выражение и одновременно
получило более общечеловеческое значение.
2. Национализм
Но есть некая грань, за которой экстраполяция принципов
индивидуальной свободы и равенства на нацию невозможна. Над индивидом
стоит государство, гарантирующее своей силой закрепленные законом
свободу и равенство для всех; над нациями же, организованными в
единое государство, нет никакой высшей, охраняющей их силы. Поэтому
та свобода, которая в случае с отдельными людьми оформляется в их
права, в случае с государствами подобной трансформации не
претерпевает и в условиях отсутствия контроля свыше может быть превращена
в произвол и кончиться победой сильного. Международное
сообщество с его либеральными и нравственными убеждениями, которые,
конечно же, вступают в игру в вопросе вынесения практических санкций,
несомненно сдерживает взрывы произвола; однако отсутствие
законодательных норм и специальных органов, задачей которых должно быть
обеспечение соблюдения этих норм, делает права наций зыбкими, и
настаивание на этих правах зачастую заставляет их взывать к мечу -
этому весьма ненадежному арбитру.
Далее, в личности нации есть нечто менее определенное и более
сомнительное, чем в личности индивида. Какая из наций является
полностью замкнутой и самодостаточной, какая расовая группа полностью
неспособна жить собственной жизнью - вследствие либо духовного
истощения, либо включенности ее в более крупное национальное
объединение, либо же потому, что она сама представляет собой
нерасчленимое смешение разнородных элементов? Часто бывает трудно ответить
на этот вопрос; но даже если ответ возможен, допустимо ли возводить
в аксиому то, что судьбы органически сформированной великой нации
должны быть отданы на милость тривиальных и бесплодных
национальных тщеславий, стремящихся к ее разделению? И кто может быть
судьей в споре двух наций, претендующих на одну часть территории
как принадлежащую им по праву?
Принцип национальности относится к числу тех принципов, которые
должны быть приняты в основном, но подвергнуты обсуждению в
деталях в связи с вышеприведенными соображениями относительно
государства. Эта истина впервые была осознана в то время, когда либерализм
находился в зените и служил орудием обуздания утопических
устремлений и привлечения внимания либералов к более конкретным вопросам.
В своей основе международная политика либерализма, нашедшая
концентрированное выражение в идее сообщества наций, являлась
отрицанием политики. Отсюда девиз: «Пусть у народов будет как можно
больше точек соприкосновения, а у их правительств - как можно меньше».
272

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Но оказавшись у власти и будучи вынуждены решать
противоречивые задачи, либералы начали ощущать потребность в политике в
истинном смысле слова; практика же показала им, что основными
направлениями такой политики должны быть направления
«государственного» характера - пусть речь здесь пойдет о государстве наций, но
все же о государстве. Здесь прослеживается аналогия с тем, что мы уже
говорили о внутренней политике либерализма, начинавшейся с
отрицания всякого государственного вмешательства в вопросы
индивидуальной свободы и закончившейся признанием того, что без государства
свобода индивида улетучивается.
Но у государства своя традиция, свои «резоны», которые часто
перевешивают туманное и неопределенное национальное чувство. Так,
либеральная политика великих европейских государств, не переставая в
основном руководствоваться национальным принципом, постепенно
повернулась спиной к историческим задачам предшествовавшего
периода и тем самым незаметно извратила первоначальное отношение
между нацией и государством. Если сначала нация навязывала собственные
тенденции государству, то теперь она воспринимает их от государства
и в ответ на это лишь подпитывает государственную экспансию щедрой
национальной энергией.
Однако подобное изменение не было, да и не могло быть делом
либерализма, ограничившегося разумным компромиссом между старой
политикой государственных «резонов» и новой политикой
национальностей. Решающее влияние исходило от других факторов. Развитие
демократии оставило свежий отпечаток на государстве и уменьшило
значение национального вопроса вследствие чрезмерного внимания к
идеалам интернационального и гуманитарного характера. Да и сама
жизненная сила новых национальных государств, идущих каждое своим
путем, но путем, сходящимся с другими, вызывала у них все большую
неудовлетворенность собственными естественными границами и
порождала в них стремление к экспансии - даже за счет других наций. Это
тяготение к политике агрессии проявилось сначала косвенно, через
торговое и колониальное соперничество, но вскоре начало сказываться и
на межгосударственных отношениях.
Так был полностью отброшен национальный принцип. Каждая
нация отделилась от другой таможенными барьерами и придала всякому
проявлению собственной деятельности оттенок враждебности к
другим; нации задумывали и вынашивали планы взаимного уничтожения и
порабощения. Эта политика и нашла свое теоретическое выражение в
том, что мы называем национализмом, - в концепции, логическим
результатом которой является гегемония одной нации надо всеми
остальными, т.е. двойное отрицание принципа национальности, ибо
отрицанию подвергаются и покоренная, и победившая нация - последняя
неизбежно страдает от неспособности переварить столь разнородные
элементы. В результате становится возможным заменить термин «нацио-
273

Г. Де Руджеро
нализм» более уместным термином «империализм», который как раз и
выражает идею наднационального государства.
Значит, вопреки видимости, национализм основывается не на идее
нации, а на идее государства - того государства, которое, пробужденное
к новой жизни и активным действиям обретением богатого
национального содержания, в конце концов подчинило это содержание некой
самостоятельной форме, которая подавила и уничтожила это содержание.
Такой катастрофический результат имел место не только в
международной политике национализма, но и в еще большей степени во
внутренней политике, приобретшей авторитарный и деспотический
характер ради подчинения целой нации воле кучки политиканов. Отсюда -
альянс различных видов национализма с наиболее реакционными
партиями в своих странах; отсюда же - враждебность их к любой
либеральной позиции, относительно которой они делают вид, что страшатся ее
индивидуалистического атомизма, а на самом деле по-настоящему
боятся они нацеленности либерализма на народное согласие, которое
никоим образом не пришлось бы им по вкусу.
Наиболее типичную из этих националистических тенденций
демонстрирует немецкий национализм, нашедший свое наивысшее
выражение во время войны в концепции центрально-европейской
сверхдержавы и базирующийся на мощи прусского юнкерства. Английский
национализм имеет свой собственный характер, демонстрируя
некоторые черты практического либерализма, приобретенные в период его
становления. Французский национализм представляет собой сложный
гибрид легитимистских традиций, истинно национального шовинизма
и литературной позы.
Противоположность новой империалистической позиции великих
государств Европы и старого либерального духа национальности ярче
всего проявилась в Великой войне, представлявшей собой борьбу и за
гегемонию, и за национальное объединение. Но конфликт этих двух
принципов не был разрешен в ходе войны. В этом отношении, как и в
других, которые мы сейчас намереваемся рассмотреть, кризис
либерализма еще не преодолен.
VI. КРИЗИС ЛИБЕРАЛИЗМА
1. Экономические аспекты кризиса
Рассказ о развитии новоевропейского либерализма, содержащийся в
первых двух частях данной книги, обнажил факторы глубокого
кризиса, который начиная с момента триумфа либерального государства, -
государства, которое, казалось, удовлетворяло всем требованиям
свободы, - все нарастал, и хотя нарастание это было незаметным, в наше
274

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
время кризис кажется почти неразрешимым. Этот кризис долго
оставался сокрытым за остатками внешних форм и исторических
институтов, созданных свободой, прячущих за ничем не омраченным фасадом
процесс внутреннего распада, так что вся пагубность его
обнаружилась, лишь когда зло достигло поверхности, частью уничтожив, частью
исказив также и ее. Начавшаяся тогда паника была тем более
безудержной, чем более полной и беспечной была предшествующая ей
самоуспокоенность; первая преувеличенная реакция породила вторую,
противоположную ей во всем, кроме одного - безосновательности.
Теперь мы попытаемся дать спокойный и точный диагноз, пользуясь
аналитическими методами врача, который исследует все органы, даже
те, на которых, казалось бы, меньше всего сказались симптомы
болезни, - ибо в политическом организме, не менее чем в физиологии, все со
всем связано.
Начнем с простейших элементов либерализма, которые, как мы
знаем, имеют экономическую природу. Здесь мы различаем две формы
или, скорее, два общих типа либерального мировоззрения и
институтов: один, полностью основанный на земледелии, другой - на
промышленности. Первый (наиболее сложной исторической структуре
которого мы дали альтернативное имя континентального мировоззрения)
восходит к экономическому и правовому институту новоевропейской, или
буржуазной, собственности, постепенно нараставшей в эпоху великих
монархий, но универсализированной и узаконенной Французской
революцией. Фундаментальным принципом этого либерализма является
независимость свободного землевладельца, закрепленная
конституционно, обеспеченная местным самоуправлением и бесплатными политико-
правовыми мерами. Его лучшими историческими примерами являются
французский конституционализм Реставрации и эпохи Луи-Филиппа, а
также правые в истории Италии. Оба этих либеральных течения
черпали вдохновение в английском либерализме XVIII века,
трансформированном и очищенном от присущего ему партикуляризма и феодализма
великим буржуазным опытом революции.
Между тем, во второй половине XIX века экономическая и
политическая независимость землевладельцев была скомпрометирована и
подорвана рядом слившихся воедино причин. Прежде всего, небывалое
развитие промышленности все больше ослабляло относительное
значение земельной собственности. Ввиду того, что континентальный
индустриализм в целом характеризовала тенденция к протекционизму,
аграрные интересы либо приносились в жертву тарифам, рассчитанным
на поддержание промышленности в искусственном и паразитическом
состоянии, как это было в Италии; либо же они объединялись с
промышленностью, связывая себя узами общего протекционизма, как во
Франции и Германии. Второй случай был не менее, чем первый, чреват
последствиями для либерального духа землевладельцев, хотя путем
компромисса и приспособленчества они сохранили значительную долю
своего могущества. У своих соперников и союзников - мануфактурщи-
275

Г. Де Руджеро
ков - они научились рассматривать государство как инструмент,
который они могут контролировать с целью удовлетворения собственных
корыстных интересов. Они утратили черты незаинтересованного
правящего общего класса; уменьшились их чувство независимости и
критичность; а место идеи свободы заняла в их головах идея власти.
К этим основным соображениям можно прибавить другие,
вытекающие из великого прогресса в сфере методов земледелия,
наблюдавшегося в течение XIX века. Индустриализация сельского хозяйства,
оказавшаяся столь выгодной для экономической жизни Европы, с
политической точки зрения ухудшила качество правящего класса. Тенденция к
преобразованию статуса земли путем превращения ее в частную
собственность, проявившаяся уже во Французской революции, была
настолько ускорена всепобеждающим влиянием индустриализма, что
земля оказалась полностью отделенной от личности землевладельца, с
которой она была некогда неразрывно связана; личность эта
постепенно утрачивала ту особую силу, которой она была обязана постоянному
и непрерывному контакту с землей. По мере того как постепенно реа-
лизовывался идеал Фурье18 - долевая собственность на землю; по мере
того как шаг за шагом разрушались традиционные барьеры,
препятствовавшие отчуждению земельной собственности, ослаблению
регулирования севооборотов и охранявшие права арендаторов и т.п., -
земля, бывшая ранее силой, способствующей формированию
личности, оказалась вовлечена в водоворот новоевропейского
индивидуализма; поскольку же в силу природной сопротивляемости она не
могла «идти в ногу» с движением, то стала мертвым грузом. Ее великое
воспитательное значение во многом было утрачено; землевладелец
лишился былой любви к своей собственности благодаря тому факту, что
теперь он мог в любой момент обратить ее в наличность, которой
можно было найти другое - и притом более прибыльное - применение;
выдвигаемые землей постоянные и насущные требования оказались
подчинены сиюминутным интересам того, кто владел ею на данный
момент; иными словами, сельское хозяйство превратилось во
второстепенную сферу капиталовложений, сферу из числа тех, что
пользовались наименьшей популярностью, ибо медленнее других возвращали
вложенный капитал. С тех пор как земельная собственность получила
статус частной собственности, ее традиционная политическая роль
стала приходить в забвение, пока наконец отношение к ней как к
общественно значимому явлению, неразрывно связанное с правами
землевладельца, не исчезло вовсе.
Проникновение индустриализма в земледелие имело еще то
следствие, что был произведен на свет несметный отряд
сельскохозяйственного пролетариата, не имеющего ни связи с землей, ни
заинтересованности в ней, ибо ее продукты ему не принадлежат; а это в свою очередь
породило примитивные и недальновидные упования на социализацию и
национализацию земли, что весьма усугубило непрочность положения
собственности и всего, что от нее зависит.
276

ЧТО ТА КОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Другая фундаментальная причина кризиса класса землевладельцев
связана с природой континентального либерализма. Последний, как мы
уже видели, рассматривает собственность в качестве неотъемлемой
части человеческой личности; поэтому он требует постоянного
распространения прав собственности на как можно большее число индивидов.
Формально этот принцип неуязвим - конечно, если только не прибегать
к старому делению общества на сословия, априори отрицая
способность и право большинства человеческих существ с помощью
собственного труда подняться до положения совершенной личности.
Практическим результатом действия этого принципа явилась демократизация
земельной собственности - процесс, который со времени Французской
революции продолжается непрерывно вплоть до наших дней. Но по мере
того как земля дробилась на все более мелкие участки, политический
характер класса земледельцев соответственно стал утрачивать свои
отличительные черты. Возможно, Бёрк преувеличивал, когда говорил, что
политическое влияние земли неразрывно связано с существованием
крупных имений, но несомненно то, что, не обладая собственностью
достаточных размеров, собственник не может обладать ни экономической
независимостью, ни образом мыслей, свойственным землевладельцу.
Если собственность слишком мала, то помыслы ее владельцев
обращаются на другие занятия, профессии или просто заработки, а обработка
земли становится побочным занятием. Тем самым они утрачивают
интерес ко всем специфически аграрным проблемам и привносят в
общественную жизнь мировоззрение, сформированное опытом и
потребностями его главного занятия. Излишнее экономическое дробление
земель распыляет их политически; земля становится все менее и менее
способной противостоять агрессивному натиску промышленности и
финансов, наносящих массированные удары и узурпирующих даже в
преимущественно аграрных странах непропорционально большую
часть власти над обществом.
Нет сомнения, эта демократизация имеет и хорошие стороны.
Прежде всего это возникновение крайне многочисленного класса мелких
земледельцев, владеющих землей. Но до настоящего времени этот класс
сделал очень мало для социально-экономического самовыражения; его
разбросанность по всей стране, незаинтересованность в объединении,
поглощенность сельскохозяйственным трудом, - все это делает его
глухим к зову политики. Это скорее резерв будущего, а не ныне
действующая сила.
Из вышеприведенных размышлений легко заключить, что сельский
либерализм, который ранее мог опираться на действительно правящий
класс, постепенно пришел в упадок - отчасти из-за внешнего давления,
исходящего от индустриализма, отчасти же из-за внутреннего кризиса
земельной собственности. Сегодня положение дел достигло той стадии,
когда даже в аграрных странах земля едва ли имеет своих
представителей в политических органах - по крайней мере таких, которые бы прямо
и непосредственно представляли ее интересы; и вместо того чтобы фор-
277

Г. Де Руджеро
мировать общественную жизнь на свой манер, сельский либерализм сам
воспринимает от жизни косвенную и отраженную форму благодаря
влиянию своих более или менее отдаленных потомков - так называемых
либералов-профессионалов, которые, возникая и множась на задворках
земельной собственности, приводят к переворачиванию первоначальной
зависимости, устанавливая над землей самовольную и часто
бессмысленную тиранию.
Иной характер присущ кризису того индустриального либерализма,
который наиболее ярко проявил себя в Англии XIX века,
распространившись оттуда на континент и внушив кое-что из собственного
мировоззрения классам, контролирующим определенные
отрасли-экспортеры. По отношению к этой форме либерализма политика свободной
торговли является лишь частным ее выражением, будучи связана с од-
ним-единственным аспектом промышленной деятельности; идеальный
центр ее находится в личности независимого предпринимателя,
взорвавшего своей инициативой, своим непрестанным и беззаветным
трудом жесткие рамки средневековой ремесленно-цеховой системы,
сметшего со своего пути остатки феодализма и создавшего наконец
подходящие ему самому политические формы и институты.
Но свободный предприниматель в свою очередь оказался на данной
исторической ступени фигурой преходящей. Он осуществил
превращение мелких производств в крупное производство и должен был
исчезнуть, как только данная работа была выполнена. С пришествием
крупной промышленности изолированная индивидуальная инициатива
уступила место новым требованиям в плане координации и организации.
Конкуренция была заменена трестовой солидарностью. На место
индивидуальных усилий, посредством которых достигалась капитализация
отдельных предприятий, встала методичная и механическая
канализация капитала посредством банковской системы. Как производство, так
и его продукт становились все более обезличенными; мануфактурщик
стал нанимателем в бизнесе, который теперь намного выходил за
рамки его собственной личности.
Образование огромных современных акционерных компаний и
характер этих компаний дают нам неоценимые свидетельства того
процесса, в ходе которого капитализм и индустриализм проигрывают в
плане индивидуальности ровно столько, сколько они выигрывают в
плане расширения и установления связей. Современная компания
являет собой авторитарное и бюрократическое государство в зачатке, -
государство со всеми его судами и иерархиями, с умело спланированным
механизмом распределения, охватывающего всю массу
сосредоточенной в центре его живой силы. И само государство, политическое
государство par excellence начинает переделывать себя в соответствии с
новой формой бизнеса; оно предстает теперь как высший синтез
производительных сил, путь к которому подготавливается все более
универсализировавшимися связями, соединяющими между собой все эти силы, -
синтез, которому в свою очередь суждено взять на себя роль дистрибь-
278

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
ютора в международном экономическом сообществе. Так
промышленные классы, первоначально видевшие в государстве нечто враждебное
или, по меньшей мере, инородное по отношению к их работе, стали
теперь рассматривать его как своего сильнейшего союзника, способного
почти из ничего создать процветание для некоторых отраслей
промышленности и обеспечивать их новыми рынками. Они с готовностью
принимают вмешательство в свои дела органов государственной власти,
что спасает их от необходимости саморазвиваться и
самосовершенствоваться, дабы продержаться на плаву; государство же своим
вмешательством обеспечивает им жизнь, хотя и на положении мальчиков на
побегушках, но жизнь сытную и спокойную. Место агрессивного
либерализма прошлых лет занимают национализм и империализм, которые
порождают финансовых и промышленных магнатов, не уступающих
тем владыкам, что царили в старые феодальные времена.
Это движение в сторону унификации и концентрации, идущее
сверху, соответствует аналогичным движениям снизу, возникающим как
результат действия рабочей демократии; последняя, при всем ее
неприятии капитализма, не может не подчиняться тем же синтетическим и
органическим законам, тому же стремлению заставить государство
работать на себя. Если было бы нужно предоставить убедительные
доказательства того, что классовая борьба имеет сугубо социальный, а не
политический характер и что политическая сфера объединяет даже тех, кто
разделен в социальной сфере, достаточно было бы поразмыслить над
сильным сходством, связывающим плутократическую политику
империализма и национализма с демократической политикой социализма.
Политика и тех и другого состоит в превращении государства в орудие
экономической эксплуатации и политической диктатуры, что есть
возрождение старого абсолютизма, хотя и служащего новым целям.
Эти две силы индустриального общества, исходящие одна сверху,
другая - снизу, но обе на один и тот же объект - либеральный
индивидуализм, - оказывают на него сокрушающее давление. Но при всем
этом существуют определенные силы сопротивления, не совсем
безуспешно препятствующие этому давлению и способные создать более
свободную среду. Не все отрасли промышленности в равной степени
заинтересованы в поддержании жесткой солидарности индустриальной
системы; некоторые из отраслей-гигантов, таких как хлопковая
перерабатывающая отрасль в Англии и шелкопроизводящая в Италии,
способны к самостоятельному развитию и не только ни в коей степени не
являются должниками государства, но и страдают от системы тарифов,
которая, косвенным образом связывая их с отраслями более
паразитического типа, нейтрализует их естественные преимущества. По этой
причине они образуют сильные центры сопротивления на стороне
либерализма и традиции свободной торговли.
Далее, тенденция унификации и централизации не одинаково
сильна во всех отраслях промышленного производства. Отнюдь нет.
Установлено, что если производство сырья, такого как сталь или уголь, ста-
279

Г. Де Руджеро
новится более единообразным, то обрабатывающая промышленность
становится более разнообразной и индивидуализированной. Стало
быть, неверно, что стандартизированная и централизованная крупная
промышленность поглощает мелкую и среднюю, чья структура более
индивидуальна, а развитие - более свободно; в определенном смысле
крупная промышленность даже способствует мелкой и средней,
поставляя ей сырье и полуфабрикаты, на базе которых возможно развитие
высоко специализированной и дифференцированной деятельности. Таким
образом, если, с одной стороны, центростремительная тенденция
тяжелой промышленности разрушает автономию индивидуального бизнеса,
то, с другой стороны, центробежная сила специализированных
производств вызывает к жизни широкое разнообразие промышленных
организмов, значение которых состоит в независимости их инициатив и в
оригинальности их многообразных продуктов. Тем самым вновь
возрождается фигура свободного предпринимателя, чей бизнес тесно
связан с его личностью, а успех обусловлен изобретательностью,
добросовестностью и избирательным подходом к конкуренции, что ведет к
техническому совершенствованию и дальнейшему приспосабливанию
продукта ко вкусам потребителя, а не к произвольно установленной
протекции со стороны государства, которое в данной сфере
оказывается совершенно бессильным.
Но и здесь, как и в случае с мелким и средним земледельцем -
собственником земли, речь идет скорее о либеральном резерве на будущее,
нежели о действенной силе настоящего. Сегодня же на политической арене
все еще продолжают доминировать такие экономические силы, как
тяжелая индустрия и высшие финансовые эшелоны, находящиеся в тесной
связи друг с другом. Специализированные производства, несмотря на то
что они представляют подавляющее большинство интересов и
действующих сил в общем объеме производства, обладают далеко не адекватной
долей контроля над общественными делами, будучи оттеснены центра-
лизированными отраслями, контролирующими ключевые элементы
политического механизма: финансы, прессу, да и само правительство.
В заключение, если мы рассмотрим экономическую ситуацию во
всех сферах промышленности и сельского хозяйства, то обнаружим,
что налицо следующий парадокс: существует огромное количество
потенциально либеральных сил, рассеянных по всему социальному
организму, но еще не сумевших найти адекватного их масштабу
политического выражения и служащих поддержкой во многом паразитической
экономико-политической надстройки, ответственной за их угнетение,
обнищание и порабощение. В этом как раз и состоит самая характерная
черта охватившего либеральные силы кризиса: речь идет не о том, что
они истощены или разбиты, а о том, что они находятся под гнетом и в
условиях несвободы. Жизненную силу их подтверждает уже тот факт,
что, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, они живут и питают
не только самих себя, но и тех, кто их эксплуатирует. Как бы ни велико
было давление со стороны государства, у них достаточно силы, чтобы
280

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
выдержать это давление. Они не илоты19, принуждение и эксплуатация
не оставляют их безразличными, они не утратили способности
восстановить соответствующий им статус в случае, если будет расширяться
тирания, при которой они ныне работают, и усиливаться чинимый ею
произвол.
2. Политический кризис
Данные экономические составляющие кризиса либерализма имеют
косвенное воздействие; они преобразуют социальные структуры среднего
класса, на котором по существу базируется либерализм. В тот период,
когда сила среднего класса возрастала, положение в центре было для
них преимуществом, ибо позволяло им вовлекать в свои ряды
представителей как верхнего, так и нижнего классов и, добившись
консолидации, сообщать ее всей структуре. Но когда промышленная революция
поляризовала общественные интересы, что породило тенденцию
тяготения к крайностям, с одной стороны, плутократии, с другой -
социальной демократии, - тогда преимущество превратилось в недостаток. Так
началась медленная, но неуклонная эрозия среднего класса,
центробежные тенденции которой частично отбросили его представителей в ряды
пролетариата, частично же представителями среднего класса была
пополнена новая буржуазная аристократия, в результате чего
центральное ядро класса значительно ослабло - как численно, так и в смысле
сплоченности.
Ущерб, нанесенный этой эрозией всей морально-политической
структуре среднего класса, трудно переоценить. Основной
характеристикой этого класса со времени Французской революции было
глубокое осознание им универсальности собственной
социально-политической роли. Сиейес20 сказал, что третьим сословием была нация; и это
было правдой - не в том, однако, смысле, что не существовало никаких
других классов, кроме буржуазии, а в том, что буржуазные формы
экономической деятельности, правосознания и политической организации
были действительны для всех классов, давая каждому из них
возможность действовать в меру своих сил, свободы конкуренции и оппозиции
и гарантий легальности и справедливости. Либерализм среднего класса
в период его наибольшего распространения в обществе выражает
именно эту универсальность, превращающую его экономический
партикуляризм в свойство политического правящего класса. Истинное величие
этого либерализма проявлялось в бесчисленных случаях, когда
буржуазия оказывалась способной временно отложить осуществление
собственных интересов или даже вовсе принести их в жертву во имя
общественного блага и принять вердикт свободы, даже если это был вердикт
против нее самой.
Этот универсализм средних классов выражал себя в двух основных
формах, которые соответствовали двум основополагающим функциям,
различающимся в деятельности государства: правовой и политической.
281

Г. Де Руджеро
Как мы уже видели, идея правового государства, предполагающая в
первую очередь единый закон для всех граждан, невзирая на их
классовую принадлежность, характерна для буржуазии XIX века. В
политической сфере это требование облекается в практические формы
парламентской системы, предоставляющей всем партиям возможность
осуществлять управление государством и дающей оппозиции средство
добиваться от правящей партии соблюдения интересов всех граждан.
Далее, кризис средних классов с точки зрения его глубинных
аспектов и движущих сил представляет собой кризис политико-правового
сознания, ослабления этих двух основ либерального строя. Здесь
сказывается косвенное влияние экономического кризиса. Чувствуя угрозу со
стороны других поднимающихся классов, буржуазия противопоставила
им свое классовое сознание, не менее партикуляристское, чем их
собственное, - с тем неизбежным результатом, что из общего класса она
превратилась в простой экономический класс. Для того чтобы выжить, она
должна была утратить или, по крайней мере, частично уступить то,
ради чего и стоило жить. История показывает, что как только социальная
конкуренция приобретает агрессивный характер, как только
демократия и социализм оказываются под угрозой, либеральная буржуазия
занимает оборонительную позицию ради сохранения собственных
частных интересов и пользуется государственной властью, являющейся
властью всего сообщества, для того чтобы перекрыть путь своим
оппонентам и сохранить собственные завоевания.
Это необходимость, а не преступление. Но стоит разбудить
своекорыстный инстинкт самосохранения, как он начинает усиливаться,
приходя в соприкосновение с другими формами своекорыстия,
утверждающимися вопреки ему. Так, буржуазия ощутила не только натиск, но и
духовное влияние своих оппонентов: она научилась думать о
государстве как об инструменте, служащем ее собственным целям, о
правительстве - как о деловом кабинете класса, находящегося у власти, и о
правовой системе как средстве господства. Исторический материализм,
изначально бывший теорией одной из соперничающих партий,
постепенно сделался предметом веры для всех и придал борьбе собственный
характер и направление. В этом смысле в высшей степени верно то, что
XIX век явился свидетелем триумфа исторического материализма. Он
действительно видел деградацию всех моральных, правовых и
политических ценностей до уровня экономики, извращение всех критериев в
целях обслуживания своекорыстных и материальных интересов.
В политической атмосфере последних десятилетий эта деградация
ощущается во всех партиях без различия. Экономический и
социальный детерминизм рассматривался как высшее и окончательное
воплощение научного подхода; прогресс - как нечто механическое,
зависящее не столько от человеческого сознания, сколько от машин; вся
человеческая деятельность - как коллективная, анонимная, безликая;
свобода, ответственность, индивидуальность - как просто академические
абстракции. Кроме того, все институты и ценности всеобщего характера
282

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
претерпели глубинное воздействие экономического партикуляризма,
разрушившего их внутренний идеальный образ и придавшего им вид
некоего ханжеского покрова, за которым скрывается узкая и
своекорыстная действительность. Таким образом, убеждение, согласно которому
система права является не универсальным стражем социальной сферы,
а орудием, обеспечивающим повиновение масс, не могло не
выплеснуться в практическую сферу из сферы абстрактной теории, обретя
соответствующие законодательные и судебные выражения. Так возник
опасный дух пристрастности, коррумпировавший отношение к закону
правящих классов, оправдывающий опасения и критику со стороны их
оппонентов. В нашей цивилизованной Европе закон редко снисходит
до того, чтобы утверждать права бедных и слабых; в общем и целом он
как бы принадлежит могуществу и богатству. И если неимущим
классам все еще перепадают какие-то крохи частных прав, то об
общественных правах и вспоминать не дозволено. Не надо забывать, что самые
элементарные свободы большинства граждан почти повсеместно
находятся в зависимости от воли исполнительных властей.
Удивительно ли, если после этого многие люди считают право
синонимом могущества и пытаются отстаивать свои права силой? Это ведет
к образованию различных общественных устоев, число которых
соответствует численности силовых группировок, - и все это вместо
существования единых для всех норм. Законы, вместо того чтобы служить
разрешению конфликтов, становятся объектом споров; из защитников всех
без исключения сторон они превращаются в оружие воюющих
фракций. Здесь и находится средоточие процесса деградации правовой
системы до экономического уровня, в этом и причина ожесточенности
современных социальных конфликтов, которые - именно потому, что
отброшены все универсальные нормы, - не могут быть урегулированы и
поставлены под контроль принципов, играющих роль высших и
непререкаемых авторитетов.
Этот кризис правосознания не везде разразился с одинаковым
размахом. Есть народы, у которых правосознание не только обострилось
и возросло, но - в силу непрерывности традиции - продолжает
охватывать все новые классы, уменьшая болезненность и силу межклассовых
конфликтов. Таковы англичане и, в определенной степени, немцы. В
других же местах истинно правовой традиции не удалось укрепиться,
так что историческое возникновение новых классов было отмечено там
острыми революционными событиями, ведущими к замене прежней
правовой системы и укрепляющими опасную веру в то, что закон есть
собственность класса. Это означало бы, что классы находятся по
отношению друг к другу не в постоянном правовом, а в некоем грубо
природном отношении. Подобные убеждения и подобные исторические
катаклизмы характерны для латиноязычных народов.
Это - один из наиболее серьезных аспектов кризиса либерализма. Без
высшего и универсального закона и без соответствующего ему
повсеместно укоренившегося правосознания свобода не возможна ни для инди-
283

Г. Де Руджеро
вида, ни для социальной группы, возможны лишь раболепие и каприз.
Отсутствие или неразвитость правосознания индивидов проявляется
лишь в переходные периоды, в контакте с враждебной или непонятной
действительностью. Поэтому наше время - будучи эпохой социального
кризиса - стало свидетелем глубокого правового кризиса.
Политический кризис есть лишь дальнейшее развитие того же
психологического процесса, который сломал правовую систему
либерализма; у него те же причины. Если правительство действует не в
интересах общества, а в интересах отдельных классов или партий,
скатившихся на позиции классов, целью политической деятельности может быть
только захват государства той или другой группировкой. Так
политический конфликт - вместо того чтобы выполнять в завоевании
государством сил индивидов или общества сугубо либеральную задачу, -
обретает характер и цели совершенно противоположной направленности;
сколь разрушительны последствия этого для всех политических
ценностей, мы можем не только постичь дедуктивно, но и увидеть воочию.
Данные крайние последствия деградации, политического
конфликта, были достаточно хорошо проиллюстрированы выше. Здесь же мы
рассмотрим другой, более общий случай, далеко не такой крайний, но
вполне выводимый из тех же посылок. Когда ни одна из политических
групп, выражающих партикуляризм социальных интересов, не
обладает силой или умением, достаточными для подавления или развенчания
притязаний всех остальных, и не может в одиночку взять
государственную власть, результатом их борьбы является компромисс. Различные
группировки претендуют на пропорциональное число мест в
правительстве, как если бы государство было видом частной собственности,
которую можно поделить между отдельными индивидами. Такой
принцип лежит в основе коалиционных правительств, которые постепенно
вытесняют партийные правительства, регулируемые классической
системой конституционной оппозиции.
Коалиционизм явился исторической необходимостью, которой не
избежала ни одна европейская нация; вместе с тем, влияние его на их
политическое просвещение было крайне негативным. Партийное
правительство, находящееся под огнем критики оппозиции, - это
ответственное правительство. Оно выдвигает на политическую арену лучшее,
что есть в его классе, выражая это лучшее в своем правлении, а так как
продолжительность его нахождения у власти зависит от качества и
успешности его работы, а также в силу того, что рано или поздно его
место займут его оппоненты, можно гарантировать, что правление будет
осуществляться в интересах всех. Далее, конфликт мнений и тенденций
проливает свет на все аспекты политической ситуации, так что
обсуждение носит всесторонний и органичный характер. Это школа,
формирующая и открывающая политические таланты; происходит
специализация в отдельных способностях; имеет место общее повышение
политической грамотности в стране, что оказывает косвенное влияние на
парламентскую борьбу через прессу, политические собрания и выборы.
284

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
Данные преимущества, в которых находят суммарное выражение
главные ценности политической свободы, в коалиционном
правительстве во многом утрачиваются, поскольку все участвуют в публичной
деятельности и нет никого, кто бы находился в положении наблюдателя
и критика; и конечно же, в нем нарастает тенденция прощать ошибки
друг друга и практиковать коллективную ответственность, на деле
неотличимую от коллективной безответственности. Чередование у власти
партий, выдвигающих к управлению лучших в каждой из них,
заменяется практикой последовательной смены личностей, каждая из которых
утверждает собственное право или, по крайней мере, законное
требование занять руководящее кресло; это ведет к наводнению политической
арены ловкачами и невеждами, чтобы не сказать хуже, и к неизбежной и
прогрессирующей деградации политического класса. Можно было бы, в
крайнем случае, предположить, что коалиционное правительство,
представляя собой компромисс конфликтующих интересов, способно
продержаться дольше и лучше сохранять преемственность служения
обществу; но на деле верно как раз обратное, ибо ввиду того, что при смене
лиц у власти руководствуются узкими частными соображениями,
нетерпение, с которым каждое из этих лиц дожидается своей очереди, служит
нагнетанию кризиса и делает причины его более произвольными и
тривиальными, а его последствия более серьезными.
Таким образом, политика превращается в игру или, в лучшем
случае, в алхимию, лишенную всякой серьезности и достоинства. Ради
оправдания быстрых перемен и удовлетворения индивидуальных
тщеславий и амбиций создаются импровизированные программы и партии,
которым и не следовало бы появляться на свет; но однажды
появившись, они тяжким бременем ложатся на плечи страны. А страна вскоре
убеждается в том, что игра не стоила свеч; ее здоровая и наиболее
трудолюбивая часть держится в стороне от общественной жизни, оставляя
последнюю на милость профессиональных политиков, которые
благодаря этому формируют застойное общество, слабые члены которого
паразитируют на сильных, в то время как общий уровень политической
жизни снижается в результате взаимного влияния великих и слабых,
центра и окружности.
Мы сказали, что коалиционизм представляет собой неизбежное зло.
Оно неизбежно именно потому, что политическое сознание
деградировало до положения стража экономики и даже откровенно деловых
интересов. Если общественная жизнь есть лишь механическое соединение
частных интересов, то она не может не распадаться на бесчисленные
партии, чьи временные альянсы не способны породить ничего
хорошего. Но и здесь имеются очаги сопротивления, деятельность
которых служит оправданием надежды на то, что кризис либерализма не
является неразрешимым.
В Англии, где партийное правление представляет собой
устоявшуюся практику, имеющую не один век за плечами, и где политическое
сознание никогда не забывало об универсализме правительственных
285

Г. Де Pydoicepo
функций, в настоящее время происходит процесс кропотливого
приспосабливания к факту появления третьей партии, нарушившей
традиционную двухпартийную систему. Первой попыткой разрешения
данной проблемы было решение не присваивать никакой особой функции
третьей партии, которая до последнего времени была лейбористской, а
теперь является либеральной партией; вторая же по численности
партия сама взяла на себя функцию конституционной оппозиции. Но это
формальное решение было лишь первым шагом к более радикальному
упрощению, поглощению третьей партии первыми двумя. Согласно
наиболее фанатичным приверженцам двухпартийности, результатом
этого должно стать исчезновение либеральной партии, которая слабее
других, в то время как ее близкие с другими точки зрения позволили бы
осуществить перенос ее энергии отчасти на консервативную, а отчасти
и на лейбористскую партии. Тогда противостояние консервативных и
прогрессивных сил получило бы подтверждение - и притом
наипростейшим и наистрожайшим образом.
Это решение нереалистично, невыполнимо, а будь оно претворено в
жизнь, оно бы принесло вред. Помимо того факта, что умирание
либеральной партии длится невообразимо долго, следует отметить, что перед
лицом серьезного социального конфликта нашей эпохи сведение
общественных сил к двум и не более группам приведет к беспощадной борьбе за
государственную власть или, говоря иначе, к вырождению политической
борьбы в социальный конфликт, в подчинение партий социальным
классам. А как нам уже известно, великой заслугой либерального
государства является то, что существующее в нем деление на партии не совпадает
с классовым делением, нарушает его жесткие границы и
перераспределяет социальные силы, введя серию самостоятельных политических
градаций; поэтому борьба между классами переносится в сферу
политической жизни, то есть жизни государства, что уже само по себе смиряет ее
ожесточенность и подготавливает участников конфликта к мирному
компромиссному решению. Если же политическая жизнь станет
воспроизводить через собственные партии классовые деления, тем самым она
лишь подготовит почву для катастрофического удвоения социального
конфликта - и тогда единственным возможным окончанием его станет
поражение одного из участников сражения и установление победителем
диктатуры. В такой ситуации ценную помощь может оказать такой
посредник, который смог бы выдержать социальное напряжение и вернуть
партии к выполнению нормальной для них политической функции.
У континентальных народов наблюдается противоположная
тенденция - бесконечное увеличение числа мелких политических партий.
Эти партии опираются на партикуляризм интересов и в конце концов
запутываются в лабиринте личных соперничеств и амбиций. Это столь
же тревожная тенденция, сколь и первая, ибо она лишает партии
всякого идеального содержания, всякой способности вырабатывать
универсальное мировоззрение и заниматься деятельностью, имеющей
универсальное значение. Повышение уровня политической образованности
286

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
вкупе с непосредственным опытом, демонстрирующим, какой
непоправимый вред наносит общественной жизни смешение различных
политических партий в составе одного правительства, обрекающее последнее
на бессилие, - все это могло бы вызвать благотворное упрощение и
численное сокращение. Европейский континент вследствие сложности его
социальной структуры и исторических традиций никогда не сможет
скопировать английскую партийную систему во всей ее простоте, но он
может противостоять деструктивному партикуляризму, проникающему
в его общественное сознание, посредством культивирования в
собственных партиях чувства универсальности их миссии, а также
посредством ориентирования их деятельности на основные направления
развития, имеющие существенное значение для политической жизни. Коали-
ционизм в той или иной степени будет неизбежен; но вместо
статичного и застойного союза полностью разнородных сил, искоренения
критики и притупления политической чувствительности ведущих и
ведомых, возможны частичные коалиции, достаточно однородные и одно-
плановые, составляющие группы, скажем, из одних правых, одних
левых, одного центра и т.д., каждая из которых сможет действовать как
единая партия, дабы вновь обрести возможность взаимодействия
правительства и оппозиции, как того требует дух либерализма.
Все это не наши личные произвольные предположения; к подобным
выводам безошибочно приводит политический опыт наших дней. Это
сулит огромные преимущества. Более обширные группировки сходных
политических тенденций подводят составляющие их части к осознанию
взаимосвязи и общности функций, которые они призваны осуществлять;
благодаря этому они смогут изменить, скорректировать, возвысить в
себе все, что есть в них узко своекорыстного. Этот процесс показывает, что
есть все основания для надежды на повышение политической
образованности правящих классов, что явится гарантией постоянства тех
либеральных форм, методов и институтов, которые на данной стадии
истории цивилизации представляют собой лучшее, что было доселе
произведено человеческим гением в сфере политических отношений.
VII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В заключение данного анализа отметим, что кризис либерализма, при
всей его серьезности и запущенности, не является таким безысходным,
как это может показаться поверхностным наблюдателям и
нетерпеливым преемникам.
Историк не обладает даром предвидения, и мы здесь воздержимся от
предположений относительно будущего. Остановимся лучше на его
пороге, оставив политикам задачу подготовки нового материала,
который и сделает возможным продолжение данной истории. В момент,
когда пишутся эти строки, кризис еще продолжается, и истинным за-
287

Г. Де Руджеро
ключением нашей работы станет понимание того, что либерализм
ведет борьбу не на жизнь, а на смерть.
Между тем, многие элементы будущего уже находятся в процессе
становления: так в больном организме в самый разгар кризиса уже
заметно, как вступили в игру здоровые энергии. Поэтому и мы можем с
полным правом пуститься в краткое заключительное исследование,
собрать воедино разбросанные элементы жизни, обнаружившиеся в ходе
нашего повествования, и сделать из них опорные точки надежды и
ободрения, не выходя при этом из свойственной истории области.
Для нас, людей сегодняшнего дня, способность верить в
жизненность форм и институтов, созданных либерализмом в ходе его
развития, зависит от убеждения, составляющего неистребимую ценность,
подобную ценности той духовной деятельности, которая возникает из
себя самой и из себя самой выводит свои законы, нормы и собственную
судьбу. Даже если исторические и случайные проявления либерализма
должны отойти в прошлое, это фундаментальное убеждение дает нам
полную уверенность в том, что свобода никогда не утратит способности
создавать для себя новые пути, новые формы и новые институты. Мы
видим из опыта, что в каждой области человеческой деятельности
свобода является существенным условием развития и прогресса. Без
свободы религиозная вера становится пассивной и рабской; наука застывает
в догму; искусство скатывается в подражательство; снижается прирост
материального богатства; жизнь же человеческого общества
деградирует до уровня животного сообщества. Свободе свойственна экспансия,
она дифференцирует и пропагандирует себя при помощи своих же
плодов, каждый из которых получает от нее оттенок новизны и
оригинальности, что является признаком духовности, этой отличительной черты
индивидуальности.
Но одновременно с экспансионизмом свобода демонстрирует и
противоположную тенденцию возвращения к своим истокам, самокритики
и рефлексии. Все три этих действия предполагают идеальное
допущение чего-то противоположного ей самой, что учит дух рефлексии и
критике и пробуждает в нем чувство собственной ответственности. Лишь
тот, кто свободен, способен отвечать за свои поступки, будь то перед
самим собой или перед другим; лишь тот, кто свободен, способен
отличить добро от зла, заслужить награду или наказание, познать грех и
раскаяние, поднять случайность собственного существования до
всеобщности морального закона. Свобода - это одновременно и
пришпоривание, и сдерживание, движение вперед и возвращение назад; вся
жизнь духа вытекает из нее и в нее впадает.
Из этого вечного родника моральной свободы питаются в
современную эпоху свободы индивидов. Их внутреннее значение намного
превосходит те лозунги абстрактного индивидуализма, под которыми они
были завоеваны; они демонстрируют возрастание усилий индивида
расширить сферу своей деятельности и либерализировать, т.е.
одухотворить все большую часть мира, его опыт и труд. В этом процессе все
288

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
возрастающее я достигает свободы, а с нею вместе небывало
возрастает жизненная сила и развитие самости, принимающее форму сознания,
мышления, речи, действия, семьи, собственности, ассоциации, класса и
общества; самости, становящейся, короче говоря, соразмерной со всем
человечеством. Таким образом, гражданские и социальные свободы
суть лишь дальнейшее воплощение индивидуальных свобод, а
политические свободы - их продолжение и венец. Освобождая государство от
старых оков рабства и принуждения, превращая его в высшее
выражение самоуправления, современный индивид просто утверждает
собственную природу во всей ее полноте.
Не пора ли на этой стадии признать, что свобода, выполнив свою
функцию и не имея перед собой никакой более высокой цели, должна
теперь покинуть сцену всемирной истории, уступив место привычке с ее
пассивно-механическим и консервативным подходом?
Подобный взгляд можно было бы признать справедливым лишь в
том случае, если бы плоды свободы можно было бы сохранить с
помощью чего-то, помимо самой свободы, и если бы их сохранение не было
на деле их постоянным воспроизведением. И кроме того, освобождение
посредством духа природного мира и пассивных элементов
человеческой природы еще далеко не закончено; можно сказать, что оно едва
только началось. До сих пор это была привилегия тех немногих, кто
завершил в самих себе весь процесс человеческой эмансипации; если же
говорить о большинстве, то многое еще предстоит сделать, ибо
большая часть людей все еще весьма далека от достижения истинно
человеческого уровня существования и не познала пока свободной духовной
жизни ни как дара, ни как бремени.
С этой точки зрения все социальные и политические формы опыта,
которые в своем непосредственном выражении несовместимы с
либерализмом, могут рассматриваться как косвенные элементы свободы; как
средства, которые, будучи часто направлены к неверно выбранной
цели, тем не менее всегда являются полезными в смысле эксперимента и
reductio ad absurdum для включения в орбиту цивилизации сил,
томящихся или дремлющих вне ее. Подобным либерализующим значением
обладают, на наш взгляд, великое современное движение за
демократию, социализм, национализм и организованная религия. Это открытие
придает некоторую уверенность в том, что принуждение и свобода,
материя и дух не лежат в одной и той же идеальной плоскости и не
являют собой альтернативу, стоящую перед приговором исторической
случайности, а что из этих двух противоположностей одна подчинена
другой и служит лишь для того, чтобы отличать покой от движения, паузу
от ритма, эпизод от драмы.
Эту уверенность подтверждает только что нами изложенный
краткий исторический обзор. Все разнообразие форм политического
общества, возникавшее и развивавшееся в XIX веке, было порождением
свободы. Без свободы слова, печати и ассоциаций не возникло бы ни
демократии, ни национализма ни в одной из их бесконечных разновидно-
10 - 1614
289

Г. Де Руджеро
стей. Их пышный расцвет является живым доказательством
способности человеческой свободы множиться и разрастаться посредством
собственных произведений, создавать богатое разнообразие форм,
институтов и подходов, интенсифицирующих ритм исторической жизни. Но
в то же время это есть и доказательство той возвышенной
беспристрастности, с какой либеральный дух наделяет своими дарами даже тех,
кто пренебрегает ими или отвергает их. Ведь и тень, рассекающая свет,
сама есть порождение света.
Но если свобода породила это богатое, противоречивое и
беспорядочное разнообразие, то не что иное, как свобода, в состоянии управлять
взаимосвязями своих частей и направлять их внутреннее противоречие
на достижение высшей цели. Это означает, что одновременное
существование несогласующихся между собой социальных и политических
образований отнюдь не упраздняет метод либерализма, а делает его
более уместным и необходимым. Общие интересы требуют того, чтобы ни
один истинный голос не был заглушён, чтобы противоположные
интересы были умерены самим этим наличием противоположности и чтобы
триумф доктрины зависел от ее спонтанной способности утверждать
себя в конкуренции с другими, совершенствуя тем самым и их. Уберите
свободу, и борьба выродится в подавление, в каприз победителя и
раболепие побежденных; а раболепие в свою очередь подпитывает ложное и
упрощенное чувство свободы, выражающееся в дикости восставшего раба.
Так вот, благодаря непреодолимому воздействию, оказываемому
функционированием гражданского общества, метод либерализма
постепенно начинает влиять на мировоззрение даже тех организаций,
которые кажутся наиболее решительно настроенными против него. Мы
видели, как действовала эта тенденция в случае социализма и
католицизма, где требования политической жизни одержали верх над
теоретическим фанатизмом и привели к появлению в самих этих теориях новых
преобразующих их элементов. Данное образовательное значение
либерального метода заключено как раз в том, что он сводит на нет,
разрушает чувство догматической самодостаточности и подозрительное
отношение к взглядам, противостоящим данному взгляду; тем самым он
открывает дверь для новых идей, обнаруживает фундаментальные
моменты истины во взглядах своих оппонентов и насаждает веру в
возможность более высокой степени сотрудничества во всех сферах
деятельности, веру в то, что за внешним слоем всех разногласий скрыта
гармония. Так гордость усмиряется покорностью, а уверенность
учится находить свою основу не в случайных и преходящих индивидах, а в
индивидуальности высшего порядка - индивидуальности духа,
охватывающей всех и для всех служащей искуплением.
Жизнеспособность либерального метода показывает, что у партии,
чья особая роль состоит в сохранении и развитии духа свободы в целом,
есть будущее. Разумеется, эту роль невозможно монополизировать -
просто-напросто потому, что либерализм, первоначально присущий
лишь одной из фракций, отличительной чертой которой было облада-
290

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
ние такой привилегией, как экономическое и культурное
благосостояние, постепенно распространился по всему обществу, а с появлением
либерального правительства и либерального государства стал
практическим достоянием всех. И тем не менее существуют определенные
социальные классы, призванные в силу своего центрального положения быть
представителями и выразителями требований основной массы граждан.
В последнее время эти средние классы в силу упомянутых в
предыдущих главах причин были угнетены и почти что раздавлены силами,
действующими на них и снизу и сверху, силами, небывало возросшими
вследствие осуществленного промышленной революцией насилия с
последующим односторонним акцентом на производственную функцию.
Тем самым они во многом утратили способность управлять социально-
политическим прогрессом и теперь, скорее, плывут по течению, а не
управляют им. Повсеместно либеральные партии вынуждены были
предпринять серьезное отступление; и даже если они переживут его,
разумно предположить, что они никогда уже не вернут себе прежнего
престижа - либо потому, что новые силы докажут свое право на
существование, либо же потому, что, как уже говорилось, исходные мотивы
либерализма начинают выходить за рамки любой партийной программы.
Между тем, их способность выжить и освободиться от наследия
нынешнего упадка - это не просто обоснованная надежда; это факт,
который уже начал заявлять о себе. При рассмотрении экономических
аспектов кризиса либерализма мы отметили возрастающую роль нового
среднего класса, равно удаленного и от крупной капиталистической
буржуазии, и от пролетариата благодаря углубляющейся специализации как в
промышленности, так и в сельском хозяйстве, - среднего класса,
призванного сыграть роль, несколько схожую с той, что ранее играла
буржуазия в целом по отношению к аристократии и к низшим классам. Эти
классы еще не получили политического выражения, соразмерного с их
истинным значением; но вскоре они определенно его обретут, дабы быть
в состоянии отражать посягательства на их владения с обеих сторон.
Когда мы говорили о новообращенных либералах из сфер
промышленности и сельского хозяйства, мы ни в коей мере не подразумевали, что
ими исчерпывается резерв реорганизуемой либеральной партии. Сюда
же необходимо отнести и бесчисленные ответвления профессиональных
и коммерческих классов, и рабочую аристократию в ее наиболее
специализированных формах. Все эти элементы играют посредническую и
потому либеральную роль в обществе; не только как производители
экономических благ и услуг, но еще и как потребители - и в этом качестве они
заинтересованы в ограничении вмешательства в экономическую политику
государства крупных промышленных и финансовых организаций, в
развитии внешней и внутренней конкуренции. До настоящего времени наше
общество, хорошо организованное в интересах производства, было
очень плохо организовано в сфере потребления; огромные массы
потребителей не имеют никакого влияния на публичную политику, сколько-
нибудь соразмерного с их реальным значением. Таким образом, имеет
ю*
291

Г. Де Руджеро
место нарушение равновесия, которое вредит в конечном счете самому
производству, лишенному необходимых сдержек и противовесов, и
порождает угрозу перепроизводства и губительных для богатства
кризисов. Организация потребления с целью восстановления равновесия двух
фундаментальных для мира экономики видов деятельности есть одна из
наиболее насущных либеральных потребностей нашего времени.
Но сила либеральной партии, как бы велика ни была ее резервная
армия, никогда не может состоять в численном перевесе: здесь ей
нипочем не одолеть демократов и социалистов. Она должна побеждать не
числом, а уменьем, иного не дано. Некоторые либералы хотели бы
видеть в либеральной партии своего рода генеральный штаб
политической армии. Такие притязания бесспорно преувеличены; но уместно
требовать, чтобы по крайней мере либерализм входил в число «научных
подразделений». Не каждый новобранец на политическом поприще
понимает ценность свободы, человеческой личности и духовной
автономии; для этого требуется более богатый опыт и особый образ
мышления. Именно поэтому либеральная партия вынуждена искать
новобранцев в среднем классе, более подготовленном к независимой работе,
имеющем более развитое правосознание и - самое главное -
обладающем культурой, т.е. способностью жить жизнью других, оставаясь
самим собой, смотреть на самого себя критическим взглядом, понимать,
что мысли надлежит доминировать над низшими проявлениями духа и
реализовывать это доминирование.
Поэтому преобразование либеральных партий в сущности зависит
от культурной задачи возрождения в среднем классе сознания
рефлексивности и критичности собственной деятельности, универсальности
своей исторической миссии. Они должны вновь вызвать к жизни те
политические таланты, которыми блистали в прошлом и которые ныне
дремлют, погребенные под бременем технических нюансов и
тяготеющего над ними механистического взгляда на общество, сводящего
политику к деньгам или к конфликту грубых сил.
Воскрешение либерализма как партий в свою очередь придает
правительствам более выраженный либеральный дух. Как мы уже видели*,
партия и правительство - это не одно и то же: в первом случае
преобладает дифференциация, во втором - универсальность цели. Данное
отношение вида и рода символически воплощается в выражении «правящая
партия», указывая на наличие той степени политической зрелости, при
которой партия оказывается в состоянии постичь идеальные мотивы
целой нации. Но если у либерального правительства имеется широкое
поле деятельности, не обязательно зависящее от существования
либеральной партии, все же возрождение такой партии может оживить
осознание им собственной миссии, лучше подготовить среду к ее
осуществлению и дать дальнейший стимул к деятельности этого правительства.
Все, что было здесь сказано о необходимости применения
либерального метода во взаимоотношениях индивидов и социальных групп, в
* См. часть II, гл. I, § 3.
292

ЧТО ТАКОЕ ЛИБЕРАЛИЗМ
еще большей степени относится к правительствам как к высшим силам,
контролирующим все отношения. Но чаще всего у людей вещи,
наиболее им необходимые, оказываются и самыми трудными - именно
потому, что данная необходимость носит моральный характер. Что же
касается правительств, то для них трудность сохранять либеральный
характер связана с тем, что они имеют непосредственную возможность
прибегнуть к принуждению, к силе, вместо того чтобы попытаться идти
более длинным путем свободы и согласия. В то же время применение
силы не является само по себе несовместимым с либерализмом; напротив,
без применения силы со стороны правительства не могут быть
сохранены свободы. Нелиберальной сила является лишь тогда, когда ею
нелиберально пользуются, то есть когда к ней прибегают либо в партийных
интересах, либо в попытке с грубым нетерпением навязать решение
проблемы, требующее беззаветного труда. Для правления необходимо
глубокое знание человеческой природы, которое одно позволит понять
простоту и мудрость принципа laissez faire и не только умерить
излишний пыл, чреватый избыточностью управления, но и воспитать чувство
меры и такт, требуемые для осуществления незаметной и непоказной
работы там, где она необходима.
В наше время, полное разногласий, конфликтов, разноречивых и
взаимоисключающих требований, правительствам наиболее необходим
такой либерализм, который бы сводился в конечном счете к
убеждению, что разумный подход рано или поздно одерживает верх; что в
столкновении мнений и тенденций выживает то, что наиболее
приспособлено, т.е. наиболее рационально; что фикция и ложь живут не
дольше, чем они того заслуживают; и что народам, точно так же как и
отдельным личностям, необходимо обрести опыт ошибок и заблуждений:
эту работу никто не может проделать за них, никто не одарит их
истиной или благом, которые к тому же они не смогли бы понять и оценить.
Эти заповеди просты до банальности; между тем, лишь те, кто им
следует, являются настоящими государственными деятелями, а не только
политиками, - последних, будь они профессионалы или любители, в
наше время пруд пруди.
Мы еще раз проследили фазы, через которые прошла наша
концепция либерализма*, и теперь нашему взору предстает цель этого
развития - либеральное государство. Государство - это не правительство,
точно так же как правительство не является партией; оно есть более
высокое воплощение того же самого духа; оно - высшее единство,
включающее в себя все различия и доминирующее над ними.
Либеральное государство является конечным оплотом нашей
уверенности в жизненности либерализма. Это политическое государство
par excellence современного мира. Его природа, а это природа сугубо
диалектическая, подпитывается любого рода противоречиями -
разногласиями не менее, чем согласием, расхождениями не менее, чем едино-
* Имеется в виду метод, партия, правительство, государство.
293

Г. Де Руджеро
душием. Никакому другому политическому организму из когда-либо
возникавших в ходе истории не удавалось столь малыми средствами
охватить так много разнонаправленных и центробежных сил, оставляя им
в то же время полнейшую свободу действий. Современное либеральное
государство не только добилось этого, но и превратило эти силы в
составляющие собственного могущества - частично путем постепенного
перетягивания их на свою сторону, частично же восприняв их жесткую
критику в свой адрес как средство самосовершенствования.
Находится ли ныне в упадке это государство? Конечно, создается
впечатление, что оно истощено теми огромными и непрестанными
усилиями, которые требовались от него. Социализм и национализм,
нелиберально пользовавшиеся предоставленными им свободами, сначала
попытались подорвать его изнутри и создали самодержавное,
диктаторское антигосударство. Затем началась война в Европе, которая
неизбежно несла с собой нелиберальные требования и обернулась растратой
нравственного потенциала, составляющего опору либерализма. И
наконец, прежде чем государство смогло оправиться, на него обрушился
послевоенный социально-экономический кризис. Созданные войной
жесткие рамки были сломаны еще до того, как произошла либеральная
реорганизация, что и привело к коллапсу, особенно тяжкому для стран с
наиболее глубокими историческими традициями. И все же даже в
Италии, для которой это испытание было особенно мучительным,
либеральное государство выжило и продолжает существовать: как ни
враждебны внешние условия проявлениям свободы, последняя торжествует
над своими врагами, обессиливающими в схватке с нею; она вновь и
вновь доказывает, что в сфере свободной конкуренции между людьми
не может выжить ничто из того, что не достойно жизни.
Таким образом, опыт последних лет служит доказательством
жизненности либерального государства, вынужденного противостоять
сильному натиску и все же уходящего победителем с поля брани.
Соперники его, коими являются «техническое» государство,
«административное» государство, «диктаторское» государство, лишь подтвердили
своим фактическим банкротством триумф «политического» государства.

Джон Кейнс
Я-ЛИБЕРАЛ?
Давайте только не усложнять задачу в поисках ответа. Ибо я готов
пожертвовать узким патриотизмом ради важных общих целей. Но каковы
реальные антипатии, отторгающие меня от лейбористов?
Не могу объяснить их без попытки изложить свои фундаментальные
взгляды. Я уверен, что в будущем вопросы экономического устроения
общества станут гораздо более весомыми, чем когда-либо раньше, в
политических подходах. Я уверен, что правильное решение будет связано
с привлечением таких интеллектуальных и научных средств, которые
недоступны разумению широких масс по преимуществу
необразованных избирателей. Теперь, в условиях демократии, каждой партии
приходится быть зависимой от массы слабо понимающих суть дела
избирателей и ни одна из них не достигает власти, если не способна внушить
доверия этим людям, убеждая их самым общим образом то ли в том,
что она намерена защищать их интересы, то ли в том, что она склонна
потворствовать их настроениям.
И тем не менее можно обнаружить различие между конкретными
партиями; оно заключается в степени демократизации партийного
аппарата на всех уровнях и в мере готовности партийной программы
демократизироваться в деталях. Здесь консервативная партия
находится во многих отношениях в лучшей позиции. Внутренний круг этой
партии практически может диктовать технику политических действий и их
детали. Традиционно стиль деятельности либеральной партии также
был достаточно автократичным. Лишь в последнее время наблюдается
слабо обосновываемое движение к демократизации деталей партийной
программы. Оно было реакцией против старого и разобщенного
лидерства, по отношению к которому нет иного средства исправления, кроме
лидерства сильного и единого. Но с подобным лидерством техника
политических решений - вопреки заявляемым принципам - все еще может
навязываться сверху. Лейбористская партия находится в данном
отношении на еще более слабых позициях. И я не верю, что имеющиеся в
этой партии интеллектуальные силы смогут когда-либо осуществить
должный контроль.
295

Д.ж. M. Кейпс
I
Будучи политическим животным, человек ощущает себя весьма
неуютно - холодно, одиноко и опустошенно, - не входя в какую-либо
партию. Если ваша партия сильна, а ее программа и философия вызывают
симпатию, соответствуют инстинкту общительности, равно как
практическим и интеллектуальным запросам (как же это, должно быть,
приятно!), - то, будучи политическим животным, вы не жалеете для нее
ни весомых взносов, ни всего своего нерабочего времени.
Посему политическое животное, которое не может вынудить себя
произнести недостойные слова: «Я человек непартийный», - скорее
предпочло бы принадлежать к какой угодно партии, чем не
принадлежать ни к какой. Если оно не может найти себе убежища по
принципу привлекательности, то должно отыскать его по принципу
отвержения, - выбирая такое убежище, которое хотя и не очень ему
подходит, но все же отличается от пребывания на холоде.
Возьмите мой случай - кого бы я выбрал на основе такого
негативного теста? Мог бы я оказаться среди консерваторов? - Но ведь
они не предложат ни хлеба, ни воды - ни интеллектуального, ни
духовного утешения. Я не смог бы здесь ни отдохнуть, ни преисполниться
энтузиазма, ни морально укрепиться. Нечто общее в атмосфере, мен-
тальности, взглядах на жизнь с (впрочем, давайте обойдемся без имен), -
так вот, это общее не соответствует ни моим своекорыстным взглядам,
ни представлениям об общественном благе. Это нечто ведет в никуда, не
удовлетворяет требованиям идеала, не совпадает с интеллектуальными
запросами; оно не дает даже чувства безопасности или, другими
словами, не направлено на сохранение того уровня цивилизации, которого
мы уже достигли.
Должен ли я вследствие этого присоединиться к лейбористской
партии? На первый взгляд, она выглядит привлекательнее. Но и здесь
обнаруживаются при более пристальном рассмотрении значительные
трудности. Начнем с того, что это партия классовая, причем не моего
класса. А если я и намерен как-то защищать ограниченные интересы, то
начну со своих собственных. И когда придет время классовой борьбы
как таковой, то мой локальный и личный патриотизм - равно как и
патриотизм любого другого человека, кроме явно неприемлемого
фанатика, - соотнесется с моей же средой. Я могу испытывать воздействие
того, что мне лично представляется справедливым и благоразумным,
но классовая война поместит меня в ряды образованной буржуазии.
И кроме того, я не верю, что интеллектуальные элементы в
лейбористской партии когда-либо смогут осуществлять адекватный контроль, -
слишком многие решения будут отданы на откуп тем, кто вообще не
знает, о чем идет речь. Если же - что вполне правдоподобно - контроль над
партией попадет в руки автократического внутреннего круга, то
таковой явится выразителем интересов крайне левого крыла - той части
лейбористской партии, которую я бы назвал фракцией катастрофы.
296

Я-ЛИБЕРАЛ?
Исходя из такого негативного теста, я склонен верить, что
либеральная партия все же остается лучшим инструментом в достижении
прогресса в будущем - при условии сильного лидерства и правильной
программы.
Но если мы подойдем к рассмотрению партийности в позитивном
ключе - с акцентом на предпочтениях, а не на отвержениях, - то это
будет достаточно обескураживающим по отношению к любой партии в
плане и наших упований на предлагаемые меры, и наших надежд на
людей. И причина этого во всех случаях одна и та же. Вопросы,
поставленные партиями, которые действовали в XIX веке, исчезли как
прошлогодний снег; вопросы же будущего, контуры которых лишь
обозначаются, не могут еще определяться как партийные - они возникают над
линиями разделения устоявшихся партий.
Гражданская и религиозная свобода, право голоса, ирландская
проблема, самоуправление доминионов, полномочия палаты лордов,
прогрессивное налогообложение доходов и имущества, щедрое
расходование общественных фондов на «социальные реформы» - виды
социальной помощи больным, безработным и престарелым, проблемы
усовершенствования образования, обеспечения жильем и общественного
здравоохранения - все эти вопросы, за решение которых успешно
боролась либеральная партия, либо устарели, либо столь же значимы
для других партий. Что остается? Кто-то может сказать: земельный
вопрос. Но я так не скажу, ибо убежден, что этот вопрос в его
традиционной форме уже становится в силу создавшегося положения вещей
весьма незначительным по своему политическому весу. Думаю, что только
два пункта платформы либеральной партии еще сохраняют
актуальность: регулирование употребления спиртных напитков и свободная
торговля. Но даже из этих двух вопросов вопрос о свободной торговле
попал в перечень важных и насущных политических проблем случайно.
Всегда имеется лишь два аргумента за свободу торговли: laisser faire, то
есть свободное предпринимательство, которое признавали и все еще
признают либералы, будучи индивидуалистами, и экономический
аргумент, связанный с выгодой, проистекающей для каждой страны из
использования ею тех возможностей, которые создают ей
преимущество в условиях конкуренции. И я больше не верю в политическую
философию, которая просто приукрашивает себя доктриной свободной
торговли. Я верю в саму свободную торговлю - давно и в самой общей
форме, ибо лишь она представляет собой деятельность, правильную с
технической точки зрения и обоснованную в интеллектуальном плане.
Однако даже при самом благожелательном подходе нельзя не
спросить: может ли либеральная партия держаться только на
земельном вопросе, проблеме употребления спиртного и требовании
свободной торговли, - хотя именно здесь и имеется общая и четкая
программа, отделяющая ее от других партий? Так что позитивные аргументы за
либеральную партию в настоящее время весьма слабы.
А как другие партии могут выдержать этот позитивный тест?
297

Дж.М.Кейнс
Консервативная партия всегда была убежищем для твердолобых.
Но в плане конструктивности она представляет как раз худший пример,
чем либеральная партия. Часто приверженность к ней - вопрос
темперамента или воспоминаний о лучшем прошлом, а не реальных
различий в политике или идеалах, которые сейчас отделяют прогрессивных
юных консерваторов от умеренных либералов. Старые бои ослабили
свой накал и затихли. Церковь, аристократия, интересы
землевладельцев, права собственности, слава империи, гордость от служения ей и
даже пиво или виски никогда больше не станут ведущей темой
британской внутренней политики.
Консервативной партии следовало бы способствовать развитию
варианта индивидуалистического капитализма,
приспосабливающегося к постоянному изменению обстоятельств. Трудность состоит в том,
что капиталистические лидеры Сити и парламента не в силах отличить
меры по обновлению капитализма ради его же спасения от того, что
они именуют большевизмом. Если бы старомодный капитализм был
интеллектуально способен сам защитить себя, он надолго сохранил бы
свой авторитет и для следующих поколений. Но, к счастью для
социалистов, шансов в этом отношении у него мало.
Я убежден, что истоки глубокого упадка индивидуалистического
капитализма следует искать в социальном институте, который не столь уж
и характерен длящего и коренится в предшествующей системе
феодализма; я имею в виду принцип наследования. Данный принцип передачи
богатств и контроля за делом - причина свойственного руководителям
капиталистических предприятий слабоволия, отсутствия энергии и
деловой хватки. Слишком ярко это проявляется в третьем поколении
рода. Ничто иное не способствует упадку социальных институтов так,
как их соотнесенность с правом наследования. Иллюстрацией может
служить следующий пример: церковь, старейший из наших институтов,
никогда не связывала себя правом наследования.
Как консервативная партия всегда имела крыло твердолобых, так и
лейбористская партия на своем крайнем фланге помещала фракцию
катастрофы: «якобинскую», «коммунистическую», «большевистскую»,
какую угодно другую в этом же духе. Это партия, которая ненавидит или
презирает существующие институты и убеждена в том, что отказ от них
принесет наибольшую пользу или, по меньшей мере, является
необходимой предпосылкой любого доброго дела. Такая партия может
процветать только в атмосфере социального гнета или питаться энергией
протеста против правления медных лбов. В Великобритании приверженцев
подобных крайностей количественно не так уж и много. И все же
именно их философия - хотя и в разжиженном виде - пронизывает, по моему
мнению, всю лейбористскую партию. В глубине души ее лидеры
склонны к умеренности, но лейбористы всегда будут связывать свой успех на
выборах с недобросовестными призывами к разжиганию страстей и
чувства зависти, достигающих полного развития во фракции катастрофы.
Я убежден, что тайная симпатия к политике катастрофизма и есть тот
298

Я ЛИБЕРАЛ?
червячок, который подтачивает плоды любого конструктивного
подхода, если бы его и могла предложить лейбористская партия. Чувства
злобы, зависти, ненависти к тем, кто обладает богатством и властью (даже
в ее собственных рядах), - плохо гармонируют с идеалами, на которых
якобы должна воздвигнуться подлинно социальная республика.
Однако быть или хотя бы казаться дикарем лейбористскому лидеру
необходимо - иначе он не добьется успеха. Ему явно недостаточно лишь
любить своих сограждан, кого-то из них он должен и ненавидеть.
Каким же в таком случае я хотел бы видеть либерализм?
С одной стороны, существует консерватизм, с твердолобыми
правыми, придающими ему напор и страсть, и левыми, которых можно
назвать «лучшими представителями» образованных и гуманных
поборников свободной торговли, отдавая должное их моральным и
интеллектуальным качествам.
С другой стороны, имеется и либерализм, с левыми катастрофиста-
ми, столь же упорными и страстными, и правыми, которых можно
назвать «лучшими представителями» образованных и гуманных
социалистических реформаторов, также отдавая дань их моральным и
интеллектуальным качествам.
Есть ли между ними место для кого-либо еще? И должен ли каждый
из нас выбирать: а не примкнуть ли мне к «лучшим представителям»
консервативных поборников свободной торговли - или же к «лучшим
представителям» социалистических реформаторов, тем самым решив дело?
Может, так и следовало бы его решить. Но я все же считаю, что
между ними есть еще место для партии, которая не будет подчиняться
классовым интересам. Я имею в виду такую партию, которая строит
свое будущее без опоры на твердолобость, но и без чаяний катастрофы,
которая возводит его не за счет отравляющего пренебрежения одними
или другими. Позвольте мне кратко обрисовать, что я разумею под
философией и практикой такой партии.
Начнем с того, что она должна освободиться от мертвящего
прошлого. На мой взгляд, в ней нет места для тех, чьи сердца прикипели к
старомодному индивидуализму и политике laissez faire во всей их
суровой определенности, - место приверженцев этих идей среди
левого крыла консерваторов, хотя указанные принципы немало
способствовали процветанию в XIX веке. И я говорю так, ибо знаю: эти
доктрины не были ложными во время и в условиях своего появления на свет
(мне представляется даже, что я вступил бы именно в эту партию,
родись я лет сто тому назад), но они перестали соответствовать
современным условиям. Наша программа должна ориентироваться не на
проблемы, ставившиеся прежним либерализмом, но на те предметы,
которые - независимо от того, стали они уже или не стали вопросами
партийной политики, - связаны с живыми интересами и
настоятельными потребностями дня сегодняшнего. И мы должны идти на риск
непопулярных решений, не боясь насмешек. Лишь тогда на наших ми-
299

Дою. M. Кейыс
тингах будут собираться толпы, а наши организации будут постоянно
крепнуть.
II
Я подразделяю проблемы дня на пять рубрик: 1) вопрос о мире, 2)
проблема правительства, 3) вопрос об отношениях между полами, 4)
проблема наркомании, 5) экономические вопросы.
В вопросе о мире нам следует, насколько это в наших силах, быть
пацифистами. В том, что касается империи, препятствий к этому, думаю,
нет, за исключением Индии. На других территориях - в той мере, в
какой здесь затрагиваются проблемы управления, - процесс
дружественной дезинтеграции теперь почти уже завершен, причем ко взаимному
удовлетворению. Но в том, что касается пацифизма и вооружений, мы
находимся еще в самом начале. И я бы пошел на риск ради сохранения
мира, так же как мы шли на риск в прошлом в интересах войны. Но я не
желаю, чтобы этот риск принимал форму побуждения к войне в
различных гипотетических обстоятельствах. Я против пактов. Брать
обязательства по защите всеми нашими вооруженными силами разоруженной
Германии, если на нее обрушится всей своей военной мощью Франция, -
глупо; подтверждать, что мы примем участие в любой будущей войне
в Западной Европе, вовсе не обязательно. Но я приветствую любой
хороший пример миролюбия, даже сопряженный с риском оказаться
слабее, - пример, побуждающий к посредничеству и разоружению.
Переходим к проблеме правительства - предмету неясному, но
весьма важному. Я убежден, что в будущем правительство возьмет на себя
многие обязательства, которых оно избегало в прошлом. Для
осуществления таковых может оказаться недостаточно министров и
парламента. Нашей задачей должна быть поэтому децентрализация
принятия решений и перераспределение ответственности там, где это
возможно, в частности учреждение полунезависимых корпораций и органов
управления, в отношении которых полномочия правительства, нового
или старого, пришлось бы скорректировать, - естественно, не
подрывая демократических принципов и высшей суверенности парламента.
Такого рода вопросы в будущем станут столь же значимыми, какими
были в прошлом проблемы избирательных прав или отношений между
двумя палатами.
Вопрос об отношениях между полами, как я его формулирую, ранее
не был предметом рассмотрения какой-либо партии. Но так
происходило потому, что он практически никогда не становился темой
публичной дискуссии. Сейчас ситуация меняется. Нет вопроса, которому
большая часть общества уделяла бы столь пристальное внимание, мало
какой другой так широко обсуждается. Он приобрел важнейшее
социальное значение. Он влечет за собой реальные и искренние расхождения
мнений - и ничего с этим не поделаешь. Некоторые из сторон этого
вопроса глубинно связаны с решением экономических проблем. Я не со-
300

Я-ЛИБЕРАЛ?
мневаюсь, что вопрос об отношениях между полами найдет свое место и
на политической арене. Очень бурные проявления суфражистского
движения были только симптомами куда более глубоких и важных
процессов, не лежащих на поверхности.
Контроль над рождаемостью и употребление противозачаточных
средств, законы о браке, лечение сексуальных неврозов и отклонений,
экономические позиции женщины, экономический статус семьи - во
всех указанных явлениях наличествующее состояние дел,
законодательства и общепринятых норм все еще сравнимо со средневековым.
Конечно же, они несоотносимы с цивилизованными представлениями, с
соответствующей практикой, с тем, что люди - и образованные, и
необразованные - обсуждают в частном порядке. Не будем заблуждаться в
следующем: изменение представлений относительно такого рода вещей -
единственное, что может побудить количественно незначительный
образованный класс сбить накал страстей человеческих. Не стоит думать,
что работающих женщин могут шокировать идеи контроля за
рождаемостью или реформы о разводе. Для них эти вещи сводятся к новой
свободе, устранению наиболее нетерпимой тирании. Партия же, готовая
свободно и взвешенно обсудить эти проблемы на своих митингах,
сможет вызвать новый и живой интерес электората. Ибо политик в такой
ситуации смог бы еще раз затронуть темы, интересующие каждого и
глубоко влияющие на жизненную позицию любого человека.
Решение этого вопроса сопряжено также с экономическими
процессами, хода которых не остановить. Контроль за рождаемостью, с одной
стороны, права женщин, с другой, и обязательства государства,
соотносимые с его демографической политикой, - с третьей, подтверждают
это. Ведь такая политика не менее значима, чем политика регуляции
численности вооруженных сил или принятия бюджета. Положение
работающей женщины и планирование семейных расходов влияют не
только на статус женщины, изменяя соотношение ее оплачиваемого и
неоплачиваемого труда, но и ставит куда более важную проблему:
должна ли заработная плата устанавливаться лишь с учетом игры
спроса и предложения, в соответствии с ортодоксальными теориями в духе
laissez faire, - или же нам следует ограничить эту слишком свободную
игру тем, что является «справедливым» и «приемлемым» при всех
обстоятельствах.
Проблема наркомании в нашей стране практически сводится к
рассмотрению пьянства, хотя я склонен включить в нее и вопрос об
азартных играх. Я думаю, что запрещение крепких алкогольных напитков и
букмекеров было бы полезным делом. Но проблема-то таким запретом
не решится. До какой степени следует позволять скучающему или
страдающему индивиду время от времени убегать от житейских трудностей,
расслабляться, искать новые стимулы, менять свои привычки? - вот в
чем вопрос. Поэтому следует допустить разумное лицензирование
продажи спиртного, дозволенные увеселения, освященные карнавалы -
лишь бы они не угрожали здоровью и не опустошали карманы бражни-
301

Дж. M. Кейпс
ков и гуляк. Не поможет ли это защитить от непреодолимого искушения
тот несчастный слой, который в Америке именуется наркоманами?
Не буду останавливаться на ответах на данные вопросы и перейду к
важнейшей из всех политических проблем, о которой я к тому же могу
говорить наиболее квалифицированно, - к проблеме экономической.
Известный американский экономист профессор Коммонс первым
выявил природу экономического переходного периода, на начальных
стадиях которого мы находимся, различив в целом три этапа, три
экономических строя и подчеркнув, что мы вступаем именно в третий.
Первый - эра дефицита как результата «экономической
неэффективности или же... насилия, войн, плохих привычек, заблуждений». Это
время характеризуется «минимумом свободы индивида и максимумом
коммунистических, феодальных или правительственных мер контроля
с опорой на физическое насилие». Это было - за немногими и весьма
кратковременными исключениями - нормальное экономическое
состояние мира вплоть до (указывает он) XV- XVI веков.
Затем настала эра изобилия. «В период крайнего изобилия
наблюдается и максимум индивидуальной свободы, минимум принудительного
контроля со стороны правительства, а индивидуальные торговые
сделки заменяют рационирование». В XVII-XVIII веках мы вырвались из
оков дефицита на вольный воздух изобилия, а в XIX веке эта эпоха
достигла пика своей славы благодаря победе принципа laissez faire и
либерализма. И не удивительно, равно как и не стыдно, что ветераны
партии, оглядываясь на эти славные времена, вспоминают их с умилением.
Но мы сейчас входим в третью эпоху, которую профессор Коммонс
называет периодом стабилизации и с достаточными основаниями
характеризует как «действенную альтернативу Марксову коммунизму». В
данное время, говорит он, «наблюдается снижение индивидуальной
свободы, побуждаемое отчасти санкциями со стороны правительства,
но в основном экономическими ограничениями - тайными,
полуоткрытыми, полностью открытыми или же строящимися на основе
переговоров - со стороны ассоциаций, корпораций, союзов, других
коллективно организованных движений производителей, торговцев, рабочих,
фермеров, банкиров».
Несчастья нашей эпохи в области правления - фашизм, с одной
стороны, и большевизм, с другой. Социализм не предлагает умеренного
курса, ибо он также проистекает из характерных особенностей эпохи
изобилия, а именно индивидуализма laissez faire и свободной игры
экономических сил (именно перед таковыми почтительно склоняют
головы последние оставшиеся в полном одиночестве люди - кровожадные
и безрассудные издатели из Сити).
Переход от экономической анархии к такому строю, целью
которого является контроль над экономическими силами и их ориентация на
поддержку интересов социальной справедливости и стабильности, -
задача огромной сложности и в политическом, и в техническом аспек-
302

Я - ЛИБЕРАЛ?
тах. Я полагаю, однако, что подлинное назначение нового либерализма
состоит именно в поиске ее решения.
Сегодня мы получили наглядный урок того, к чему приводит
смешение идей, которые теперь являются превалирующими, - это ситуация в
угольной промышленности. С одной стороны, казначейство и
Английский банк проводят ортодоксальную политическую линию,
предполагающую, что экономические средства регуляции могут и должны исходить
из свободной игры спроса и предложения. Казначейство и Английский
банк все еще убеждены - и так дело обстояло по крайней мере две-три
недели тому назад, - что положение вещей, выводимое из предпосылок
свободной конкуренции и взаимодействия труда и капитала,
действительно и для условий современной экономической жизни.
С другой стороны, не только состояние дел, но и общественное
мнение продвинулось достаточно далеко в направлении, обозначенном
профессором Коммонсом, - к эпохе стабилизации. Профессиональные
союзы достаточно мощны, чтобы вмешаться в свободную игру спроса
и предложения, а общественное мнение - хотя не без ропота и
растущего подозрения, что эти союзы представляют-де опасность для
общества, - все же в целом поддерживает их: шахтеры не должны становиться
жертвами грубых экономических сил, которых они никогда не
приводили в движение.
Идея партии старины, что можно-де изменить, к примеру, стоимость
денег и тем самым оказать соответствующее воздействие на игру
спроса и предложения, - такая идея является достоянием пятидесяти- или
столетней давности, когда профессиональные союзы были бессильны, а
экономической колеснице смерти дозволялось крушить все на пути к
прогрессу, без удержу и даже под аплодисменты.
Половина ходячей мудрости наших государственных мужей берется
из прописей, верных или хотя бы отчасти верных для своего времени, но
день ото дня все меньше подходящих для наших дней. Мы должны
овладеть новой мудростью новых времен. И в то же время мы должны -
если стремимся хоть к чему-то хорошему - предстать людьми
неортодоксальными, беспокойными, непопулярными и непослушными по
отношению к тому, что нас породило. В экономической области это значит,
прежде всего, что мы должны осуществлять новую политику и
отыскивать новые инструменты адаптации и контроля за действиями
экономических сил, дабы они не сталкивались насильственно с современными
идеями, - идеями, в соответствии с которыми указанные силы надо
приспосабливать и усовершенствовать в интересах социальной
стабильности и социальной справедливости.
И неслучайно рассматриваемая нами стадия открытой
политической борьбы, которая будет длиться долго и примет самые
разнообразные формы, должна сосредоточиться вокруг финансовой политики.
Ибо наиболее энергичное противодействие стабильности и
справедливости, характерное для XIX века с его философией изобилия, - как раз
и связано с осуществлением изменений в уровне цен. Но следствия та-
303

Дж. M. Кейпс
ких изменений, особенно в тех случаях, когда власти пытаются
навязать их нам еще в больших дозах, чем это наблюдалось в XIX веке,
несовместимы с современными идеями и современными институтами.
Мы изменили, в чем-то незаметно, нашу философию экономической
жизни, представления о том, что разумно и что допустимо, но мы
сделали это без изменения методов принятия решений и без отказа от
наших прежних прописных истин. Отсюда наши слезы и наши тревоги.
Партийную программу необходимо развивать со всей
тщательностью день за днем под давлением актуальных событий и стимулов,
причем бесполезно определять их заранее - это можно сделать лишь в
самой общей форме. Но если либеральная партия призвана вновь
обрести силы - она должна определить свою позицию, философию и
направление. Я попытался обозначить лишь свои цели в политике и
предоставляю другим право - в свете всего мною сказанного - дать ответ
на вопрос, поставленный в начале: я - либерал?

Джон Кейнс
ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
Предисловие
Эти главы - плод короткого визита в Россию в сентябре 1925 г.
человека, несведущего в том, что касается знаний о языке и стране, но
кое-что понимающего в людях и путешествующего в компании с
переводчиком. Повод - двухсотлетний юбилей Академии наук, ранее
Императорской академии в Петербурге (ныне Ленинграде), на котором я
представлял Кембриджский университет.
Главы как таковые не строятся на широких познаниях или глубоком
опыте, не претендуют на большую значимость. Они просто описывают
впечатления наблюдателя, на котааорые можно положиться - если
учесть, что его личные пристрастия были вынесены за скобки, чтобы не
повлиять на его видение; если помнить, что он стремился передать как
можно лучше то, насколько его поразила Россия.
В дальнейшем я нередко употребляю эпитет «религиозный»,
применяя его к ученикам Ленина. Судя по письмам, которые я получил после
появления данных глав в «Нейшн», англичане поняли, что я хочу
сказать. Однако в России, мне думается, весьма немногие одобрят или
поймут такое словоупотребление. Для большевиков же это слово будет
звучать как глупое и обидное, даже просто как грубое оскорбление - как
если бы я назвал архиепископа Кентерберийского большевиком (он,
может, и заслужил бы подобную характеристику, если бы серьезно
относился к евангельским наставлениям): их претензии прямо
противоположны. «Религия», «мистицизм», «идеализм» - все эти определения в
рамках ленинистского кредо суть безусловно ерунда и вздор,
поскольку его приверженцы - это материалисты и реалисты, житейски земные
люди; и не они ли буквально на другой день [после взятия власти]
провозгласили, что в библиотеках пролетарских клубов «отделы по
религии должны содержать только антирелигиозную литературу»?
Должны быть достаточные основания в прошлом, объясняющие,
почему религия вызывает такое омерзение у русских. Нам понятно и у
нас общепринято такое словоупотребление, в соответствии с которым
подлинно религиозными людьми являются лишь мистики «высокой
305

Дж. M. Kewtc
церкви»1; кто же пытается лучше устроить жизнь на земле -
безрелигиозны. Согласно такому словоупотреблению, крики пляшущего дервиша
религиозны, а Нагорная проповедь - нет; Распутин религиозен, Толстой
же нет. Позвольте же мне поэтому объясниться: когда я в дальнейшем
буду утверждать, что ленинизм может вдохновляться религиозным
пылом, - это не значит, будто я считаю комиссаров мистиками «высокой
церкви», пляшущими дервишами или Распутиными в штатском.
Впрочем, английскому читателю подобные объяснения не так уж
нужны. Ибо мы давно знаем, что есть две ветви религии - высокая и
низкая, религия мистических лунатиков и религия практических
идеалистов. Есть и два различных проявления материалистически
ориентированного эгоизма: согласно первому, индивидуальное сливается с
безымянным мистическим единством, согласно второму - оно
содействует достижению идеальной жизни всем сообществом людей.
Приверженцы первого могут пренебрегать сторониками второго или
игнорировать их; многие последователи второго презирают первых за то,
что они-де потакают праздности и самолюбованию. Особенностью
крупных религиозных лидеров является то, что они принадлежат к
обоим направлениям одновременно. Но в любом случае, когда я говорю о
религии, то имею в виду и тех и других вместе, а не только первых.
Несколько примеров, касающихся знаменитостей наших дней,
помогут прояснить мои соображения. Некоторые французские политики,
скажем Р.Пуанкаре2, которому сильно подражают политики
Соединенных Штатов, представляются мне наиболее нерелигиозными людьми в
сегодняшнем мире; Троцкий же, мистер Бернард Шоу и мистер
Болдуин1 - каждый на свой лад - наиболее религиозными. Я не могу забыть,
что Троцкий писал: «Принять рабочую революцию во имя
возвышающего обмана значит не только отвергнуть, но и оклеветать ее. Все
социальные иллюзии, какие только набредило человечество, - в
области религии, поэзии, права, морали, философии - для того и
нужны, чтобы обмануть и связать угнетенных. Социалистическая
революция срывает покровы иллюзий, „возвышающих", то есть унижаю-
щиих обманов, смывает (кровью) с реальности грим и в той мере
сильна, в какой реалистична, целесообразна, стратегична, математична.
Ужли же революция - вот эта, что перед нами, первая с тех пор, как
земля завертелась - нуждается в приправе из романтических отсебятин,
как какое-нибудь кошачье мясо под рагу нуждается в „заячьем" соусе?»
Ему же впереди видится общество, которое «сбросило с себя
щемящую отупляющую заботу о хлебе насущном... где освобожденный
эгоизм человека - могущественная сила! - целиком направляется на
познание, преобразование и улучшение вселенной». Троцкого поэтому не
смущают средства достижения такой цели: «Сама революция не есть еще
„царство свободы". Наоборот, в ней черты „необходимости" достигают
крайнего развития... Революционная литература не может не быть
проникнута духом социальной ненависти, которая в эпоху пролетарской
диктатуры является творческим фактором в руках истории. При соци-
306

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
ализме основой общества явится солидарность. Вся литература, все
искусство будут настроены по другому камертону. Те чувства, которые
мы, революционеры, теперь часто затрудняемся назвать по имени, - до
такой степени эти имена затасканы ханжами и пошляками:
бескорыстная дружба, любовь к ближнему, сердечное участие - будут звучать
могучими аккордами в социалистической поэзии»4.
Нельзя не почувствовать, что такие настроения вряд ли могут с
равной искренностью, серьезностью, эмоциональной силой звучать в
речах, к примеру, сеньора Муссолини или президента Калвина Кулид-
жа5. Дуче может представляться повесой, поддающимся исправлению, а
президент - респектабельной персоной, чье спасение сомнений не
вызывает. Но кто они в действительности? Я не скажу с определенностью -
ведь о таких вещах иногда можно судить вблизи, но их трудно
различить на расстоянии. Перед поездкой в Россию у меня были похожие
сомнения и относительно коммунистов. То, что я узнал там и не мог бы
узнать больше нигде, позволит дать на это частичный ответ.
Ноябрь 1925 г.
Глава I
Что такое коммунистическая вера?
Быть здравомыслящим в суждениях о России чрезвычайно трудно. И
даже будучи здравомыслящим - как составить верное впечатление о
чем-то столь незнакомом, переменчивом и противоречивом, ведь ни у
кого в Англии нет возможности оценить соответствующие знания и
опыт? Ни одна английская газета не имеет постоянного
корреспондента в России. У нас есть все основания не слишком доверять тому, что
советские власти сами говорят о себе. Большинство новостей до нас
доходят от предубежденных лейбористских депутаций или от столь же
предубежденных эмигрантов. А потому пелена тумана отделяет нас от
входа в иной мир, где правит, ставит эксперименты и устанавливает
своеобразный порядок Союз Социалистических Советских Республик*.
Россия расплачивается за годы «пропаганды», которая, лишив людей
доверия к словам, в конце концов почти разрушила способы
коммуникации с другими странами.
Ленинизм - это комбинация двух вещей, которые европейцами на
протяжении нескольких столетий помещаются в разных уголках души, -
религии и бизнеса. Нас шокирует такое сочетание, ибо для нас
ленинизм - это новая религия, и одновременно мы относимся к этому с
пренебрежением, ибо если бизнес подчиняется религии, а не религия
бизнесу, то он становится крайне неэффективным.
* Так в тексте (прим. пер.).
307

Дж. M. Кейнс
Подобно другим новым религиям, ленинизм черпает силы не у
большинства, а у незначительного меньшинства ревностных приверженцев;
рвение и нетерпимость последних делают одного из них равным по
силе ста безразличным. Как и в иных новых религиях, ведущую роль в
нем играют те, кто может сочетать новый дух с устремленностью к
благим деяниям - в большей степени и, вероятно, с большей искренностью
по сравнению с теми, кто следует за ними, т. е. политиками, которым
присуща по крайней мере допустимая в их деле доля цинизма; которые
могут улыбаться, равно как и хмуриться; которые могут
представляться последовательными «экспериментаторами», освобожденными
данной религией от обязательств перед истиной и состраданием, - но в то
же время считаться с фактами и выгодой. Указанные
экспериментаторы не чужды вследствие этого и лицемерия (обвинения в котором
поверхностны и бесполезны, поскольку они касаются именно
политиков - хоть мирских, хоть церковных).
Подобно другим новым религиям, коммунизм склонен лишить
повседневную жизнь ее яркого, бодрого, свободного настроя, требуя
взамен однообразия и сурового выражения на лицах своих приверженцев.
Как и иные новые религии, он преследует - несправедливо и
безжалостно - тех, кто активно против него выступает. Подобно всякой новой
религии, он неразборчив в средствах. Как и иные новые религии,
ленинизм преисполнен миссионерским рвением и вселенскими
притязаниями. Однако сказать, что ленинизм - это вера небольшого числа
ведомых демагогией фанатиков, осуществляющих преследования
инакомыслящих и пропаганду, значит сказать: он - действительно религия, а
не просто партия, Ленин - это Магомет, а не Бисмарк, - сказать не
больше, но и не меньше этого. Если мы сожмемся от страха в наших
капиталистических креслах, то сможем представить себе коммунистов
России в виде неких ранних христиан, ведомых Аттилой, который
использует к тому же средства святой инквизиции и иезуитские миссии,
дабы последовательно осуществлять экономические требования Нового
Завета. Если же мы предпочтем пребывать в этих креслах спокойно - то
не следует ли нам с надеждой повторять: выдвигаемые ими
экономические требования, к счастью, столь несовместимы с природой человека,
что их нельзя навязать с помощью ни проповедников, ни армии и они
обязательно закончатся неудачей.
В связи с этим возникают три вопроса. Является ли новая религия
хоть в чем-то истинной или отвечающей запросам души современного
человека? Является ли она в своем материальном выражении столь
несостоятельной, что это делает ее неспособной к развитию? Сможет ли
она с течением времени - при соответствующих смягчениях и
добавлениях - охватить большинство людей?
Что касается первого вопроса, то индивид, вполне
удовлетворяющийся христианским капитализмом или же капитализмом
эгоистическим, вряд ли поддастся на уловки, направленные к сокрытию истины;
для такого индивида подходит любая религия - или же никакая. Но мно-
308

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
гие живущие в наши времена безрелигиозные люди все же склонны
сильно увлекаться любой действительно новой религией, а не просто
возобновлением какой-либо старой; они хотят испытать на прочность и
данную религию. Тем более что эти новые вещи привносятся Россией,
красивым и беззаботным младшим чадом европейского семейства, еще не
потерявшим волос со своей головы; это чадо находится ближе
одновременно и к земле, и к небесам, чем его старшие и лысые собратья на Западе.
Родившись на два столетия позже, оно еще способно преодолеть
разочарования прочих великовозрастных членов семейства до того, как
расстанется с гением юности и предастся привычкам комфорта. Я
симпатизирую тем, кто находит в Советской России нечто хорошее в этом плане.
Но что можно сказать, взглянув на реальное состояние дел? Для
меня, взращенного на воздухе свежем и не замутненном религиозными
страхами, не испытывающего страха перед чем бы то ни было, -
красная Россия наполнена многим таким, что вызывает неприятие.
Комфорт и привычки предписывают нам воздерживаться от осуждений, но
я просто не готов принять исповедание, которое безразлично к тому,
насколько может разрушиться свобода и безопасность в повседневной
жизни, которое безоговорочно использует как свое орудие преследования и
разрушения, которое сеет международные раздоры. Как можно
согласиться с политикой, считающей нормальными затраты в миллионы
фунтов стерлингов на подкуп шпионов в каждой семье и каждой группе
внутри страны, на разжигание волнений за границей? Может быть, это не
худшая и даже более целесообразная политика по сравнению с жадными,
воинственными и империалистическими устремлениями других
правительств. Но все же она должна быть гораздо лучше, чтобы можно было
бы заставить меня изменить своим привычкам. Как я могу воспринять
исповедание, которое, можно сказать, предпочитает водоросли рыбе,
т.е. возвышает грубый пролетариат над утонченной буржуазией и
интеллигенцией, - ведь именно эти классы, вопреки всем своим недостаткам,
обеспечивают качество жизни и надежно сохраняют плоды всех
человеческих достижений? А если нам и нужна религия - сможем ли мы ее
отыскать в туманном вздоре красной литературы? Образованному,
скромному, интеллигентному сыну Западной Европы весьма затруднительно
найти в ней свои идеалы без того чтобы он сначала не подвергся
странному и неприятному процессу обращения в новую веру, которая изменит
все его ценности, - процессу, в общем-то известному.
И все же мы не уловим сущности новой религии, если остановимся
на данной позиции. Коммунист может без колебаний ответить, что все
это имеет отношение не к его окончательной вере, а всего лишь к
тактике Революции. Ибо он верит в две вещи: в устроение Нового порядка
на земле и при этом в метод революции как единственно возможное для
данного дела средство*. Новый порядок не следует-де соизмерять ни с
* В данной главе я использую термин «коммунизм» для указания на Новый порядок, а не
как лейбористские политики в Британии, применяющие его для обозначения
революции - всего лишь средства достижения этого порядка.
309

Дж. M. Кейнс
ужасами революции, ни с лишениями переходного периода. Революция
же должна выступать как высший пример средства, оправдываемого
целью. Поэтому ее солдат обязан умертвить в себе человеческую
природу, стать беспринципным и безжалостным, обречь себя на жизнь без
радости и спокойствия - чтобы оставаться средством, а не целью даже
в своих устремлениях.
В чем же тогда суть новой религии как предвестника Нового
порядка на земле? Как сторонний наблюдатель, я этого просто не знаю.
Иногда из высказываний ее глашатаев вытекает, что этот Порядок чисто
материален и техничен - в том же самом смысле, что и порядок
современного капитализма. Иными словами, коммунизму-де в конце концов
просто следует быть более действенным техническим инструментом
для достижения тех же материальных благ, которыми обладает и
капитализм; предполагается, что коммунизм освоит новые поля для
больших урожаев и сможет более рационально обуздать силы природы. В
таком случае это вовсе не религия, а всего лишь обман, позволяющий
облегчить переход к тому, что, возможно, станет (а возможно, и не
станет) улучшенными экономическими методами. Но я подозреваю,
что фактически подобные разговоры в основном являются реакцией
против обвинений в экономической неэффективности, которые мы
предъявляем коммунизму; однако в сердцах русских коммунистов есть
и нечто, в немалой степени касающееся всего человечества.
В ряде отношений коммунизм просто следует некоторым уже
известным религиям. Он воодушевляет рядового человека и делает его
могучим. Здесь нового мало. Однако есть и другой фактор, в котором
тоже не так много нового, но который тем не менее - в измененной
форме и в новой постановке - может привнести нечто оригинальное в эту
подлинную религию будущего (если только бывает подлинная
религия). В ленинизме абсолютно, вызывающим образом отсутствует
сверхъестественное начало; его эмоциональная и этическая сущность
концентрируется вокруг индивидуальных и общественных установок в
отношении любви к деньгам.
Я не считаю, что русский коммунизм изменяет или даже стремится
изменить природу человека, что он делает евреев менее жадными, а
русских менее расточительными, чем они были до него. Я даже не считаю,
что он способствует установлению принципиально нового идеала. Я
думаю, что он просто стремится создать общественный строй, при
котором денежные расчеты как мотивы, влияющие на действия человека,
приобрели бы лишь относительное значение; общество, в котором
социальные привилегии распределялись бы по-иному; общество, где
формы поведения, ранее бывшие нормальными и достойными
уважения, теперь получили бы иную оценку.
В сегодняшней Англии талантливый и добродетельный юноша,
вступая в жизнь, будет выбирать между гражданской службой и
поисками удачи в бизнесе; в общественном мнении он немного потеряет,
если предпочтет второе первому. Как таковое, делание денег - причем как
310

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
можно больших - занятие, достойное не меньшего, а может, и большего
почтения в социальном плане, чем посвящение своей жизни служению
Государству или Религии, образованию, воспитанию или искусству. Но
следует иметь в виду, что в будущей России карьера дельца станет
попросту неприемлемой для респектабельного человека, подобно карьере
«джентльмена удачи» - вора-взломщика или того, кто достиг сноровки
в подлогах и хищениях. Даже такие замечательные следствия любви к
деньгам в нашем обществе, как бережливость и экономность,
достижение финансовой обеспеченности и независимости своей и своей семьи,
которые пока не считаются в России морально неприемлемыми,
требуют, как там полагают, такого труда и столь неосуществимы на
практике, что на это не стоит тратить времени. Каждый должен
работать на общество - гласит Новое кредо; и если человек действительно
выполняет свой долг, то и общество поддерживает его.
Но подобная система вовсе не означает полного уравнивания
доходов - по крайней мере в настоящее время.
Способный и преуспевающий гражданин в Советской России имеет
больше доходов и живет благополучнее, чем другие люди. Комиссар,
получающий 5 фунтов в неделю {плюс разные бесплатные услуги,
автомобиль, квартиру, ложу в театре и т.д.), живет куда лучше такого
гражданина - но по крайней мере не так, как живет состоятельный человек в
Лондоне. Преуспевающий профессор или чиновник, получающий 6-7 фунтов
{минус различные налоги), вероятно, имеет реальные доходы раза в три
больше, чем пролетарий, и раз в шесть больше, чем беднейший
крестьянин. Но некоторые крестьяне живут в 3-4 раза богаче, чем другие.
Человек, потерявший работу, получает какую-то часть зарплаты. И никто не
может позволить себе с этими средствами отложить что-нибудь на
стоящую вещь из-за высоких цен в России и неэластичного прогрессивного
налогообложения; достаточно трудна и повседневная жизнь.
Прогрессивное налогообложение, способы оценки доходов, иные предписания по
самому своему характеру таковы, что в действительности ставят в
невыгодное положение тех, чьи доходы признаются превышающими 8 или
10 фунтов стерлингов в неделю. И не существует других возможностей
получить большие доходы, помимо тех, которые связаны с
определенной долей риска, сопряженного с повсеместными взятками и хищениями;
таковые в России не исчезли, даже усилились, хотя любой понуждаемый
к ним расточительностью или инстинктами подвергается серьезной
опасности разоблачения и наказания, включая смертную казнь.
Но на данном этапе действенная система, обеспечивающая
реальный запрет выгодной купли и продажи, невозможна. Политически
подобные дела не запрещены, но заниматься ими считается опасным и
постыдным. Частные торговцы - своего рода дозволенные законом
отверженные, бесправные и незащищенные, подобно евреям в Средние века;
для тех, у кого преобладают склонности к торговле, создана отдушина,
но торговля не является все же естественным и вызывающим одобрение
занятием нормального человека.
311

Дж. M. Кейнс
Я думаю, что в результате подобных социальных перемен могут
произойти и реальные изменения в отношении к деньгам; вероятно,
такие изменения будут куда значительнее в новых поколениях, которые
вырастут, не зная никакого иного к ним отношения. Народ в России
весьма жаден на деньги, может быть, не только из-за бедности, по
крайней мере он столь же жаден, как и все остальные народы. Но умение
делать деньги и хранить их, как это принято у нас, не входит в жизненные
расчеты разумного человека, который приемлет советские законы. А
общество, где такое отношение к деньгам хоть в какой-то мере
справедливо, - довольно настораживающее нововведение.
Теперь все это может показаться утопичным или деструктивным по
отношению к подлинному благосостоянию, хотя, вероятно, это не
столь утопично - поскольку носит глубоко религиозный характер, -
чем если бы здесь преследовались какие-то реальные цели. И можно ли
утверждать, как делает большинство из нас, что такая позиция
неискренна или безнравственна?
Глава II
Экономика Советской России
Мы не поймем ленинизма до тех пор, пока не увидим, что он
представляет собой навязываемую насильно миссионерскую религию и
одновременно - экспериментальный экономический метод. Отсюда
правомерен и следующий вопрос - не является ли этот метод столь
неэффективным, что может повлечь за собой лишь несчастье?
В экономической системе Советской России происходили и
происходят столь быстрые изменения, что получить точный и
взвешенный ответ на этот вопрос невозможно. Без особого риска здесь можно
применить лишь метод проб и ошибок. Трудно найти более
искреннего экспериментатора, чем Ленин, во всем, что не затрагивает
центральных положений его Веры. Поначалу было немало неясностей в том, что
считать существенным, а что нет. Например, доктрина, утверждавшая,
что деньги в большинстве случаев должны быть упразднены, сегодня
считается ошибочной; признается, что в использовании денег как
инструмента распределения и учета нет никакого противоречия с
коммунизмом. Правительство склоняется также к той точке зрения, что сегодня
разумнее сочетать политику ограниченной терпимости с
периодическими чистками и выдворениями по отношению, например, к старой
интеллигенции, которая сохраняет верность своей стране; столь же
избирательны отношения к частным торговцам и даже иностранным
капиталистам - без попытки сокрушить эти элементы всецело.
Предполагая, с одной стороны, осуществление полного контроля над системой
образования и воспитанием юношества, а с другой - постепенное улуч-
312

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
шение техники государственной торговли и рост государственного
капитала, правительство надеется избавиться с течением времени от этих
«языческих союзников». Так, почти все представители
некоммунистической интеллигенции с довоенным образованием находятся сейчас на
правительственной службе, часто занимая важные и ответственные
посты с относительно высоким жалованьем; частная торговля снова
законна, хотя ненадежна и затруднена; иностранные капиталисты,
которым предоставляются краткосрочные преимущества по сравнению с
контролируемым правительством импортом в торговле внутри России,
могут, на мой взгляд, рассчитывать сегодня с определенной степенью
уверенности, что их деньги будут им возвращены по приемлемому
курсу. Но неустойчивый характер поиска подобных выгод в Советской
России все же не позволяет делать каких-либо общих выводов. Ведь
почти каждый может сказать о стране и истину и ложь одновременно -
и в этом причина того, что критики - смотря по тому, настроены они
дружески или враждебно - добросовестно выдают совершенно
противоположные сведения об одних и тех же вещах.
Дальнейшие трудности в налаживании эффективной экономической
системы связаны с тяжелыми материальными условиями прежних лет,
которые могли бы жестоко потрясти и любую иную экономическую
систему. За материальными потерями и дезорганизацией Великой войны6
последовал ряд гражданских войн, отлучение от остального мира,
несколько плохих урожаев, которые отчасти были результатом плохой
организации, а отчасти - неблагоприятного стечения обстоятельств. Тем
не менее советские экспериментаторы, думается, не без оснований,
утверждают, что по меньшей мере после пяти лет мира и хорошей погоды
можно будет прямо говорить о благоприятных результатах.
Если же делать какое-либо обобщение, исходя из современного
положения вещей, то оно может быть таковым: при низком уровне
эффективности система все же функционирует и обладает моментами
устойчивости. Я выскажу суждение о положении России в настоящем, чтобы
приблизительно представить и ее будущее.
Россия сейчас - страна со 140 млн. населения, из которого шесть
седьмых заняты в сельском хозяйстве и живут в деревнях, а одна
седьмая - горожане и заняты в промышленности. Городское и
промышленное население, которое, как видится случайному визитеру, не
обеспечивает само себя, живет, надо сказать, по более высоким стандартам, чем
это позволяют его доходы. Подобные избыточные расходы
покрываются эксплуатацией крестьянства, допустимой только потому, что
городское население составляет численно незначительную часть всей
страны. Тем самым коммунистическое правительство задабривает
(говоря относительно) пролетариат - который, конечно, ощущает эту
особую заботу, - за счет эксплуатации крестьянства; в то же время
крестьяне, несмотря на такую эксплуатацию, не желают менять
правительство, ибо оно дало землю. Устанавливается определенное равновесие -
как в экономической, так и в политической сфере, что развязывает ру-
313

Дж.М.Кейпс
ки Советскому правительству в его попытках осуществлять серьезную
экономическую реорганизацию.
Официальные методы эксплуатации крестьян - не столько
налогообложение, хотя налоги на землю составляют важную часть бюджетных
поступлений, сколько политика цен. Монополия на импорт и экспорт,
фактический контроль над промышленным производством позволяют
властям придерживаться разноуровневых цен, крайне неблагоприятных
для крестьянства. У них закупают зерно по ценам, гораздо более низким
по сравнению с мировыми, и продают крестьянам текстиль и другие
промышленные товары по заметно более высоким ценам*; разница
между ними и составляет фонд, из которого можно обеспечивать
сверхвысокие цены, равно как и покрывать общие издержки неэффективного
производства и распределения. Монополия на внешнюю и внутреннюю
торговлю, позволяя удерживать разрыв между уровнями цен на внешнем и
внутреннем рынках, может быть использована таким образом, чтобы
поддерживать паритет в обмене на иностранную валюту - вопреки
падению покупательной силы денег. Реальная ценность рубля внутри России,
по общему признанию, куда ниже по сравнению с его номинальной
стоимостью, измеряемой валютным курсом.
Но это средство, будучи эффективным для достижения целей в
настоящем, а видимо, и в дальнейшем, неизбежно порождает два
гибельных фактора неэффективности. Низкие цены на сельскохозяйственную
продукцию по сравнению с промышленной - серьезное средство
сдерживания ее выработки, а ведь она составляет реальное богатство
страны. Фундаментальная проблема Советского правительства - занять
достаточно прочные финансовые позиции, чтобы быть в состоянии
оплатить крестьянам их продукцию по ценам, более близким к реальным,
что, конечно же, явится для них стимулом к повышению
производительности.
В то же время задабривание в городах пролетариев, реальные
доходы которых в ряде отношений вдвое выше, чем доходы крестьян, и, как
утверждается, во всех отношениях достигли около 80% довоенного
уровня, - делает их жизнь куда привлекательнее по сравнению с
жизнью крестьян. Стимулы миграции из деревни в город значительно
превышают потенциал промышленности с ее поврежденным
оборудованием и дефицитом оборотного капитала; принимать новых рабочих в
этих условиях трудно. И ничто не смогло бы остановить миграцию,
если бы не ощущались трудности с жильем и недостаток в рабочих
местах, нужных теперь городам, - крестьянин, прибывающий в Москву,
уведомляется уже на вокзале, что он не сможет найти ни работы, ни жи-
* Народный комиссариат внутренней торговли Северного Кавказа (National Comissarial
for Inland Trade for Nothcrn Caucasia) извещал в сентябре, что крестьянство
воздерживается продавать зерно в таком количестве, в каком может, ибо считает, что
его требования о промышленных товарах не находят поддержки. Крестьяне заявляют,
что «цены на зерно были нормальными, но цены на одежду - неправдоподобны».
Комиссариат считает, что они должны получать около трех ярдов ткани за пуд
(36 фунтов) зерна, а получают они в действительности менее ярда.
314

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
лья. Но такие устрашения достигнут своей цели только тогда, когда
города станут перенаселенными и безработица достигнет невиданного
уровня. А за два года она ужесточилась и расширилась; не заняты, по
моему мнению, от 20 до 25 процентов всех промышленных рабочих
России - это, скажем, 1500000 человек из общего числа 6000000. Далеко
не все из них получают от своих производств пособие по безработице,
составляющее около трети их нормальной зарплаты; вследствие этого
оно не так-то далеко отстоит от трудовых доходов бедного
крестьянства. В результате эта ширящаяся армия безработных ложится тяжелым
финансовым бременем на ресурсы государственных предприятий.
Такое положение дел побуждает усваивать уроки буржуазной экономики,
в равной степени применимые и к коммунистическому государству, а
именно: уменьшение производства связано с регуляцией уровня
относительных цен или с нормировкой уровней заработной платы, так чтобы
один род занятий не получал незаслуженных преимуществ перед
другим. Но это состояние показывает также, что похожие неурядицы могут
возникнуть в полностью отличающихся условиях и по совершенно
другим причинам; так, со стоящей в России проблемой относительной
заработной платы и относительных цен отчасти сталкиваемся и мы.
Таким образом, реальные доходы русских крестьян составляют
немногим больше половины того, какими они должны быть, в то время
как -русский промышленный рабочий страдает от перенаселенности и
безработицы как никогда ранее. Тем не менее нельзя сомневаться в
наличии здесь определенных признаков политической и экономической
стабильности. Советское государство не столь неэффективно, чтобы
оно не могло развиваться. Оно прошло через куда более тяжелые
времена по сравнению с нынешним. Оно установило организацию,
контролирующую всю активную экономическую жизнь; организацию,
хотя и неэффективную в нормальных условиях, но способную
преодолевать хаос и разруху; организацию, все еще существующую и
функционирующую. Оно устанавливает уровень жизни, низкий по сравнению с
нашим, но защищающий от голода и смерти и обеспечивающий даже
какой-то комфорт. Любой согласится, что в последний год заметно
громадное улучшение. Собран относительно неплохой урожай.
Условия жизни явно улучшились. Некоторые из грандиозных схем нового
режима начинают приобретать видимые очертания. Ленинград скоро
получит энергию и свет от крупнейшей и самой современной в мире
электростанции. Растут в численности и хорошо оборудуются сортосе-
менные участки, которые будут продавать крестьянам лучшие семена
последних гибридных сортов.
После долгих дебатов с Зиновьевым два «железнобоких»
коммуниста, которые сопровождали его, выступили вперед и заявили мне с
фанатичной верой в глазах: «Мы предсказываем вам, что через 10 лет
уровень жизни в России будет выше довоенного, а в остальной Европе -
ниже». Если принять во внимание естественные богатства России и
неэффективность старого режима - равно как и проблемы Западной Ев-
315

Дж. M. Кейнс
ропы и нашу явную неспособность справиться с ними, - то можем ли
мы чувствовать себя уверенными, что эти товарищи вовсе не правы?
Глава III
Способность коммунизма к саморазвитию
На мой третий вопрос все еще нет ответа. Сможет ли коммунизм с
течением времени - при соответствующих смягчениях и добавлениях
примесей - охватить большинство людей?
Я не могу дать ответ на то, что покажет лишь время. Но я могу с
уверенностью заключить, что если коммунизм достигнет определенного
успеха, - это произойдет не за счет экономических
усовершенствований, а за счет его религии. Склонность к присущему нам критицизму
ведет к двум противоположным ошибкам. Мы настолько ненавидим
коммунизм, рассматривая его как религию, что преувеличиваем его
экономическую неэффективность, и в то же время нас настолько
впечатляет его экономическая неэффективность, что мы недооцениваем
его как религию.
Будучи экономистом, я не могу допустить, что русский коммунизм
внесет какой-либо интеллектуальный или научный вклад в решение
наших экономических проблем. Я не думаю, что у него имеется или даже
мог бы быть хоть какой-нибудь полезный экономический метод,
который мы при желании не могли бы применить - с равным или большим
успехом - в обществе, несущем на себе следы если не
индивидуалистического капитализма XIX в., то британских буржуазных идеалов.
По крайней мере, оставаясь на почве теории, я не верю в возможность
какого-либо экономического улучшения, для которого необходимым
средством явилась бы революция. В то же время мы можем потерять
все, избрав методы насильственного изменения. В промышленных
условиях Запада тактика красной революции ввергла бы население в
тягостную бедность и привела к гибели.
Но в чем сила коммунизма как религии? Думается, она значительна.
Возвеличение обыкновенного человека - это догмат, который до сих
пор воздействовал на большинство. Любая религия и узы,
объединяющие единоверцев, имеют превосходство над эгоистической
раздробленностью неверующих.
Что касается современного капитализма, то он абсолютно
безрелигиозен, не имеет внутреннего единства, сильного общественного духа;
часто - хотя и не всегда, - это просто некая совокупность владельцев
собственности и ее искателей. Подобная система должна преуспевать
не умеренно, а по нарастающей, чтобы успешно развиваться. В XIX в.
капитализм в определенном смысле носил идеалистический характер,
по крайней мере представлял собой единую и самодостаточную систе-
316

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
му. Он был не только весьма успешным, но и с нарастающей силой
поддерживал наши надежды на будущие достижения. Сегодня же
наблюдаются лишь умеренные успехи. Если безрелигиозный капитализм
вознамерится окончательно поразить религиозный коммунизм -
недостаточно, чтобы он был просто более эффективным экономически; он должен
быть действеннее во много раз.
Мы были склонны верить, что современный капитализм в состоянии
не только поддерживать существующий уровень жизни, но и
постепенно вести к экономическому раю, где мы станем относительно
свободными от хозяйственных забот. Сегодня мы сомневаемся в способности
делового человека привести нас к чему-то качественно лучшему, чем
наше настоящее состояние. Если смотреть на такого человека как на
средство - он допустим, если же как на цель - он не так уж
удовлетворителен. Отсюда сомнения некоторых в том, следует ли
довольствоваться материальными преимуществами, извлекаемыми из разведения
бизнеса и религии по разным уголкам души, - ценой снятия вопроса о
материальном благополучии. Протестанты и пуритане могли
разводить их безболезненно, ибо активность первого рода пронизывала
земное, а вторая - небесное, которое в то же время наличествовало везде.
Прогрессист также может разделять их безболезненно, поскольку он
рассматривал первую как средство достижения рая на земле в будущем.
Но есть и третье состояние ума, при котором мы не полностью верим ни
во всепроникающие небеса, ни в прогресс как надежное средство
устроения в будущем рая на земле. Если же небесное не всесильно и не
наступит в будущем - оно должно либо появиться здесь и теперь, либо не
существовать вовсе. А если экономическому прогрессу нет моральных
ограничений, то отсюда следует: мы больше не должны жертвовать
моральным ради материального - иными словами, мы не можем больше
разводить бизнес и религию по разным уголкам души. И мысль
человека может заблуждаться на таких путях настолько, что он готов пытливо
искать нечто подобное в самом сердце коммунизма, полностью
отвлекаясь при этом от его наружного образа, представляемого нашей прессой.
По крайней мере для меня с каждым днем становится все яснее, что
моральные проблемы нашего времени сосредоточиваются вокруг
любви к деньгам с обычным обращениям в девяти случаях из десяти к
денежным мотивам в жизненных делах; они связаны со всеобщим
стремлением людей лишь к частной экономической защищенности как
предмету первостепенных вожделений, с общепринятым одобрением денег
как меры подлинного успеха и с социальными апелляциями к
инстинкту накопления как основе необходимого обеспечения семьи и будущего.
Авторитет религий падает, они утрачивают свое моральное значение,
хотя и предлагают вполне приемлемые формы магических церемоний и
социальных ритуалов; такая ситуация связана с тем, что современные
религии - в отличие от их прежних вариантов - не затрагивают
вышеприведенных существенных предметов. А революция на фоне подобных
размышлений и чувств по отношению к деньгам может отвечать расту-
317

Дж.М.Кейнс
щему стремлению к осуществлению идеала в современных условиях.
Вероятно, поэтому русский коммунизм - действительно первый, хотя и
запутанный, вариант новой великой религии.
Приезжающие в Россию и стремящиеся без предубеждений
проникнуться ее атмосферой не могут, я думаю, не заметить двух настроений -
угнетенности и приподнятости. Сэр Мартин Конвей в своей правдивой
и искренней книге «Сокровища искусства в Советской России» так
описывал свой отъезд из страны: «...После длительных остановок поезд стал
за полмили от финской границы, где паспорта, визы и багаж проверили
еще раз, куда менее дотошно. Станция - новое строение, в красивом
месте, простое, чистое, удобное, обслуживание весьма учтивое. Имеется
приятный буфет, где простая, но вкусная еда подается с радушием.
Казалось бы, неблагодарно говорить так после всей
доброжелательности по отношению ко мне в России, но положа руку на сердце, я
должен признаться: на первой станции в Финляндии я испытал такое
чувство, как будто освободился от тяжкого бремени, давившего на меня. Я
не могу точно объяснить, как ощущалось это бремя. Я не испытывал
его сразу по прибытии в Россию, но с каждым днем оно медленно
накоплялось. Чувство свободы постепенно исчезало. Хотя каждый может
воспринимать это давление по-своему, оно всеохватывающе. Никогда
я не чувствовал себя в такой степени чужаком в чужой стране; день за
днем то, что ощущалось смутно, приобретало более отчетливые
формы, представая как постоянно усиливающееся сознательное давление.
Я подумал, что другие могли испытывать подобное и в царской России.
Американцы часто гордятся тем, что они называют „воздухом
свободы", считая его особой чертой своей страны. Они обладают им, как и
все англоговорящие доминионы. Моральная атмосфера России прямо
противоположна по своему эмоциональному настрою.
Часть Финляндии, в которую прибыл наш поезд, не отличалась по
своим природным особенностям от того, что находилось по ту сторону
границы, но мы ощутили себя так, как будто получили „небольшое
приятное наследство" со знаком комфорта и даже преуспеяния...»
Настроение подавленности лучше не опишешь. Оно является, без
сомнения, отчасти результатом красной революции - и очень много есть в
России такого, что заставляет молиться об избавлении любой страны от
подобных путей достижения своих целей. Отчасти же оно, вероятно, -
следствие какого-то звероподобия русской натуры - или же русской и
еврейской натур, в случае, когда они соединяются, как теперь. Но
отчасти такое настроение - свидетельство впечатляющей убежденности
красной России, ее высшей серьезности, другой стороной которых
является энтузиазм. Трудно найти что-либо более серьезное, чем
русский человек в период Революции, - он серьезен даже в состоянии
радости и духовного подъема, так серьезен, что временами забывает о
завтрашнем дне, а часто и о сегодняшнем. Иногда эта серьезность груба,
бестолкова и порождает крайности. Нормальный коммунист личност-
но бесцветен, в точности как методист, - независимо от возраста. На-
318

ВЗГЛЯД НА РОССИЮ
пряженность же атмосферы такова, что в ней трудно удержаться,
поэтому возникает сильное желание возвратиться к легкомысленной
раскованности Лондона.
И все же энтузиазм - если им проникнуться - большое дело.
Временами ощущается, что именно здесь, несмотря на бедность, глупость и
притеснения, - лаборатория жизни. Здесь различные химические
элементы комбинируются по-новому, здесь они могут порождать
неприятный запах и даже взрываться. Но кое-что в случае удачного исхода
может и получиться. Более того, подобный исход всего совершающегося в
России значимее того, что происходит (как нам говорят) в
Соединенных Штатах Америки.
Я думаю, будет в чем-то разумно и побаиваться России,
уподобляясь джентльмену, который пишет в «Тайме». Но если Россия намерена
воздействовать на окружающий мир - это произойдет не благодаря
деньгам мистера Зиновьева; Россия никогда не станет для нас серьезной
угрозой без своей моральной силы. Поэтому - ибо жизнь не стоит на
месте и пока не наметилось движение вспять - мне хотелось бы дать
России шанс, помочь, а не препятствовать ей. Ибо (если отвлечься от
многого) насколько охотнее я содействовал бы, будь я русским,
Советской, а не царской России! Я не с большей охотой подписался бы под
новыми официальными догмами, нежели под старыми; я испытывал бы
не меньшее отвращение к деяниям новых тиранов, чем к деяниям
старых. Но я чувствовал бы, что смотрю в направлении возможных
перспектив, а не в сторону; ведь из грубости и глупости старой России
не могло выйти ничего хорошего, но под корой грубости и глупости
новой России могут скрываться крупицы идеала.

Бенедетто Кроче
ЛИБЕРИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ
Экономическая формула либерализма имеет общие характер и
источники с политической формулой либерализма и так же, как она, исходит
из вышеизложенной концепции - имманентной и историцистской
концепции жизни. Авторитарному требованию определять с самого
начала, как люди должны политически мыслить и вести себя, полностью
соответствует требование определять таким же образом в экономике,
например, цену вещей, «справедливую цену». И то и другое - явления
средневековые, но они вновь и вновь дают о себе знать, даже в наши
времена, которые, после всего происшедшего с тех пор, казалось бы,
достаточно далеки от Средневековья. Обоим эти требованиям
противостоят либерализм и либеризм. К ним присоединяется в эпоху
господства науки идея свободного исследования и свободной дискуссии, или,
точнее, представление о том, что истина является не чем-то готовым, но
вечным становлением, что это не вещь, а мысль, более того, - само
мышление. Историки показывают, каким образом все эти и другие
аналогичные и родственные им свободы осознавали себя и как они
формировались, развивались и утверждались в юридических институтах в
течение Нового времени.
Не возникает, следовательно, никаких затруднений, пока
ограничиваешься признанием действия одного и того же принципа в разных
сферах жизни. Но трудность сразу же обнаруживается, как только
экономическому либерализму придается значение правила или верховного
закона общественной жизни; ибо тогда он ставится рядом с этическим
и политическим либерализмом, который также объявлен правилом и
верховным законом общественной жизни, и отсюда обязательно
рождается конфликт. Два закона одинакового уровня в одной и той же
области - это явно чересчур: один из них лишний. За исключением того
случая, когда доказывается ложность их обоих, один из них должен
подчинить или, лучше сказать, растворить в себе другой; и если такое
растворение совершается тем из двух законов, которому по справед-
320

ЛИБЕРИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ
ливости принадлежит примат, или исключительное право, хорошо;
если же другим, низшим, - мы имеем попытку узурпации.
Именно это случилось сейчас, когда экономическому либерализму
было придано значение общественного закона, ибо тем самым он из
правомерного экономического принципа превратился в
неправомерную этическую теорию, в гедонистическую и утилитаристскую мораль,
которая возводит в критерий добра максимальное удовлетворение
желаний как таковых, а оно неизбежно оказывается, под этим внешне
количественным выражением, удовлетворением индивидуальной прихоти
общества, понятого как сумма или среднее арифметическое индивидов.
Эти связи либерализма с этическим утилитаризмом известны, как
известно и то, что в одной из форм, ставшей популярной благодаря Бастиа1,
утилитаризм попытался идеализировать себя в виде общей
космической гармонии как закона Природы или божественного Провидения.
Оставляя в стороне философию Бастиа, которая, правда, не была
подвергнута критике в своем логическом основании, однако сейчас не
только отвергнута, но и забыта (а следовало бы не забывать ее как
типичную форму ошибки, способной возродиться), отметим, что в
незаслуженном возведении либеристского принципа в ранг общественного
закона таилась причина того мнения, будто сам этот принцип должен
быть отвергнут. В действительности чисто утилитарному
удовлетворению потребностей противостоит, как высшая необходимость,
нравственное требование; средним величинам утилитарного удовлетворения,
более или менее распространенного и в целом количественного,
противостоит качественное, то есть нравственное по своему качеству. Не
стоит также, с целью выхода из затруднения, разграничивать сферы того,
чему следует предоставить свободу действия, и того, чему не следует ее
предоставлять, потому что и эта постановка проблемы является
ложной в свете этики, которая игнорирует или отвергает понятие
«дозволенного», законного и разрешенного. Тем более что при попытках
провести конкретно это разграничение обе сферы смешиваются и
становится очевидным, что либо позволено все, либо ничего.
Трудность разрешается признанием примата не за экономическим
либеризмом, а за этическим либерализмом и трактовкой
экономических проблем общественной жизни в связи с этим последним. Этический
либерализм не терпит авторитарной регламентации экономической
деятельности, рассматривая ее как сковывание воображения человека и,
стало быть, как препятствие росту благ и богатства. В этом смысле он
движется в том же направлении, что и либерализм, что естественно при
общем идейном корне. Но он не может согласиться с тем, что блага суть
только то, что удовлетворяет индивидуальную прихоть, а богатство -
это только накопление средств ради данной цели. А точнее, с его точки
зрения, вообще нельзя признать их благами и богатством, если они не
подчиняются задачам возвышения человека. «Свобода», которую
имеет в виду либерализм, направлена на то, чтобы развивать духовную
жизнь в ее целостности, а значит, жизнь нравственную.
II - 1614
321

Б.Кроче
Следовательно, проблема для либерализма состоит в
определении - в соответствии с местом и временем и для данного случая - не
столько того, является ли определенная мера «либеристской» (чисто
или абстрактно экономической), сколько того, является ли она
«либеральной»; дело не в том, является ли она количественно продуктивной,
а в том, является ли она качественно ценной; не в том, нравится ли ее
качество кому-то одному или многим, а в том, благотворна ли она для
одного, для многих или для всех, вообще для человека как такового с
его могуществом и достоинством.
Может быть - даже так оно и есть, - что в этом анализе либерализм
одобряет многие или большую часть требований и мероприятий либе-
ризма, которым современная цивилизация обязана столькими
преимуществами; но он одобряет их не по экономическим соображениям, а по
этическим, санкционирует их этими последними. По тем же самым
причинам он отвергает или ограничивает в других случаях ряд иных
требований, которые под именем или видом свободы препятствуют ей или -
прибегнем и мы на этот раз к количественной метафоре - ради
свободы меньшей жертвуют свободой большей, что является, по сути дела, не
отрицанием либеризма, а его претворением в конкретную реальность и,
самое большее, отрицанием утилитарной морали, которой либеризм
заражался в прошлом и заражается еще иной раз и сегодня. Впрочем,
то, что мы стремимся представить в ясных критических терминах,
можно сказать, признано, хотя и в форме мало критической и нестрогой,
самими экономистами, которые (за исключением какого-нибудь
фанатика или болтуна, народных пропагандистов, нуждающихся в
упрощенных понятиях и эффектных фразах) всегда допускали, что принцип «las-
ciar fare е lasciar passare»* является эмпирической максимой и его
нельзя брать в абсолютной форме, а нужно ограничивать. Правда,
ограничение понимается здесь как нечто, положенное ab extra** и как таковое
противоречащее понятию, которое нужно таким образом
ограничивать: отчего или само понятие оказывается разрушенным, или
отбрасывается ограничение. Настоящее ограничение - внутреннее; оно
является уже не ограничением понятия, а самим понятием, углубленным и,
как мы говорили раньше, приобретшим конкретность и реальность.
Если экономическими мероприятиями и устройствами, которые
либерализм не одобряет и против которых борется, являются только те,
что противостоят нравственному развитию и прогрессу, - а они не
могут оцениваться с этой точки зрения иначе как конкретно, - то отсюда
вытекает, что все теоретические споры по этому вопросу абстрактны и
бессодержательны, а значение имеют только практические дискуссии,
которые разворачиваются и завершаются в действительной полноте
жизни. Теоретические споры будут касаться, например, области, на
которую должна распространяться деятельность государства; но что та-
* «не мешайте делам идти своим ходом» (иггшл.) - принцип классического либерализма. -
Прим. пер.
** извне {лат.). - Прим. пер.
322

ЛИБЕРИЗМ И ЛИБЕРАЛИЗМ
кое государство с экономической точки зрения, если не сами индивиды
в определенных формах ассоциации, и как можно определить область
одних и область другого? Переходя к конкретному рассмотрению, спор
вновь становится спором о характере данного мероприятия: является ли
оно либеральным или антилиберальным, морально благим или дурным.
Или другой пример. Споры могут касаться двух разных и даже
противоположных экономических систем - либеристской и
социалистической - и вопроса о том, какой из них отдать предпочтение. Но где в
конкретной реальности эти две экономические системы разделяются и
противопоставляются? Какой либеристский строй не является в какой-то
своей части социалистическим, и наоборот? Следовательно, и здесь,
переходя к сути дела, спор вновь становится спором о хорошем и дурном,
о лучшем, о менее хорошем и о худшем в гражданском и моральном
отношении. И вполне можно будет с чистой совестью и живейшим
либеральным сознанием поддерживать меры и устройства, которые
теоретики абстрактной экономической науки классифицируют как
социалистические, и, употребляя парадоксальное выражение, говорить даже (как
это делается, насколько я помню, в прекрасной английской апологии
либерализма, принадлежащей перу Гобхауса2) о «либеральном
социализме». Серьезная принципиальная оппозиция социализму - это та, которая
противостоит авторитарной этике и политике и является в своей основе
либеральной этикой и политикой. Но об этом уже говорилось выше.
и*

Бенедетто Кроче
ЛИБЕРАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ
КАК КОНЦЕПЦИЯ ЖИЗНИ
Возможно, читатель встанет в тупик, по крайней мере удивится,
заметив, что в своем обзоре философии политики я не рассматриваю и
даже не затрагиваю такую значительную доктрину, как либеральная,
которая в последние века европейской истории сыграла и продолжает
играть столь важную роль. Правда, в предшествующем изложении был
определен момент свободы как необходимый во всякой форме жизни и
неотделимый от момента власти, которого без него не существовало
бы, поскольку не бывает власти иначе как по отношению к тому, что
живо, а живо только то, что свободно. Говорилось о либеральной
партии, но просто как об одной среди многих; мы не только не выделили
ее среди сил, ведущих политическую борьбу, но показали, что она
подчиняется тем же законам, что и все другие партии. Рассматривалось
наряду с другими естественно-правовыми абстракциями «наилучшее
государство» и тем самым определение либерального государства как
наилучшего, потому что всякой особенной форме государства суждено
родиться и умереть, она осуществляется в противоречии и борьбе и
уступает свое место новым формам, связанным с новыми
противоречиями и борьбой. Но либеральная концепция как таковая осталась вне
очерченной выше картины. Почему?
Потому что в действительности эта концепция является метаполи-
тической, она выходит за рамки формальной теории политики и, в
определенном смысле, также формальной теории этики и совпадает с
всеобщей концепцией мира и реальности. Следовательно, ее отсутствие в
данном случае не есть результат непризнания ее важности, но,
напротив, означает молчаливое признание ее принадлежности другой,
высшей сфере.
Действительно, в либеральной концепции отражается вся
философия и вся религия Нового времени, сконцентрированная в идее
диалектики, то есть развития, которое благодаря различию или
противоположности духовных сил постоянно укрепляет и облагораживает жизнь,
придавая ей ее единственное полное значение. На этом теоретическом
324

ЛИБЕРАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ КАК КОНЦЕПЦИЯ ЖИЗНИ
фундаменте складывается практическое либеральное отношение
доверия и благосклонности к разнообразию тенденций, которым желатель- j
но предоставить открытый простор, дабы они соревновались и меря- ;
лись силами между собой, сотрудничали в согласном несогласии, вме- i
сто того чтобы ставить преграды и обуздывать, подвергать их ограни- !
чениям и стеснениям. Эта имманентистская концепция является '
следствием критики противоположной концепции, каковая, разделяя
Бога и мир, небо и землю, дух и материю, идею и факт, утверждает, что
человеческая жизнь должна формироваться и управляться
трансцендентным сознанием и ради трансцендентных по отношению к ней
целей, и в первую очередь божественной мудростью и ее толкователями и
жрецами - ради потусторонних целей. С этим связана и
противоположная практическая установка, называемая авторитарной; не доверяя
спонтанным противоречащим друг другу силам, она пытается
предупреждать или пресекать противоречия, предписывает пути и способы
действия, предустанавливает порядки, с которыми надо
сообразовываться. Авторитарная концепция не является sic et simpliciter*
безнравственной, но относится к другой, низшей морали, покоящейся на иных,
низших теоретических предпосылках. Как таковая, она видит своего
непосредственного врага в либеральной концепции, к которой (не
говоря уже об открытых и торжественных объявлениях войны - «Силлабу-
сах»1) она всегда испытывала ненависть и страх. Всячески стараясь
причинить ей как можно больший вред, она беспрерывно выпускает в нее
отравленные стрелы, мобилизует против нее недовольных самого
разного рода и использует любое затруднение, в которое та оказывается
втянутой. И это естественно, ибо противоположность между этими
двумя концепциями непримирима, так как она касается не частных вещей,
допускающих практические компромиссы, а последних вещей, которые
не допускают компромиссов. Это как бы противоречие между
религиями, в котором либеральная и имманентная концепция предстает для
авторитарной и трансцендентной в виде палача и могильщика,
горестного в этой своей роли и готового воздать все почести почтенной
покойнице или умирающей, но несмотря на это - или именно поэтому - не
могущего ожидать, что его примут с радостью или покорностью.
Правда, существуют или существовали католики-либералы. Мы имеем в
виду не тех, кто, движимый мыслью подавить свободу свободой и
восстановить власть Церкви, попытался воссоздать во Франции и в других
странах соответствующие партии, но других, честных людей высоких
стремлений, благороднейшие примеры которых явила история
прошлого века, главным образом итальянская. Ведь и они никогда не
вызвали одобрения у строгих ортодоксов, да и не избежали внутренних
противоречий, как можно видеть в случае с Манцони2, с его честной и
стойкой приверженностью идеалу и делу независимости и единства
Италии и его неизменно моралистической и пацифистской - в сущности
* просто-напросто (.шт.). - Прим. пер.
325

Б. Кроне
внеземной - концепцией истории. Впрочем, у нас нет намерения
вторгаться в сложности индивидуальных сознаний; мы хотим только
обозначить истоки и отношения чистых идей.
Хотя трансцендентная и авторитарная концепция имеет свою ясную
и логическую формулу в религиозной трансцендентности, тем не менее
к ней также с полным правом можно отнести те авторитарные теории
политической и моральной жизни и родственные им установки,
которые поначалу кажутся свободными от всякого намека на
потусторонность и даже категорически отрицающими или осмеивающими ее.
Такими являются в особенности (не говоря уже об «атеистическом
католичестве» французских и иных националистов и авторитаристов и тому
подобных экстравагантных и циничных выдумках) разные
«социалистические» концепции, выдвигающие в качестве идеала рай на земле,
потерянный рай, который надо вновь обрести («возврат к
первобытному коммунизму») или завоевать («упразднение классовой борьбы» и
«скачок из царства Необходимости в царство Свободы», согласно
марксистской метафоре Рая), рай под именем рационального или
справедливого строя. Этот идеал нельзя осуществить иначе, чем
попытавшись навязать его в готовом виде; он основывается на идее
«равенства», однако не того равенства, понятого как сознание общей
человечности, которое лежит в основе самого либерализма и всякой подлинной
этики, а математически и механически сконструированного равенства,
которое тем не менее под этими грубыми и материалистическими
формами скрывает устойчивую действенность идеи царства совершенства
без противоречий, состоящего из существ, равных перед Богом, - и
действительно, лишенный этой бессознательной и подразумеваемой
ссылки, он быстро бы обнаружил свою бессодержательность и нелепость.
Именно вследствие такого принципиального отрицания борьбы и
истории, вследствие авторитаризма, за который он вынужден хвататься и
который иногда называет «диктатурой» (представляя его как
временный), вследствие неизбежной склонности подавлять разнообразие
тенденций, спонтанное развитие и формирование личности, - вследствие
всего этого социализм вызывает враждебность у либеральной
концепции и они вступают в конфликт друг с другом, который также
принимает уже указанный религиозный характер. Из других, частных его
требований не возник бы принципиальный конфликт, потому что
либерализм не имеет никаких оснований противиться все большему
очеловечиванию и возвышению достоинства рабочего класса и тружеников
земли, а напротив, по-своему стремится к этому. С другой стороны, не
связанный узами полной солидарности с капитализмом и
экономическим либерализмом, или экономической системой свободной
конкуренции, он может допускать разнообразные типы строя собственности и
производства богатства, с одним только ограничением, при одном
условии, связанном с обеспечением непрерывного прогресса
человеческого духа, - чтобы никакой из избранных типов не препятствовал
критике существующего, поиску и изобретению лучшего и его осуществле-
326

ЛИБЕРАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ КАК КОНЦЕПЦИЯ ЖИЗНИ
нию; чтобы ни при одном из них не вздумали создавать совершенного
человека, то есть совершенный автомат, и чтобы ни при одном из них у
человека не отнималась присущая ему способность ошибаться и
грешить, без чего невозможно даже делать добгзр, в той форме, как его
каждый понимает и считает осушествимым.Що тем же самым
причинам кажется, что либерализм то сливается с демократизмом, то
существенно расходится с ним и противоречит ему: он противоречит
демократизму в той мере, в какой этот последний, поклоняясь равенству,
понятому внешним и механическим образом, движется, желая того или нет,
к авторитаризму, застою и трансцендентности, - то есть в той мере, в
какой он является социализмом или содержит его в себе; сливается же
он с ним постольку, поскольку демократизм противостоит другим
формам власти и в этом своем качестве является либеральным и может
протянуть руку союзнику. Так что колеблющаяся позиция в отношении
демократизма, которая ставится в упрек либерализму, обнаруживает не
что иное, как колеблющуюся природу самого демократизма: он
либерален в сравнении с некоторыми старыми или новыми авторитарными
режимами, но уже не либерален или недостаточно либерален по
отношению к некоторым другим; он либерален, например, в сопоставлении
с теократией и абсолютной монархией, но нелиберален в своей любви к
социальным республикам (которые не менее теократичны, хотя и
материалистичны), суров к правящим и руководящим классам, но
проявляет слабость (как говорят) по отношению к «улице». Для
либерализма, который родился и остается по существу антиэгалитаристским,
свобода, согласно девизу Гладстона1, это возможность создавать и
продвигать не демократию, а аристократию", которая действительно
сильна H серьезна, когда это не закрытая, а открытая аристократия, хотя и
"решительно отвергающая чернь, но готовая всегда принять того, кто
поднимается до ее уровня. _д
Шибёральное мышление и сознание формируют (в случае
необходимости на основе союзов и объединений) соответствующие институты в
виде обычаев или либерального государства, в виде партии или партий,
которые противостоят и борются с другими партиями, пытающимися
их опрокинуть, партиями реакционными и революционными,
ретроградными и ультрапрогрессистскимилЭти последние, впрочем, хотя и
разделяются обычно на противоположные типы,)все являются по
существу ретроградными и антиреволюционными, поскольку они антилибе-
ральны; и когда они берут верх, то проявляют себя не
революционными, ^реакционными, как в переворотах «восемнадцатого брюмера» и
«второго декабря»4, которые ни один историк не считает
революционными. Только либеральные движения. произв^ят^са^мые^1астоящие
революции. А^гам, где авторитарный режим, когда он опрокинутТИетго-
жет уже возродиться в прежнем виде вследствие происшедших
необратимых перемен в людях и изменений интересов, там, кажется^ только
либеральное государство вновь постоянно возникает как вечно
молодое. Так кажется, но в действительности оно не вновь возникает, а ни-
327

Б. Кроне
когда не умирает, и лишь оно одно действительно способно на «реста-
врации». Его смерти являются мнимыми^ и в этом кажущемся
состоянии побежденного и подчиненного на самом деле одна форма реакции
(так называемая «вольность», которая не есть свобода, но тирания
немногих или многих) побеждается другой формой реакции. Это как
«клин клином вышибать»: побежденной оказывается реакция, которую
либеральному методу не удалось подчинить и упорядочить в данных
исторических условиях. Но реакция-победительница не несет в себе
никакой гарантии того, что ее победа будет упрочена: ей приходится
отрицать саму себя и возвращаться к либеральному методу, т.е. укреплять
собой этот метод, который нуждается в новых силах; она оказывает ему
поддержку и затем удаляется или, чаще, стимулирует его уколами и
ударами и побуждает его, как это делает плуг с землей, к новому
урожаю. Реакции - это всегда кризис и болезни, а либеральный режим
означает крепкое здоровье. Сердце человеческое всегда отвергало
времена реакции и реакционеров, сколь бы великими они ни были; и не
только перед Меттернихами5, но даже перед Наполеонами ставится
тревожный вопрос: «Была ли это настоящая слава?» Но оно трепещет
от восхищения и любви к временам свободы, к тем, кто ее добивался
или восстанавливал. Позже отдается справедливость и первым, но это
делает не сердце человеческое, а либеральный ум, либеральная концеп-
ция, уже не в качестве основы жизни и практической~борьбы, но
поскольку она есть историческое суждение, которое рассматривает
отмены свободы и периоды реакции как болезни и кризисы роста, как
эпизоды и средства самой вечной жизни свободы, и соответственно
понимает, какую службу они сослужили и какое полезное дело сделали. И
здесь налицо очевидное доказательство того, насколько и как
либеральная концепция превосходит авторитарную: ведь эта последняя не в
состоянии теоретически и исторически оправдать противоположную
концепцию, первая же ее оправдывает и охватывает собой, поскольку
ее превосходит^ Истории, написанные реакционерами разного рода -
клерикалами, феодалами, якобинцами, социалистами,
националистами, всегда чрезвычайно страстны и пристрастны, мрачны и
пессимистичны, они строятся все время на противоречиях Бога и дьявола,
разума и неразумия, тогда как истории либералов, детей исторической
интуиции Нового времени (eta moderna), умов, соответственно
настроенных и воспитанных, соблюдают беспристрастность и достигают
безмятежности, ибо в перипетиях самых разных, конфликтных и
беспокойных, не видят ничего иного, кроме людей в их разнообразных
стремлениях, с их разнообразными призваниями и миссиями, борьбой умов, а
дьявола если и видят, то только так, как предлагал Фонтенельй, - как
«l'homme d'affaires du bon Dieu»*.
Многократно и с разных сторон отмечалось, что идея свободы,
очерченная выше, или либеральная концепция, - это действительно
* доверенное лицо Господа (франц). - Прим. пер.
328

ЛИБЕРАЛЬНАЯ КОНЦЕПЦИЯ КАК КОНЦЕПЦИЯ ЖИЗНИ
новоевропейская (moderna) идея, чуждая античному и средневековому
миру, которые знали свободу только как право гражданина или как
привилегию того или иного класса, то есть, сказать точнее, только
свободу, соотносительную с законом, гарантированную законом и
договором. Это наблюдение не только правильно; нам, припомнившим
философскую предпосылку новоевропейской свободы, оно должно казаться
также и очевидным, ибо оно сводится к более общему положению, что
философия Нового времени не есть философия античная или
средневековая, что историцистская концепция, которая у современных людей
уже в крови, это не натуралистическая или теологическая концепция
античности и Средневековья. Можно было бы, конечно, показать, как это
было показано для философии вообще, что между античностью,
Средневековьем и Новым временем нет резких границ и что как для
новоевропейской историцистской философии, так и для либеральной
концепции были и в античности, и в Средние века предчувствия,
предвестья и подготовительные ступени. Достаточно вспомнить - в связи с
либеральной концепцией - страстное стремление античных героев к
свободе, христианство с его новым понятием человечества и истории
человечества, рыцарство с его чувствами взаимного уважения между
воинами разной веры. Но все это, с другой стороны, лишь подтверждало бы
новизну (modernité) вышеупомянутых концепций в смысле их расцвета и
распространения в Новое время, после Возрождения и Реформации.
Довольно ценными являются проведенные в последнее время
исследования относительно происхождения либеральной концепции из
кальвинизма, которые также позволяют понять морально-религиозный
характер этой концепции и отделить кальвинистскую свободу,
основанную на идее неравенства и собственного призвания каждого индивида,
от конструкций естественного права, которое с его механическим
равенством представляет скорее источник демократическо-социалистиче-
ских концепций, противоречивых и обреченных превратиться в
авторитаризм, как это случилось в начале Нового времени в гоббсовской
теории естественного права. Но не нужно забывать (преувеличивая
выводы таких исследований), что вся новоевропейская философия, связь
которой с либеральной концепцией и либеральным умонастроением уже
прояснена, способствовала этой последней своим историцизмом и диа-
лектичностью не меньше, чем этико-теологическими спекуляциями
кальвинизма, и сегодня еще способствует ей своими новейшими
разработками и определениями. Когда в начале XVIII века Шефтсбери
говорил с патриотическим чувством удовлетворения, что его Англия
достигла, наконец, «хорошего стиля правления», он не ставил, конечно,
вновь вопроса de optimo statu*, но имел в виду идеал новых времен,
который поднял в этой стране свой сверкающий факел.
Таким образом, всегда, когда мы слышим (а это случается часто)
обвинения либеральной концепции в «формализме», «пустоте», «скепти-
* о наилучшем государстве (шт.). - Прим. пер.
329

Б. Кроне
цизме» и «агностицизме», следует обращать эти обвинения против
новоевропейской философии, которой они касаются непосредственно и
которая отвечает на них всем своим существом. Ведь эта философия
отказалась от претензии быть когда-либо «окончательной» и,
следовательно, от всякого догматизма, довольствуясь тем, чтобы быть
постоянно живой и способной ставить и решать все проблемы, бесконечно
порождаемые жизнью, и непрестанно развивать догматы, не отменяя, а
лишь углубляя и расширяя их. Либеральная концепция как
историческая концепция жизни «формалистична», «пуста», «скептична» и «агно-
стична» в той же мере, что и современная этика, которая отвергает
примат законов, казуистики, перечней обязанностей и добродетелей и
ставит в свой центр моральное сознание; в той же мере, что и современная
эстетика, которая отвергает образцы, жанры и правила и делает своим
центром гений, представляющий собой вкус, тонкий и вместе с тем
строжайший. Подобно тому как эта эстетика не желает уже служить
школам и школкам, но хочет интерпретировать стремления и
произведения оригинальных и творческих личностей, так и либеральная кон-
цепция не создана для робких, ленивых и квиетистов, но хочет_ишер-
претировать стремления и произведения личностей мужественных и
'терпеливых, энергичных и великодушных, заботящихся о продвижении
человечества вперед, осознающих его страдания и его историю.

Джон Дьюи
ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
Предисловие
Предлагаемые ниже главы представляют собой лекции, прочитанные
мною в университете Вирджинии по случаю основания фонда Пейдж-
Барбер. Некоторые отрывки были переписаны, а последняя глава
несколько расширена для публикации. Хочу выразить благодарность
друзьям, старым и новым, так много сделавшим для того, чтобы
превратить мое пребывание в этом университете в приятное событие. Я
желал бы поблагодарить также Герберта В. Шнейдера и Сидни Хука1 за
то, что они прочли данную рукопись, и за сделанные ими критические
замечания и комментарии, которыми я уже воспользовался. Разумеется,
они не несут никакой ответственности за написанное мною. В ссылках
на литературу здесь, пожалуй, нет нужды, но я рад случаю указать
всем, кто занимается данной тематикой, на ту чрезвычайную ценность,
которую может иметь для них «Энциклопедия социальных наук».
Читателям данного опуса я хотел бы предложить пару советов - не
для того чтобы предотвратить возможную критику, а для того чтобы
сделать ее, может быть, и более острой. В трех лекциях не выскажешь
всего, что у тебя на уме, не изложишь всего того, что, как тебе кажется,
ты знаешь. Поэтому неупоминание тех или иных моментов не означает,
что я опустил бы их и в более пространном изложении. Особенно я
сожалею о том, что был вынужден оставить без внимания отношение
либерализма к международным делам. Еще я хотел бы напомнить
читателям, что невозможно рассказать обо всем на одном дыхании: сначала
необходимо выделить в общей теме один какой-то аспект, а затем уже
другой. Так что я надеюсь, что сказанное будет воспринято в целом и
даст пищу для сравнения и противопоставления альтернативным
методам социального действия.
Нью-Йорк,
май 1935 года
331

Д.Дьюи
I. ИСТОРИЯ ЛИБЕРАЛИЗМА
Либерализм давно уже привык к нападкам со стороны тех, кто
противостоит социальным переменам. Долгое время защитники статус-кво
относились к нему как к врагу. Но ныне эти нападки кажутся щадящими
в сравнении с обвинениями, исходящими от тех, кто хочет в мгновенье
ока произвести радикальные социальные изменения, от тех, кто верит,
что правильным методом осуществления требуемых изменений
является насильственное свержение существующих институтов. Из тех
критических суждений, которые высказываются сейчас, я приведу два
наиболее типичных: «Либерал - это тот, кто на словах поддерживает
чаяния пролетариата, но в решающий момент неизменно ищет
пристанища в лагере капиталистических заправил». И еще - либералом
называют того, «кто в душе разделяет радикальную точку зрения, но
никогда не поступает в соответствии с ней из страха потерять доступ в круги
влиятельных и уважаемых особ». Можно привести бесчисленное
множество такого рода утверждений. Это говорит о том, что в глазах
многих людей либерализм являет собой тщетную попытку усидеть сразу на
двух стульях и воспринимается как удел тех, кто не решается занять
определенную позицию в наличных социальных конфликтах. О доктрине,
подобной этой, говорят, что она «мягко стелет», что она «ни рыба ни
мясо» и т.п.
Настрой общества (особенно в нашей стране) подвержен быстрым
сменам моды. Еще недавно слово «либерализм» имело одобрительный
смысл; быть либералом означало быть прогрессивным, смотрящим
вперед, свободным от предрассудков человеком, отмеченным всеми
наивозможными доблестями. Однако, как мне думается, эту смену
настроений нельзя просто проигнорировать как очередное колебание
интеллектуальной моды. Три великих нации Европы бесцеремонно
отвергли гражданские свободы, к которым отважно стремился либерализм,
и лишь в немногих странах на континенте эти свободы получили
активную поддержку. Правда, ни одна из указанных стран не обладает
достаточным историческим опытом осуществления либеральных
идеалов. Новые же атаки на эти идеалы исходят от тех, кто заявляет о
своей решимости не сохранять, а изменять прежние институты. Хорошо
известно, что в военное время все, за что выступает либерализм,
ставится под угрозу. Столь же зыбким бывает положение идеалов и методов
либерализма в кризисном мире; создается впечатление, будто
либерализм способен процветать лишь во времена социального штиля.
Трудно удержаться от соблазна спросить, что собственно
представляет собой либерализм; содержит ли он в себе элементы, имеющие
непреходящую ценность, и если содержит, то какие, и как следует
сохранять и развивать эти элементы в условиях современного нам мира. Что
до меня, то я задался этими вопросами. Я желал выяснить, возможно ли
продолжать быть либералом, сохраняя при этом достоинство и разум-
332

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
ность данного качества; и если возможно, то какую из разновидностей
либерализма следует принять ныне. Поскольку же я, полагаю, являюсь
не единственным человеком, задавшимся подобными вопросами, то
здесь я намерен представить те выводы, к которым пришел в
результате исследования данной проблемы. Если, с одной стороны, существует
опасность трусости и уклонения, то, с другой стороны, опасна и утрата
чувства исторической перспективы, чрезмерная восприимчивость в
отношении кратковременных исторических веяний, заставляющая в
смятении отбрасывать ценности долговременные и насущные.
Естественным началом нашего исследования является рассмотрение
природы либерализма и истории его развития. Этому вопросу и
посвящена настоящая глава. Сделанный в результате краткого анализа
истории либерализма вывод о том, что в развитии либерализма всякое
бывало и что на практике ему доводилось служить обозначением самых
разных, порой даже взаимоисключающих вещей, - этот вывод можно
было бы предугадать и не входя в пространное исследование его
прошлого. Но нахождение и описание неясностей, свойственных развитию
либерализма, послужило бы целям определения его значения в
настоящем и будущем.
Использовать термины «либеральный» и «либерализм» для
обозначения определенной социальной философии начали, кажется, не раньше
первого десятилетия XIX века. Но определяемое этим словом явление
старше самого слова. Оно восходит к греческой философии; некоторые
из ее идей, в особенности мысль о значении свободной игры духа,
находят яркое воплощение в траурной речи, приписываемой Периклу. Но
для наших целей нет нужды возвращаться к Джону Локку, философу
«славной революции» 1688 года. Важным моментом локковской
разновидности либерализма является утверждение, что правительства
созданы для защиты прав, которыми индивиды обладали до того, как
сформировалась политическая организация социальных отношений. Эти-то
права и были суммированы век спустя в американской Декларации
независимости: право на жизнь, свободу и на стремление к счастью. Среди
«естественных» прав Локк особо выделял право собственности,
вытекающее, по его мнению, из того факта, что посредством своего труда
индивид «смешал» самого себя с неким природным и первоначально не
присвоенным им объектом. Этот взгляд был направлен против обложения
собственности налогами, производимого правителями без согласия на
то представителей народа. Кульминационным пунктом данной теории
было обоснование права на революцию. Поскольку правительства
учреждаются для защиты естественных прав индивидов, то они
утрачивают право требовать послушания себе, если вместо защиты этих прав они
посягают на них и разрушают их: данное учение славно послужило
нашим праотцам, восставшим против британского владычества; широкое
применение нашло оно также и во Французской революции 1789 года.
Этот ранний либерализм имеет отчетливое политическое значение.
Вместе с тем одной из главных задач Локка было утверждение терпимо-
333

ДДыои
сти в эпоху, когда в ходу была нетерпимость, когда преследование
инакомыслящих стало едва ли не правилом, а войны, гражданские и
межнациональные, имели религиозный оттенок. Служа непосредственным
интересам Англии - а затем и других стран, стремившихся заменить
произвол представительным правлением, - этот либерализм завещал
последующей социальной философии четко сформулированное учение
о естественных правах, присущих индивидам независимо от типа
социального устройства общества. Он придал прямой практический смысл
старому, наполовину теологическому, наполовину метафизическому
понятию естественного закона как чего-то главенствующего над
собственно законами и наделил новым звучанием старую идею о том, что
естественный закон является противоположностью разума, будучи
доступен благодаря природному свету, которым наделен человек.
По своему общему настрою эта философия индивидуалистична в
том смысле, в каком индивидуализм являет противоположность
организованному социальному действию. Она исходит из первичности
индивида по отношению к государству - и не только во временном, но и
в моральном аспекте. С ее точки зрения, индивид изначально - неким
непостижимым образом - обладал свободой мысли и действия, охрана
которых была единственной задачей государства. Разум также
объявлялся прирожденным свойством индивидов, выражавшимся в их
нравственных взаимоотношениях, а не возникшим или закрепившимся
благодаря этим взаимоотношениям. Отсюда следовало, что
правительство должно было выступать заклятым врагом свободы личности из-за
присущей ему тенденции посягать на коренные свободы индивидов.
Позднейший либерализм унаследовал эту концепцию естественного
антагонизма между правящим и управляемым, проинтерпретировав ее в
духе естественной противоположности индивида и организованного
общества. В сознании некоторых людей все еще сохраняется
представление о двух различных «сферах» действия и законных притязаний - о
политическом обществе и индивиде - и о том, что в интересах второго
первое должно быть насколько возможно сокращено. И только во
второй половине XIX века возникла мысль о том, что государство может
и должно быть инструментом сохранения и расширения свобод
личности. Намеки на этот позднейший аспект либерализма, пожалуй,
содержатся уже в тех статьях нашей Конституции, которые наделяют
Конгресс полномочиями по обеспечению «общественного
благосостояния», а также безопасности общества*.
В сказанном выше подчеркивается, что у Локка включение в число
естественных прав экономического фактора, собственности, имело
политический подтекст. Однако порой Локк заходит так далеко, что
причисляет к собственности все, что входит в понятия «жизнь, свободы
* Возможно, составители Конституции всего лишь имели в виду, что желательно
разрешить Конгрессу делать ассигнования на обустройство дорог, рек и гаваней. Однако
впоследствии на практике эти полномочия использовались просто для оказания
ограниченного спектра социальных услуг тем, кто находился в экономически невыгодном
положении.
334

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
и имущество»; индивид обладает собственностью в виде самого себя,
своей жизни и деятельности; столь расширительно понимаемая
собственность и является для политического общества объектом защиты.
Данное значение, придаваемое в политической сфере праву
собственности, несомненно оказало влияние на последующую определенно
экономическую формулировку либерализма. Локк же имел в виду исконно
присущую индивидам собственность. Век спустя в Великобритании
получили достаточное развитие промышленность и торговля, и во главу
угла было поставлено производство богатства, а не обладание им.
Понимание труда как источника права на собственность использовалось не
столько для защиты собственности от конфискации ее правителем (в
Англии это право было обеспечено на практике), сколько для того, чтобы
создать и обосновать свободу пользования капиталом и
капиталовложений и право трудящихся на свободу передвижения и поиск новых видов
найма - требования, отвергнутые общим законодательством,
вытекавшим из полуфеодальных условий. Более раннюю экономическую
концепцию можно с полным правом назвать статичной; она ставила во
главу угла имущество и владения. Более поздняя экономическая концепция
была динамичной. Ее интересовало высвобождение производительных
сил и процессов обмена из обременительных пут различных
ограничений, имевших силу закона. Роль врага здесь играл уже не произвол
властей, а вся законодательная система и практика судопроизводства,
отрицательно сказывавшиеся на свободе труда, капиталовложений и обмена.
Трансформация раннего либерализма, произошедшая под влиянием
этих новых интересов, была настолько впечатляющей, что о ней стоит
рассказать поподробней. Стремление к свободе и индивидуальности,
составлявшее основу локковского либерализма, осталось неизменным -
в противном случае новая теория не была бы либерализмом. Но
свободе был придан совершенно отличный от первоначального
практический смысл. В конечном счете это привело к подчинению политической
деятельности деятельности экономической, к установлению связи
между естественными законами и законами производства и обмена и
приданию совершенно нового значения прежней концепции разума. С
началом этой трансформации неразрывно связано имя Адама Смита.
Отнюдь не будучи безоглядным сторонником идеи laissez faire, Смит
считал деятельность индивидов, максимально освобожденных от
политических ограничений, главным источником общественного
благосостояния и основной пружиной социального прогресса. Он считал, что
каждому индивиду «естественно» или изначально присуще стремление
к улучшению собственного материального положения (estate),
реализуемое им через усилия (труд), направленные на удовлетворение
естественных потребностей. Общественное же благосостояние достигается
благодаря тому, что, взятые в совокупности, эти незапланированные и
непредсказуемые усилия отдельных индивидов приводят к увеличению
товаров и услуг, предоставляемых в распоряжение всех людей,
общества в целом. Рост товаров и услуг, в свою очередь, порождает новые по-
335

Д.Дыои
требности и ведет к появлению новых видов производительных сил.
Речь идет не просто о следовании некой исконной тяге к обмену, к
«торгашеству» - благодаря процессу обмена и сами индивиды
оказываются освобождены от необходимости трудиться для удовлетворения
всех своих личных потребностей; вследствие разделения труда
неизмеримо возрастает его производительность. Так свободные
экономические процессы выстраивают бесконечную спираль все прирастающих
перемен и, ведомые «невидимой рукой» (здесь аналогия со столь
любимым в XIX веке учением о предустановленной гармонии), усилия
отдельно взятых индивидов, направленные на достижение личных целей,
на собственное благо, работают и на благо общества, порождая все
более тесное переплетение взаимосвязанных интересов.
Идеи и идеалы новой политической экономии были созвучны той
возрастающей индустриальной активности, которая характеризовала
Англию еще до изобретения парового двигателя. Они быстро
распространялись. Их власть над умами усилилась в ходе великой
промышленной и торговой экспансии Англии, начавшейся одновременно с тем,
как - сначала в текстильном, а затем и в других видах производства -
механическая энергия стала заменять силу человеческих рук. Под
влиянием промышленной революции видоизменились прежние доводы,
выдвигаемые против политического действия как средства достижения
социальных целей. Подобные действия рассматривались не только как
посягательство на свободу индивида, но и как заговор, призванный
помешать социальному прогрессу. Локковская идея естественных законов
получила более конкретное, более непосредственно связанное с
практикой значение. Законы природы все еще рассматривались как нечто
более фундаментальное, нежели законы человеческие, казавшиеся в
сравнении с первыми чем-то искусственным. Но законы природы утратили
свой подспудный моральный смысл. Они были отождествлены с
законами свободного промышленного производства и свободного
товарообмена. Между тем, автором этой последней идеи был не Адам Смит.
Он позаимствовал ее у французских физиократов, которые, будучи
верны себе, верили в то, что социальными отношениями управляют
естественные законы, естественные же законы они отождествляли с
законами экономическими.
Франция была аграрной страной, и экономическое учение
физиократов задумывалось и развивалось в интересах сельского хозяйства и
добывающих отраслей. По их мнению, источником всякого богатства
служит земля; от нее в конечном счете происходят все подлинные
производительные силы. Промышленность же, в отличие от сельского
хозяйства, лишь преобразует то, что дает нам природа. Движение
физиократов являлось по существу протестом против мер правительства,
ведущих к обнищанию аграрников и обогащению праздных паразитов.
Но за этими суждениями скрывалась философия, главной идеей
которой была та, что подлинно естественными являются законы
экономические, все же прочие законы искусственны; следовательно, сферу их при-
336

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
менения надлежит насколько возможно сокращать. В идеальном
обществе политическая организация будет построена по образу и подобию
экономической модели, созданной самой природой. Ex naîura, jus* .
Локк же учил, что труд, а не земля является источником богатства;
Англия переходила от аграрного к индустриальному обществу.
Французское учение в том виде, в каком оно существовало, не вписывалось в
английскую ситуацию. Но ничто не мешало приведению его главной
мысли о тождестве естественного и экономического законов в
соответствие с потребностями промышленного общества. Перенесение центра
тяжести с земли на труд (энергию, затраченную на удовлетворение
потребности) потребовало от философии экономики всего лишь сделать
основным объектом внимания не физическую природу, а природу
человека. Законы психологии, основанные на человеческой природе, не
менее естественны, чем любые законы, основанные на земле и физической
природе. Сама земля способна быть производительной силой лишь под
воздействием труда, направленного на удовлетворение специфических
потребностей человека. Адама Смита не особо интересовала задача
переосмысления законов с точки зрения человеческой природы. Но одну из
тенденций человеческой природы, сочувствие, он подчеркнуто выделял
в качестве основы морали; другие же естественные импульсы, инстинкт
улучшения собственного материального положения и инстинкт обмена,
он использовал для обоснования экономической теории. Законы
действия этих естественных тенденций, освобожденых от искусственных
ограничений, представляют собой естественные законы, управляющие
людьми и их взаимоотношениями. Для индивидов согласование сочувствия с
разумом (последний, согласно Смиту, выражает позицию бесстрастного
наблюдателя) является нормой добродетельного поведения.
Правительство же не может взывать к сочувствию. Единственное, на что оно
должно полагаться, - это мотив личной заинтересованности. Наиболее
эффективным для него способом использования этого мотива являются
действия в защиту индивидов, преследующих собственные естественные
интересы. Эти идеи, скрыто присутствовавшие у Смита, были четко
изложены его последователями: отчасти классической школой
экономистов, отчасти Бентамом2и Миллями, отцом и сыном1. На протяжении
значительного периода эти две школы шли рука об руку.
Экономисты развили принцип свободной экономической
деятельности индивидов; поскольку эта свобода была отождествлена с
отсутствием принуждения со стороны правительства, понимаемого как
вмешательство в естественную свободу, результатом стало появление либера-
листского принципа laissez faire. То же понимание, хотя и в ином
аспекте, привносилось Бентамом в энергичное движение за реформу общего
закона и судопроизводства посредством законодательных инициатив.
Милли развили психологические и логические основы, заложенные в
теориях экономистов и Бентама.
* Закон - из природы {.шт.). - Прим. пер.
337

Д.Дьюи
Начну с Бентама. Существовавшая в то время правовая система
была тесно связана с политической системой, основу которой составляло
господство крупных земельных собственников, осуществлявшееся
посредством системы «гнилых местечек». Вступление в игру новых
индустриальных сил в сфере как производства, так и обмена почти
повсеместно встречало сопротивление и помехи в виде массы всевозможных
обычаев, составлявших ядро общего закона. К подобной ситуации Бентам
подошел не с точки зрения индивидуальных свобод, а с точки зрения
воздействия этих ограничений на способность индивидов быть
счастливыми. Любое ограничение свободы ipso facto* есть источник страдания,
ограничение удовольствия, которое мог бы получить индивид. Таким
образом, обе доктрины приходили к одному и тому же в вопросе о
компетенции правительства. Выступление Бентама прямо - а не косвенно,
как в теории экономистов, - было направлено против всего того в
законе и судопроизводстве, что причиняло ненужные страдания и
ограничивало удовольствия, которые могли бы получить индивиды. Далее, в его
психологии тезис о стремлении улучшать собственное положение, из
которого исходил Адам Смит, было превращено в учение, согласно
которому стремление к удовольствию и отвращение к страданию являются
единственными мотивами человеческой деятельности. Психологический
подтекст, присутствующий в мысли о том, что промышленностью и
обменом движет стремление к приобретательству, получил тогда
рассмотрение с политической и правовой точек зрения. Далее, постоянная
экспансия мануфактуры и торговли придала новой разновидности
либерализма силу мощного классового интереса. Данное утверждение не
означает, что интеллектуальные лидеры нового либерализма сами были
воодушевлены надеждой на материальные приобретения. Наоборот,
они составляли группу, движимую поразительно бескорыстным духом -
в отличие от духа развиваемых ими теорий. Сама эта отрешенность от
непосредственных интересов рынка спасала их от узости и
недальновидности, свойственных торговому классу, - классу, о котором Джон
Стюарт Милль отзывался даже с еще большей горечью, чем Адам Смит.
Такая эмансипированность позволила им заметить и описать
нарождавшиеся движения того времени, а это поступок, представляющий собой
истинное достижение интеллектуальных классов во все времена. Но это
был бы глас вопиющего в пустыне - не совпади их учение с интересами
класса, престиж и могущество которого постоянно росли.
Согласно Бентаму, критерием оценки любого закона и любого
управленческого действия является его вклад в достижение «наибольшего
счастья наибольшего количества людей». При вычислении этой
«суммы счастья» каждый индивид принимается в расчет как один и
единственный. Уже сама по себе формулировка данного учения являлась
наступлением на любое законодательно зафиксированное выражение
неравенства в положении индивидов. Фактически нормой политической
* само по себе {лат.). - Прим. пер.
338

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
деятельности в любой сфере оно делало заботу о благосостоянии
индивидов. На деле (хотя Бентам напрямую не выражал этой мысли) данная
доктрина переводила внимание с уже достигнутого индивидами уровня
благосостояния на тот, которого они смогли бы достичь при условии
радикального изменения социальных институтов. Ибо существовавшие
тогда институты позволяли незначительному числу индивидов
наслаждаться жизнью ценой несчастий гораздо большего числа людей. Хотя
изменения политико-правовых институтов, задуманные самим Бента-
мом, носили по преимуществу отрицательный смысл - как, например,
устранение злоупотреблений, коррупции и неравенства, вместе с тем
(как мы увидим ниже) в его фундаментальном учении нет ничего, что
бы препятствовало использованию полномочий правительства в целях
конструктивного и позитивного созидания новых институтов, коль
скоро обнаружится, что таковые смогут более эффективно работать на
достижение благосостояния индивидов.
Наиболее известная из работ Бентама озаглавлена «Принципы
морали и законодательства». Фактически в его интерпретации мораль
вместе с законодательством составляют единый термин. Он занимался
моралью законодательства, политической деятельности вообще,
применяя к ним свой простой критерий достижения наибольшего счастья для
наибольшего числа людей. Он непрестанно трудился над обличением
бесчинств, чинимых наличной правовой системой и ее воплощениями в
судопроизводстве, гражданском и уголовном, а также в
администрации. Найденные пороки он подробно разоблачал один за другим в
различных своих сочинениях. Можно сказать, он был первым очистителем
авгиевых конюшен в правовой сфере. Но этим его роль не
исчерпывалась. Где бы он ни нашел недостаток, здесь же им предлагалось
средство исправления его. В части законодательства и управления он был не
меньшим новатором, чем иные из его современников в области
механических средств производства. Он сам говорил, что преследовал цель
«распространить экспериментальный метод мышления с физической
области в область морали» - понимая под моралью, в духе английской
философии XVIII века, все то, что связано с человеком. К тому же
собственную работу он сравнивал с работой физиков и химиков,
изобретающих новые средства и методы улучшения человеческого
благосостояния. Иными словами, он не ограничивал собственный метод одними
рассуждениями; последние служили цели осуществления реальных
практических перемен. История не знает более плодовитого, чем он,
мыслителя в деле осуществления административно-правовых
нововведений. О нем и о его школе Грэхем Уоллес4 писал: «То, что утрата
власти британской аристократией в 1832 году не привела ни к социальной
революции, ни к административному хаосу дома, ни к крушению новой
Британской империи за рубежом, имело под собой политические
основания, как то: реформа местного управления, открытая
конкуренция на поприще гражданской службы, органы научного управления
здравоохранением и полицейская служба, самоуправление колоний, ад-
339

Д.Дыои
министративная реформа в Индии - и все это ученики Бентама либо
непосредственно почерпнули из его трудов, либо разработали по его
методу уже после его смерти»*.
Творчество Бентама, несмотря на существенные недостатки того
понимания человеческой природы, на котором он строил свою теорию,
служит доказательством того, что в природе либерализма нет ничего
такого, что делало бы его по большому счету бессильным и обрекало
бы его на второстепенные реформы. Влиятельность Бентама говорит
о том, что либерализм обладает способностью осуществлять
радикальные социальные изменения - если только он соединит в себе
смелое и всестороннее социальное новаторство с вниманием к деталям и
дерзновением в деятельности. История правовых и административных
изменений в Великобритании в первой половине XIX века - это
главным образом история Бентама и его школы. Думаю, значение этого
для либерализма настоящего и завтрашнего заключается в том, что ни
политики, ни законодатели, ни чиновники не составляли в его группе
подавляющего большинства. Совсем как американцы, любящие
перекладывать ответственность на других, английские либералы склонны
надеяться, что как только будет приведена к власти та или иная
администрация, она тотчас же возьмет на себя задачу формулирования и
осуществления либеральных принципов. Но я не знаю ни одного
случая в истории, когда чьи-либо упования и надежды оправдывались.
Разрабатывать либеральную программу - и притом весьма подробно -
придется во многом вне сферы непосредственно правительственной
деятельности, а также придется доводить ее до сведения
общественности еще до того, как начнется поистине либеральная политическая
жизнь. Этому учит нас ранний либерализм XIX века. Без опоры на
просвещенный политический разум непосредственные действия по
достижению заведомо либеральных целей могут вылиться в разгул
политической безответственности.
Теория Бентама привела его к убеждению, что всякую
организованную деятельность следует оценивать по ее последствиям для жизни
индивидов. Психологическая теория была у него в весьма зачаточном
состоянии. Она вынуждала его представлять себе эти последствия как
некие атомарные единицы счастья и несчастья, подлежащие
алгебраическому суммированию. Именно эта сторона его учения стала объектом
критики для позднейших авторов. Но как раз этот аспект его теории,
если рассмотреть его в исторической перспективе, явит собой нечто
случайное, наносное. Не случайна для него мысль о том, что обычаи,
институты, законы, социальные устройства должны оцениваться
исходя из тех последствий, которые они имеют для составляющих общество
индивидов. Из-за этого внимания к последствиям Бентам не проявил
большого интереса к теоретическим положениям двух
доминировавших до него школ английской политической мысли. Консервативную
* См. статью, посвященную Бентаму, в «Encyclopedia of the Social Sciences», vol. II, p. 519.
340

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
школу, усматривающую истоки социальной мудрости в обычаях и
устоях прошлого, он отринул почти что с негодованием. Двойниками этой
школы в наши дни являются те, кто критикует любую новаторскую
политику, любые новые меры на том основании, что они не освящены
опытом, под «опытом» же они понимают образ мысли, сложившийся в
прошлом, которого уже не существует.
Но столь же нетерпим был Бентам к той части раннего либерализма,
которая исходила из представления о неотъемлемых естественных
правах, - и здесь он шел по стопам Давида Юма. Естественные права и
естественные свободы существуют лишь в мифическом царстве
социальной зоологии. Законам люди подчиняются не потому, что считают,
будто эти законы соответствуют образу естественных прав. Они
подчиняются им, потому что верят, правильно или неправильно, в то, что
последствия этого послушания в целом лучше, чем последствия
непослушания. Если последствия наличных правил становятся невыносимыми,
они восстают против них. Просвещенный эгоизм заставит правителя не
слишком злоупотреблять терпением подданных. Просвещенный эгоизм
граждан будет подталкивать их к тому, чтобы добиваться, насколько
возможно, мирным путем перемен, которые бы весли к дележу
политической власти, гласности, которая бы заставляла политическую власть
работать в интересах народа, а не наоборот, - данную ситуацию Бентам
предполагал реализовать через такое правительство, которое имело бы
представительный характер и избиралось бы народом. В любом случае,
критерием и мерой политики и суждения являются не естественные
права, а последствия, сказывающиеся на жизни индивидов.
Из-за того что либерализм экономистов и сторонников Бентама был
приспособлен к условиям Великобритании той эпохи, влияние
либерализма локковской школы ослабло. К 1820 году оно практически сошло
на нет. В Соединенных Штатах это влияние было гораздо более
длительным. У нас не было своего Бентама, и притом сомнительно, что,
появись он, влияние его было бы сколь-нибудь значительным. Помимо
движения по кодификации законов, трудно найти какие-либо следы
влияния Бентама в нашей стране. Как было вскользь замечено выше,
философия Локка имела во многом то же значение для восстания
американских колоний, какое она имела почти веком раньше для
английской революции. Приблизительно до периода гражданской войны
Соединенные Штаты были преимущественно аграрной страной. По мере
их индустриализации философия индивидуальной свободы,
выразившаяся, в частности, в свободе контракта, выступила в качестве
доктрины, необходимой тем, в чьих руках находилась экономическая система.
Ею свободно пользовались суды, объявляя неконституционным
законодательство, ограничивающее эту свободу. Идеи Локка, воплощенные
в Декларации независимости, были конгениальны нашим первопроход-
ческим условиям, отдававшим карьеру индивидов в их собственные
руки. Те, кто жил в пограничных условиях, мало задумывались о
политической деятельности. Политическое продвижение в значительной степе-
341

ДДыои
ни стало прерогативой индивидов, делающих личные карьеры.
Заповедь «полагайся на самого себя» и личная инициатива настолько
спонтанно заняли свое место в жизни, что им не потребовалась никакой
особой интеллектуальной поддержки. И наконец, отсутствовало
феодальное прошлое, на фоне которого и возникла необходимость в бентамов-
ской системе административно-правовых реформ.
Соединенные Штаты более чем на поколение отставали от
Великобритании в выработке социального законодательства. Судья Холмс
счел необходимым напомнить своим коллегам-судьям, что в конце
концов «Социальная статика» Герберта Спенсера не была взята на
вооружение американской конституцией. Великобритания, во многом
находившаяся под влиянием последователей Бентама, создала
упорядоченную гражданскую службу, не зависящую от политического партийного
контроля. У нас же политические дивиденды, как и экономические
финансовые вознаграждения, доставались наиболее предприимчивому из
конкурентов; трофеи принадлежат победителю. Принцип наибольшего
блага для наибольшего числа людей благоприятствовал установлению
в Великобритании атмосферы главенства национальных интересов над
местными. Политическая история Соединенных Штатов в
значительной мере представляет собой историю преобладания региональных
интересов. Наше законодательное рвение могло бы быть соединено с бен-
тамовским принципом «всевластия» законодательного органа. Но мы
никогда не относились слишком серьезно к создаваемым нами законам,
и в то же время мало что в нашей истории сравнится с тем значением,
которое придавала администрации школа английского утилитаризма.
Я упомянул о двух школах либерализма в Великобритании -
экономистах и утилитаристах. Сначала они шли одним путем. Дальнейшая
же история либерализма в этой стране во многом состоит в
углубляющемся расхождении, закончившемся открытым разрывом. Если лично
Бентам был на стороне классических экономистов, то его принцип
оценки по последствиям приложим к противоположной стороне. Сам
Бентам поспособствовал огромному прогрессу народного образования
и деятельности в области общественного здравоохранения. Развенчав
доктрину неотъемлемых естественных прав индивидов, он устранил, по
крайней мере в теории, препятствия для позитивной деятельности
государства - так что осталось лишь доказать, что такого рода
деятельность способна улучшить всеобщее благосостояние. Дайси5 в книге
«Закон и общественное мнение в Англии» показал, что по крайней мере на
протяжении жизни одного поколения, начиная с шестидесятых годов,
коллективистская законодательная политика набирала силу.
Естественно, мощным стимулом к тому послужили реформаторские билли,
чрезвычайно расширившие избирательную базу. Использование
научных методов, при всей его спорадичности и неуверенности,
подтолкнуло к изучению реальных последствий и поспособствовало становлению
законодательной политики, нацеленной на то, чтобы действия
существующих институтов приводили к более положительным результатам.
342

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
Как бы там ни было, все это, вкупе с влиянием теорий Бентама, весьма
ослабляло представление о разуме как о некой далекой и
величественной субстанции, открывающей окончательные истины. Возникала
тенденция видеть в разуме средство исследования конкретных ситуаций и
выработки мер по улучшению последних.
Однако я не хочу создать впечатление, будто тенденция перехода от
индивидуалистического к коллективистскому либерализму была
прямым следствием утилитаризма. Наоборот, социальное
законодательство было выпестовано прежде всего в лагере тори, которые
традиционно не питали любви к классу индустриал истов. Бентамовский
либерализм не был источником фабричных законов, законов о защите женщин
и детей, предотвращении использования их труда на рудниках,
правовых актов о компенсациях рабочим, законов об ответственности
нанимателей и сокращении продолжительности трудового дня, пособий по
безработице и кодекса о труде. Все эти меры противоречили идее о
свободе контрактов, взлелеянной либерализмом в соответствии с
принципом laissez faire. Основная поддержка этим мерам в интеллектуальном и
эмоциональном аспекте шла от гуманитарного движения,
выступавшего в союзе с протестантской набожностью и романтизмом, а партия
тори была их главным политическим агентом. Но описание развития
чувства человеколюбия как силы, создающей новые правила на
производстве, не будет полным, если не назвать имена религиозных вождей - как
из числа раскольников, так и от государственной церкви. На ум
приходят такие имена, как Уилберфорс', Кларксон7, Закари, Маколей",
Элизабет Фрай', Ханна Мор10, а также лорд Шефтсбери". Набирали силу
тред-юнионы, ширилось социалистическое движение, ярким
представителем которого стал Роберт Оуэн. Но несмотря на все это - или, точнее,
принимая во внимание все эти движения, - мы не должны забывать о
том, что либерализм подразумевает широту мировоззрения, равно как
свободу убеждений и поступков. Постепенно дух и смысл либерализма
подвергались изменениям. Медленно, но верно увеличивался разрыв
между ним и принципом laissez faire и одновременно усиливались
ассоциации, связанные с мерами правительства по помощи тем, кто
переживал экономические затруднения. Такого рода идеи и соответствующая
им политика практически стали в этой стране определяющими в плане
содержания либеральных убеждений; исключение составляла лишь
небольшая кучка приверженцев раннего либерализма. Американский же
либерализм, представленный политическим прогрессизмом начала
нашего века, имеет столь мало общего с британским либерализмом
начального периода прошлого века, что практически составляет его
противоположность.
Достойно специального упоминания влияние романтизма,
оказанное Колриджем'2, Вордсвортом", Карлейлем" и Рёскином15, каждым на
свой манер. Как правило, все эти личности в политике ассоциировались
с партией тори - если не как активные ее участники, то, по крайней
мере, как симпатизирующие ей. Все романтики выказывали энергичное
343

Д.Дьюи
неприятие последствий индустриализации Англии и делали выпады
против экономистов и последователей Бентама, на которых возлагали
главную ответственность за названные последствия. В противовес
упованию на действия разобщенных индивидов, Колридж подчеркивал
значение устоявшихся институтов. По его мнению, именно они
поддерживают то согласие в душах и устремлениях людей, которое
представляет собой единственную истинную социальную связь. Эта та сила в
человеческих отношениях, которая удерживает их от распада на
множество бессвязных и борющихся друг с другом атомов. Творчество его и
его последователей составляло мощный противовес
антиисторическому аспекту школы Бентама. Центром научного интереса в XIX веке
становилась история, включая эволюцию в историческом плане. Колридж
не был историком; он не проявлял особого интереса к историческим
фактам. Но он обладал сильным сознанием миссии великих
исторических институтов. Вордсворт воспевал возврат к природе,
олицетворением которой служили для него реки, долины и горы, а также души
простых людей. Скрыто, а зачастую и открыто делал он выпады против
индустриализации как заклятого врага природы, врага как
внутреннего, так и внешнего. Карлейль вел постоянную войну с утилитаризмом и
существующим социально-экономическим строем, характеризуемым
им одной фразой: «анархия плюс констебль». Он призывал к устапов-
леииЕО режима социальных авторитетов во имя укрепления социальных
связей. Рёскин превозносил социальную роль искусства, отметая
попутно всю господствующую систему экономики, как теоретической, так и
практической. Эстетические социалисты школы Уильяма Морриса16
несли свое учение в массы.
Учение романтиков оказало глубокое воздействие на часть тех
людей, чье мировоззрение формировалось в рамках секты строгих
приверженцев либерализма типа laissez faire. Творческий путь Джона
Стюарта Милля явил картину отчаянной, но безуспешной борьбы по
примирению между собой учений, усвоенных им от отца чуть ли не с
колыбели, и понимания того, как пусты они по сравнению с
поэтическими ценностями; по примирению устоявшихся исторических
институтов и внутренней жизни, какой она предстает в изображении
романтиков. Он остро реагировал на грубость и отсутствие интеллектуализма
в окружающей его жизни и видел связь между двумя этими ее чертами.
Как-то он зашел так далеко, что сказал даже, что с нетерпением
ожидает пришествия того времени, «когда разделение продукта труда... будет
производиться по согласованию и на основе общепризнанного
принципа справедливости». Он утверждал, что наличные институты носят
чисто временный характер и что «законы», управляющие
распределением богатства, не являются социальными, а задуманы людьми и
людям надлежит их изменить. Между философией, выраженной в
подобных высказываниях, и ранними его утверждениями о том, что
«единственной целью, которая оправдывает вмешательство человечества,
как в лице отдельных его представителей, так п в коллективе, в свобо-
344

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
ду действий любой личности, является самозащита», пролегает
огромное расстояние. Главной силой, обусловившей эту перемену, была
школа романтизма.
Кроме того, на изменение раннего романтизма влияла еще одна
интеллектуальная сила, открыто заявлявшая о своих либеральных целях и
одновременно критиковавшая ранний либерализм. Имя Томаса Хилла
Грина17 не получило широкой известности за пределами собственно
философских кругов. Но он явился лидером в деле привнесения в Англию
в связной форме зародившегося в Германии - во многом в противовес
основной философии индивидуалистического либерализма и
индивидуалистического эмпиризма - органического идеализма. Джон С.Милль и
сам испытывал серьезные опасения по поводу последствий
физиологической доктрины ассоцианизма1*. Духовные связи веры и целеполага-
ния, являющиеся продуктом внешних ассоциаций, легко нарушаются с
изменением обстоятельств. Отсюда нравственные и социальные
последствия, угрожающие разрушением всех прочных фундаментов веры и
социальных связей. Грин и его последователи изобличили данную
слабость, характерную для всех стадий атомистической философии,
сложившейся под эгидой эмпиризма школы раннего либерализма. Шаг за
шагом они подвергли критике почти все компоненты теории духа,
познания и общества, возникшей на основе учения Локка. Они
утверждали, что реальность природы, духа и общества составляют отношения.
Но в отличие от романтической школы Грин и его последователи
остались верны идеалам либерализма: понятиям общего блага как критерия
политической организации и политики, свободы как самого ценного из
всех качеств и истинного признака индивидуальности, декларации о
праве каждого индивида на полное развитие его способностей. Они
стремились найти в самой структуре вещей нерушимые объективные
основания для этих моральных требований, вместо того чтобы
базировать их на зыбком фундаменте чувств отдельно взятых людей. Ибо,
согласно их убеждению, сущностную природу вещей составляют
отношения, являющиеся выражением объективного Разума и Духа, которые
лежат в основе природы и человеческого мышления.
Идеалистическая философия учила, что людей связывают между
собой отношения, проистекающие из конечного космического духа и
являющиеся его выражением. Из этого следовало, что основу общества и
государства составляют разум и целеполагание, а не сила и не эгоизм.
Государство - это моральный организм, одним из органов которого
является правительство. Только участвуя в общем разуме и разделяя
общую цель, направленную на общее благо, отдельный человек может
реализовать свою истинную индивидуальность и стать поистине
свободным. Государство - лишь один из множества органов Духа и Воли,
осуществляющий единство всего и связывающий людей между собой. Оно
не является истоком моральных притязаний индивидов на полную
реализацию их способностей как носителей объективной мысли и цели.
Более того, те мотивы, к которым оно непосредственно апеллирует, не
345

Д-Дыои
принадлежат к высшим мотивам. Но делом государства является
защита всех форм и развитие всех типов человеческих ассоциаций,
воплощающих в себе моральные требования членов общества и служащих
средством добровольной самореализации. Его негативная задача -
устранение препятствий, стоящих на пути осознания того, что они собой
представляют, а позитивная задача - содействие делу народного
просвещения. Государство, которое не выполняет этой работы, - не
государство. Эти философы-либералы указали на те экономические и
политические ограничения, которые мешают многим, возможно -
большинству индивидов, осуществлять добровольную разумную деятельность,
посредством которой они стали бы тем, чем могли бы стать. Учения
этой новой либеральной школы затронули многих из тех, кто не
заботился о том, чтобы постичь лежащую в основе этих учений
философскую доктрину. Их значение состояло в том, что они опровергли
представление о свободе как о чем-то изначально принадлежащем
индивиду, и привнесли в сознание людей мысль о том, что ее следует достичь;
к тому же было показано, что возможность достижения ее обусловлена
тем институционным окружением, в котором живет индивид. Эти
новые либералы выпестовали мысль о том, что на государстве лежит
ответственность за создание таких институтов, при которых индивиды
смогут эффективно реализовывать свой потенциал.
Так по различным основаниям и под различными влияниями
сформировался раскол в либерализме. Это расщепление является одной из
причин той неопределенности, которая до сих пор присуща
либерализму и служит объяснением его возрастающего бессилия. Все еще
существуют люди, именующие себя либералами и определяющие
либерализм в терминах старой противоположности сфер организованного
социального действия и чисто индивидуальной инициативы и
индивидуальных усилий. Болея за либерализм, они с раздражением
воспринимают любое расширение правительственной деятельности. Они с
неохотой, но все же согласятся с тем, что во времена больших потрясений
существует необходимость принятия правительством специальных мер,
направленных на защиту и облегчение положения людей, но они же
будут заклятыми врагами социального законодательства (даже
запрещающего применение детского труда) как допустимой политической
меры. Осознанно или неосознанно, но они будут вырабатывать
интеллектуальную систему апологетики существующего экономического
режима, который - как это ни странно, как это ни иронично - они будут
превозносить в качестве режима, обеспечивающего индивидуальную
свободу для всех и каждого.
Но большинство из тех, кто называет себя либералами, ныне
преданы принципу, согласно которому организованное общество должно
прикладывать свои силы к созданию условий, обеспечивающих массам
индивидов возможность обладания реальной, а не просто правовой
свободой. Свой либерализм они определяют через конкретную
программу мер, направленных на достижение этой цели. Они считают, что
346

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
концепция государства, согласно которой роль последнего сводится к
обеспечению порядка между индивидами и возмещения ущерба в
случае, когда одна личность попирает свободы другой, данные
действующим законом, - что эта концепция на деле есть не.более чем
оправдание жестокости и неравенства, царящих при существующем строе.
Вследствие этого внутреннего раскола дальнейшая история
либерализма отмечена непоследовательностью и путаницей. Наследие прошлого
все еще заставляет многих либералов, считающих, что во имя
изменения условий совместного существования человеческих существ следует
активно пользоваться возможностями организованного общества,
ограничиваться рассмотрением чисто защитных или компенсационных
мер, - взгляд, наличие которого объясняет, почему другая школа всегда
отзывается о «реформе» с презрением. Описание кризиса либерализма,
того тупика, в котором он практически оказался, а также предложение
найденного в процессе критики недостатков раннего либерализма пути
преодоления им кризиса и превращения его в сплоченную,
наступательную силу, станет предметом следующей главы.
II. КРИЗИС ЛИБЕРАЛИЗМА
Реальным результатом борьбы ранних либералов за освобождение
индивидов от ограничений, налагаемых на них унаследованным от
прошлого типом социальной организации, явилась постановка проблемы
новой организации общества. Идеи, выдвинутые либералами в первой
трети XIX столетия, несли в себе мощный критический и
аналитический заряд. Они высвободили скованные доселе силы. Но анализ не есть
созидание, и высвобождение сил само по себе не задает направления
этим силам. Оптимизм викторианской эпохи на время скрыл от взора
кризис, в который уже вступил либерализм. Но когда этот оптимизм
поиссяк в характерной для конца XIX века атмосфере конфликта
наций, классов и рас, - конфликта, с годами лишь усугублявшегося, -
кризис уже не мог долее оставаться незамеченным. Идеалы и методы
раннего либерализма показали свою неспособность совладать с
проблемами социальной организации и интеграции. Эта неспособность в
большой мере повлияла на формирование сегодняшнего отношения к
либерализму в целом как устаревшей доктрине. А между тем ненадежность
и неопределенность веры и цели являются мощными факторами
порождения догматических убеждений, глубоко враждебных всему, чему так
предан либерализм в любой из его разновидностей.
В последующем анализе данный кризис будет описан в том
преломлении, которое он имел - в период, когда еще не проявился в полную
силу, - в карьере Джона Стюарта Милля. В своей автобиографии он
рассказывает, что уже в 1826 году задавался вопросом: «Предположим, что
347

ДДыои
были осуществлены все твои жизненные задачи, что все изменения в
институциональной и идейной сферах, которых ты так хотел, могли бы
произойти прямо сейчас: обрадовало бы, осчастливило бы это тебя?»
Ответ его был отрицательным. Борьба за освобождение дала ему
удовлетворение самой борьбой. Но перспектива достижения поставленной
цели представила его мысленному взору картину, в которой не хватало
чего-то безусловно необходимого для хорошей жизни. В воображаемой
жизни он ощутил какую-то кромешную пустоту. У его возрастающих
сомнений относительно того, стоит ли жить той жизнью, в которой
воплотятся его амбициозные цели, - у этих сомнений, конечно, были свои
физические причины: с чувствительными молодыми людьми часто
случаются подобные кризисы. Но кроме того, он чувствовал некоторую
поверхностность, присущую философии как Бентама, так и его
собственного отца. И ему казалось, что эта философия затрагивает лишь
внешнюю часть жизни, а не внутренние движущие силы существования и
развития личности. Думаю, будет правильным сказать, что он оказался
лицом к лицу с одними лишь интеллектуальными абстракциями. Критика
познакомила нас с абстракцией, имя которой - «экономический
человек». Утилитаристы добавили к ней такие абстракции, как «правовой» и
«политический» человек. Сам же человек непостижимым образом
остался в стороне. Сначала Милль находил отдушину в изящных искусствах,
особенно в поэзии как сфере культивирования чувств, и отзывался о бен-
тамизме как о крайнем интеллектуализме, как о теории,
отождествляющей человека со счетной машиной. Позже, под влиянием Колриджа и
его учеников, он усвоил, что институтам и традициям принадлежит
неоценимая роль в поддержании глубочайших наиболее весомых
достижений человеческой жизни. Знакомство с контовской философией
будущего общества, основанной на организации науки, поставило перед ним
новую заветную цель - учреждение некой социальной организации,
центром которой станет определенный духовный авторитет.
Борьба по примирению данных идей с теми, что достались ему в
память о его былом увлечении бентамизмом, интересует нас здесь только
как символ затяжного кризиса веры и действия, возникшего в самом
либерализме одновременно с появлением необходимости соединения
прежних идей свободы с настоятельным требованием социальной
организации, то есть с конструктивным синтезом в сфере мысли и
социальных институтов. Проблема достижения свободы была несравнимо
расширена и углублена. Теперь она представала не в виде конфликта
между правительством и свободой индивидов в вопросах совести и
экономической деятельности, а в виде проблемы установления целого
социального строя, который бы обладал духовной властью, способной
питать и направлять как внутреннюю, так и внешнюю жизнь индивидов.
Проблема науки состояла уже не только в применениях технологии для
увеличения производства материальных благ, но и в воспитании в
индивидах духа разумности, привнесенного социальной организацией и
способствующего развитию этой последней. Было ясно, что проблема
348

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
демократии не разрешена, что она, пожалуй, не более чем поверхностно
затронута введением всеобщего избирательного права и
представительного правления. Как сказал Хейвлок Эллис141, «теперь мы видим, что
голосование и ящик для избирательных бюллетеней не освобождают
голосующего даже от внешнего давления; и что еще важней, они совсем не
обязательно освобождают его от его собственных рабских инстинктов».
Проблема демократии становится проблемой той формы социальной
организации, которая распространяется на все сферы и способы жизни и
при которой силы индивидов будут не только высвобождены из
механических внешних пут, но и получат подкрепление, поддержку и
руководство. Такая организация ставит перед образованием задачи, намного
превосходящие задачи, выполняемые общим школьным обучением, и
без обновления исходных целей и устремлений становится лишь еще
одним видом схематизации и формализации, столь же враждебным
свободе, как и любое управленческое ограничение. От науки она требует
намного большего, нежели внешнего технического приложения, которое
опять же ведет к схематизации жизни и выливается в новый вид
порабощения. Она требует, чтобы повсеместно, ко всем проблемам, которые
необходимо решить, применялся метод исследования, отбора, проверки,
основанный на получении верифицируемых результатов.
Необходимости создания такой формы социальной организации,
которая бы включала в себя экономическую деятельность, но при этом
превращала ее в средство развития индивидуальных способностей
более высокого порядка, - такой необходимости ранний либерализм не
отвечал. Если очистить его кредо от наносных элементов, то можно
обнаружить ряд устойчивых ценностей, характерных для раннего
либерализма. Это свобода, развитие внутренних потенций индивида,
осуществимое посредством свободы, а также центральная роль разума в
исследовании, обсуждении и самовыражении. Но при новой постановке
проблемы социальной организации элементы, выступавшие в качестве
случайных по отношению к данным ценностям, придали каждой из них
такую окраску, что они либо утратили силу, либо были извращены.
Прежде чем рассмотреть данные три ценности, желательно отметить
одну из привходящих идей, сыгравшую важную роль в последующем
ослаблении либерализма. Ранним либералам не хватало исторического
чутья и интереса к истории вообще. Некоторое время в этом отсутствии
интереса заключался некий прагматический смысл. Оно давало
либералам мощное оружие в борьбе с реакционерами, ибо таким образом они
могли отсекать апелляции к происхождению, прецеденту и прошлой
истории, с помощью коих противники социальных перемен освящали
существующее неравенство и злоупотребления. Но история отомстила
либералам за невнимание к себе. Она сделала их слепыми к тому факту,
что их собственные интерпретации свободы, личности и разума сами по
себе являлись исторически обусловленными и были справедливы
только в отношении их времени. Они же выдвигали свои идеи в качестве
незыблемых истин, истин для все времен и народов; об историческом ре-
349

ДДыои
лятивизме они не имели никакого понятия, ни в целом, ни по
отношению к себе самим.
Пребывая в процессе становления, эти идеи и планы представляли
собой критику интересов, закрепленных в установленных институтах и
освященных силой привычки. Новые же силы, получить доступ к
которым стремились либералы, находились в зачаточном состоянии; их
высвобождению противостоял статус-кво. К середине XIX века картина
радикально изменилась. Экономические и политические перемены, к
которым они стремились, были настолько полно осуществлены, что
сами, в свою очередь, превратились в закрепленные законом
имущественные права, а их учения, в особенности либерализм laissez faire, теперь
являлись интеллектуальным обоснованием статус-кво. Данное кредо
все еще в силе у нас. Предшествующая доктрина «естественных прав»,
в рамках которой осуществляется законодательная деятельность,
получила в судах определенно экономическое звучание и используется
судьями в целях разрушения социального законодательства, принятого в
интересах реальной, а не чисто формальной свободы договора. С
позиций «твердого индивидуализма» либерализм выступает против новой
социальной политики. Приверженцы данного экономического режима
сплачиваются в так называемые лиги свободы во имя сохранения
тесных рядов миллионов своих соратников. Я не хочу сказать, что, не
появись в свое время учений раннего либерализма, не было бы и
сопротивления переменам. Но если бы ранние либералы осознали
историческую относительность собственных интерпретаций смысла свободы,
последующее сопротивление определенно было бы лишено основной
интеллектуальной и моральной поддержки. Трагедия состоит в том,
что хотя эти либералы и были заклятыми врагами политического
абсолютизма, в сформулированном ими социальном кредо они и сами
выступали в качестве абсолютистов.
Это утверждение, конечно, не означает, что они противостояли
социальным переменам; совсем наоборот. Это означает, что они считали,
будто благоприятные социальные перемены могут происходить только
одним путем - через частное экономическое предпринимательство, не
имеющее социальной направленности, основанное на освящении
частной собственности и закрепляющее это отношение к ней, - то есть
через свободу от общественного контроля. Так что ныне те, кто
исповедует либерализм предшествующего типа, приписывают все
произошедшие социальные улучшения этому единственному фактору; к таковым
они относят повышение производительности труда и уровня жизни.
Эти либералы не пытались предотвратить изменения, но пытались
ограничить свой курс единственным каналом и сделать его неизменным.
Если бы свою интерпретацию свободы ранние либералы
преподнесли как нечто исторически относительное, она не закостенела бы в виде
доктрины, имеющей силу во все времена и при всех обстоятельствах. В
частности, они признали бы, что действенность свободы всегда зависит
от наличных социальных условий. Сделай они это, они бы знали, что,
350

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
поскольку экономические отношения стали решающей силой в
формировании характера человеческих отношений, провозглашенная
необходимость свободы личности потребует социального контроля над
экономическими силами в интересах огромных масс людей. А так как
либералы не провели различия между чисто формальной, или правовой,
свободой и действительной свободой мысли и действий, история
последних ста лет явилась историей того, как не сбылись их предсказания.
Предсказывалось, что режим экономической свободы принесет
независимость наций и, как следствие, мир. На деле размах и
разрушительность войн все увеличивались. Даже Карл Маркс разделял мысль о том,
что новые экономические силы разрушат экономический национализм
и откроют эру интернационализма. В качестве комментария
достаточно указать на признаки усугубления национализма, проявляющиеся
повсеместно. Борьба за сырьевые ресурсы и рынки сбыта в отсталых
странах вкупе с иностранным финансовым контролем над развитием
промышленности внутри страны сопровождается всевозможными
уловками, направленными на предотвращение доступа других развитых
наций на наш национальный рынок.
Основная доктрина ранних либералов-экономистов состояла в том,
что режим экономической свободы, как они его понимали, почти
автоматически направит производство через конкуренцию на путь, который
максимально эффективно обеспечит социально необходимые товары и
услуги. Те, кто стремился к личному обогащению, быстро осознали, что
осуществить это стремление легче всего через подавление конкуренции
и замену ее огромными объединениями стоящего вне конкуренции
капитала. Либералы полагали, что мотив личной заинтересованности
высвободит производительные силы и создаст все увеличивающееся изобилие.
Они упустили из виду тот факт, что во многих случаях личной прибыли
легче достичь путем создания искусственного дефицита и тем путем,
который Веблен20 назвал систематическим саботажем производства.
Прежде всего, отождествив расширение свободы во всех ее ипостасях с
расширением своего частного понимания экономической свободы, они
совершенно не сумели предвидеть того, какие последствия будет иметь
частный контроль над средствами производства и распределения для
реальной свободы масс на производстве, а также для создания предметов
культуры. Вместо эры свободы, ожидавшейся либералами начала XIX
века, наступила эра власти небольшого числа людей.
Сказанное не означает, что названные либералы должны были или
могли предвидеть изменения, произошедшие под воздействием новых
производительных сил. Речь идет о том, что их неспособность придать
своей интерпретации свободы исторический аспект впоследствии
сыграла на руку тому социальному режиму, который являлся главным
препятствием на пути к достижению провозглашаемых ими целей. Один из
аспектов этой неспособности заслуживает особого упоминания. Никто
лучше бентамистов не видел, что политическая корысть властителей, не
имея над собой сдерживающего контроля общества, приводит к по-
351

Д.Дьюи
ступкам, уничтожающим свободу масс. Осознание этого факта
главным образом и заставило их выступать за представительное правление,
ибо в нем они усматривали средство привести своекорыстные интересы
властителей в соответствие с интересами подданных. Но бентамистам
было невдомек, что частный контроль над новыми
производительными силами, - силами, воздействующими на жизнь всех и каждого, -
означал бы то же самое, что и частный неограниченный контроль над
политической властью. Они осознавали необходимость новых правовых
институтов и иных политических условий как средств достижения
политической свободы. Но они не понимали, что если они хотят получить
хоть что-то похожее на экономическое равенство и свободу, то
контроль общества над экономическими силами является в равной мере
необходимым.
Бентам верил в благотворность возрастающего уравнивания
экономических состояний. Это мнение он обосновывал ссылкой на
наибольшее счастье наибольшего числа людей: грубо говоря, десять
тысяч долларов, находясь в распоряжении тысячи человек, суммарно
дают больше счастья, чем десять миллионов долларов в распоряжении
одного-единственного человека. Но он считал, что режим
экономической свободы сам собой будет развиваться в сторону большего
равенства. Вместе с тем он считал, что «единственным посредником является
время», и был против использования организованных социальных сил
для развития равенства на том основании, что такая деятельность
затронет «безопасность», а она есть еще более важное условие счастья,
чем равенство.
Когда же стало очевидно, что действительным следствием
либерализма laissez faire является не равенство, а диспаритет, защитники
этого либерализма выработали двойную систему оправдательной
апологетики. С одной стороны, они ссылались на естественное неравенство
индивидов в морально-психологическом плане, утверждая, что
неравенство состояний и экономического положения есть «естественное» и
законное следствие взаимодействия этих врожденных различий. Герберт
Спенсер даже возвел эту идею в ранг принципа космической
справедливости, основанного на идее существования между причиной и
следствием пропорционального отношения. Думаю, ныне даже среди тех, кто
признает принцип естественного неравенства, мало найдется таких, кто
бы утверждал, что диспаритет собственности и дохода каким-то
образом соотносится с неравенством между индивидами, составляющими
данную нацию. Если мы допустим, что такое соотношение все же
имеет место, следствия его должны быть столь невыносимы, что в качестве
практического вывода напрашивается организованное вмешательство
общества с целью предотвращения возможных результатов действия
предполагаемого естественного закона.
Другой линией обороны явилось непрестанное прославление таких
качеств, как инициатива, независимость, выбор и ответственность, -
качеств, сконцентрированных в индивидах и исходящих непосредствен-
352

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
но от индивидов. Я принадлежу к тем, кто считает, что нам нужно
больше, а не меньше «неистребимых индивидуалистов», и как раз во имя
неистребимого индивидуализма я вступаю в спор. Вместо независимости
имеет место широкомасштабная паразитическая зависимость -
посмотрите, как велика ныне потребность в благотворительности, как
частной, так и общественной. Распространенное возражение против
пособия по безработице на том основании, что оно превращает в пауперов
и деморализует тех, кто это пособие получает, приобретает ироничное
звучание в устах тех, кто желает оставить неизменными условия,
порождающие необходимость возвращаться к методам поддержки
миллионов за общественный счет. Контроль немногих над доступом к
средствам производительного труда, выполняемого многими, ведет к рабской
покорности и строгой регламентации жизни. Еще более серьезное
возражение против данного довода состоит в том, что инициатива,
активность, независимость предусматриваются им в их наименее
значительном варианте. Сфера их действия ограничивается экономикой.
Значение же их для культурных ресурсов цивилизации, таких как
неформальное общение, наука и искусство, всецело игнорируется. Именно в этом
последнем пункте наиболее очевидны кризис либерализма и
необходимость пересмотра его с точки зрения истинного освобождения
индивидов. Доминирующее ныне огромное преувеличение роли
материального и материалистической экономики в ущерб культурным ценностям
само по себе не является результатом раннего либерализма. Но, как мы
видели на примере кризиса, пережитого Миллем, этому преувеличению
как в интеллектуальном, так и в моральном плане способствовала
формулировка раннего кредо либерализма.
Этот факт естественным образом влечет за собой переход от
концепции свободы к концепции индивида. Являющиеся ее подоплекой
философия и психология раннего либерализма вели к представлению об
индивидуальности как о чем-то готовом, уже имеющемся в наличии и
нуждающемся для своего полного проявления лишь в снятии
определенных правовых ограничений. Индивидуальность не мыслилась как
находящаяся в движении, как нечто достижимое только в ходе
постоянного развития. Из-за этого фактической зависимости индивидов от
социальных условий не придавалось особого значения. Правда,
некоторые ранние либералы, такие как Джон Стюарт Милль, признавали
важную роль «обстоятельств» в формировании различий между
индивидами. Но примечательно, как использовалось слово «обстоятельства» и
сама эта идея. Подразумевалось (и контекст служил тому
подтверждением), что социальные установления и институты - это нечто,
действующее извне и никоим образом не влияющее на внутренний строй и
развитие индивидов. Социальные установления рассматривались не как
позитивные силы, а как внешние ограничения. Здесь уместны
некоторые цитаты из рассмотрения Миллем логики социальных наук. «В
конкретных социальных условиях люди все равно остаются людьми; их
действия и страсти подчиняются законам индивидуальной человечес-
12- 1614
353

Д.Дьюи
кой природы. Будучи сведены вместе, люди не начинают отличаться от
себя прежних, как отличаются от воды водород и кислород... Находясь
в обществе, человеческие существа не обладают никакими иными
качествами, кроме тех, что имеют своим началом и концом законы
жизнедеятельности отдельных индивидов». И еще: «Действия и чувства
людей в обществе всецело управляются психологическими законами»*.
Против заложенного в этих высказываниях смысла либералы ни за
что не стали бы возражать. Этот смысл вполне в духе самого Милля,
восставшего против принципов, в которых он был воспитан. В той
мере, в какой приведенные утверждения представляют собой
предостережение против приписывания незаслуженного значения чисто внешним
институционным изменениям, изменениям, не затрагивающим
желания, цели и убеждения самого индивида, - они являются выражением
идеи, которой либерализм предан в силу своей природы. Но смысл,
заложенный Миллем, есть одновременно и нечто меньшее, и нечто
большее, чем это. В то время как он, вероятно, стал бы отрицать, что
придерживается представления о некоем природном состоянии, в котором
существовал человек до того, как вошел в общество себе подобных, он
фактически предлагает психологическую версию этого учения.
Индивиды, как подразумевается в этой версии, обладают сложившейся
психологической и моральной природой и собственными
установившимися законами - независимо от связей с другими людьми. Именно законы
психологической природы отдельно взятого индивида есть исходная и
конечная стадия социальных законов. Из собственного примера об
отличии воды от водорода и кислорода Милль сам мог бы извлечь
больше пользы, если бы не находился под влиянием предшествующей
догмы. То, что человеческое дитя меняет свой ум и характер в результате
взаимоотношений с другими членами семьи, и далее, в последующей
жизни, эти изменения продолжаются по мере расширения его связей с
другими людьми, - все это так же верно, как то, что свойства водорода
изменяются, когда он вступает в реакцию с кислородом. Если мы
обобщим этот вывод, станет очевидно, что, несмотря на существование
прирожденных органических или биологических структур, имеющих
свойство оставаться практически неизменными, действительные «законы»
человеческой природы - это законы индивидов, находящихся во
взаимодействии друг с другом, а не законы каких-то мифических
изолированных существ. Иными словами, если либерализм искренне стремится
отдать должное индивидуальности, он не может не проявлять
глубинного интереса к структуре человеческих ассоциаций. Ибо последние
могут оказывать как позитивное, так и негативное воздействие на
развитие индивидов. Поскольку ныне имеет широкое хождение
совершенно безосновательная идея о противоположности индивида и общества
и популярность ее усиливается благодаря лежащей в ее основе
философии индивидуалистического либерализма, многие фактически
стремятся осуществить такие перемены, которые бы создали условия для суще-
* Процитирована «Логика» Милля, кн. VI, гл. VII и IX.
354

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
ствования неистребимых индивидуалистов в той действительности,
которая призирает саму идею индивидуальности; тогда как другие во имя
индивидуализма поддерживают институты, активно
противодействующие появлению и развитию существ, несущих печать истинной
индивидуальности.
Остается сказать пару слов о третьей неизменной ценности
либерального кредо - о разуме. Неистовая борьба ранних либералов за
свободу мысли, совести, самовыражения и общения заслужила
благодарное признание. Имеющиеся у нас гражданские свободы, при всей их
нынешней ненадежности, в большой мере являются плодом их усилий,
равно как и усилий французских либералов, ведших такую же борьбу.
Но принятые ими теоретические основания, касающиеся природы
разума, были таковы, что не могли служить надежной базой для постоянной
победы того дела, которое они отстаивали. Они разложили разум на
ряд атомарных сочетаний, точно так же, как разложили само общество
на аналогичные комбинации внешних сочетаний индивидов, каждый из
которых обладал собственной независимой и неизменной природой.
Практикуемая ими психология не являлась результатом
беспристрастного изучения человеческой природы. Скорее, она служила
политическим орудием, предназначенным для слома неподвижных догм и
институтов, утративших свою силу. Да и утверждения самого Милля о том,
что установленные им законы психологии первичны по отношению к
законам жизни людей, их общения, действия и взаимодействия, явились
политическим инструментом, изобретенным для критики тех
верований и институтов, покончить с которыми он считал необходимым.
Учение его изобиловало разоблачениями и поношениями; чего ему
недоставало, так это конструктивности. Утверждение Бентама о
привнесении им в социальные науки экспериментального метода было
справедливо лишь в той части, которая касалась разложения, по ньютоновской
модели, на независимые друг от друга и поверхностно
взаимодействующие между собой атомы. Но в этом утверждении не признавалось
значение в эксперименте всеохватывающих социальных идей как рабочих
гипотез, определяющих направление действий.
Практическое последствие явилось также и логическим следствием.
Когда условия изменились и встала проблема конструирования из
единичных индивидуальностей, высвободившихся из старых социальных
пут, некой социальной организации, для либерализма настали трудные
времена. Представление о разуме как о чем-то возникающем через
ассоциацию изолированных элементов, чувств и ощущений, не оставляло
места для далеко идущих экспериментов по конструированию нового
социального строя. Оно было явно враждебно всякому социальному
планированию. К разуму, как и к экономической деятельности, была
применена доктрина laissez faire, хотя понятие экспериментального метода в
науке нуждается в контроле со стороны более общих идей, с точки зрения
которых должны быть оценены возможные результаты планируемых
действий. Научный метод в равной степени противостоит и вседозволен-
12*
355

ДДмои
ности в интеллектуальной сфере, и манере полагаться на нечто
привычное для разума, когда признается верным все то, что подтверждается
прошлым «опытом». Исповедовавшаяся ранними либералами теория
разума порвала с зависимостью от прошлого опыта, но не дошла до
представления об основанном на эксперименте и творческом разуме.
Реакцией на развенчание атомистического индивидуализма
либеральной школы явилась теория организованного в систему
объективного разума. Но эта теория, воплощенная в идеалистической
метафизике, также была враждебна сознательному социальному планированию.
Предполагалось, что исторический прогресс разума, нашедший
выражение в соответствующих институтах, в надлежащее время
приводил к социальным переменам. Аналогичная концепция
утвердилась благодаря интересу к истории и эволюции, столь характерному
для конца XIX века. Материалистическая философия Спенсера и
идеалистическая доктрина Гегеля объединенными усилиями возложили
бремя социального развития на силы, лежащие вне сознательного
социального предвидения и планирования. Экономическая диалектика
истории, которую Маркс поставил на место гегелевской диалектики идей,
в интерпретации европейской социал-демократии означала столь же
неотвратимое движение к поставленной цели. Более того,
идеалистическая теория объективного духа послужила интеллектуальным
обоснованием набиравшего силу национализма. Утверждалось, что
национальные государства являются конкретными самовыражениями
абсолютного духа. Сегодня эта философия охотно используется для
оказания поддержки тоталитарному государству.
Кризис либерализма сопряжен с неспособностью развить и
утвердить адекватную концепцию разума, связанную с социальными
движениями и содействующую управлению ими. Мы не можем быть слишком
строги к ранним либералам за то, что им не удалось выработать
подобной концепции. Первое научное общество по изучению антропологии
было основано в год, когда вышла в свет работа Дарвина
«Происхождение видов». Я упоминаю об этом факте, дабы указать на то, что
науки об обществе, систематическое исследование человека,
находящегося во взаимоотношениях с другими людьми, было делом конца XIX
века. Мало того, что эти дисциплины появились на свет слишком поздно
для того, чтобы оказать воздействие на формирование либеральной
теории общества, - они и сами находились под таким сильным влиянием
более передовой физической науки, что считалось, будто их
достижения имеют чисто теоретическое значение. Утверждая это, я хочу
сказать, что, хотя выводы, к которым приходили социальные дисциплины,
касались человека, к ним относились так же, как к выводам физической
науки о каких-то далеких галактиках. На деле же
социально-историческое исследование представляет собой часть самого социального
процесса, а не нечто стоящее вне его. Следствием непонимания этого
обстоятельства было то, что выводы социальных наук не являлись (и по
сей день в значительной мере не являются) составной частью програм-
356

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
мы социального действия. Когда выводы исследований о человеке
оставляются за бортом программы социального действия, социальная
политика неизбежно остается без руководства со стороны того знания,
которое должен и может вырабатывать человек, если он не хочет, чтобы
социальной деятельностью управлял либо случай, либо простой
прецедент и обычай, либо счастливая интуиция отдельных умов. Социальная
концепция природы и деятельности разума все еще незрела; вследствие
этого использование ее в качестве направляющей социального
действия находится в зачаточной стадии и протекает спорадично. Трагедией
раннего либерализма было то, что в то самое время, когда была
наиболее необходима программа социальной организации, либералы не
смогли предложить для ее создания ничего, кроме представления о
разуме как о свойстве индивида.
Стоит ли говорить о том, что сегодня физические знания и их
техническое применение намного обогнали наше знание о человеке и
применение этого знания в социальном изобретательстве и социальной
инженерии. Сказанное свидетельствует о наличии серьезных причин для
беспокойства. В конце концов, все наше накопленное знание человека и
его поведения, предоставляемое нам антропологией, историей,
социологией и психологией, огромно, даже если кажется незначительным в
сравнении с нашими знаниями о физической природе. Но с ним все еще
обращаются как с чисто теоретическим знанием, накапливаемым
специалистами и в лучшем случае излагаемым ими в книгах и статьях,
предназначенных для широкой публики. Мы привыкли к тому, что
любое открытие в области физического знания рано или поздно приводит
к изменению в производственных процессах; существует бесчисленный
отряд лиц, дело которых - следить за тем, чтобы совершаемые
открытия находили себе применение в совершенствовании практических
процессов. Почти ничего подобного не происходит в сфере знаний о
человеке и человеческой деятельности. Хотя и признается связь этих
последних с человеком в том смысле, что это знания о человеке,
практического эффекта от них куда меньше, чем от гораздо более отвлеченных
открытий физической науки.
Зачаточное состояние социального знания отражается в двух
областях, где можно было бы ожидать наибольшего участия и непрестанной
деятельности разума, - в сфере образования и в формировании
политики социального законотворчества. Науку у нас преподают в школах. Но
очень часто она преподается там как вид исследования, усваивать
которое нужно так же, как при «выучивании» прочих программных тем.
Если бы к нему относились подобающим образом, как к методу самого
разума в действии, тогда метод науки присутствовал бы в любой
отрасли исследования и в любой части ученья. Мысль была бы связана с
возможностью действия, и каждый образ действия был бы пересмотрен с
точки зрения его места в составе тех обычаев и идей, из которых он
возник. До тех пор пока наука не будет использоваться в данном
образовательном направлении, введение в школах так называемой науки бу-
357

ДДыои
дет означать лишь дальнейшую формализацию материалов и методов
исследования. Когда к «учению» относятся не как к расширению
понимания и суждения о значениях, а как к получению информации, метод
объединенного (cooperative) разума, основанного на опыте, пробивает
себе дорогу в рабочие структуры индивидуального разума лишь
случайно и окольными путями.
О роли и месте социально организованного разума в ведении
общественных дел путем законодательства и управления я скажу несколько
слов в следующей главе. Здесь же я ограничусь тем, что попрошу
читателя сопоставить силу, которой разум обладает теперь в политике, с
силой заинтересованности отдельных личностей и партий в завоевании и
удержании власти и должностей, а также с силой, которую имеет
пропаганда, ведущаяся представителями общественности и
организованными группами давления.
Говоря понятнее, кризис либерализма был результатом особых
исторических событий. Вскоре после того как заповеди либерализма
были сформулированы в виде вечных истин, он стал орудием
заинтересованных групп, стоящих в оппозиции дальнейшим социальным
изменениям, ритуалом пустого словоизлияния - либо пал жертвой новых сил.
Тем не менее идеи свободы, индивидуальности и раскрепощенного
разума имеют непреходящую ценность, потребность в которой велика
как никогда. И задача либерализма состоит в том, чтобы сделать эти
ценности интеллектуально и практически соответствующими
современным потребностям и силам. Если мы воспользуемся понятием
исторической относительности, то станет ясно как день, что понятие
свободы существует всегда относительно тех сил, гнет которых все
более ощущается здесь и сейчас. Конкретная свобода означает
освобождение от воздействия определенных угнетающих сил, эмансипацию от
чего-то, что некогда рассматривалось как нормальная часть
человеческой жизни, но теперь ощущается как нечто обременительное. Было
время, когда свобода означала освобождение от рабского труда; в другое
время она означала избавление определенного класса от крепостной
зависимости. В конце XVII - начале XVIII века она означала
освобождение от деспотического династического правления. Веком позже она
означала освобождение промышленников от унаследованных из
прошлого правовых обычаев, сдерживающих развитие новых
производительных сил. Сегодня она означает освобождение от материальной
необеспеченности и от принуждения и угнетения, мешающих большинству
приобщаться к имеющимся в наличии огромным культурным
ресурсам. Непосредственное воздействие свободы всегда направлено на
некий класс или группу, страдающие от определенного типа
ограничения, причиной которого является существующее в современном им
обществе распределение власти. Если когда-нибудь возникнет
бесклассовое общество, формальное понятие свободы утратит свой смысл, ибо
сам факт, им обозначаемый, станет неотъемлемой частью
установленных взаимоотношений между людьми.
358

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
До тех пор пока не наступит это время, либерализм будет
продолжать выполнять необходимую социальную задачу. А задача эта
состоит в исполнении роли посредника в социальных преобразованиях.
Некоторым данное утверждение представляется фактическим признанием
того, что либерализм есть бесцветная доктрина «средней линии». Хотя
на практике либерализм иногда принимают за такую доктрину, это не
так. Мы всегда зависим от накопленного в прошлом опыта, и вместе с
тем приходят новые силы, возникают новые нужды, требующие
реконструкции стереотипов старого опыта, - если есть намерение дать
простор новым силам и удовлетворить новые потребности. Старое и новое
вечно придется приводить в соответствие друг другу, так чтобы
ценности прежнего опыта могли стать подручными средствами и
инструментами новых желаний и целей. Мы всегда находимся во власти обычаев
и привычек, а это говорит о том, что на нас постоянно воздействуют
инерция и напор сил, которые уже отжили свое, но тем не менее все еще
являются частью нашего бытия. Человеческая жизнь оформляется
стереотипами, институционными и моральными. Но и изменение
сопутствует нам, требуя постоянной переделки старых привычек и образов
мышления, желания и действия. Эффективное соотношение между старым
и стабилизирующим и новым и будоражащим бывает весьма
различным в разные времена. Иногда, кажется, о.бычай правит целыми
обществами, и перемены происходят только благодаря вторжениям извне.
Иногда, как и ныне, изменения столь разнообразны и стремительны,
что обычаи улетучиваются прямо на глазах. Но каковыми бы ни были
темпы, низкими или высокими, всегда есть необходимость
приспосабливания, и всякий раз, когда появляется осознание этой
необходимости, либерализм приобретает смысл и значение. Это говорит не о том,
что либерализм порождает данную потребность, а о том, что
необходимость приспосабливаться определяет смысл самого его существования.
Ибо единственное приспособление, которое нет нужды делать
заново - пожалуй, даже при более сложных условиях, чем те, в которых
оно было впервые испробовано, - это то, что достигнуто с помощью
разума как метода. В широком смысле само это переделывание старого
через союз с новым и есть разум. Он представляет собой превращение
прошлого опыта в знание и проецирование этого знания в идеи и цели,
предвосхищающие то, что может возникнуть в будущем, и
указывающих на то, как реализовать желаемое. Любая возникающая проблема,
личная или коллективная, простая или комплексная, решается только
путем отбора материала, накопленного прошлым опытом, и введением
в дело уже сформированных привычек. Но для того чтобы
соответствовать возникшим новым условиям, знание и привычки должны быть
модифицированы. Коллективные проблемы возникают не без влияния
таких привычек, как традиции и институты. И здесь всегда существует
опасность, что либо на них будут воздействовать косвенно, без
преобразования их в соответствии с новыми условиями, либо произойдет
нетерпеливый и слепой рывок вперед, руководствующийся только дог-
359

Д.Дьюи
мой, которой они придерживаются. Задача разума при решении любой
проблемы, с которой сталкивается личность или общество, состоит в
том, чтобы осуществить эффективную связь между старыми
привычками, обычаями, институтами, верованиями, с одной стороны, и новыми
условиями, с другой. То, что я называю посреднической функцией
либерализма, есть то же самое, что работа разума. В этом факте
коренится причина - осознанная или неосознанная - того внимания, которое
уделяет либерализм роли освобожденного разума как метода
управления социальным действием.
Возражения, выдвинутые против либерализма, игнорируют тот
факт, что единственная альтернатива зависимости от разума - это либо
пассивно следовать обстоятельствам, время от времени осуществляя
спонтанные действия, либо использовать силу принуждения,
подхлестываемую неразумными эмоциями и фанатическим догматизмом, - а
последний является нетерпимым уже по своей природе. То возражение,
что метод использования разума уже был опробован и потерпел крах,
совершенно неуместно, ибо специфика современной ситуации в том и
состоит, что при таких условиях, как теперь, этот метод еще не
применялся. Да и ни в какое другое время он не применялся с использованием
всех тех ресурсов - материалов науки и экспериментального метода, -
которые ныне находятся в нашем распоряжении. Говорят еще, что
разум холоден и что к новому образу действий людей подвигают эмоции,
точно так же, как привычка заставляет их держаться за старое.
Конечно, разум порождает действие не иначе как через чувство. Но
представление о том, что между эмоциями и разумом существует некая
врожденная противоположность, есть пережиток понятия о разуме, возникшего
еще до того, как появился экспериментальный метод в науке. Для этой
последней метод означает единство идей и действий, единство, носящее
характер тесной взаимосвязи; действие же порождает и поддерживает
эмоции. Идеи, предназначенные для использования в качестве
руководства к действию, обладают эмоциональной силой, окрашивающей
цели, ради которых предпринимаются действия; им сопутствуют
энтузиазм и вдохновение, свойственные борьбе за осуществление этих
целей. Поскольку целями либерализма являются свобода и
возможность для индивидов обеспечить полную реализацию своих
способностей, весь эмоциональный накал, характеризующий эти цели, свойствен
также идеям и действиям, необходимым для воплощения их в жизнь.
Утверждается, кроме того, что средний гражданин не настолько
разумен, чтобы суметь воспользоваться этим методом. Это возражение,
подкрепляемое псевдонаучными изысканиями в области
наследственности и впечатляющей статистикой относительно коэффициента
умственного развития, полностью основано на старом представлении,
согласно которому разум в готовом виде является принадлежностью
индивида. Увековечение этого чисто индивидуалистического понятия
разума - последний оплот олигархического и антисоциального
уединения. Либерализм полагается не на простую абстракцию врожденного
360

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
дара, не затронутого социальными отношениями, а на тот факт, что
врожденные способности достаточны для того, чтобы позволить
среднему индивиду взять на вооружение знания и умения, заложенные в тех
социальных условиях, в которых он обитает, движется и живет.
Немного есть таких, кто обладает прирожденной способностью изобрести,
например, стационарный паровой двигатель, локомотив, динамо или
телефон. Но нет никого, кто бы не смог использовать эти воплощения
разума, как только они становятся частью организованных средств
совместного бытия.
Приговор, вынесенный разуму индивидов, в сущности является
приговором социальному строю, не дающему среднему индивиду доступа
ко всей сокровищнице знаний, идей и целей человечества. Сейчас не
существует такой социальной организации, которая бы позволила
среднему человеку приобщиться к потенциально доступному социальному
разуму. И тем более не существует такого социального строя, главной
целью которого было бы создание условий для того, чтобы массы
людей могли воспользоваться тем, что имеется в наличии. Оборотной
стороной присвоения немногими материальных ресурсов общества
является присвоение этими немногими в собственных целях культурных,
духовных ресурсов, представляющих собой произведение не тех
индивидов, которые ими завладели, а продукт совокупной деятельности
человечества. Бесполезно говорить о провале демократии, пока не вскрыты
причины этого провала и не предприняты шаги по установлению такой
социальной организации, которая бы способствовала
социализированному расширению разума.
Кризис либерализма, как я сказал с самого начала, проистекает из
того факта, что после того как ранний либерализм выполнил свою
задачу, общество столкнулось с новой проблемой, проблемой социальной
организации. Перед ним встала задача освободить группы индивидов,
представляющих новую науку и новые производительные силы, от
обычаев, образа мышления, институтов - сколь бы полезными в свое время
они ни были, - подавляющих новые виды общественной деятельности.
Использованные инструменты анализа, критики, развенчания были
эффективны для выполнения задачи освобождения. Но когда речь зашла о
формировании новых сил и индивидов, образ жизни которых был бы
радикальным путем трансформирован в согласованную социальную
организацию, обладающую интеллектуальной и моральной директивной
властью, либерализм выказал себя практически бессильным.
Возникновение национальных государственных устройств, стремящихся
олицетворять собой строй, дисциплину и духовную власть, призванные
противодействовать социальной дезинтеграции, является печальным
примером неподготовленности старого либерализма к решению новых
проблем, поставленных на повестку дня его же успехами.
Но ценности освобожденного разума, свободы, возможности для
каждого индивида реализовать собственный потенциал слишком
дороги для того, чтобы принести их в жертву деспотическому режиму, осо-
361

Д.Дьюи
бенно если этот режим в такой значительной степени является не более
чем орудием господствующего экономического класса, который
борется за удержание и приращение своего имущества, накопленного ценой
отказа от истинного социального строя, единства и развития.
Либерализм должен собраться с силами и сформулировать собственные цели,
которым он посвятит себя в соответствии со средствами, доступными
ему в современной ситуации. Единственной возможной в наше время
устойчивой формой социальной организации является та, при которой
осуществляется совместный контроль над новыми силами
производства и они используются в интересах реальной свободы и культурного
развития индивидов, составляющих общество. Такой социальный
строй не может возникнуть в результате незапланированного и
внешнего совпадения действий разрозненных индивидов, каждый из которых
устремлен к личной частной выгоде. Подобная идея является
ахиллесовой пятой раннего либерализма. Мнение о том, что либерализм не
может отстаивать свои цели, одновременно изменяя свое представление о
средствах, с помощью которых они могут быть достигнуты, - чистейшее
недомыслие. Ныне эти цели могут быть достигнуты только путем
изменения средств, характерных для раннего либерализма. Организованное
социальное планирование, поставленное на службу делу создания строя,
при котором промышленность и финансы социально ориентированы в
интересах институтов, служащих материальным базисом для
культурного освобождения и развития индивидов, - такое планирование в
настоящее время является единственным методом социального действия, с
помощью которого либерализм может достичь своих целей. Такое
планирование, в свою очередь, требует нового понимания и логики
освобожденного разума как социальной силы. К этим фазам возрождающегося
либерализма я обращусь в следующей главе.
III. ВОЗРОЖДАЮЩИЙСЯ ЛИБЕРАЛИЗМ
Нет ничего более необоснованного, чем предположение, что мы живем
в статичном обществе и мире, где или не произойдет ничего нового,
или, если что-то и произойдет, то лишь в результате насилия.
Социальные изменения - это факт, проявляющийся в многообразных формах и
с разной степенью интенсивности. Данные изменения революционны
по своему воздействию, они происходят в каждой фазе жизненного
цикла. Трансформации в рамках семьи, церкви, школы, в науке и
искусстве, в экономических и политических отношениях происходят столь
быстро, что воображение отстает в попытках ухватить их содержание.
Это движение нет необходимости создавать; но им следует управлять.
Оно должно контролироваться, с тем чтобы направляться к
определенной цели в соответствии с принципами жизни, ибо сама жизнь есть
развитие. Либерализм и ориентируется на осуществление определенной
362

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
цели, являющейся одновременно постоянной и текучей: освобождения
индивидов, дабы реализация их способностей могла стать правилом их
жизни. Это подразумевает использование свободного разума как метода
управления изменениями. И в любом случае надо признать: цивилизация
встретилась с проблемой объединения изменений, которые нацелены на
поддержку моделей социальной организации, приемлемых для всех.
Либеральному духу присуще собственное представление о данной модели:
это такая социальная организация, которая могла бы обеспечить всем
составляющим ее индивидам реальную свободу и возможности для
личностного роста; применения умственных способностей и духовного
развития. Настоятельная потребность здесь - признание значимости
надежной материальной обеспеченности как предварительного условия
достижения желательных целей, чтобы, утвердив основы своего
существования, индивиды могли активно приобщаться к богатству культурных
ресурсов, которые наличествуют сейчас, а впоследствии - каждый по-
своему - обеспечивать дальнейшее свое обогащение.
Происходящие изменения столь постоянны и интенсивны, что это
иногда подавляет наш ум. Нас сбивает с толку их быстрота, размах и
динамичность. И неудивительно, что человек защищает себя от столь
мощного напора изменений, обращаясь к тому, что психоанализ
предложил назвать рациоиализациями, другими словами - защитными
иллюзиями. Викторианская идея, что изменения - это часть эволюции,
которая по необходимости идет через ряд последовательных этапов к
некоему предопределенному божесгвом исходу, - одна из
рационализации такого рода. Концепция быстрой, всеохватывающей и почти
катастрофической трансформации, предпринимаемой в целях победы
пролетариата над ныне господствующим классом, - тоже рационализация,
похожая на прежнюю. Но человечество встречало воздействие
изменений в сфере реальности, главным образом пассивно подчиняясь
обстоятельствам или совершая кратковременные, обычно
непоследовательные действия. Либерализм, как и любая другая теория жизни,
пребывает в состоянии удручающей неопределенности, связанной с тем, что
мир по большей части претерпевает быстрые и разнообразные
изменения, к которым человек бывает не готов ни в интеллектуальном, ни в
моральном плане.
Отсутствие интеллектуальной и моральной подготовленности к
воздействию столь быстрых перемен влечет за собой, как я уже,сказал,
замешательство, неопределенность и пассивность. Изменения в
структуре убеждений, желаний и целен не поспевают за модификациями
внешних условий, в которых люди вступают в общение друг с другом.
Производственные навыки изменяются наиболее быстро, за.ними на
значительном удалении следуют изменения в политике; перемены в
правовых отношениях и методах отстают еще больше, изменения же в
социальных институтах, которые непосредственно связаны с
характером мыслей и убеждений, наступают в последнюю очередь. Этот факт и
определяет прежде всего - хотя ни в коем случае не окончательно - от-
363

Д-Дыои
ветственность либерализма, если он хочет стать животворной силой.
Его задача - в первую очередь образование в самом широком смысле
этого слова. Школьное дело - лишь часть такой образовательной
работы, в полном смысле слова она затрагивает все воздействия,
ориентированные на формирование установок и предрасположенностей
(связанных как с желаниями, так и с убеждениями), которые и составляют
доминирующие привычки ума и характера.
Позвольте мне привести три примера изменений, которые
происходят в одном из испытавших стремительные сдвиги социальных
институтов; правда, эти сдвиги все еще носят относительно внешний
характер - в том смысле, что структура продуманных целей и
соответствующих эмоций пока не модифицировалась под их воздействием.
Цивилизация на протяжении почти всей человеческой истории
характеризуется недостатком ресурсов для обеспечения материальной основы жизни
человека. Наши образ мыслей, способы планирования и характер
действий соотносятся с этим фактом. Благодаря науке и технологии мы
теперь живем в век относительного довольства. Непосредственным
следствием возникновения новых возможностей является поощрение -
порой даже чрезмерное - стремления к материальным благам,
именуемым богатством и открываемым человеком в этой новой перспективе.
Для любого развития - физиологического и умственного - характерно
то, что, когда обнаруживается новая сила или фактор, сначала она
ведет к крайностям. Только когда ее возможности определились (хотя бы
относительно), она занимает должное место в жизненной перспективе.
Экономико-материальная сторона жизни, принадлежащая к числу
глубинных основ общества, на более чем столетие полностью подчинила
себе одну из частей социального тела - можно сказать, кору его
головного мозга. Присущие веку скудости желания и нацеленность на успех
не очень-то меняются и неохотно уступают место естественным
«рутинным» практическим навыкам, становящимся неотъемлемой
чертой жизни человека, когда машины и безличная энергия дают
возможность освобождения от тягостных забот, бывших ранее абсолютно
необходимыми для обеспечения его физического существования. И даже
сейчас, когда видны контуры века изобилия и когда это видение
подтверждается точными фактами, - материальная обеспеченность как
желанная цель привлекает большинство гораздо сильнее, чем образ
жизни, который как раз и может гарантировать возможность такой
обеспеченности. Сознание людей все еще находится в тисках старых привычек,
никак не вырвется из плена памяти о прошлом.
Во-вторых, бедность - естественное и лелеемое дитя все той же
скудости. Ранний либерализм подчеркивал важность бедности как
абсолютно необходимого экономического мотива, утверждая, что без
исходящего от нее побуждения человек не стал бы работать и накапливать
сбережения. Формулировка подобной концепции когда-то отличалась
новизной. Но фактически в том, что формулировалось, не было
чего-либо нового - эта концепция глубоко укоренилась в обычаях, сложивших-
364

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
ся в процессе долгой борьбы с материальными невзгодами. Система,
существующая сейчас под именем капитализма, - это выражение
желаний и целей, которые возникли во времена постоянно тяготевшей над
человеком нужды и дают о себе знать и в эпоху постоянно растущего
достатка. Условия, порождающие необеспеченность многих людей, не
коренятся больше в самой природе вещей. Их истоки - в социальных
институтах и порядках, которые находятся под сознательным контролем
человека. Конечно, наблюдаемое изменение - симптом одной из
величайших революций, когда-либо происходивших в человеческой истории.
И в силу этого бедность сейчас не является побудительным мотивом к
труду и самопожертвованию, она лишь приводит к отчаянию. Она
побуждает не столько проявлять энергию, сколько сохранять скудость
своих потребностей; отвратить человека от мыслей о смерти и дать ему
силы вынести бедность может лишь благотворительность. Все же
привычки ума и формы поведения, которые модифицируют социальные
институты с целью превращения потенциального преуспеяния в реальное,
до сих пор еще находятся в столь зачаточном состоянии, что
большинство из нас продолжают пользоваться такими ярлыками, как
индивидуализм, социализм и коммунизм, - не пытаясь воспринять новые
возможности; мы очень мало обращаем внимание на реализацию того, что
может и должно быть.
В-третьих, структура убеждений и намерений, которые все еще
доминируют в экономических институтах, сформировалась во времена,
когда индивиды производили все собственными руками - одни или в
небольших группах. Представление, что общество в целом управляется
незапланированным совпадением последствий обширной
совокупности усилий, было выдвинуто изолированными индивидами без какого-
либо соотнесения с социальными целями, - но новой была лишь его
формулировка. И благодаря ему был определен рабочий принцип
эпохи, конец которой кладется появлением новых производительных сил.
Данное представление не ставит больших задач перед разумом, ведь в
нынешних условиях изолированный индивид - почти ничтожная
величина; правят же концентрация и корпоративная организация. Но и та и
другая все еще направляются идеями,, характерными для эпохи
доминирования индивидуальных усилий. Все чаще предпринимаемые
попытки кооперации с целью достижения взаимной выгоды являются
ценными подвижками в экспериментальном плане. Но ведь само
общество должно уяснить неизбежность кооперативного индустриального
порядка, ибо лишь он может соответстовать реальностям
производства, возникающим в эру машин и энергии; и все же данная идея столь
непривычна для обычного рассудка, что даже простое ее утверждение
влечет за собой массу уничижительных характеристик, - а временами и
призывы к заключению в тюрьму тех, кто ее высказывает.
И если я говорю, что первой заботой возрождающегося
либерализма является образование, то при этом подразумеваю: его задача -
помочь формированию таких привычек ума и характера, такой структуры
365

интеллекта и морали, которые хоть как-то приблизили бы нас к ходу
событий. Ибо, повторюсь, между событиями, происходящими в
реальной жизни, и способами выражения наших желаний, мыслей,
проявлением эмоций и намерений что-нибудь осуществлять, - между теми и
другими существует разрыв, который и является основной причиной
путаницы в умах и паралича действий. Но образовательные задачи не
могут быть решены простой работой с разумом человека, без действий,
производящих реальные изменения в институтах. Идея, что установки
человека можно изменить всего лишь «моральными» средствами,
опирается на предположение, что все-де происходит лишь внутри
личности как таковой; данная идея представляется одним из образцов
устаревшего способа мышления, который должен быть изменен. Мысли,
желания и цели существуют как некая данность и вытекают из
взаимодействия с окружающими условиями. Но все же решительная мысль -
первый шаг к изменению действия, которое влечет за собой дальнейшие
перемены в структуре мышления и чертах характера.
Короче, либерализм должен теперь стать радикальным, если
понимать под этим словом осознание необходимости радикальных перемен
в устройстве институтов и в соответствующей деятельности, способной
вести к такого рода изменениям. Ибо пропасть между тем, что можно
сделать в реальной ситуации, и действительным положением вещей
столь велика, что не может быть преодолена с помощью частичных
мер, применяемых ad hoc*. В любом случае процесс продуцирования
изменений должен быть постепенным. Но «реформы», которые
ориентированы всего лишь на исправление положения - сегодня в одной
области, завтра в другой, - без постановки социальных целей,
основывающихся на подробных планах, довольно сильно отличаются от
попыток ре-формирования (re-forming)** - в буквальном смысле -
сложившегося состояния дел. Более столетия тому назад либералы
рассматривались как подозрительные радикалы, и лишь после введения нового
экономического порядка они превратились в апологетов
существующего статус-кво или же занялись латанием социальных дыр. Если
определять радикализм как осознание необходимости радикальных
изменений, то сегодня любой либерализм, не являющийся радикальным,
неуместен и обречен.
Но радикализм, по мнению многих его сторонников и противников,
означает также зависимость от использования насилия как главного
средства осуществления быстрых изменений. Здесь либерализм
порывает связь с радикализмом, поскольку основным методом считает
организацию осмысленных действий. Всякая открытая дискуссия по
данному вопросу должна установить, в какой мере те, кто отрицает
использование любого насилия, сами склонны обращаться к нему и
готовы выразить свою волю в действиях. Их основная проблема состоит в
приспособлении к наличествующему экономическому устройству, а для
* специально для данного случая {лат.). - Прим. пер.
** От англ. re-form - вновь формировать, переделывать (прим. пер.).
366

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
его сохранения они вынуждены использовать силу, которая
предоставляется им самими этими институтами. Поэтому им и не нужно
оправдывать насилие, а надо всего лишь использовать его. Сила в
большей степени, чем разум, встраивается в деятельность существующей
социальной системы; она применяется обычно в форме принуждения, во
времена кризисов - в виде неприкрытого насилия. Легальная система -
более явно в аспекте наказания и менее выраженно в аспекте
гражданского кодекса - опирается на принуждение. Войны - средство,
постоянно используемое в столкновениях между нациями. Одна из школ
радикалов исходит из факта, что в прошлом передача власти в любом
обществе осуществлялась либо насильственно, либо с угрозой насилия. Но мы
должны понять, что физическая сила применялась и при установлении
самих основ нашего общества, по крайней мере в форме принуждения.
То, что система конкуренции, по мысли ранних либералов, представляет
собой средство, с помощью которого скрытые способности индивидов
должны были выявляться и направляться в социально приемлемое
русло, вряд ли нужно сегодня повторять. То, что контроль над средствами
производства со стороны небольшого числа законных собственников
является постоянным методом принуждения, применяемым к
большинству, возможно, стоит подчеркнуть особо, но это, безусловно, известно
тому, кто желает рассмотреть и честно оценить теперешнюю жизнь.
Неразумно было бы считать одно лишь государство органом, склонным
к применению насилия. Использование им своей власти куда менее
скромно по сравнению с действиями тех, кто защищает интересы
сконцентрированной и организованной собственности.
Если учесть нашу постоянную зависимость от использования сил
принуждения, неудивительно, что во все времена кризисов
принуждение выливается в открытое насилие. В нашей стране с присущей ей
традицией насилия, усугубленного условиями фронтира и
обстоятельствами регуляции иммиграции, длившейся большую часть
американской истории, обращение к насилию особенно привлекает тех, кто
стоит у власти. И во времена надвигающихся перемен они уже готовы
отбросить наше декларативное и затрагивающее чувства почитание
Конституции с присущими ей гарантиями свободы слова, печати и
собраний. И часто служители закона - одни из худших ее врагов,
действующие как агенты тех сил, которые заправляют экономической жизнью
общества. Вот что можно сказать о цене свободы слова как
предохранительного клапана: о ней забывают с наибольшей легкостью;
высказываемые же мнения о слабой защищенности свободы слова - это всего
лишь способ выпускания пара.
Не так-то приятно осознавать, до какой степени на самом деле
принуждение и насилие укоренены - как средство социального контроля - в
существующей социальной системе. Куда более удобно не замечать
этого факта. Но даже если признать его во всей глубине и широте - смысл
выдвижения на первый план разума как альтернативного метода
социального управления не станет ясным. Непонимание же этого означает,
367

Д-Дыои
кроме всего прочего, нежелание осознать, что те, кто распространяет
догму о нашей подчиненности силе, получили санкцию на это от
большинства из тех, кто уже прочно укрепился в рамках существующей
системы. Они могли бы использовать эту догму и для противоположных
целей. Допущение, что разумные методы уже правят, а те, кто настаивает
на использовании насилия, вводят чуждый элемент в социальную
картину, может и не быть лицемерным. Правда, оно базируется на трудно
объяснимом неведении относительно того, что в действительности
предполагается разумом как альтернативным методом социального действия.
Я начал с примера, который реально вводит в курс дела. И вправду,
почему - если даже отвлечься от нашей традиции насилия - свобода
слова принимается и даже прославляется в периоды общественного
спокойствия, и с ней готовы расправиться, когда дела не ладятся? Общий
ответ заключается в том, что социальные институты, в сущности,
приучают нас к использованию силы в некоей скрытой форме. Но ответ
частично можно отыскать и в нашей всепроникающей привычке считать
разум принадлежностью лишь индивида, а его использование - только
частным правом. Неверно, что свобода исследования и свобода слова не
являются способами действия; это как раз чрезвычайно сильные
способы действия. Реакционеры уяснили этот факт - если не в виде четкой
идеи, то на практике - быстрее, чем либералы, которые слишком уж
сосредоточиваются на том, что такая свобода не столь значима по своим
последствиям, так как она не более чем частное право. И получается, что
свободу можно допускать лишь тогда, когда нет опасения, что она несет
в себе угрозу социальному статус-кво. Когда же такое опасение
существует, предпринимаются все усилия, чтобы доказать тождество
установленных порядков с общественным благом. А из такого
отождествления вытекает, что любое право индивида должно способствовать
общему благоденствию. Коль скоро свобода мысли и свобода слова
объявляются просто индивидуальным правом, они, как и другие частные
требования, отходят на второй план, если - реально или в чьем-то
изображении - вступают в противоречие с общим благоденствием.
Мне вовсе не хотелось бы говорить с пренебрежением о
благородной борьбе либералов прежних времен за индивидуальную свободу
мысли и свободу слова. Мы им обязаны куда большим, чем это можно
выразить вербально. Трудно высказаться более убедительно, чем это
сделал судья Брандес при обсуждении законодательного акта, который
фактически ограничивал свободу политических суждений. Он говорил:
«Те, кто завоевал независимость нашей страны, верили, что в конечном
счете государство должно предоставить людям свободу для развития
способностей и что в его правлении совещательные средства должны
преобладать над деспотическими. Они ценили свободу и как цель, и как
средство. Они были убеждены, что свобода должна быть тайной
счастья, а смелость тайной свободы. Они верили, что свобода думать, как
вам хочется, и говорить то, что вы думаете, - необходимое средство
открытия и распространения политических истин; что без свободы слова
368

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
и свободы собраний любые дискуссии будут бесполезными, а при
опоре на них дискуссии обычно служат защитой от влияния пагубных
учений; что величайшая угроза свободе - инертный народ; что публичные
дискуссии - это политический долг; что все это должно стать
фундаментальным принципом американского правительства». Это кредо
воинствующего либерализма. Но проблему, о которой здесь идет речь,
хорошо иллюстрирует тот факт, что эти слова высказал судья,
оставшийся со своим отдельным мнением в меньшинстве в Верховном суде
Соединенных Штатов. Общественные функции индивидуального права
на свободу мысли и свободу слова ясно выражены в приведенных
словах. Но понимание истинности данных слов сталкивается с
препятствием: старые навыки защиты свободы слова и свободы мысли как чисто
индивидуальных прав стоят особняком от социальных требований и
даже противостоят им.
Либерализм должен ясно показать, что разум по своему
происхождению есть общественное достояние и на практике, в сфере совместной
деятельности людей, выполняет социальные функции. Конт заявлял,
выступая против чисто индивидуалистических идей (которые, как он
считал, подорвали Французскую революцию), что в математике, физике,
астрономии не существует права на частную собственность. Если мы
вырвем это утверждение из контекста реальных научных процедур, оно
может стать опасным, ибо оно не истинно. Индивидуальный исследователь
не только имеет право, но и обязан критиковать идеи, теории и
«законы», принятые в науке. Но если мы возьмем данное утверждение в
контексте научного метода, то окажется, что исследователь может вести
свою критическую работу благодаря созданной социальным путем
совокупности знаний и при помощи мотодов, которые по своему
происхождению не являются частными и не находятся в чьей-либо
собственности. Он использует метод, сохраняющий общественную
значимость даже тогда, когда его применение сопряжено с введением
инноваций.
Генри Джордж21, говоря о бороздящих океан кораблях,
преодолевающих от пятисот до шестисот миль в день, замечает: «Ничего не стоит
доказать, что люди, строящие, использующие и заставляющие на себя
работать такие корабли, ни на йоту не превосходят по физическим и
умственным качествам своих предшественников, чье лучшее средство
передвижения - рыбачья лодка из плетеных прутьев, обтянутых кожей.
Громадное усовершенствование наших кораблей - это не улучшение
человеческой природы, это улучшение общества благодаря более
широкому и полному объединению индивидуальных усилий для
достижения общих целей». Данный простой пример, если его в полной мере
осмыслить, лучше раскрывает природу разума и его социальное
служение, чем это сделали бы тома абстрактного трактата. Рассмотрим всего
два действующих здесь фактора и их социальные последегвия. Возьмем
процесс производства стали: от первоначального использования огня,
затем грубой плавки руды - вплоть до процесса современного кругаю-
369

ДДмои
го металлургического производства. Возьмем также развитие
навигационной системы корабля, служащей для ориентации в неизведанных
морях, - от той поры, когда он едва отрывался от берега, ориентируясь
лишь на свет солнца и звезд, до появления приспособлений, при
помощи которых сегодня прокладывается правильный курс. Потребовался
бы увесистый том, чтобы описать прогресс в науке, в математике,
астрономии, физике, химии, который сделал возможными такие
достижения. Изложение представляло бы собой рассказ о множестве
совместных усилий, когда один индивид пользовался результатами,
предоставлявшимися ему многими другими индивидами, и пользовался так,
чтобы добавить нечто свое к общему достоянию. Обзор такого рода
фактов являет собой иллюстрацию действительно социального
характера разума, как он реально развивается и прокладывает себе путь.
Обзор же последствий, которые имеет для образа жизни индивидов и для
условий совместной деятельности человечества введение новых видов
транспорта, привел бы нас к к фермерам, выращивающим пшеницу в
прериях, к скотоводам на равнинах, к хлопководам на юге; он показал
бы нам бесчисленные мельницы и фабрики, счетные залы в банках - и
все, что мы увидели бы в нашей стране, можно было бы увидеть и в
любой другой стране мира.
Именно к такого рода вещам, а не к абстрактной и формальной
психологии должны мы обращаться, если хотим изучить природу разума:
что он есть сам по себе, каково его происхождение и развитие, как его
использовать и к каким последствиям это приведет. С этих позиций
мне бы хотелось вернуться к идее, уже изложенной в предыдущей главе.
Говоря о презрении, часто выражаемом по отношению к вере в разум
как социальный метод, я отмечал, что такого рода насмешки
проистекают из отождествления разума с врожденными способностями
индивида. В противовес этой трактовке я выдвигал стремление индивидов
усвоить знания, идеи, цели, включенные в их жизненную среду. Каждый
из нас знает какого-нибудь ремесленника с обычными врожденными
способностями, который проявляет ум в сфере своей деятельности. Он
живет в среде, где воплощен совокупный разум множества
взаимодействующих индивидов; используя свои врожденные способности, он
присваивает какую-то часть этого совокупного разума. Поместите
среднего индивида в социальную среду, в институтах которой воплощены
знания, идеи и мастерство человечества, и он сможет достичь вершин
социального и политического разума.
Основную проблему здесь составляют условия этого процесса.
Может ли реально существующий и потенциально достижимый разум
воплощаться в той институциональной среде, в рамках которой
индивиды думают, желают, действуют? Перед тем как прямо заняться этой
проблемой, я хотел бы сказать кое-что о деятельности разума в наших
современных политических институтах, в текущей работе
демократического правления. Я отнюдь не хотел бы приуменьшать прогресс,
который усматривают в замещении методами дискуссий и согласова-
370

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
ния метода абсолютистского правления. Но часто лучшее - враг
хорошего. Дискуссии как проявление разума в политической жизни
стимулируют гласность, с их помощью на свет Божий выносятся темные
пятна, которые иначе остались бы скрытыми. Дискуссии предоставляют
возможности для обнародования новых идей. В отличие от методов
абсолютистского правления, они приглашают индивидов
непосредственно участвовать в общественных делах. Но хотя дискуссии и
обсуждения необходимы для выработки идей и политического курса, - после
того как цели оформились, рассуждения уже становятся мало
пригодными для систематического создания всесторонних планов,
которые требуются , когда на повестке дня стоит проблема социальной
организации. Были времена, когда дискуссий, сопоставления
наличествующих идей в целях их очищения и прояснения было достаточно для
открытия структуры и законов физической природы. Такого рода методы
сегодня замещаются экспериментальными наблюдениями,
направляемыми выдвижением ясных рабочих гипотез и использующими все
средства, которые предоставляет математика.
Но в области политики мы все еще зависим от метода дискуссий,
лишь эпизодически используя здесь научный контроль. Наша система
всеобщего избирательного права, которая несомненно превосходит
предшествующие, подтверждает идею, что разум - это достояние
индивида, в лучшем случае увеличивающееся в ходе публичных дискуссий.
Теперешняя политическая практика со свойственным ей полным
игнорированием профессиональных групп и организованного знания, а
также целей, предполагаемых самим существованием таких групп,
обнаруживает зависимость от количественного суммирования индивидов, в
соответствии с чисто квантитативной формулой Бентама о наибольшем
благе для наибольшего числа людей. Образование партий, или, как их
именовали в XVIII веке, фракций, равно как и соответствующая им
система правления, - практически наизбежный противовес такому чисто
количественному и атомистическому индивидуализму. И все-таки идея,
что конфликт партий может способствовать, посредством публичной
дискуссии, выработке необходимых политических истин, - это лишь
своего рода смягченная политическая версия гегелевской диалектики с
присущим ей утверждением синтеза, являющегося результатом
соединения противоположных понятий. Этот метод не имеет ничего общего
с принципом организованного совместного исследования, благодаря
которому наука и достигает побед в области естествознания.
Разум в политике, когда он отождествляется с дискуссиями,
подразумевает опору на символы. Изобретение языка было, возможно,
единственным величайшим изобретением человечества. Развитие
политических форм, обеспечивающих использование символов вместо
абсолютной власти, - другое великое изобретение. Характеризующее
историю XIX века введение парламентаризма, писаных конституций и
всеобщего избирательного права как методов политического
руководства - заметный вклад в это правление символов. Но символ значим
371

ДДыои
лишь в соотношении с находящейся за ним реальностью. И любой
внимательный наблюдатель, думаю, не станет отрицать, что символы
часто используются в партийной политике как субституты реальности, а
не как средства установления контакта с нею. Всеобщая грамотность в
сочетании с телеграфом, дешевой почтой и широкой прессой в
огромной степени увеличивает число такого рода влияний. И то, что мы
именуем образованием, во многом ориентировано на выработку
привычек, которые ставят символы на место реальностей. Формы народного
правления по необходимости требуют выработки слов, могущих
влиять на политические действия. «Пропаганда» - неизбежное следствие
объединения таких влияний, и она усиливает свое воздействие на самые
разные области жизни. Слова не только замещают реальность, но и
способны искажать ее. Падение престижа всеобщего избирательного
права и парламентского правления тесно связано с мнением
(проявляющимся на практике, даже если оно не выражено в словах), что разум -
это индивидуальное достояние, которое может быть увеличено
средствами словесного убеждения.
Этот факт показывает - по контрасту - подлинное значение разума
в его связи с общественным мнением, массовыми настроениями и
действиями. Кризис демократии требует замещения разума, каким он
выступает в научных процедурах, той его разновидностью, которую
мы описываем здесь. Необходимость такого замещения не сводится к
требованиям большей честности и беспристрастности, хотя надо
сказать, что эти качества в наше время во многом разрушаются
дискуссиями, нацеленными на доказательство партийного превосходства и
защиту некоторых специфических, но тщательно скрываемых интересов.
Данные качества нужно, конечно, возрождать. Но надо идти дальше.
Социальное использование разума останется неудовлетворительным,
если указанные моральные качества будут восхваляться, но разум при
этом не перестанут отождествлять просто с дискуссиями и средствами
убеждения, взятыми сами по себе. Сегодня здесь требуется сближение с
научными методами исследования и инженерной мысли,
ориентированное на создание всеохватывающих социальных планов. В наши дни
все еще превалирует привычка рассматривать социальные реальности
под углом зрения причины и следствия, а социальную политику - с
точки зрения соотношения целей и средств. Необходимо ясно понять
противоположность между состоянием разума в политике и в
естественнонаучном исследовании. То, что происходит в последнем,
представляет собой выдающееся доказательство значения организованного
разума. Совокупное воздействие науки и технологии способствовало
открытию куда больших источников энергии в текущем столетии, чем могло
потребляться во всей предыдущей истории человечества. Ее выработка
увеличилась в девять миллионов раз лишь в течение жизни последнего
поколения. Пророческое видение Френсиса Бэкона о подчинении
энергии природы посредством изменения методов исследования
оправдалось самым полным образом. Стационарные двигатели, локомотивы,
372

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
динамомашины, автомобили, турбины, телеграф, телефон, радио и
кинематограф не являются продуктами ума отдельного человека и даже
продуктами отдельного экономического строя, именуемого
капитализмом. Они - плоды методов, которые поначалу проникали в
действующие причинные связи природы, а затем полученное знание
применялось в сопряженной с риском работе по изобретению и
конструированию нового.
Мы много слышим сегодня о классовом конфликте. Прошлая
история человечества предстает перед нами почти исключительно как
рассказ о столкновениях между классами, которые заканчивались победой
ранее угнетавшегося класса и переходом к нему власти. Избежать
взгляда на прошлое с позиции современного положения дел весьма трудно.
Действительно, такой взгляд в самих своих основаниях и не может быть
иным. Признаем, с одной оговоркой, что для нас весьма важно
следовать этим путем. Ведь прошлое уже миновало, оставшись предметом
эстетического удовольствия или подражания, в то время как настоящее -
с нами. Знание прошлого значимо только в той степени, в какой оно
углубляет и расширяет понимание настоящего. Но вот в чем состоит
оговорка. Обращаясь к прошлому, мы должны схватывать в нем вещи,
наиболее важные для настоящего, не позволяя себе отвлекаться на
второстепенные детали, сколь бы важны и насущны они ни были в свое время.
Рассматриваемое с этой точки зрения, развитие научного метода и
базирующейся на нем технологии - подлинно активная сила в
осуществлении широкого комплекса изменений, происходящих в современном
мире, чего нельзя сказать о классовой борьбе, дух и методы которой
противоположны науке. И если мы осмыслим то причинное воздействие,
которое связано с этим воплощением разума, то узнаем, где можно
отыскать средства к осуществлению дальнейших изменений.
Когда я говорю, что научный метод и технология являются активной
силой в происходящих в обществе революционных трансформациях, я
вовсе не подразумеваю тем самым, что никакие другие силы не могут
сдерживать, искажать и отклонять ее действие. Скорее я считаю это само
собой разумеющимся. Действительно, именно в этой точке локализуется
конфликт, порождающий сомнения и неуверенность относительно
нынешнего состояния вещей. Я имею в виду конфликт между институтами
и обычаями, сформировавшимися в донаучную и дотехнологическую
эру, и новыми силами, вызванными к жизни наукой и технологией.
Применение науки и даже до некоторой степени ее развитие обусловлены
системой, которую обычно именуют капитализмом, - весьма
приблизительное обозначение комплекса политических и юридических
установлений, касающихся определенного способа экономических
отношений. Поскольку развитие науки и технологии зависит от этих условий,
вторая и более важная для человечества часть предсказания Бэкона
реализовалась во многом в неадекватных формах. Завоевание сил
природы вовсе не привело к улучшению общего положения людей в той
мере, в какой это предполагал Бэкон.
373

Д.Дьюи
Вследствие условий, заданных юридическими институтами и
моральными идеями, существовавшими в период развертывания научной и
промышленной революций, - основные плоды последних
присваивались относительно небольшим классом. Промышленные
предприниматели собрали все, что посеяли эти революции. Поддерживая частную
собственность на средства производства и обмена, они перекачивали
значительную часть прибыли от повышающейся производительности
труда в свои частные карманы. Такое присвоение вовсе не было плодом
преступного сговора или злонамеренности. Оно санкционировалось не
только юридическими институтами с многолетней традицией, но и
всецело доминировавшими моральными нормами. Институт частной
собственности появился задолго до феодальных времен. Это
социальный институт, сопровождавший человека с начала цивилизации, за
совсем небольшими исключениями. Само его существование глубоко
повлияло на моральные представления человечества. Более того, растущие
промышленные силы способствовали разрушению многих жестких
классовых барьеров, сдерживавших этот институт, открыли миллионам
людей новые перспективы и дали им новую надежду - особенно в нашей
стране, где не было феодальных традиций и жесткой классовой системы.
А поскольку юридические институты и связанные с ними
умонастроения, характерные для эпохи цивилизации, все еще существуют,
постольку наличествуют и конфликты, создающие неопределенность на каждой
стадии текущей жизни. Проблема реализации новой социальной
ориентации и организации - это, в конечном счете, проблема использования
новых средств производства, которые появились в связи с развитием
естествознания, для социальных целей, для того, что Бентам именовал
наибольшим благом для наибольшего числа людей.
Институциональные отношения, утвердившиеся в донаучную эпоху, стали на пути к
осуществлению этой великой трансформации. Запаздывание в развитии
ментальных и моральных моделей обусловливает существование старых
институтов; они до сих пор выражают в формах прошлого взгляды,
убеждения и цели, касающиеся настоящего. Вокруг этого и
концентрируются проблемы современного либерализма.
Извлекаемые из исторического прошлого аргументы, что
радикальные изменения осуществляются-де лишь средствами классовой борьбы,
выливающейся в открытую войну, не учитывают различия между двумя
силами: активной, с одной стороны, и сопротивляющейся,
отклоняющей - с другой, то есть силами, действительно формирующими
нашу социальную ситуацию. Активная сила, как я уже говорил, - это
научный метод и его технологическое применение. Противоположная
сила - старые институты и обычаи, которые вырастают вокруг них.
Вместо того чтобы провести различие между этими силами и разделить их
последствия, мы берем обе в грубом смешении. Примером здесь служит
указание на капиталистический, или буржуазный, класс: с ним -
именно как классом - связывают все основные особенности современного
индустриального общества, подобно тому как защитники строя эконо-
374

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
мической свободы, осуществляющейся в интересах частной
собственности, обычно приписывают любое улучшение, происшедшее за
последние полутораста лет, самому этому капиталистическому строю. Так, в
ортодоксальной коммунистической литературе со времен Манифеста
Коммунистической партии 1848 г. и до настоящего времени
утверждается, что буржуазия, как именуется этот особый класс, сделала то-то и
то-то. Она придала, как там отмечается, космополитический характер
производству и потреблению, она разрушила узконациональную
основу промышленности; она собрала население в города, перенесла власть
из села в город в процессе создания колоссальных производительных
сил - главного своего достижения. В добавление к этому она стала
причиной кризисов, все более интенсивных по своим проявлениям, она
создала империализм нового типа в неистовых попытках установить
контроль за сырьевыми ресурсами и рынками. Наконец, она создала
новый класс, пролетариат, причем в качестве класса, чьи общие
интересы противоположны ее собственным; буржуазия же сообщила
этому классу непреодолимое стремление к организации - сначала в
социальном, а затем в политическом плане. В соответствии с
экономической трактовкой гегелевской диалектики, класс буржуазии создал тем
самым собственное дополнение и полярную противоположность, и
придет время, когда она положит конец старой власти и правлению.
Классовая борьба, ведущаяся в форме скрытой гражданской войны, в
конечном счете перерастет в открытую революцию, результатом чего
станет или полное разрушение враждующих партий, или
революционное переустройство общества в основном через переход власти от
одного класса к другому.
Изложенная здесь позиция охватывает широкую совокупность
явлений, но с большими упрощениями. Я коснулся ее здесь лишь потому,
что она выдвигает на первый план идею борьбы между классами,
достигающей кульминации в открытом и насильственном
столкновении, которое выдается за метод осуществления радикальных
социальных изменений. Ибо следует заметить, что проблема состоит не в том,
будет ли осуществление радикальных изменений в институтах
сопровождаться насилием. Вопрос в другом: сила или разум должны стать
методом, на который нам надлежит постоянно опираться и на
поддержку чего следует направлять свою энергию. Утверждение, что
использование насилия неизбежно, ограничивает возможности использования
разума, так как в сфере неизбежности разуму не находится места.
Приверженность неизбежному - всегда продукт догмы, разум же, в
противоположность предписывающей догме, не претендует на способность
узнать что-то иначе, чем в результате эксперимента. Более того,
признание неизбежности насилия ведет в дальнейшем к побуждению
использовать его в случаях, где вполне можно обойтись мирными
средствами. Удивительный факт: хотя в основном признается, что ту или иную
социальную проблему, к примеру в семейной жизни, в
железнодорожном строительстве, в банковском деле, можно решить в целом с
375

ДДьюи
помощью разума, - все же при этом предполагается существование
всеохватывающей социальной проблемы, которая может быть решена
только при использовании насилия. И такой факт был бы
необъяснимым, если не знать, что предпосылкой его является догма.
Часто утверждается, что экспериментальный метод разума
применим к анализу физических фактов потому, что в природе нет
конфликтов классовых интересов, к обществу же он-де неприменим потому, что
последнему в принципе присущи несопоставимые интересы. А затем
утверждается, что «экспериментаторы» делают вид, что им неизвестен
неутешительный факт конфликта интересов. Конечно, конфликтующие
интересы существуют, иначе не было бы и социальных проблем. Суть
вопроса состоит в том, как конфликтующие требования могут быть
совмещены с возможно более широкой совокупностью интересов в
целом - или, во всяком случае, с большинством таких интересов. Метод
демократии - в той мере, в какой он является методом организованного
разума, - выносит эти конфликты на всеобщее обозрение, где особые
требования могут быть рассмотрены и оценены, где о них можно
дискутировать и судить на фоне интересов, более широких, нежели те, что
представлены каждым из них в отдельности. Это касается, к примеру,
столкновения интересов производителей вооружений и остального
большинства населения. Чем в большей мере соответствующие
требования будут обсуждены публично и научно взвешены - тем четче
выявится общественный интерес и успешнее удастся его удовлетворить.
Безусловно, существует объективный конфликт интересов, с одной
стороны, финансового капитала, который контролирует средства
производства и прибыли которого обеспечиваются относительной
бедностью, а с другой - безработных и голодных потребителей. Но нежелание
представить этот конфликт в свете разума, способного примирить
конфликтующие интересы ради блага громадного большинства, может
привести к ожесточенной борьбе. Большинство приверженцев догмы о
неизбежности применения силы признают необходимость выявления и
выражения с помощью разума господствующего социального
интереса, но лишь до определенной границы, которую они не пересекают.
«Экспериментатор» же заботится о том, чтобы метод, в известной мере
уже используемый в любом демократическом сообществе, был
проведен до конца.
Несмотря на наличие классовых конфликтов, временами
приводящих к скрытой гражданской войне, всякий исследователь,
привыкший использовать научные методы, с подозрением посмотрит на
возведение реальных человеческих существ в некие застывшие
сущности, именуемые классами, которые не имеют частично
совпадающих интересов и характеризуются такой внутренней сплоченностью и
внешней разделенностью, что в ходе истории могут быть лишь
противниками, - положение, само по себе лишь гипотетичное. Подобная идея
классов развивалась по строгой логике, когда-то превалировавшей в
науках о природе, но сейчас не находящей там места. Это превращение
376

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
абстракций в сущности больше смахивает на диалектику понятий, чем
на реалистическое исследование фактов, даже если оно оказывает на
многих более сильное эмоциональное воздействие, чем результаты
научного подхода. Говорить, что все исторические процессы в прошлом
были результатом кооперации, а не конфликта, также было бы
преувеличением. Но второе преувеличение более приемлемо, чем первое. И совсем
уж не будет преувеличением утверждать, что мерой цивилизованности
может служить степень, в какой метод кооперативно организованного
(cooperative) разума замещает метод грубого конфликта.
Тот момент, который я рассматриваю здесь особенно пристально, -
беспорядочное смешение и изображение в виде единой силы двух
различных вещей: результатов научной технологии и юридической
системы отношений собственности. Именно наука и технология оказывают
революционное воздействие на общество, в то время как юридическая
система представляет собой относительно статичный элемент. В
соответствии с положениями марксизма, экономические основы общества
включают в себя, с одной стороны, производительные силы, с другой -
общественные отношения производства, представляющие собой
юридическую систему собственности, в условиях которой действуют
первые. Эта система запаздывает, и развитие производительных сил
приводит к «революции», изменяющей систему институциональных
отношений. Но что такое современные производительные силы, если не
силы научной технологии? И что такое научная технология, если не
широкомасштабная демонстрация организованного разума в действии?
Конечно же, справедливо утверждать, что все происходящее в
обществе является результатом комбинации двух факторов: динамичного и
относительно статичного. Если мы сочтем возможным обозначить эту
комбинацию термином «капитализм», то можно считать истинным или
даже признать трюизмом следующее суждение: капитализм -
«причина» всех уже произошедших важных социальных изменений; такого
рода аргумент представители капитализма с легкостью выдвигают
вперед, когда речь идет о повышении производительности труда. Но если
мы стремимся что-то понять, а не просто навесить ярлыки любого
рода - уместные или неуместные, смотря по обстоятельствам, - то,
конечно же, следует начинать и заканчивать разделениями причин и
следствий. Колоссальное увеличение производительности, приток людей в
города и на большие фабрики, устранение расстояний, накопление
постоянного и переменного капитала, - все это на определенной стадии
происходило вне зависимости от установившейся институциональной
системы. Это было следствием системы новых средств технологического
производства. Некоторые же другие явления коренятся в
унаследованных от прошлого институтах, а также в сопровождавших и
поддерживавших их особенностях убеждений и склада характера людей. Если мы
подойдем к вопросу с этих позиций, то увидим, что рост
производительности труда - продукт кооперативно организованного разума.
Мы увидим также, что институциональные рамки суть как раз то, что
377

ДДыои
не поддается - в какой-либо значительной степени - воздействию
изобретающего и конструирующего разума. Принуждение и давление
существуют в большом объеме, и ни один честный человек не станет этого
отрицать. Однако такого рода вещи - следствие не науки и технологии,
а увековечения старых институтов и структур, не охватываемых
научным методом. Соответствующие выводы сделать довольно легко.
Взятые из истории аргументы, что большие социальные перемены
производятся только насильственными средствами, нуждаются в
существенном уточнении, ибо существует широкая совокупность
изменений, которые происходили без применения насилия. Но даже если
этот тезис применим к прошлому, вывод, что насилие и сегодня
является подходящим методом, несостоятелен - и ему могут следовать разве
что те, кто привержен догматической философии истории. Радикал,
полагающий, что будущие методы изменений должны быть похожи на
методы, применявшиеся в прошлом, имеет много общего с узко
мыслящим реакционером, который придерживается прошлого как истины в
последней инстанции. Оба игнорируют тот факт, что история как
процесс изменения производит перемены не только в деталях, но также в
методах управления социальными преобразованиями. Я вернусь к тому, о чем
говорил в начале раздела. Верно, что социальный порядок во многом
обусловливается использованием средств принуждения, перерастающих
временами в открытое насилие. Но столь же верным является то, что
человечество сейчас располагает и новым методом - методом
скооперированной экспериментальной науки, представляющим собой метод
разума. Я бы столкнул один догматизм с другим, если бы высказал
суждение, что существование этого исторически нового фактора
полностью опровергает все аргументы, взятые из примеров применения силы
в прошлом. Но наличие данного социального фактора требует, чтобы
теперешняя ситуация анализировалась с опорой именно на него, а не
втискивалась в жесткие рамки концепций, взятых из прошлого.
При любом анализе существующей ситуации нельзя не заметить
одного факта, который служит мощным противовесом аргументам,
взятым из примеров применения насилия в прошлом. Современные
вооружения столь разрушительны, что этого никто в прошлые времена не мог
себе даже представить. Их возрастающая разрушительная сила в
первую очередь связана с тем, что наука подняла на новый уровень все
средства вооружений. Но эта же разрушительная сила растет и
благодаря куда большей, чем ранее, взаимосвязи всех элементов общества. Да и
связи между современными обществами и государствами столь же
сложны, сколь и многочисленны. Самодостаточность и независимость
локальных сообществ, характерная для примитивных обществ, исчезает
в любой высокоиндустриализированной стране. А пропасть, ранее
отделявшая гражданское население от армии, практически исчезла. Война
влечет за собой паралич всех нормальных социальных действий и уже не
сводится просто к столкновению вооруженных сил на поле боя.
Манифест Коммунистической партии представляет следующую альтер-
378

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
нативу: либо революционное изменение и переход власти к
пролетариату, либо всеобщее разрушение сталкивающихся партий. Однако сегодня
гражданская война, которая смогла бы обеспечить переход власти и
перестроить общество в целом в направлении, указываемом
официальными коммунистами, приведет к единственному последствию: разрушению
всех партий и распаду цивилизованной жизни. Одного этого факта
достаточно, чтобы побудить нас к рассмотрению возможностей,
предоставляемых методом разума.
Более того, аргумент, доказывающий необходимость
преимущественной опоры на насилие как средство осуществления радикальных
изменений, обычно используется таким способом, который
демонстрирует его непригодность. Говорится, что господствующие экономические
классы сосредоточили в своих руках все органы власти: напрямую -
армию, милицию и полицию, а косвенно - суды, школы, прессу и радио.
Я не буду останавливаться на анализе этого утверждения. Но если кто-
то признает его справедливым, то из этого может быть сделан вывод,
что было бы безрассудством прибегать к использованию силы в
противовес силе, которая столь мощно укреплена. Позитивное
заключение, которое можно здесь вывести, будет другим: условия, которые
могут привести к успеху в случае использования силы, должны быть
таковы, чтобы возможно было реализовать существенные изменения
без широкого обращения к этому методу*.
Те, кто признает необходимость опоры на насилие, обычно чересчур
упрощают ситуацию, устанавливая разделение, которое они считают
самоочевидным. Они полагают, что единственная альтернатива - это
парламентские процедуры в нынешнем их виде. А такое отделение
законодательства от других постоянно действующих социальных сил и
органов совершенно нереалистично. Законодательная власть и
конгрессы не существуют в вакууме, и даже судьи в судах заседают не в
полностью изолированных от внешнего мира кабинетах. Предположение,
что устройство и деятельность законодательной власти могут
сохраняться неизменными, тогда как общество переживает серьезные
перемены, - просто задана для упражнения в формальной логике.
Верно, что в нашей стране, в силу интерпретаций, даваемых судом
писаной конституции, политические институты особенно неподвижны.
Столь же верно и даже более важно - ибо это фактор,
обусловливающий такую неподвижность, - что наши институты, будучи
демократическими по форме, по содержанию направлены на поддержку лишь
привилегированной плутократии. Тем не менее явным пораженчеством
было бы априорно утверждать, что демократические политические
институты неспособны к дальнейшему развитию или что общество не
* Следует заметить, что и сам Маркс не в полной мерс был привержен догме о
неизбежности применения силы как средства осуществления революционных изменений в
системе «социальных отношений». По крайней мерс однажды он утверждал, что такого
рода изменения могут произойти в Великобритании. Соединенных Штатах и,
возможно, в Голландии мирным путем".
379

ДДыои
может использовать их конструктивным образом. Формы
представительного правления, даже в том виде, в каком они существуют сейчас,
потенциально способны к выражению общественной воли, когда она
допускает какого-либо рода унификацию. Нет ничего такого, что
запрещает дополнить их политическими органами, которые точно
отображают определенные экономические и социальные интересы - к
примеру, интересы производителя и потребителя.
Последний аргумент в пользу применения разума заключается в
том, что каковы средства, таковыми являются и достигаемые цели, то
есть последствия. Я не знаю большей ошибки, чем требование тех, кто
придерживается догмы о необходимости использования грубой силы,
поскольку оно-де может быть способом установления подлинной
демократии, - о чем они проповедуют своим простодушным приверженцам.
Думать, что применение силы определенным классом может внезапно
превратиться в демократическое бесклассовое общество, - значит
сохранять необычайную веру в гегелевскую диалектику
противоположностей. Сила порождает контрсилу. Закон Ньютона о действии и
противодействии все еще работает в физике, а насилие - это явление
физическое. Проповедовать демократию как конечный идеал и подавлять
демократию как средство достижения идеала возможно лишь в стране,
которая никогда не знала даже элементарной демократии, но когда это
говорится в стране, чьи традиции несут в себе подлинно
демократический дух, то это свидетельствует о желании какого-то класса захватить и
удержать власть, как бы он ни назывался: классом фашистов или
пролетариев. В свете того, что происходит в недемократических странах,
вполне правомерны вопросы: означает ли правление какого-либо
класса диктатуру большинства - или же это диктатура партии
меньшинства, осуществляемая через посредство некоего избранного класса?
Позволено ли диссидентам даже внутри класса выдвигать свои требования
партии? И возможно ли развитие литературы и других искусств лишь по
предписанным партией формулам, в соответствии с доктринерскими
догмами о ходе истории и непогрешимости лидерства, - или художник
свободен от такого рода ограничений? Пока на эти вопросы не будет
получено удовлетворительных ответов, следует смотреть с
определенным подозрением на тех, кто утверждает, что подавление демократии
есть путь к адекватному установлению подлинного народовластия.
Одно исключение - скорее воображаемое, чем реальное, - опора на
организованный разум как метод управления социальными изменениями,
допустимо в ситуации, когда общество в лице авторитетного
большинства вступает на путь социального экспериментирования, ведущего к
большим социальным изменениям, а меньшинство, применяя силу,
препятствует осуществлению на деле метода разума. Тогда сила может
быть использована по-разумному, чтобы подчинить и разоружить
упорствующее меньшинство.
Может создаться впечатление, что я придаю чрезмерное значение
точке зрения, присущей лишь относительно небольшой группе, -
380

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
принимая чересчур всерьез ее аргументы. Но эта точка зрения помогает
четче представить лежащие перед нами альтернативные возможности.
В результате становится более ясным и значение возрождающегося
либерализма. Эти возможности таковы: продолжение пассивного
движения с принятием спонтанных решений в критических ситуациях; опора
на насилие; опора на социально организованный разум. Надо заметить,
что первые две возможности не исключают друг друга, ибо, если
предоставить вещам идти своим ходом, результатом могут стать
социальные изменения такого рода, что они потребуют использования силы -
запланированного или незапланированного. В целом текущая
политика либерализма направлена на поддержку «социального
законодательства», т.е. мер, которые добавляют к старым функциям управления
реализацию социального обслуживания населения. Ценность такого
рода добавлений не может быть поставлена под сомнение. Они четко
указывают на отход от либерализма эпохи laisser faire и имеют
существенное значение для формирования общественного мнения,
ориентированного на реализацию возможностей организованного
социального контроля. Это поможет развить определенные методы решений,
которые в любом случае окажутся необходимыми в
социализированной экономике. Но дело либерализма на долгое время заглохнет, если
он не будет готов идти дальше и социализировать производительные
силы. Это надо сделать, чтобы свобода индивидов могла найти опору в
самой структуре экономической организации.
В конечном счете, функция экономической организации в жизни
людей состоит в том, чтобы обеспечивать приемлемую основу для
упорядоченного выражения индивидуальных способностей и
удовлетворения потребностей человека, связанных с внеэкономическими
областями. Успех человечества в плане развития материального
производства обусловлен, как я подчеркивал ранее, интересами и деятельностью,
относительно рутинными по своему характеру. Эта «рутинность»
может быть определена как то, что, не отвлекая на себя внимания и
энергии, обеспечивает постоянную основу для освобождения ценностей
духовной и эстетической жизни, дружеского общения. Все известные
моральные учители или религиозные пророки говорили, что
материальное - это инструмент для благой жизни. И по крайней мере на
словах эта идея принимается в каждом цивилизованном обществе.
Перекладывание бремени материального производства с человеческих
мускулов и мозга на пар, электричество и химические процессы в
настоящее время делает возможным реальное осуществление данного идеала.
Потребности, нужды, желания всегда являются движущей силой,
приводящей к творческим действиям. Когда эти желания силой
обстоятельств направляются у большей части человечества на добывание
средств к существованию, тогда то, что должно было быть средством,
становится целью в себе. К настоящему времени новые механические
производительные силы, которые являются средством изменения такого
положения дел, используются для усиления и подчеркивания того, что
381

ДДьюи
представляет собой полную противоположность истинному
отношению между средствами и целями. Говоря понятнее, я не вижу, как
можно изменить существующее положение вещей. Но его сохранение - это
причина постоянно нарастающего социального хаоса и раздоров. С
таким положением нельзя покончить, только лишь призывая индивидов
ставить духовные цели выше материальных средств. Это может быть
осуществлено путем организованного социального переустройства,
которое позволит индивидам свободно распоряжаться результатами
технических усовершенствований, создающих изобилие.
Разрушительный «материализм» нашего времени не есть следствие науки. Он
проистекает из настойчиво культивируемого правящим классом
представления, что творческие способности индивидов могут быть пробуждены
и развиты только в борьбе за материальную собственность и
материальную прибыль. Мы должны либо отказаться от нашей открыто
заявленной веры в превосходство идеальных и духовных ценностей и
приспособить наши убеждения к господствующей материальной
ориентации, либо посредством организованных усилий создать
социализированную экономику, нацеленную на обеспечение материальной
обеспеченности и достатка; лишь она сможет высвободить
человеческую энергию для достижения высших ценностей.
Поскольку высвобождение способностей индивидов для
неограниченного самовыражения - это существенная часть либерального
кредо, либерализм, если он искренен, должен стремиться найти средства
для достижения указанной цели. Мобилизация материальных и
механических сил - единственный путь, на котором масса индивидов может
быть освобождена от социальных ограничений и обусловленного ими
подавления культурных потенций. Кризис либерализма связан с тем,
что он не считается с альтернативами и не перенимает средств, при
помощи которых могут быть достигнуты проповедуемые им цели.
Либерализм должен быть верен своим идеалам - только тогда он выберет
курс, который ведет к их осуществлению. Утверждение, что
организованный социальный контроль над экономическими силами находится
вне исторической традиции либерализма, свидетельствует:
либерализму все еще мешают пережитки его ранней эпохи laisser faire, с
присущим ей противопоставлением общества и индивида. Сегодня
энергия либерализма снижается, а его успехи парализуются той
трактовкой, в соответствии с которой свобода и развитие
индивидуальности - в качестве цели - исключают использование социально
организованных усилий в качестве средства. Ранний либерализм рассматривал
отдельное и взвешенное экономическое действие индивида как
средство, а социальное благосостояние как цель. Мы должны перевернуть
перспективу и увидеть в социализированной экономике средство, а в
свободном индивидуальном развитии - цель.
Утверждение, что либералы разделены в своих взглядах и планах, в
то время как реакционеры держатся вместе благодаря общности
интересов и узам привычки, стало уже почти банальностью. Либералы могут
382

ЛИБЕРАЛИЗМ И СОЦИАЛЬНОЕ ДЕЙСТВИЕ
сформировать общую позицию и добиться единства убеждений только с
помощью объединения устремлений. Организованное же единство
действий, достигаемое путем согласования убеждений, возможно в той
степени, в какой социальный контроль за экономическими силами может
стать целью либерального действия. Важнейшая воспитательная сила,
формирующая привычки и установки индивидов, - социальная среда, в
которой они живут. Эта среда, сейчас предельно приблизившаяся к нам,
представляет собой среду объединенного действия, направленного на
создание социализированной экономики. Достижение такого состояния
общества, в рамках которого отрегулированная материальная
защищенность освободит силы индивида, необходимые для культурного
развития, - задача не одного дня. Но, будучи сосредоточены на этой
задаче создания социализированной экономики как основы и средства
освобождения импульсов и способностей человека, - что и можно
назвать идеалом, - разобщенные и часто конфликтующие действия
либералов смогут достичь реального единства.
В мою задачу не входит разработка детальной программы для
возрождающегося либерализма. Но вопрос «что делать?» игнорировать
нельзя. Должны быть сформированы идеи, а это предполагает
организацию индивидов, которые придерживаются данных идей и чья вера
готова превратиться в действие. Переход же к действиям означает, что
общее кредо либерализма формулируется как конкретная программа
деятельности. Именно в плане организации действий либералы слабы,
а без нее возникает опасность, что демократические идеалы могут быть
загублены.
Демократия - это боевая вера. Когда ее идеалы подкрепляются
идеалами научного метода и основанного на опыте разума, она
становится способной к дисциплине, активности и организации.
Сводить дело только к борьбе между фашизмом и коммунизмом - значит
навлекать на себя катастрофу, которая может втянуть всю
цивилизацию в эту борьбу. Жизнеспособный и смелый демократический
либерализм - единственная сила, способная противостоять такому
опасному сужению проблемы. Что касается меня, то я не верю в то, что
американцы, живущие по заложенным Джефферсоном и Линкольном
традициям, слабы; с опорой на эти традиции они предпримут все
усилия для превращения демократии в живую реальность. Но это, я
повторяю, потребует организации.
Решение данной проблемы нельзя найти только на уровне
аргументов. Экспериментальный метод предполагает эксперимент, и ответ
здесь достигается лишь посредством испытаний, организованного
действия. Обоснования окончательного вывода не носят абстрактного и
неясного характера. Они отыскиваются в смешении, неопределенности,
конфликтах, столь свойственных современному миру. Поэтому
основания полагать, что усилия (если они будут предприняты) приведут к
успеху, также не являются абстрактными и несущественными. Они
коренятся в том, чего уже удалось достичь с помощью эксперименталь-
383

ЯДыои
ного метода и кооперативно организованного разума: в подчинении
энергии природы потребностям человека. В материальном
производстве метод разума теперь стал общепризнанным правилом, отказаться от
него - значит вернуться к дикости. Задача состоит в том, чтобы идти
вперед, а не назад, пока метод разума и экспериментального контроля
не станет правилом в социальных отношениях и в управлении
социальными процессами. Либо мы пойдем по этому пути, либо
признаем, что проблема социальной организации, создаваемой ради
свободы человека и расцвета его способностей, неразрешима.
Было бы фантастически глупо игнорировать или приуменьшать
роль препятствий, стоящих на этом пути. Но достигнутое в ходе
научной промышленной революции - также вопреки громадным
препятствиям - является свершившимся фактом; тем самым указывается путь.
Может статься, что конкретная дорога будет непроходимой. Если это
произойдет, то будущее выявит угрозу неопределенности, которая
может превратиться в хаос, - а хаос до времени будет внешне
маскироваться под некую организованную силу, принуждение, насилие, в
рамках которых исчезнут все свободы человека. И все же дело свободы
человеческого духа, предоставления человеческому существу
возможностей для полного развития его сил, дело, за которое либерализм
стоит непоколебимо, слишком ценно и чересчур тесно связано с природой
человека, чтобы его можно было не замечать. Разум после миллионов
лет блужданий выявил себя как метод, и свет его не должен угаснуть во
тьме ночи. Задача либерализма - напрячь все силы и проявить всю
свою смелость, чтобы это ценное достижение даже на время не было
утрачено, но, напротив, было усилено и развито здесь и сейчас.

Фридрих Хайек
I
ИНДИВИДУАЛИЗМ истинный и ложный*
Из восемнадцатого века и из революции, как
из общего источника, вышли два потока:
первый вел людей к свободным институтам, тогда
как второй вел их к абсолютной власти.
Алексис де Токвиль1
1
В наши дни защищать любые четко очерченные принципы
социального устройства - вернейший способ получить ярлык непрактичного
доктринера. Признаком здравомыслия считается рассмотрение
социальных вопросов не исходя из установленных принципов, но по существу;
лишь такой анализ руководствуется целесообразностью и готовностью
к компромиссу с другими точками зрения. Принципы, между тем,
утверждают себя, даже если они не признаются явным образом, а только
подразумеваются в отдельных решениях, или же если они присутствуют
только как смутные представления о том, что приемлемо и что не
приемлемо. Так и получилось, что под лозунгом «ни индивидуализма,
ни социализма» мы быстро движемся от общества свободных
индивидов к обществу исключительно коллективистского толка.
Мне хотелось бы не только предпринять попытку защитить
основной принцип социального устройства, но и показать, что отказ от
общих принципов в пользу перемещения от одного частного случая к
другому является результатом движения, которое постепенно, но
неизбежно ведет нас вспять от социального порядка, покоящегося на всеобщем
признании определенных принципов, к системе, в которой порядок
создается прямыми указаниями.
Опыт последних тридцати лет со всей отчетливостью показывает,
что в своей социальной жизни мы дрейфуем без соответствующих
принципов. Прагматический подход, доминировавший в этот период, не
только не усилил нашего контроля над происходящим, но фактически
привел нас к такому положению вещей, которого не хотел никто; и
похоже, что единственным результатом нашего пренебрежения принципа-
* Двенадцатая завершающая лекция, прочитанная в Дублинском университете 17
декабря 1945 г. Опубликована Hodges, Figgis and Co., Ltd., Дублин, и B.H.Blackwell, Ltd.,
Оксфорд, 1946.
13- 1614
385

Ф. Хайек
ми стало то, что нами правит логика событий, которую мы тщетно
пытаемся игнорировать. Вопрос теперь не в том, нужны ли нам принципы,
которыми мы могли бы руководствоваться, а в том, существует ли
вообще комплекс принципов, пригодных для всеобщего применения,
которым мы при желании могли бы следовать. Где еще мы можем
найти свод заповедей, который даст нам ясное руководство в решении
проблем нашего времени? И есть ли где-нибудь содержательная философия,
способная не только определить наши моральные цели, но и обеспечить
адекватный метод их достижения?
Попытки церкви выработать завершенную социальную
философию, как и противоречащие друг другу результаты, к которым
приходят те, кто начинает с одних и тех же основ христианства, показывают,
что религия сама по себе не дает нам ясного решения в таких вопросах.
Ослабевающее влияние религии, несомненно, также составляет одну из
основных причин сегодняшнего отсутствия интеллектуальных и
моральных ценностей, хотя возрождение ее не уменьшит потребности в
признаваемом всеми принципе социального устройства. Мы, как и
прежде, должны искать политическую философию, идущую дальше
фундаментальных установок, которые предлагают религия или мораль.
Избранное мною название этой главы показывает, что для меня по-
прежнему возможно существование философии как набора принципов,
который хотя и присущ западной, или христианской, политической
традиции, не может однозначно описываться каким-либо изначально
понятным термином. Поэтому необходимо сформулировать эти
принципы совершенно по-новому, прежде чем решать, смогут ли они
послужить нам и на практике.
Однако трудность заключается не столько в том, что современные
политические термины являются заведомо двусмысленными, и даже в
не том, что для различных групп один и тот же термин часто означает
нечто противоположное. Гораздо более серьезен тот факт, что одни и
те же понятия зачастую объединяют людей, которые в
действительности верят в противоположные и несовместимые идеалы. Такие
термины, как «либерализм» или «демократия», «капитализм» или
«социализм», сегодня не соотносятся больше с определенными связными
системами идей. Они описывают совокупность гетерогенных принципов и
фактов, которые в силу исторической случайности стали
ассоциироваться с этими словами и у которых мало чего общего, кроме того, что
в различные времена их отстаивали одни и те же люди либо просто их
обозначили одним и тем же термином.
В этом отношении ни один политический термин не пострадал
больше, чем «индивидуализм». Он был превращен своими оппонентами в
карикатуру, абсолютно не схожую с оригиналом. Как и все
политические концепции, вышедшие сегодня из моды и известные большинству
наших современников только в изложении их противников,
«индивидуализм» использовался для описания ряда взглядов на общество,
имеющих столько же общего между собой, сколько и со взглядами,
386

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
которые традиционно считаются противоположными. В самом деле,
когда в ходе подготовки этого материала я изучил несколько
стандартных описаний «индивидуализма», я почти начал сожалеть о том, что
когда-то связал идеалы, в которые верю, с термином, которым так
злоупотребляли и который так неверно понимали. Но все же, что бы
«индивидуализм» ни стал означать в дополнение к этим идеалам, есть два
достаточных основания сохранить этот термин для воззрения, которое я
собираюсь защищать: данное воззрение всегда был известно под
названием «индивидуализм», какими бы значениями это понятие
дополнительно ни отягощалось в различные времена. Этот термин обладает и
таким значением, с которым было связано намеренное введение в
оборот слова «социализм» для выражения противоположности
индивидуализму*. То, о чем я буду говорить, связано с системой, составляющей
альтернативу социализму.
2
Црежде чем я объясню, что подразумеваю под истинным
индивидуализмом, может оказаться полезным краткое описание интеллектуальной
традиции, к которой он принадлежит. Истинный индивидуализм,
который я попытаюсь защитить, начал свое развитие с Джона Локка, а
также Бернарда Мандевиля2 и Давида Юма, и впервые достиг полного
раскрытия в работах Джошуа Такера3, Адама Фергюсона4 и Адама Смита,
как и их великого современника, Эдмунда Бёрка5, - его Смит назвал
единственным из известных ему людей, кто придерживался по
экономическим вопросам в точности такого же мнения, как он сам, безо всяких
предварительных обсуждений между ними**. В XIX веке истинный
индивидуализм наиболее полно представлен, как я считаю, в работах
двух величайших историков и политических философов: Алексиса де
Токвиля и лорда Актона6. Как мне кажется, эти два человека наиболее
успешно развили то лучшее, что содержалось в политической
философии шотландских философов, Бёрка и английских вигов, в то время как
классические экономисты XIX века, или по крайней мере бентамисты
или философские радикалы, все больше попадали под влияние
индивидуализма другого рода и другого происхождения.
Второе и совершенно иное течение мысли, также известное как
индивидуализм, представлено французскими и другими европейскими авто-
* Оба термина - «индивидуализм» и «социализм» - первоначально были введены
сенсимонистами, основателями современного социализма. Они сначала создали термин
«индивидуализм», чтобы описать общество конкуренции, которому они
противостояли, а затем ввели слово «социализм» для обозначения общества с центральным
планированием, в котором вся деятельность направлялась теми же принципами, что и
работа отдельной фабрики. См. о возникновении этих терминов нашу статью «The
Counter-Revolution of Science». - «Economica», VIII (new ser., 1941), 146.
** Bisset R. Life of Edmund Burke (2d ed., 1800), II, 429; Dunn W.C. Adam Smith and
Edmund Burke: Complimentary Contemporaries. - «Southern Economic Journal»
(University of North Carolina), vol. VII, No.3 (January, 1941).
13*
387

Ф. Хайек
рами - факт, которым мы обязаны, как я считаю, доминирующей роли,
какую в нем играл картезианский рационализм. Выдающимися
представителями этой традиции являются энциклопедисты, Руссо, а также
физиократы7. По причинам, которые мы сейчас рассмотрим, этот
рационалистический индивидуализм всегда стремился развиться в нечто
противоположное индивидуализму: в социализм или коллективизм. Поскольку
индивидуализм первого типа последователен, я называю его истинным
индивидуализмом, тогда как второй тип, очевидно, должен
рассматриваться как источник современного социализма, столь же важный, как и
собственно коллективистские теории*.
Я не могу привести лучшей иллюстрации неразберихи,
господствующей в вопросе о значении термина «индивидуализм», нежели тот факт,
что человека, которого я считаю одним из величайших представителей
истинного индивидуализма, - Эдмунда Бёрка - часто (и справедливо)
изображают как главного оппонента так называемого индивидуализма
Руссо, чьи теории, как он опасался, вскоре превратят государство «в
пыль и прах индивидуальностей, развеиваемых на всем пространстве
всеми ветрами»**. Сам же термин «индивидуализм» впервые вошел в
английский язык благодаря переводу одной из работ другого великого
представителя истинного индивидуализма, де Токвиля,
использовавшего его в своей книге «Демократия в Америке» для описания
позиции, которую он порицает и отвергает***. При этом не может быть со-
* Карл Менгср, который одним из первых сознательно возродил методический
индивидуализм Адама Смита и его школы, очевидно, также одним из первых указал
на связь между теорией сознательного конструирования (design theory) социальных
институтов и социализмом. См. его книгу «Untersuchungen über die Methode der
Sozialwissenschaften» (1883), особенно книгу IV, гл. 2, в конце которой (S. 208) он
говорит о «прагматизме, который, вопреки намерениям его представителей, с
неизбежностью ведет к социализму». Примечательно, что физиократы уже отказывались
от рационалистического индивидуализма, с которого они начинали, и подходили не
только вплотную к социализму (вполне развитому в сочинении их современника
Морелли «Le Code de la nature» (1775), но и к защите самого худшего деспотизма. Как
писал Бодо, «L'Etat fait des hommes tout ce qu'il veut» («Государство делает из людей
все, что хочет». - Ред.).
** Burke Е. Reflectioas on the Revolution in France (1790), в книге «Works» (World's
Classics ed.), IV, p. 105: «Таким образом само государство будет, через несколько
поколений, расчленено в пыль и прах индивидуальностей, развеиваемых на всем
пространстве всеми ветрами». То, что Бёрк (как указывает A.M. Осборн в своей книге
«Rousseau and Burke», Oxford, 1940, p. 23), после того как он впервые обрушился на Руссо
за его крайний «индивидуализм», позднее стал нападать на него за излишний
коллективизм, было отнюдь не непоследовательностью, но просто результатом того факта,
что в случае с Руссо, как и со многими другими, рационалистический индивидуализм,
который они исповедовали, неизбежно вел к коллективизму.
*** См.: Tocqueville A. de. Democracy in America (London, 1864), vol. II, book II, chap. 2
(перевод Генри Рива), где Токвиль определяет индивидуализм как «зрелое и спокойное
чувство, позволяющее каждому члену сообщества отличать себя от массы своих
собратьев, от своей семьи и друзей, так что когда он очертит этот маленький круг
вокруг себя, он полностью перестает вмешиваться в дела общества». Переводчик в
примечании к этому отрывку извиняется за использование французского термина
«индивидуализм» в английском тексте и объясняет это тем, что он не знает «никакого
английского слова, точно эквивалентного этому выражению». Как указывал Альберт
Шатц в указанной ниже книге, использование де Токвилсм установившегося
французского термина в этом особом смысле является весьма спорным и ведет к
серьезному смещению принятого значения.
388

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
мнения в том, что и Бёрк, и де Токвиль были в существенных вопросах
близки к Адаму Смиту, чью принадлежность к индивидуализму никто
не станет отрицать, и что тот «индивидуализм», которому они
противостояли, в чем-то отличен от индивидуализма Смита.
3
Каковы же тогда сущностные характеристики истинного
индивидуализма? Первое, что следует сказать, - прежде всего он представляет
собой теорию общества, попытку понять те силы, которые определяют
социальную жизнь человека, и только потом - набор политических
максим, вытекающих из такого взгляда на общество. Этого факта
самого по себе должно быть достаточно для преодоления самого
нелепого из всеобщих заблуждений: веры в то, что индивидуализм
постулирует (или базирует на этом тезисе свои аргументы) существование
изолированного или самодостаточного индивида, вместо того чтобы
начинать с человека, чьи природа и характер определяются его
существованием в обществе*. Если бы это было верно, то в самом деле ничего бы
не добавило нашему пониманию общества. Но основное содержание
индивидуализма - совершенно иное: нет другого пути к пониманию
социальных явлений, чем через понимание индивидуальных действий,
направляемых к другим людям в соответствии с их ожидаемым
поведением**. Этот аргумент обращен в основном против собственно
коллективистских теорий общества, считающих возможным судить о
целостных социальных феноменах наподобие общества как о сущностях sui
generis***, которые существуют независимо от отдельных частей, их
составляющих. Следующий шаг в индивидуалистическом анализе
общества направлен против рационалистического псевдоиндивидуализма,
который также ведет к практическому коллективизму. Далее
утверждается, что, проследив совокупный эффект индивидуальных действий, мы
обнаружим, что многие институты, на которых зиждутся человеческие
достижения, возникли и функционируют без участия изобретающего и
направляющего разума; что, по выражению Адама Фергюсона, «нации
спотыкаются об установления, которые являются на самом деле резуль-
* В своем превосходном обзоре истории индивидуалистических теорий поздний Альберт
Шатц справедливо заключает: «Прежде всего мы отчетливо видим, что индивидуализм
не является тем, с чем его обычно отождествляют: системой изолированного
существования и апологией эгоизма» («L'Individualisme économique et social», Paris, 1907, p.
558). Эта книга, которой я лично многим обязан, заслуживает более широкой
известности за свой вклад не только в предмет, обозначенный в ее названии, но также и в
историю экономической теории в целом.
** В этом отношении, как ясно показал Карл Прибрам, индивидуализм есть необходимый
результат философского номинализма, в то время как коллективистские теории
коренятся в «реалистической» или (как К.Р.Поппер более удачно называет это теперь) «эс-
сенциалистской» традиции (Pribram. Die Entstehung der individualistischen
Sozialphilosophie, Leipzig, 1912). Но этот «номиналистский» подход характерен только для
истинного индивидуализма, в то время как ложный индивидуализм Руссо и
физиократов, в соответствии с его картезианским происхождением, в значительной мере
является «реалистическим» или «эссенциалистским».
*** особого рода {лат.). - Прим. пер.
389

Ф.Хайек
татом человеческих действий, а не человеческого намерения»* и что
стихийное сотрудничество свободных людей зачастую создает более
великие вещи, чем то способен осознать их индивидуальный разум. Это
великая тема Джошуа Такера и Адама Смита, Адама Фергюсона и
Эдмунда Бёрка, великое открытие классической политической экономии,
ставшее основой нашего понимания не только экономической жизни,
но и большинства подлинно социальных явлений.
Различие между этой точкой зрения, согласно которой большая
часть порядка, находимого нами в человеческих делах, является
непредвиденным результатом индивидуальных действий, и той, которая
приписывает весь обнаруживаемый порядок сознательному
намерению, представляет собой первую большую противоположность между
подлинным индивидуализмом британских мыслителей XVIII века и так
называемым «индивидуализмом» картезианской школы**. Но это
* Ferguson A. An Essay on the History of Civil Society (1st ed., 1767), p. 187. Там же:
«Формы общества проистекают из темных и удаленных источников; они возникают,
задолго до возникновения философии, из инстинктов, а не из размышлений человека... Мы
приписываем предшествующим намерениям, которые известны только благодаря
опыту, то, что никакая человеческая мудрость не может предвидеть и что без общих
умонастроений и установок своей эпохи индивид не стал бы выполнять под давлением
какой-либо власти» (р. 187-188).
Возможно, будет интересно сравнить эти пассажи с подобными утверждениями, в
которых современники Фергюсона выражали те же основные идеи британских
экономистов XVIII века:
Tucker J. Elements of Commerce (1756), перепечатано в: «Josian Tucker. A Selection
from His Economic and Political Writings», ed. R.L.Schuyler (New York, 1931), p. 31, 92:
«Основной вопрос заключается не в усилении или ослаблении себялюбия, но в
придании ему такого направления, чтобы оно могло помогать осуществлению общих
интересов, помогая себе... Смысл данной главы в том, чтобы показать, что универсальный
двигатель человеческой природы, любовь к себе, может получить такое направление в
данном случае (как и во всех других), чтобы способствовать общим интересам,
прилагая усилия по достижению своих».
Smith A. Wealth of Nations (1776), ed. Cannan, I. p. 421: «Управляя этим
производством таким способом, чтобы его продукт мог иметь наибольшую стоимость, он
[индивид] преследует только свои собственные выгоды; в этом он, как и во многих
других случаях, направляется невидимой рукой к достижению цели, которая вовсе не
является его собственной целью, - и нельзя сказать, чтобы это всегда было хуже для
общества. Преследуя свои интересы, он часто способствует интересам общества
больше, чем когда действительно намеревается сделать это». См. также: «The Theory of
Moral Sentiments» (1759), part IV (9th ed., 1801), chap, i, p. 386.
Burke E. Thoughts and Details on Scarcity (1795), in: «Works» (World's Classics ed.),
VI, 9: «Благожелательный и мудрый распорядитель всего, который обязывает людей,
хотят они этого или нет, когда преследуют свои собственные эгоистические интересы,
совмещать общее благо с их собственным индивидуальным успехом».
Эти утверждения большинство авторов в течение последних ста лет расценивали
как несерьезные и смехотворные (Равен не так давно назвал процитированный выше
отрывок из Бёрка «зловещим приговором» - см. его «Christian Socialism», 1920, p. 34);
тем более сегодня интересно видеть, как один из ведущих теоретиков современного
социализма принимает выводы Адама Смита, По А.П.Лернсру («The Economics of
Control», New York, 1944, p. 67), существенная социальная польза механизма цен
состоит в том, что «если он применяется правильно, он побуждает каждого члена
общества, преследуя собственную цель, делать то, что имеет значение для всего общества.
В основе своей это является великим открытием Адама Смита и физиократов».
** Ср. Schatz. Op. cit., p. 41-42, 81, 378, 568-569, особенно цитируемый им пассаж (р. 41) из
статьи Альберта Сореля («Comment j'ai lu la „Réforme sociale"» в «Réforme sociale»,
November 1, 1906, p. 614): «Каким бы ни было мое, достаточно сдержанное и
косвенное, почтение к „Рассуждению о методе", я уже знал, что из этого знаменитого
390

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
только один аспект более широкого различия между воззрением,
которое довольно низко оценивает место, принадлежащее разуму в
человеческих делах, и утверждает, что человек достиг того, чем он обладает,
вопреки этому факту, что он только частично руководствуется разумом
и его индивидуальный разум весьма ограничен и несовершенен, и тем
взглядом, согласно которому Разум с большой буквы всегда полностью
и в равной степени доступен всем людям и что все, чего достигает
человек, есть прямой результат индивидуального разума и, следовательно,
подчиняется его контролю. Можно даже сказать, что первая точка
зрения обусловлена ясным пониманием ограниченности индивидуального
разума, что приводит к позиции смирения перед безличными и
анонимными социальными процессами, с помощью которых индивиды
создают вещи, чей масштаб они не способны осознать; в то время как вторая
является продуктом преувеличенной веры в силы индивидуального
разума и как следствие этого - презрения ко всему, что не было им
сознательно задумано или не полностью ему понятно.
Антирационалистический подход, который рассматривает человека
не как высокоразумное и рациональное, а как иррациональное и
подверженное заблуждениям существо, чьи индивидуальные ошибки
корректируются только в русле социального процесса, нацеленного на
создание лучшего из весьма несовершенного материала, является,
вероятно, наиболее характерной чертой английского индивидуализма.
Его доминирование в английской мысли, как мне кажется, связано в
основном с сильным влиянием Бернарда Мандевиля, которым впервые
была ясно сформулирована центральная его идея*.
рассуждения вышло столько же социального неразумия и метафизических извращений,
абстракций и утопий, сколько позитивных данных, что хотя оно вело к Конту, оно
вело также и к Руссо». О влиянии Декарта на Руссо смотри также: Janel P. Histoire de la
science politique (3d ed., 1887), p. 23; Bouillicr F. Histoire de la philosophie cartésienne (3d
ed., 1868), p. 643; Michel H. L'Idée de l'étal (3d ed., 1898), p. 68.
* Решающее значение Мандевиля для истории экономики, которое долгое время не было
предметом обсуждения или отмечалось лишь несколькими авторами (в частности
Эдвином Каннаном и Альбертом Шатцем), теперь начинает признаваться, главным
образом благодаря прекрасному изданию «Басни о пчелах», которым мы обязаны
позднему Ф.Б.Кею. И хотя фундаментальные идеи труда Мандевиля уже воплощены в
оригинальной поэме 1705 г., окончательные заключения и особенно полный анализ
происхождения разделения труда, денег и языков появляются только в части II
«Басни о пчелах», которая была опубликована в 1728 г. (см.: Mandeville В. The Fable of the
Bees, ed. F.B.Kaye [Oxford, 1924], II, p. 142, 287-288, 349-350). Здесь место позволяет мне
процитировать только основной пассаж из его наблюдений о развитии разделения
труда, где он отмечает, что «мы часто приписываем превосходству человеческого
гения и глубине его проникновения то. что на самом деле принадлежит протяженности
времени и опыту многих поколений, мало отличающихся друг от друга в своих
естественных частях и проницательности» (ibid., р. 142).
Стало обычным представлять Джамбаттиста Вико и его (как правило, неверно
цитируемую) формулу homo non intclligendo fil omnia («Opère», éd. G.Ferrari, 2d ed.;
Milan, 1854. V, p. 183) как начало антирационалистической теории социальных
явлений, но оказывается, что ему предшествовал и его превосходил Мандсвиль.
Возможно, также следует упомянуть, что не только Мандсвиль, но и Адам Смит
занимает почетное место в развитии теории языка, которая столь многообразными
способами поднимает проблемы, родственные проблемам другим социальных наук.
391

Ф. Хайек
Пожалуй, лучшей иллюстрацией того, насколько противоречит
этому взгляду картезианский, или рационалистический,
«индивидуализм», может послужить знаменитый отрывок из второй части
«Рассуждения о методе». Декарт утверждает, что «часто творение,
составленное из многих частей и сделанное руками многих мастеров,
не столь совершенно, как творение, над которым трудился один
человек». Затем он выдвигает предположение (после того как,
обратите внимание, приводит пример инженера, рисующего свои планы), что
«народы, бывшие прежде в полудиком состоянии и лишь постепенно
цивилизовавшиеся и учреждавшие свои законы только по мере того,
как бедствия от совершаемых преступлений и возникавшие жалобы
принуждали их к этому, не могут иметь такие же хорошие гражданские
порядки, как те, которые соблюдают установления какого-нибудь
мудрого законодателя с самого начала своего объединения»*.
Было бы интересно проследить дальнейшее развитие этого
индивидуализма социального договора или теорий «проектирования»
(«design»-theories) социальных институтов от Декарта через Руссо и
Французскую революцию до того, что до сих пор характеризует
отношение инженеров к социальным проблемам**. Такой обзор
продемонстрировал бы, что картезианский рационализм постоянно оказывался
серьезным препятствием на пути к пониманию исторических явлений и
что именно он в значительной степени ответствен за веру в
неизбежность законов исторического развития и за современный фатализм,
вытекающий из этой веры***.
Для нас, однако, здесь важно то, что эта точка зрения, известная
также как «индивидуализм», составляет полную противоположность
истинному индивидуализму по двум основным пунктам. Тогда как
применительно к этому псевдоиндивидуализму абсолютно
справедливо утверждение, что «вера в стихийность социальных процессов
была логически невозможна для любого философа, который
рассматривал бы отдельного человека как исходный пункт и полагал, что он
образует сообщества путем соединения его собственной воли с волей
другого в формальном договоре»****, истинный индивидуализм
является единственной теорией, которая может вразумительно объяснить
* Descartes R. A Discourse on Method (Everyman's ed.), p. 10-11. (Мы цитируем по:
Декарт Р. Сочинения в 2-х томах. Т. 1. М., 1989, с. 256-257. Перевод Г.Г.Слюсарева.
- Прим. пер.)
** О характеристике подхода ума инженерного типа к экономическим явлениям см.
нашу работу «Scienlism and the Study of Society». - «Economica». vols. IX-XI (new scr.,
1942-1944), esp. XI. 34ff..
*** После первой публикации этой лекции я ознакомился со статьей Джерома Розента-
ля «Attitudes of Some Modern Rationalists to History» («Journal of the History of
Ideas», IV, No.4, October, 1943, p. 429-456), которая показывает в ряде существенных
деталей антиисторический подход Декарта и в особенности его приверженца Маль-
бранша и дает интересные примеры презрения, высказанного Декартом в его
«Recherche de la vérité par la lumière naturelle» к исследованиям по истории, языкам,
географии и особенно классической литературе.
**** Bonar J. Philosophy and Political Economy (1893), p. 85.
392

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
стихийность социальных процессов. И в то время как из теорий
сознательного намерения с необходимостью следует вывод о том, что
социальные процессы могут служить целям человека лишь в том
случае, если они подчиняются контролю индивидуального человеческого
разума - а это ведет прямо к социализму, - истинный индивидуализм,
напротив, полагает, что люди, если им предоставить свободу,
достигнут большего, чем индивидуальный человеческий разум может
задумать или предусмотреть.
Контраст между истинным, антирационалистическим и ложным,
рационалистическим индивидуализмом пронизывает всю социальную
мысль. Но поскольку обе теории известны под одним и тем же именем,
и частично потому, что классические экономисты XIX века, к примеру
Джон Стюарт Милль и Герберт Спенсер, испытали влияние как
французской, так и английской традиций, все виды концепций и допущений,
совершенно чуждые истинному индивидуализму, стали
рассматриваться как составная часть этой доктрины.
Возможно, лучшей иллюстрацией распространенного заблуждения
по поводу индивидуализма Адама Смита и его группы является общая
вера в то, что это они изобрели пугало «экономического человека» и
что их заключения утрачивают силу из-за их допущения строго
рационального поведения или, более широко, вследствие ложности
рационалистической психологии. Они были, конечно, очень далеки от
допущения чего-либо в этом роде. Ближе к истине было бы сказать, что с их
точки зрения человек по природе ленив и празден, непредусмотрителен
и расточителен и что только обстоятельства могут заставить его
поступать практично или осмотрительно, соизмеряя свои средства с
целями. Но даже это было бы несправедливо по отношению к их
сложным и реалистичным взглядам на человеческую природу. Хотя стало
модно осмеивать Смита и его современников за их, якобы ошибочную,
психологию, я рискну высказать мнение, что практически мы все же
больше можем узнать о поведении человека из «Богатства народов»,
чем из массы более претенциозных современных трактатов по
«социальной психологии».
Однако главное, и в этом нет сомнения, - Смита интересовало не
столько то, чего человек может при случае достичь, находясь в лучших
условиях, а то, что у него должно быть как можно меньше возможностей
причинить кому-либо вред, когда он находится в наихудшем положении.
Не будет преувеличением утверждать, что основным достоинством
индивидуализма, который защищали Смит и его современники, было то,
что при этой системе плохой человек мог причинить наименьший вред.
Это такая социальная система, которая в своем функционировании не
зависит от того, найдем ли мы хороших людей для управления ею, или
от того, станут ли все люди лучше, чем теперь, но которая находит
применение людям при всем данном им многообразии и сложности, людям
хорошим и плохим, разумным и - гораздо чаще - глупым. Целью Смита
393

Ф.Хайек
была система, способная дать свободу всем, а не только, как того
желали его французские современники, «хорошим и мудрым»*.
Главной заботой великих писателей-индивидуалистов было на
самом деле найти комплекс институтов, которые побуждали бы человека,
по его собственному выбору и согласно мотивам, определяющим его
обычное поведение, как можно больше отвечать потребностям других;
и их открытие состояло в том, что система частной собственности
действительно обеспечивает такие побуждения в значительно большей
степени, чем полагали ранее. Они не утверждали при этом, что такая
система не способна к дальнейшему совершенствованию, и уж подавно
(вопреки другой распространенной ложной трактовке их аргументов),
что существует - безотносительно к позитивным институтам -
«естественная гармония интересов». Им, разумеется, было известно о
конфликтах индивидуальных интересов, и они подчеркивали
необходимость «хорошо сконструированных институтов», где «правила и
принципы соперничающих интересов и достижения компромиссов»** будут
* А.В.Бенн справедливо пишет в работе «History of English Rationalism in the Nineteenth
Century» (1906): «По Кьюснею, следовать природе означало выяснить путем изучения
мира вокруг нас и его законов, какое поведение наиболее способствует здоровью и
счастью; и естественное право означало свободу следовать найденному курсу. Такая
свобода принадлежит только хорошим и мудрым и может быть только пожалована
тем, кого опекающие власти государства находят таковыми. Согласно Адаму Смиту и
его последователям, с другой стороны, природа означает всеобщность импульсов и
инстинктов, которые движут индивидуальными членами общества; и они убеждены,
что наилучшее устройство создается благодаря предоставлению возможности
свободной игры этим силам с тем расчетом, что частичные неудачи будут более чем
компенсированы общим успехом и что преследование каждым своего собственного интереса
будет преобразовываться в наибольшее счастье для всех» (I, 289). По этому вопросу в
целом см. Elic Halévy, The Growth of Philosophic Radicalism (1928), p. 266-270.
Контраст между шотландскими философами XVIII века и их французскими
современниками отражен также в новой работе Глэдис Брисон «Man and Society: The
Scottish Enquiry of the Eighteenth Century» (Princeton, 1945), p. 145. Она отмечает, что
шотландские философы «хотели порвать с картезианским рационализмом, с его акцентом
на абстрактный интеллектуализм и врожденные идеи», и неоднократно подчеркивает
«антииндивидуалистические» тенденции Давида Юма (р. 106, 155), используя термин
«индивидуалистический» в том смысле, который мы здесь называем ложным и
рационалистическим. Но она также часто впадает и в другое распространенное
заблуждение, расценивая их как «типичных представителей мысли того века» (р. 176). Здесь
все еще наблюдается, во многом как результат принятия немецкой концепции
«просвещения», слишком большая склонность рассматривать взгляды всех философов XVIII
века как сходные, хотя во многих аспектах различия между английскими и
французскими философами этого периода более важны, чем сходства. Общая привычка
рассматривать Адама Смита и Кьюснея вместе, обусловленная убеждением в том, что
Смит многим был обязан физиократам, должна быть преодолена теперь, после того
как это убеждение было поколеблено последними открытиями В.Р.Скотта (см. его
книгу «Adam Smith as Student and Professor», Glasgow, 1937, p. 124). Примечательно,
что и Юм и Смит, как сообщается, побуждались к работе своей оппозиционностью по
отношению к Монтескье.
Содержательный анализ различий между британскими и французскими
представителями социальной философии XVIII века, несколько подпорченный, впрочем,
враждебностью автора к «экономическому либерализму» первых, можно найти в
работе: Goldsheid R. Grundlinien zu einer Kritik der Willenskraft (Vienna, 1905),
p. 32-37.
** Burke E. Thoughts and Details on Scarcity (1795). In: «Works» (World's Classics ed.), VI, 15.
394

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
примирять конфликтующие стороны, не позволяя какой-либо одной
группе постоянно продвигать свои взгляды и интересы в ущерб
взглядам и интересам других групп.
4
В этих базисных психологических допущениях имеется один пункт,
который необходимо рассмотреть более полно. Поскольку вера в то, что
индивидуализм одобряет и поощряет человеческий эгоизм, является
одной из основных причин, по которым он столь многим не нравится, и
поскольку путаница, существующая в этом отношении, вызвана
реальным интеллектуальным препятствием, мы должны внимательно
изучить значение делаемых им допущений. Разумеется, не может быть
сомнения в том, что в языке великих писателей XVIII века именно
«себялюбие» человека или даже его «эгоистические интересы» обозначали
то, что им представлялось «универсальным двигателем», и эти термины
они применяли преимущественно к отношениям морали, которые, как
они полагали, в целом играют ведущую роль. Эти термины, однако, не
означали эгоизма в узком смысле заботы только о непосредственных
нуждах отдельной личности. В я, о котором, как предполагалось,
только и заботится человек, по сути дела включались и его семьи и друзья;
значение данного аргумента не изменится, если сюда будет включено
все, о чем люди на самом деле проявляют заботу.
Значительно более важным, чем эта моральная позиция, к тому же
претерпевшая изменения, является один бесспорный интеллектуальный
факт, сам по себе обеспечивающий достаточное основание для
заключений, которые вывели философы-индивидуалисты. Это - естественная
ограниченность человеческих знаний и интересов, тот факт, что человек
не может познать нечто большее, нежели крошечная часть общества в
целом, и таким образом все его потенциальные мотивы - это
непосредственные результаты его действий в той сфере, которую он знает. Все
возможные различия в моральных позициях людей, имеющие значение
для социальной организации, невелики по сравнению с тем фактом, что
все реально охватываемое разумом человека - это узкий круг, где сам он
является центром; будь он отъявленным эгоистом или самым
совершенным альтруистом, те нужды, о которых он действительно может
позаботиться, - только незначительная часть нужд всех членов общества.
Вопрос, таким образом, состоит не в том, руководствуется ли (или
должен ли руководствоваться) человек эгоистическими мотивами, но в том,
можем ли мы позволить ему руководствоваться в своих действиях теми
непосредственными последствиями, которые он может знать и
которыми он может озаботиться, или же его надлежит заставить делать то,
что кажется приемлемым кому-то другому, кто, как предполагается,
лучше способен судить о значении этих действий для общества в целом.
Согласно христианской традиции, человек должен быть свободен
следовать своей совести в вопросах морали, если его действиям свойст-
395

Ф.Хайек
венно хоть какое-то достоинство; экономисты добавили к этому
следующий аргумент: человек должен быть свободен полностью
использовать свои знания и мастерство; ему должно быть позволено
руководствоваться своими собственными заботами о тех конкретных вещах, о
которых он знает и о которых он печется, если ему надлежит посильно
содействовать достижению общих целей. Основной проблемой была
следующая: как сделать, чтобы эти ограниченные заботы, фактически
определяющие действия людей, реально побуждали их отвечать
потребностям, лежащим за пределами их обычных интересов. Тогда
экономисты впервые осознали, что сложившийся к этому времени рынок
является эффективным способом заставить человека принять участие в
процессе более сложном и обширном, чем он может постичь, и что именно с
помощью рынка можно побудить его стремиться «к целям, не входящим
в сферу его личных интересов».
Почти неизбежно классические авторы в объяснении своих
утверждений должны были использовать малопонятный язык, в связи с чем и
приобрели репутацию защитников эгоизма. Причину этого мы сразу
же обнаруживаем, когда пытаемся восстановить правильную
аргументацию средствами обычного языка. Если мы кратко скажем, что люди
должны руководствоваться в своих действиях своими интересами и
желаниями, это тут же будет неправильно истолковано как утверждение о
том, что они должны руководствоваться исключительно своими
личными потребностями или эгоистическими интересами, в то время как
мы имели в виду, что им должно быть позволено добиваться того, что
они полагают желательным.
Другая неправильно понятая фраза, используемая для
подчеркивания важного положения, это - известное допущение, что каждый
человек лучше всех знает свои интересы. В такой форме это утверждение не
является ни вызывающим доверие, ни необходимым для
индивидуалистических заключений. Данный аргумент в действительности
базируется на том, что никто не может знать, кто лучше знает, и что
единственный способ, каким мы можем это выяснить - это дать возможность
каждому в ходе социального процесса попытаться понять, что он
может сделать. Фундаментальным допущением здесь, как и везде, служит
безграничное разнообразие человеческих талантов и способностей и
вытекающее отсюда неведение любого индивида относительно того,
что известно всем остальным членам общества, вместе взятым. Или,
если выразить это по-иному, человеческий Разум с большой буквы не
существует в единственном числе, как присущий любой отдельной
личности (вопреки суждениям сторонников рационалистического
подхода), но должен рассматриваться как межличностный процесс, в
котором вклад каждого проверяется и исправляется остальными. Этот
аргумент не утверждает то, что все люди равны в их естественных
дарованиях и способностях; он утверждает только то, что ни у одного
человека нет достаточных оснований для вынесения окончательного сужде-
396

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
ния о способностях, которыми располагает кто-то другой или которые
ему разрешено использовать.
Добавлю еще, что только в силу фактического неравенства людей
мы можем обходиться с ними одинаково. Если бы все люди были
совершенно равны в их дарованиях и склонностях, нам пришлось бы
применять к ним различный подход, чтобы достичь какого-то подобия
социальной организации. К счастью, они не являются равными; и только
благодаря этому нет необходимости устанавливать дифференциацию
функций посредством произвольного решения некоей организующей
воли, но вместо этого, после создания формального равенства правил,
приложимых равным образом ко всем, мы можем предоставить
каждому индивиду возможность самому найти свой уровень.
Вот и все различие между обращением с людьми как с равными и
попытками сделать их равными. В то время как первое является условием
свободного общества, вторые означают, как описал это де Токвиль,
«новую форму порабощения»*.
5
Из понимания ограниченности индивидуального знания и из того факта,
что ни один человек или небольшая группа людей не могут знать всего
того, что известно кому-то, индивидуализм выводит также свое главное
практическое заключение: требование строгого ограничения всякой
принуждающей или исключительной власти. Противоположный взгляд,
однако, при этом направлен только против использования принуждения
для создания организации или ассоциации, а не против ассоциации как
таковой. Отнюдь не выступая против добровольных ассоциаций,
индивидуалист, напротив, опирается в споре по данному вопросу на то, что
многое из того, что, как часто полагают, может быть осуществлено
только благодаря сознательному руководству, успешнее достигается
добровольным и стихийным сотрудничеством индивидов. Последовательный
индивидуалист, таким образом, должен быть энтузиастом
добровольного сотрудничества - там и тогда, где и когда оно не вырождается в
принуждение по отношению к другим и не ведет к признанию
исключительной власти. Истинный индивидуализм - это, конечно, не анархизм,
также являющийся продуктом рационалистического
псевдоиндивидуализма, которому он противостоит. Он не отрицает необходимости
принуждающей власти, но стремится ограничить ее лишь теми областями, где
она необходима, чтобы предотвратить принуждение в других областях и
свести все принуждение к минимуму. Хотя все
философы-индивидуалисты, очевидно, согласны с этой общей формулой, надо признать, что они
* Эта фраза постоянно используется де Токвилем для описания результатов социализма;
см. в частности «Oeuvres completes», IX (1886), 541, где он говорит: «Если бы, в
конечном счете, я хотел найти общую формулу, чтобы выразить то, что я понимаю под
социализмом, я бы сказал, что это новая формула рабства». Возможно, мне позволено
будет добавить, что именно эта фраза де Токвиля подсказала мне название последней
моей книги. (Имеется в виду книга «Дорога к рабству»:"- Прим. пер.)
397

Ф.Хайек
не всегда дают инструкцию по применению ее в особых случаях. Ни
столь же часто употребляемая, сколь непонятая фраза «laissez faire», ни
еще более древняя формула «защиты жизни, свободы и собственности»
не окажут здесь большой помощи. Фактически обе они предлагают нам
оставить все как есть, а это хуже, чем просто отсутствие ответа; они не
говорят нам со всей определенностью, в каких областях желательна или
нежелательна руководящая деятельность. И все же решение о том, может
ли философия индивидуализма служить нам практическим
руководством, должно в конечном счете зависеть от того, позволит ли она нам
провести различие между объективными проблемами управляющей
деятельности и проблемами, таковыми не являющимися.
Некоторые общие правила такого рода, нашедшие широкое
применение, непосредственно вытекают, как мне кажется, из базисных
принципов индивидуализма. Если каждый человек должен
использовать свои личные знания и мастерство для достижения целей, которые
заботят его, и если, поступая так, он должен как можно больше
содействовать удовлетворению потребностей, находящихся за
пределами его кругозора, то безусловно необходимо, во-первых, чтобы у него
была ясно очерченная сфера ответственности, и во-вторых, чтобы
относительное значение для него результатов, которых он может достичь,
соответствовало относительному значению для других индивидов
более отдаленных и неизвестных ему последствий его действий.
Давайте рассмотрим сначала проблему определения сферы
ответственности, оставив вторую проблему на потом. Если человек должен
оставаться свободным, чтобы полностью использовать свои знания или
умения, определение границ сферы ответственности не должно
принимать форму указания ему особых целей, к которым ему следует
стремиться. Скорее это может быть вменено ему как конкретная
обязанность, не являясь при этом результатом выделения сферы
ответственности. Не следует также и наделять его особыми средствами,
избранными неким авторитетом, что лишило бы его возможности выбора в той
же мере, что и указание особых задач. Если человеку необходимо
развивать свои дарования, то это должно стать результатом его
деятельности и планирования, определяющих сферу его ответственности.
Решением этой проблемы, постепенно выработанным людьми и
предшествующим управлению в современном смысле этого слова, является
принятие формальных принципов, «постоянных правил социальной
жизни, общих для всех в данном обществе»*, - то есть правил, которые
прежде всего позволяют человеку проводить различие между «моим» и
«твоим» и из которых он и его сотоварищи могут уяснить, какова их
собственная и какова чья-то еще сфера ответственности.
Фундаментальное различие между правлением посредством правил,
чья основная цель состоит в информировании личности относительно
* Locke J. Two Treatises of Government (1690), book II, chap. 4, §22: «Свобода людей в
условиях правления предполагает установленные правила жизни, общие для всех в
данном обществе и созданные законодательной властью, введенной в нем».
398

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
сферы ответственности, сообразно которой он должен строить свою
жизнь, и правлением посредством приказов*, налагающих особые
обязанности, стало в последние годы столь расплывчатым, что на нем
необходимо остановиться подробнее. Оно отображает различие между
свободой в рамках закона и использованием законодательного
механизма - не важно, демократического или нет - для упразднения
свободы. Главное здесь - не то, что за всеми действиями правительства
должен стоять какой-то руководящий принцип, но то, что правительство
должно стремиться побуждать индивидов к соблюдению принципов,
которые им известны и которые они могут принять во внимание в
своих решениях. Это означает, далее, что то, что индивид может или не
может сделать или чего он может или не может ожидать от окружающих,
должно зависеть не от каких-то далеких и косвенных последствий,
которые могут иметь его действия, а от непосредственных и легко
узнаваемых обстоятельств, которые он, как можно предположить, знает. У
него должны быть правила для типичных ситуаций, выраженные в
терминах, известных действующим лицам, и безотносительные к отдаленным
последствиям в частном случае, - правила, которые, если их регулярно
соблюдать, будут в большинстве случаев работать успешно - если даже
они не работают таким образом в пресловутых «трудных случаях,
порождающих плохие законы».
Наиболее общий принцип, на котором основана система
индивидуализма, состоит в том, что она использует признание всеми общих
принципов как средство создания порядка в общественных делах. Он
противоположен такому правлению посредством принципов, когда, к
примеру, новейший план для контролируемой экономики предлагает в
качестве «фундаментального принципа организации» использовать «в
каждом конкретном случае преимущественно то средство, которое
лучше послужит обществу»**. Но затруднительно говорить о принципе,
если весь его смысл сводится к тому, что нужно руководствоваться не
принципами, а целесообразностью; если все зависит от того, что именно
власть объявит «интересами общества». Принципы являются средством
предотвращения столкновений между конфликтующими целями, а не
набором зафиксированных целей. Наше подчинение общим принципам
необходимо, потому что мы не можем руководствоваться в наших
практических действиях полными знаниями и оценкой всех обстоятельств.
Поскольку люди не всеведущи, единственный способ предоставить
индивиду свободу - это общие правила, определяющие ту сферу, где решение
принадлежит ему самому. Не может быть свободы, если управление не
ограничено конкретными видами действий, но вправе использовать
свою власть любым способом, чтобы достичь определенных целей. Как
в свое время указывал лорд Актон, «когда какая-то определенная цель
становится главной целью государства - будь то преимущество какого-
либо класса, безопасность или влиятельность страны, наибольшее
* Курсив наш (прим. пер.).
** Lerner, op.cit., p. 5.
399

Ф. Хайек
счастье для наибольшего числа людей или поддержка какой-то
отвлеченной идеи, - государство на время неизбежно становится
абсолютным»*.
6
Но если наш главный вывод состоит в том, что индивидуалистический
порядок должен базироваться скорее на усилении абстрактных
принципов, чем на усилении конкретных предписаний, тогда по-прежнему
остается открытым вопрос о том, какого рода общие правила нам нужны.
Это ограничивает использование сил принуждения преимущественно
сферой метода, но предоставляет человеческой изобретательности
почти безграничное поле для разработки наиболее эффективного набора
правил; и, хотя наилучшее решение конкретных проблем в
большинстве случаев должно быть найдено опытным путем, есть еще многое
другое, что мы можем узнать из общих принципов индивидуализма
относительно природы и содержания этих правил. Это, в первую очередь,
тот важный вывод из вышесказанного, что правила, раз они должны
служить индивиду ориентирами в составлении его собственных планов,
следует вырабатывать так, чтобы они длительное время сохраняли
свою эффективность. Либеральная или индивидуалистическая
политика должна быть в сущности политикой долгосрочной; современная
привычка сосредоточиваться на краткосрочных эффектах и
оправдывать это тем аргументом, что «в долгосрочной перспективе мы все
умрем», неизбежно ведет к опоре на предписания, основанные на частных
обстоятельствах момента, а не на правила, сформулированные с учетом
типичных ситуаций.
Основные принципы индивидуализма, однако, могут оказать нам
гораздо более конкретную помощь, в которой мы нуждаемся при
создании подходящей системы законов. Попытка сформировать человека
таким образом, чтобы удовлетворение им собственных потребностей в
наибольшей мере способствовало удовлетворению нужд и других
людей, ведет не только к общему принципу «частной собственности»; она
также помогает нам уяснить, что именно в содержании прав
собственности имеет отношение к вещам другого рода. Поскольку индивид в
своих решениях должен принимать во внимание все их реальные
последствия, необходимо, чтобы «сфера ответственности», о которой я
говорил, могла охватить как можно больше прямых последствий его
действий, приводящих к получению другими людьми удовлетворения
от того, что находится под его контролем. Это достигается в целом
просто благодаря пониманию собственности как исключительного
права использования конкретной вещи, или, как выражаются
законодатели, «движимого имущества». Но это ставит значительно более
сложные проблемы там, где это касается земли; здесь признание прин-
* Lord Acton, «Nationality» (1862); перепечатано в «The History of Freedom and Other
Esays»(1907), p. 288.
400

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
ципа частной собственности мало поможет нам, пока мы не будем знать
точно, какие права и обязанности предполагает право собственности.
А когда мы обращаемся к таким более современным проблемам, как
контроль над воздухом или электроэнергией, над изобретениями или
произведениями литературы и искусства, прямой возврат к
рациональному обоснованию собственности не поможет нам решить,
что именно в конкретном случае должно быть сферой контроля или
ответственности индивида.
Я не могу здесь дальше углубляться в захватывающую тему о
комплексе законов, необходимых для эффективной системы
индивидуализма, или вступать в дискуссию о многочисленных дополнительных
функциях, таких как помощь в распространении информации и в
ликвидации - там, где это возможно - неопределенности*, чем
управление может значительно увеличить эффективность действий индивида.
Я упоминаю их просто для того, чтобы подчеркнуть, что существуют и
другие (и непринудительные!) функции управления - помимо простого
укрепления гражданского и уголовного законодательства, - которые
могут быть полностью обоснованы в свете принципов индивидуализма.
Впрочем, остается еще один пункт, о котором я уже упоминал, но
который столь важен, что я должен снова к нему вернуться. Любой
осуществимый индивидуалистический порядок должен быть построен
так, чтобы не только относительные вознаграждения, которых индивид
может ожидать от различного использования своих способностей и
возможностей, соответствовали относительной полезности результатов
его действий для других, но и чтобы эти вознаграждения
соответствовали скорее объективным результатам его действий, чем их
субъективным достоинствам. Рынок с реальной конкуренцией удовлетворяет
обоим этим условиям. Но именно в связи со вторым обстоятельством
наше личное чувство справедливости столь часто восстает против
деперсонализированных решений рынка. Но все же, если индивид хочет
обладать свободой выбора, он неизбежно будет подвергаться риску,
сопутствующему этому выбору, а потому будет получать вознаграждения
не в зависимости от хороших или плохих намерений, а исключительно
по ценности его результатов для других. Мы должны признать тот
* Действия, которые надлежит предпринять правительству, чтобы сократить в интересах
индивидов сферу неопределенности - в том случае, когда ее действительно можно
избежать, - являются предметом, вызвавшим столь много путаницы, что я не считаю
возможным лишь кратко упомянуть его в тексте без некоторого дальнейшего
разъяснения. Дело в том, что хотя и нетрудно защитить отдельную личность или группу людей
от потерь, которые могут быть вызваны непредвиденным изменением, путем сокрытия
от них происшедших перемен, это просто перекладывает потери на плечи других, а не
предотвращает их. Если, например, капитал вкладывается в очень дорогостоящее
оборудование, которое устаревает вследствие новых изобретений, но внедрение таких
изобретений запрещается, - это увеличивает безопасность владельцев существующего
предприятия, но лишает общественность выгод от новых изобретений. Или, другими
словами, если мы делаем поведение людей более предсказуемым, препятствуя их
адаптации к непредвиденным изменениям в их знании о мире, мы тем самым отнюдь не
сокращаем неопределенность для общества в целом. Единственное подлинное
сокращение неопределенности состоит в том, чтобы увеличивать знания, а не в том, чтобы
удерживать людей от использования нового знания.
401

Ф.Хайек
факт, что сохранение индивидуальной свободы не может полностью
соответствовать существующим воззрениям на распределительную
справедливость.
7
В то время как теория индивидуализма внесла, как мы видели,
определенный вклад в технику конструирования надлежащих рамок
законности и в улучшение тех институтов, которые возникли спонтанно,
она особо подчеркивает тот факт, что та часть нашего социального
порядка, которую может или должен сознательно создать человеческий
разум, есть только малая часть всех сил общества. Другими словами,
государство как воплощение обдуманно организованной и сознательно
направляемой власти должно быть только малой частью более
обширного организма, который мы называем «обществом», и оно должно
просто обеспечивать рамки, в которых свободному (и потому не
«сознательно направляемому») сотрудничеству людей будут
предоставлены максимальные возможности.
Это влечет за собой определенные следствия, на которых настаивает
истинный индивидуализм, в отличие от ложного индивидуализма
рационалистического типа. Первое - это то, что сознательно
организованное государство, с одной стороны, и индивид, с другой, не
рассматриваются как единственно возможные реальности, а все
промежуточные образования и объединения - как подлежащие намеренному
подавлению (что было целью Французской революции); ненасильственные
соглашения о социальном взаимодействии считаются важнейшими
факторами поддержания организованного функционирования
человеческого общества. Второе - это то, что индивид, участвуя в
общественных процессах, должен быть готов добровольно подчиниться
конвенциям, которые не являются результатом разумного плана, могут не
иметь в конкретном случае ясного обоснования и часто
представляются ему неразумными и иррациональными.
Мне нет необходимости долго задерживаться на первом вопросе.
То, что истинный индивидуализм признает ценность семьи и всех
объединенных усилий небольшого сообщества или группы, что он
верит в местную автономию и добровольные ассоциации и полагает, что
там, где обычно применяется принудительная сила государства,
можно достичь большего успеха при помощи добровольного
сотрудничества, не нуждается в дальнейших разъяснениях. Не может быть
большей противоположности такому подходу, чем ложный
индивидуализм, который хочет распылить все эти малые группы на атомы,
связанные между собой только лишь правилами принуждения,
устанавливаемыми государством, и который стремится предписать все
социальные связи, вместо того чтобы использовать государство в
основном для защиты индивида от сил принуждения, необоснованно
присвоенных малыми группами.
402

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
Столь же важным для функционирования индивидуалистического
общества, как и эти малые группы людей, являются традиции и
конвенции, которые действуют в свободном обществе и без всякого
принуждения устанавливают гибкие, но обычно соблюдаемые правила,
делающие поведение других людей в высшей степени предсказуемым.
Желание подчиняться таким правилам не только пока человек
понимает их причину, но пока у него нет конкретных мотивов поступать по-
иному, является основным условием постепенной эволюции и
улучшения правил отношений в обществе; и готовность привычно
подчиняться результатам социального процесса, которые никто не задумывал, и
соображениям, которые никто не может понять, также является
необходимым условием, дающим возможность обойтись без
принуждения*. То, что существование у группы людей общих конвенций и
традиций позволяет им совместно работать более слаженно и эффективно, в
условиях значительно меньшей формальной заорганизованности и
принуждения, чем это свойственно группе без такой общей основы,
является, конечно, общим местом. Но при этом не менее верно и
обратное, хоть оно и менее известно: насилие может быть сведено к
минимуму только в том обществе, где конвенции и традиции сделали поведение
человека в большой степени предсказуемым**.
Это подводит меня ко второму вопросу: о необходимости того,
чтобы в любом сложном обществе, где последствия чьих-либо действий
простираются далеко за пределы кругозора совершивших их, индивид
подчинялся анонимным и внешне иррациональным силам общества.
Такое подчинение предполагает не только принятие правил поведения
как некой ценности, не требующей изучения (что в конкретном случае
зависит от степени их обозримости), но также и готовность индивида
приспособиться к переменам, которые могут серьезно повлиять на его
будущее и возможности и причины которых могут быть при этом ему
непонятны. Именно против них современный человек стремится
восстать, если не будет доказано, что их необходимость зиждется на
«основаниях, которые можно разъяснить и продемонстрировать любо-
* Различие между рационалистическим и истинно индивидуалистическим подходом
хорошо иллюстрируется различием мнений, высказывавшихся французскими
исследователями по поводу видимой иррациональности английских социальных
институтов. Когда Сен-Симон, например, жалуется, что «ста томов in folio, характера самого
тонкого, не хватило бы, чтобы дать отчет о тех органических несообразностях,
которые существуют в Англии» («Oeuvres de Saint-Simon et d'Enfantin», Paris, 1865-1878,
XXXVIII, p. 179), де Токвиль парирует: «ему даже не приходит на ум, что эти
странности англичан могут иметь какое-то отношение к их свободам» («L'Ancien régime et
la révolution», 7th ed.; Paris, 1866, p. 103).
** Следует еще раз процитировать Эдмунда Бёрка, чтобы напомнить читателю, сколь
важным условием существования свободного общества была для него крепость
моральных правил. «Люди получают право на гражданскую свободу, - писал он, - в
точном соответствии с их готовностью наложить моральные оковы на свои
собственные аппетиты; в меру того, насколько их любовь к справедливости превосходит их
жадность; в меру того, насколько их неиспорченность и умеренность в понятиях
превосходят их тщеславие и самонадеянность; в меру того, насколько они расположены
слушать скорее советы мудрости и добра, чем лесть мошенников» («A Letter to а
Member of the National Assembly», 1791. In: «Works» (World's Classics ed.), IV, 1319).
403

Ф. Хайек
му индивиду». Но именно здесь вполне понятное стремление к
осмысленности влечет за собой иллюзорные требования, которые не в
состоянии удовлетворить ни одна система. Человек в сложном обществе
может и не иметь иного выбора, кроме выбора между приспособлением к
тому, что ему должно казаться слепыми силами социальных процессов,
и подчинением приказам руководителя. Поскольку ему знакома только
жесткая дисциплина рынка, он может счесть предпочтительным
руководство со стороны какого-то другого человеческого разума; но вскоре
он обнаружит, что первая все же оставляла ему какой-то выбор, в то
время как последнее не оставляет никакого, и что лучше иметь выбор
между несколькими неприятными возможностями, чем быть
принужденным к одной.
Нежелание терпеть или почитать любые социальные силы, которые
не признаются продуктом сознательного намерения, являющееся в
наши дни столь важной причиной стремления к всестороннему
экономическому планированию, на самом деле представляет собой только один
аспект более общего движения. Мы встречаем ту же тенденцию в сфере
морали и соглашений, в желании заменить существующие языки
искусственным и в целом в современной установке по отношению к
процессу, который управляет приростом знаний. Вера в то, что только
искусственная система морали, искусственный язык или даже искусственное
общество могут найти оправдание в век науки, так же как и растущее
нежелание склоняться перед какими-либо моральными правилами, чья
полезность не была доказана рациональным путем, или же
соглашаться с конвенциями, чья рациональное основание неизвестно, - все это
суть проявления одного фундаментального воззрения, согласно
которому вся социальная активность должна быть частью единого
согласованного плана. Это - последствия того самого рационалистического
«индивидуализма», который во всем видит продукт индивидуального
разума. И, конечно, они не проистекают из истинного индивидуализма
и могут даже затруднить или сделать невозможным функционирование
свободной и подлинно индивидуалистической системы. В самом деле,
великий урок, который нам преподает философия индивидуализма,
состоит в том, что, быть может, не трудно разрушить спонтанные
образования, составляющие необходимую основу свободной цивилизации,
но, возможно, выше наших сил окажется воссоздать такую
цивилизацию, если эти ее основы будут разрушены.
8
Взгляд, который я пытаюсь обосновать, можно хорошо
проиллюстрировать тем мнимым парадоксом, что немцы, которых обычно считают
весьма понятливыми, также весьма часто описываются как люди
особенно индивидуалистичные. С известной долей истины этот так
называемый немецкий индивидуализм нередко представляют как одну из
причин того, почему немцы никогда не достигали успеха в развитии
404

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
свободных политических институтов. Немецкая интеллектуальная
традиция, настаивая на том, что она развивает «оригинальных» личностей,
которые в любом отношении являются продуктом сознательного
выбора индивида, действительно отдает предпочтение виду
«индивидуализма» (в рационалистическом смысле этого термина), мало известного
где-либо еще. Я хорошо помню, как был удивлен и даже шокирован,
когда юным студентом впервые встретился со своими английскими и
американскими сверстниками и обнаружил, насколько они были
готовы приспосабливаться во всех внешних проявлениях к общим обычаям,
вместо того чтобы, как это казалось естественным мне, гордиться
своими отличиями и оригинальностью во всем. Если вы сомневаетесь в
значимости подобного индивидуального опыта, вы найдете полное его
подтверждение, скажем, в большинстве немецких дискуссий об
английской системе школьного образования, какие вы отыщете в известной
книге Дибелиуса об Англии*. Снова и снова вы с удивлением будете
обнаруживать эту тенденцию к добровольному подчинению и
наблюдать ее контраст со стремлением молодых немцев развивать
«оригинальную личность», которая во всех отношениях выражает то,
что они привыкли считать правильным и верным. Этот культ
отличающейся от других и особенной личности имеет, конечно,
глубокие корни в немецкой интеллектуальной традиции и благодаря
влиянию некоторых ее выдающихся представителей, особенно Гёте и
Вильгельма фон Гумбольдта, проявил себя далеко за пределами Германии и
ясно виден в «Свободе» Дж.С.Милля.
«Индивидуализм» такого рода не только не имеет ничего общего с
истинным индивидуализмом, но и может представлять серьезное
препятствие нормальному функционированию индивидуалистической
системы. Должно быть, останется открытым вопрос о том, в состоянии ли
свободное, или индивидуалистическое, общество работать успешнее,
если люди слишком «индивидуалистичны» в ложном смысле слова,
если они очень уж не желают добровольно следовать традициям и
конвенциям и если они отказываются признавать то, что не является
результатом сознательного намерения или не может быть
продемонстрировано как нечто рациональное любому индивиду. По крайней мере
понятно, что превалирование этого типа «индивидуализма» часто
заставляло людей доброй воли разуверяться в возможности достижения
порядка в свободном обществе и даже требовать диктаторского
правления, способного установить в обществе порядок, который оно не
может навести само.
В Германии, в частности, это предпочтение сознательной
организации и соответствующее презрение к спонтанному и неконтролируемому
в большой мере поддерживалось тенденцией к централизации,
порожденной борьбой за национальное единство. В стране, где все
имевшиеся традиции были сугубо местными, борьба за единство созда-
* Dibelius W. England (1923), p. 464-468 английского перевода 1934 г.
405

Ф. Хайек
вала систематические препятствия почти всему, что возникало
спонтанно, и постепенно замещала это искусственными образованиями.
Поэтому нас не должно так уж удивлять то, что этот, по выражению
современного историка, «отчаянный поиск традиции, которой у них не
было»*, немцы должны были завершить созданием тоталитарного
государства, которое силой навязало им то, в чем они ощущали нехватку.
9
Если верно то, что нарастающая тенденция к централизованному
контролю за всеми социальными процессами есть неизбежный результат
того подхода, согласно которому все должно быть тщательно
спланировано и демонстрировать очевидный порядок, столь же верно и то,
что эта тенденция направлена на создание условий, в которых только
всевластное центральное правительство может поддерживать порядок
и стабильность. Концентрация всех решений в руках власти сама по
себе приводит к такому состоянию дел, при котором структура общества
навязывается правлением, а индивиды становятся взаимозаменяемыми
частями без каких-либо иных определенных или продолжительных
отношений друг с другом, кроме тех, которые определяются
всеохватывающей организацией. На жаргоне современных социологов такой тип
общества стал известен под именем «массового общества» - довольно
дезориентирующее название, поскольку характеристики, присущие
этому типу общества, являются результатом не столько просто чисел,
сколько нехватки какой-либо спонтанно возникшей структуры,
отличной от той, что навязана искусственной организацией, а также
неспособности развить свои особенности и постоянной зависимости от
власти, которая целенаправленно меняет и формирует его. Оно связано с
числами лишь постольку, поскольку в больших странах процесс
централизации значительно скорее достигает той точки, где искусственная
организация начинает сверху душить те спонтанные образования,
которые основываются на контактах более тесных и личных, чем те,
которые существуют в больших общностях.
Неудивительно, что в XIX столетии, когда эти тенденции впервые
ясно проявились, оппозиция централизации стала одной из основных
забот философов-индивидуалистов. Эта оппозиция, в частности,
обозначена в работах двух великих историков, которых я ранее
называл как ведущих представителей истинного индивидуализма XIX
столетия - де Токвиля и лорда Актона; и это находит выражение в их
сильной симпатии к малым странам и к федералистской организации
больших образований. Сегодня есть даже больше причин полагать, что
малые страны скоро могут стать последними оазисами, где сохранится
свободное общество. Возможно, уже поздно пытаться остановить
фатальный курс на прогрессирующую централизацию в больших странах,
* Vermeil Е. Germany's Three Reichs (London, 1944), p. 224.
406

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
уже далеко зашедших на пути создания таких массовых обществ, для
которых деспотизм в конце концов оказывается единственным
спасением. Смогут ли малые страны избежать этого, будет зависеть от того,
останутся ли они свободными от национализма, который является и
побудительной причиной, и результатом того же стремления к обществу,
сознательно организованному сверху.
Отношение индивидуализма к национализму, который
интеллектуально является родным братом социализма, заслуживало бы особого
обсуждения. Здесь я могу только указать, что фундаментальное
различие между тем, что в XIX столетии считалось либерализмом в
англоязычном мире и что называлось таковым на континенте, тесно связано
с их принадлежностью соответственно к истинному индивидуализму и
ложному рационалистическому индивидуализму. Только либерализм
английского толка в целом противостоял централизации,
национализму и социализму, в то время как либерализм, превалировавший в
Европе, оказывал поддержку всем троим. Я должен добавить, впрочем, что
в этом, как и во многих других аспектах, Джон Стюарт Милль и
последовавший за ним английский либерализм в той же мере принадлежали
к европейской традиции, что и к английской; и я не знаю другой
дискуссии, более ярко высвечивающей эти основные различия, чем критика
лордом Актоном тех уступок, которые сделал Милль
националистическим тенденциям европейского либерализма*.
10
Есть еще два различия между двумя видами индивидуализма, которые
также лучше всего иллюстрируются позицией, занятой лордом
Актоном и де Токвилем по вопросам демократии и равенства, в
противоположность течениям, ставшим влиятельными в их время. Истинный
индивидуализм не только верит в демократию, но и провозглашает, что
демократические идеалы вытекают из основных принципов
индивидуализма. Но хотя индивидуализм признает, что все правительства
должны быть демократическими, у него нет сверхъестественной веры во
всевластие решений большинства, и в частности он отказывается
признать, что «абсолютная власть может, в силу предположения о ее
народном происхождении, быть столь же легитимной, как и конституционная
свобода»**. Он верит, что при демократии не меньше, чем при любой
другой форме правления, «сфера принуждающей власти должна быть
четко ограничена»***; и он особенно противостоит наиболее роковому
и опасному из всех распространенных заблуждений относительно
демократии - вере в то, что мы должны принимать как истинные и
обязательные для будущего развития взгляды большинства. Хотя демокра-
* Lord Acton. Nationality (1862), перепечатано d «The History of Freedom», p. 270-300.
** Lord Acton. Sir Erskine May's Democracy in Europe (1878), перепечатано в: «The
History of Freedom», p. 78.
*** Lord Acton. Lectures on Modern History (1906), p. 10.
407

Ф. Хайек
тия основана на соглашении о том, что взгляды большинства
решающим образом влияют на общие действия, это не означает, что то,
что сегодня является взглядами большинства, должно стать
общепринятыми взглядами - даже если это необходимо для достижения целей
большинства. Напротив, полное оправдание демократии покоится на
том, что то, что является сегодня взглядами меньшинства, завтра может
оказаться точкой зрения большинства. Я убежден, что одним из самых
важных вопросов, на которые теория политики должна будет найти
ответ в ближайшем будущем, является проведение демаркационной
линии между теми областями, в которых взгляды большинства должны
быть обязательными для всех, и теми, где, напротив, взглядам
меньшинства будет позволено превалировать, если это приведет к
результатам, которые лучше удовлетворят требования общества. Я, кроме того,
убежден, что там, где затрагиваются интересы определенного вида
предпринимательства, взгляды большинства всегда будут
реакционными и неподвижными и что заслуга конкуренции в частности состоит в
том, что она дает меньшинству шанс одержать победу. Там, где оно
может это сделать, не прибегая к силам принуждения, оно всегда должно
иметь такое право.
Я смогу лучше резюмировать подход истинного индивидуализма к
демократии, еще раз процитировав лорда Актона: «Истинный
демократический принцип, - писал он, - согласно которому никто не
должен обладать властью над народом, подразумевает, что никто не
должен быть способен ограничивать его власть или уклоняться от нее.
Истинный демократический принцип, согласно которому народ нельзя
заставлять делать то, что ему не нравится, подразумевает, что от
народа никогда нельзя требовать мириться с тем, что ему не нравится.
Истинный демократический принцип, согласно которому воля
каждого человека должна быть раскована как можно больше, подразумевает,
что свободная воля всего народа ничем не должна быть скована»*.
Когда же мы обращаемся к равенству, следует сказать сразу, что
истинный индивидуализм не является эгалитарным в современном
смысле слова. Для него нет причин, по которым следовало бы пытаться
сделать людей равными вместо того, чтобы равно обращаться с ними.
Хотя индивидуализм твердо противостоит всем привилегиям,
основанным на обычае, любой защите, с помощью закона или силы,
всякого права, которое не основано на правилах, равноприменимых ко
всем личностям, он также отказывает правительству в праве
ограничивать то, чего способные или удачливые могут достигнуть. Он равно
противостоит любому грубому ограничению положения, которого
может достичь личность, вызвано ли оно стремлением продлить
неравенство или создать равенство. Его основной принцип состоит в том, что
ни один человек или группа людей не должны иметь власти решать,
каким быть статусу другого человека, и он рассматривает это как условие
* Lord Acton. Sir Erskine May's Democracy in Europe, перепечатано d «The History of
Freedom», p. 93-94.
408

ИНДИВИДУАЛИЗМ - истинный и ложный
свободы, столь существенное, что его нельзя приносить в жертву
удовлетворению нашего чувства справедливости или нашей зависти.
С точки зрения индивидуализма, очевидно, не может быть
оправдания даже попыткам заставить всех индивидов начинать с одного
уровня - путем запрещения им пользоваться преимуществами, которые они
никак не приобретали, например преимуществами, связанными с
происхождением родителей, которые более умны или сознательны, чем
остальные. Здесь индивидуализм действительно менее
«индивидуалистичен», чем социализм, поскольку он признает семью как единицу, столь
же законную, как индивид; и это же верно по отношению к другим
группам, с общностью языка или религии, которые своими
объединенными усилиями могут в течение длительного времени добиваться
успеха в деле сохранения для своих членов материальных или моральных
стандартов, отличающих их от большинства остального населения. Де
Токвиль и лорд Актон высказывают единое мнение по этому вопросу.
«Демократия и социализм, - писал де Токвиль, - не имеют ничего
общего, кроме одного слова - "равенство". Но обратите внимание на
различие: в то время как демократия ищет равенства в свободе, социализм
ищет равенства в ограничениях и порабощении»*. И Актон
присоединяется к нему, утверждая, что «глубинной причиной, сделавшей
Французскую революцию столь разрушительной для свободы, была ее
теория равенства»** и что «лучшая возможность, когда-либо
предоставленная миру, была отброшена, потому что страсть к равенству сделала
несбыточной надежду на свободу»***.
11
Можно было бы продолжать дискуссию о различиях двух традиций
мысли, которые, хотя и носят одно имя, основаны на фундаментально
противоположных принципах. Но я не должен позволять себе слишком
отвлекаться от моей задачи - выявить источник связанной с этим
путаницы и показать, что существует одна последовательная традиция,
а именно - согласны вы со мной или нет - «истинный» индивидуализм,
являющийся во всяком случае единственным видом индивидуализма,
который я готов защищать, и, я убежден, единственным видом
индивидуализма, который можно защищать последовательно. Поэтому
позвольте мне вернуться в заключение к тому, о чем я говорил в
начале: что фундаментальной позицией истинного индивидуализма
является подчинение процессам, посредством которых человечество достигло
вещей, которые не были задуманы или поняты каким-либо индивидом
и на самом деле превосходят собой разум человека. Величайшим
вопросом в настоящий момент является вопрос, будет ли позволено
* Tocquevillc A. de. Oeuvres completes. IX, p. 546.
** Lord Acton. Sir Erskinc May's Democracy in Europe, перепечатано в «The History of
Freedom», p. 88.
*** Lord Acton. «The History of Freedom in Christianity» (1877), перепечатано в «The
History of Freedom», p. 57.
409

Ф. Хайек
человеческому разуму продолжать расти как части этого процесса, или
разум должен поместить себя в оковы своего собственного творения.
Индивидуализм учит нас, что общество является более великим, чем
индивид, только если оно свободно. Когда же оно контролируется или
направляется, оно ограничивается силами отдельных умов, которые
контролируют или направляют его. Если амбициям современного
сознания, которое признает лишь то, что контролируется разумом
индивида, не будет вовремя поставлен заслон, мы можем, как
предупреждал нас Эдмунд Бёрк, «быть вполне уверены, что всё вокруг нас будет
постепенно вырождаться, пока наконец наши интересы не сократятся
до размеров нашего разума».

Чаетъ II

М.М. Ковалевский
ДУХ ЗАКОНОВ
I
В конце XIX века, на расстоянии почти полутораста лет со времени его
появления в свет, «Дух законов» становится доступным обширному
кругу русских читателей. Не время, разумеется, давать критическую
оценку этому не только литературному, но и политическому
памятнику. Книга Монтескье1 сделала свое дело; она заставила современников
призадуматься над многими вопросами законодательства, суда и
администрации; она вынудила с их стороны признание несовершенства
существующих учреждений и поставила им на вид образцы для подражания;
«Дух законов» был первым серьезным призывом к восстановлению
утраченной системы самоуправления сословий в обновленной форме
английского конституционализма; он раскрыл глаза на преимущества
представительного образа правления, солидарного и ответственного
министерства; он указал на тот путь, каким правосудие может быть
ограждено от вторжения политики; ему европейские общества обязаны в
значительной мере установлением в своей среде суда присяжных и
состязательного процесса. Равенство людей перед законом и судом,
бесполезность и вред суровых наказаний, необходимость отменить пытку, как
ненужную жестокость, нимало не ведущую к раскрытию истины,
призыв к упразднению крепостничества, рабства и питающего его торга
неграми, совет братского общения между народами и государствами в
мирное время и возможного сокращения неизбежных бедствий войны,
раскрытие той тесной зависимости, в которой завоевательная политика
стоит с подавлением народной свободы, а податные изъятия и
хозяйственные монополии двух высших сословий - с бесправием снизу и
произволом сверху, - вот те истины, какие читатели XVIII века могли найти в
«Духе законов» и на которых держится его неувядающая слава.
Я, разумеется, не перечислил и половины тех основных положений,
какие заключает в себе эта книга. Позднейшие по времени писатели во
Франции и за границей дали им более полное и систематическое разви-
413

M. M. Ковалевский
тие, издавая нередко целые тома по вопросу, только затронутому
Монтескье. Так поступил, например, Делольм2, положивший в основу
своего понимания английской конституции знаменитое учение о
разделении властей как о необходимом условии политической свободы. То же
самое надо сказать о Беккариа3: доказывая вред смертной казни, он
только дал дальнейшее развитие мыслям, высказанным в «Духе
законов» о вреде суровых наказаний.
Большинство публицистов Французской революции: Мирабо4, Че-
рутти, Рабо Сент-Этьен5, Мунье6, Мале дю-Пан7, г-жа де Сталь" и сам
Бенжамен Констан9 прямо или косвенно примыкают к учению
Монтескье. Влияние Руссо нисколько не мешает им руководствоваться
одновременно и взглядами «Духа законов«, что и неудивительно, если
принять во внимание, что те же воззрения, например, на выгоды
разделения властей и преимущество, обеспечиваемое мелким государствам
федерацией, не раз разделяемы были и автором «Общественного
договора». Но мыслями Монтескье питается не одна революционная
доктрина. Затевая реформу законодательства и внутреннего управления,
императрица Екатерина II в особом наказе членам созванной ею
комиссии «грабит» (pille) «Дух законов», в полной уверенности, как она
пишет своим друзьям во Франции, что Монтескье не посетует на нее в
виду преследуемой ею цели.
Можно было бы наполнить целые тома исключительно описанием
«тех потоков подражаний», какие вызваны были выходом в свет «Духа
законов», и не только в юридико-политической литературе, но и в
законодательной практике. Быть может, самым разительным примером
таких подражаний надо считать ту пропаганду политических идей
Монтескье, какую мы встречаем в американском журнале «Федералист» и
благодаря которой Конституция Соединенных Штатов доселе является
наиболее систематическим проведением начала разделения властей.
Но, говоря это, боишься упустить из виду те не менее частые случаи
заимствования мыслей, выраженных в «Духе законов», какие необходимо
предполагает почти повсеместный переход от следственного процесса к
состязательному и от коронных или вотчинных судей к выборным
сторонам присяжных.
Всего удивительнее, что такое воздействие мог оказать автор,
преследовавший задачи, совершенно отличные от тех, какие ставят себе
общественные и политические реформаторы.
Ведь «Дух законов» в строгом смысле слова не более как трактат по
сравнительной истории права; его автор не требует ломки
существующих порядков; он только старается раскрыть их источник и показать
ту внутреннюю связь, какая всегда существовала и продолжает
существовать между политическими учреждениями, гражданскими и эконо-
414

ДУХ ЗАКОНОВ
мическими порядками, нравами, обычаями и привычками отдельных
наций; его интересует также воздействие физических факторов на эти
разнообразные стороны народного быта; но, говоря об этих факторах,
он обнимает их общим и, может быть, не вполне удачным термином
климата.
Самая постановка подобных вопросов указывает нам на
первоначальное занятие Монтескье теми отношениями преемства и
зависимости, которые занимают обыкновенно естествоиспытателя; и
действительно, в первых своих трудах он выступает перед нами ревнителем
точного знания; он пишет такие, например, рассуждения, как об
источнике эхо, о назначении почечных желез, о причинах, которыми
обусловливается вес и прозрачность отдельных тел; он делает
одновременно «наблюдения над естественной историей» и составляет «проект
физической истории земли». Чтение его академических речей любопытно
тем, что показывает, как под влиянием занятия точными науками
постепенно складывалось в уме Монтескье представление о взаимной
зависимости всего существующего, которое нашло в «Духе законов»
характерное выражение в известном афоризме: законы - необходимые
отношения, вытекающие из самой природы вещей. Вот, например,
несколько строк из речи, произнесенной им еще в 1718 году, т.е. за
тридцать лет до появления сочинения, в котором встречается только что
приведенное положение. «Когда изучаешь человеческое тело и
проникаешься теми неизменными законами, которые соблюдаются в этом
маленьком царстве, когда даешь себе отчет в бесконечном числе частей,
работающих для общего блага... в этих движениях, одновременно
соподчиненных и свободных, в этой воле, повелевающей и послушной,
когда сосредоточиваешь свое внимание на постоянстве периодов, на
простоте хода машины и множестве составляющих ее пружин, на
постоянном восстановлении силы и жизни, на чуде воспроизведения и
зарождения... нельзя допустить мысли, чтобы что-нибудь в нашем организме
было ненужным. Если назначение какой-либо части нам еще
неизвестно, то не должны ли мы с благодарным рвением направить все усилия
на его открытие»*. Перенесенная в сферу общественных наук, та же
точка зрения позволит Монтескье говорить о том, что законы
политические и гражданские, свойственные отдельным нациям, не более как
частные проявления того общего закона, каким является человеческий
разум**.
Если в основе всех общественных отношений лежит необходимость,
если все они разумны, то задача исследователя, очевидно, сводится не к
* «Discours sur l'usage des glandes rénales», prononcé le 25 août 1718.
** «Дух законов». Книга I. Гл. 3, с. 11. Сравни с этим изречением известное заявление
голландского юриста XVII века, Бснксрсгука: ratio, ipsa inquam ratio est juris gentium
anima (разум, повторяю, именно разум есть общий закон души (лат.). - Ред.).
415

M. M. Ковалевский
выдумке новых еще более совершенных порядков, а к раскрытию той
внутренней связи, какая существует между теми, которые присущи
данной нации. Источник этих порядков, положительные законы, должны в
такой мере приходиться к народу, у которого они действуют, что
только в редких случаях их можно привить другому. Но такое соответствие
мыслимо только в том случае, когда они отвечают природе и
жизненному принципу действующего у данного народа правительства, когда
они согласованы с физическими условиями страны, с климатом, с
качеством почвы, с топографическим положением, величиною государства,
образом жизни его обитателей, степенью свободы, допустимой
учреждениями, религией, вкусами, богатством, численностью населения,
торговлей, нравами и привычками. Со всех этих точек зрения Монтескье
берется рассмотреть положительное законодательство древних и новых
народов. Раскрытие взаимной связи, в которой стоят законы того или
другого государства между собою, с источником, из которого они
возникли, т.е. с задачами, какие преследовал их виновник, и с тем
порядком вещей, для которых они созданы, равнозначительно в глазах
Монтескье раскрытию духа законов. Преследование же этой задачи и
позволяет ему дать это именно название своему сочинению*.
Такая задача была новой для его времени и мало отвечала
общественному настроению. XVI и XVII столетия, когда под влиянием
внутренних междоусобий и религиозных войн впервые поставлен был
вопрос об условиях закономерности правительств и границах
повиновения им подданных, приучили европейских читателей к публицистике
совершенно иного рода. Еще не вполне освободившись от уз
теократии, политика попала в новую кабалу у метафизики; только немногим
писателям эпохи Возрождения - Макиавелли, Гвичиардини10, Фор-
тескью" и Бодену12 - приходило на ум обосновывать ее на изучении
быта древних и новых народов; но эта недавняя традиция внезапно была
прервана тем широким расцветом, какой метафизика получила в
сочинениях Декарта, Гоббса, Спинозы и Локка. Вопрос о природе и
источнике правительства, на который теология отвечала текстами Библии и
Нового Завета, перенесен был на почву вымышленного общественного
договора, якобы связавшего воедино разрозненные семьи людей под
властью ими же поставленного начальства. Спор консерваторов и
либералов свелся с этого времени к обсуждению отдельных статей этого
договора, к установлению тех пределов, далее которых не может идти
вмешательство власти в свободу внутренних и внешних проявлений
личности. От политического трактата общественное мнение XVIII
века, уже встревоженное надвигавшейся революцией, ждало не
раскрытия внутренней связи существующих порядков, которые для многих яв-
* Книга I. Гл. 3.
416

ДУХ ЗАКОНОВ
лялись не более как устарелым бесправием, а указания общих и
неизменных законов общественного благоденствия. Не мудрено поэтому,
если книга Монтескье встречена была дружным неодобрением не одних
богословов, но и сторонников всякого рода метафизических систем,
будет ли ими превозносимый физиократами «естественный порядок
человеческих обществ» или материализм Гельвеция и Дидро. В недавно
появившемся томе «Отдельных мыслей и отрывков из неизданных
сочинений» Монтескье можно прочесть зачеркнутую им же сентенцию по
адресу критиков; «Я - высокий дуб, вокруг которого теснятся жабы,
пускающие в него свой яд»*. В числе этих критиков не все отвечали,
однако, той характеристике, какую дает им автор «Духа законов», говоря,
что они не только не поняли его, но и не хотели понять**. Не все также
ставили себе задачей, подобно органу иезуитов «Journal Trévoux» или
янсенистским «Nouvelles Ecclésiastiques», уличить автора в колебании
основ религии и добиться затем включения «Духа законов» в индекс
книг, запрещенных Римской курией***. Если откупщик Дюпен и
повинен был в «идиотическом», как говорит Монтескье, разборе его
основного сочинения****, то нельзя обозвать тем же термином статьи,
посвященные «Духу законов» Вольтером и Гельвецием, Дидро и Кондорсе13.
Если Дидро, например, ставил «Естественный порядок обществ»
физиократа Мерсье де ла Ривьера выше «Духа законов»*****, то очевидно
потому, что не находил в последнем прямого ответа на волновавший
всю Францию вопрос: какое правительство надо поставить на место
существующего. Гельвеций высказывал то же недовольство в известном
письме к автору «Духа законов», говоря, что человек, желающий быть
полезным ближнему, должен более заниматься раскрытиями истинных
принципов лучшего порядка вещей, нежели выводить эти принципы из
существующего******. Ту же мысль повторяет и Кондорсе. Почему,
пишет он, Монтескье никогда не говорит в своем «Духе законов» о спра-
* «Pensées et Fragments inédits de Montesquieu», с 36.
** Ibid. Из письма от 22 июня 1752 года мы узнаем, что Монтескье, в частности,
обвинял в таком сознательном нежелании понять его аббата де-Ла-Порт,
напечатавшего в 1751 г. свои замечения на «Дух законов» и поставившего автору в вину
желание вес объяснить влиянием климата и правительства. См.: Вступление Лабулэ
к «Духу законов», с. XXXVII.
*** См.: Вступление Лабулэ к предпринятому им изданию Монтескье. Том III,
с. XXXVI.; см. также: Vian. Histoire de Montesquieu, с. 282-296. Одно время можно
было думать, что эти инсинуации достигнут своей цели. Назначенная Сорбонною
комиссия должна была подвергнуть «Дух законов» разбору и высказаться насчет
его правоверия. Монтескье настолько обеспокоился этими мероприятиями, что в
одной из его недавно напечатанных рукописей мы находим между прочим
следующее место: «Я вижу издали собирающиеся тучи, которые рано или поздно
разразятся грозой. Меня, по всей вероятности, поставят в необходимость покинуть
нежно любимую родину и обожаемого короля». «Pensées et Fragments inédits», с. 37.
**** Ibid, с, 37.
***** См. письмо его к Екатерине II.
****** См. издание сочинений Монтескье 1828 г. Т. V, с. 419, 420; «Lettre d'Helvétius à
Montesquieu sur son manuscrit de l'Esprit des Lois».
14-1614 417

M. M. Ковалевский
ведливости и несправедливости приводимых им мероприятий, а только
о причинах, вызвавших их к жизни? Почему не указано им никакого
принципа, по которому можно было бы установить между законами,
вытекающими из рук правомерной власти, различие справедливых и
несправедливых?*
Одну из интереснейших сторон недавно изданных черновых
тетрадей Монтескье составляет возможность познакомиться на основании
их с теми задачами, какие ставил себе автор «Духа законов», приступая
к редакции своего трактата. Вопросы о происхождении государства и
права, столь волновавшие его современников, далеко не казались ему
праздными; но он считал их более или менее решенными, как
показывает, между прочим, его заявление: «Я признателен Гроцию14 и Пуф-
фендорфу15 за то, что они выполнили значительную часть того, чем я
должен был бы заняться в этом сочинении; они сделали это с той силою
таланта, какой я не в состоянии был бы достигнуть»**, или еще:
«особенность моего ума состоит в том, чтобы не возвращаться к тому, что
всем известно»***. Что Монтескье вовсе не считал лишенными
интереса те вопросы, на которых останавливалась европейская публицистика
еще со времен Реформации, когда Соломоний, Юний Брут и Мариана16
уже поднимали вопрос о происхождении властей путем договора
подданных с правителем****, показывают некоторые рассуждения,
попадающиеся в его неизданных трактатах. Нельзя не признать ложным
положение Гоббса, читаем мы в одном из них, будто народ перенес всю
власть на монарха, благодаря чему деяния последнего - одновременно
его деяния, откуда еще тот вывод, что народ не может высказывать
претензии на князя или требовать отчета в его поведении, так как это
было бы равнозначительно жалобе на самого себя. Говоря это, Гоббс
забывал провозглашенный им же принцип естественного права:
договоры должны быть соблюдаемы (pacta esse servanda). Ведь народ дал
князю полномочия на известных условиях; он установил его в силу
договора; этот договор должен быть соблюдаем; князь представляет народ
только так, как это угодно было народу. К тому же неверно, чтобы
* «Observations de Condorcel sur le vingt-neuvième livre de l'Esprit des Lois»; замечание
на гл. IV.
** Ibid, с. 99.
*** Ibid, с. 100.
**** См.: «Die Monarchomachen. Eine Darstellung der revolutionären Staatslehren des XVI.
Jahrhunderts von Dr. Rudolf Treumann», с 54. За исключением Готомана, пишет
Трейман, у всех публицистов последней четверти XVI века мы встречаем учение о
договоре подданных с правительством. Юний Брут и Соломоний настаивают на
том, что власть князя производная и по полноте своей уступает той, которая
принадлежит народу. Первый из упомянутых нами писателей высказывает положение,
которое впоследствии развито будет Руссо, а именно, что права народа
неотчуждаемы. Ibid, с. 60, 61.
418

ДУХ ЗАКОНОВ
уполномоченный имел столько же власти, сколько уполномочивший, и
не зависел от него*.
Имея своими предшественниками учителей естественного права -
Гроция, Гоббса, Спинозу, Пуффендорфа и Локка - и желая по
возможности отделить свое дело от их, Монтескье в первых двух книгах,
служащих как бы введением, определяет характер своей задачи и
особенности своего индуктивного и сопоставительного метода, который
имеет дело не с выводом общих начал из проблематической природы
первых людей, а с установлением прочных обобщений на основании массы
наблюдений, сделанных над древними и новыми народами. Автор
отступает, однако, от своих, можно сказать, положительных приемов
исследования в этих начальных главах. Говоря о естественных законах,
он пытается вывести их из природы человека до момента
возникновения общежития. Так как наблюдению доступны только люди,
состоящие членами каких-либо союзов, начиная от родовых и оканчивая
государственными, то немудрено, если современная социология
исключает из сферы своих задач исследование вопроса о том, каковы были
психические и нравственные свойства людей до образования первых
сообществ; ей недоступно то, что обнимается понятием первобытности;
если подчас отдельные исследователи позволяют себе обращение к этому
термину, то они каждый раз связывают с ним представление о
древнейшем из периодов общественности, известных нам по данным истории и
этнографии. Удовлетворяя запрос времени и сознавая в то же время
шаткость той почвы, на которой опираются все соображения о
естественном состоянии и естественных законах, Монтескье
удовольствовался некоторыми отрывочными заявлениями о первых, так сказать,
прирожденных идеях, пытаясь связать их с физическими потребностями и
вытекающей из них заботой о самосохранении. Но и в этом вопросе,
стоящем за пределами точного знания, он старается обосновать свои
соображения на наблюдениях. В его время много толковали о «лесных
людях», якобы встреченных в Ганноверском королевстве и вызвавших
большой интерес к себе в Англии при Георге I. Эти «лесные люди»,
которые, разумеется, давали такое же слабое представление о
первобытном человечестве, какое можно составить себе, наблюдая в парижском
гипподроме «человека-собаку» и «человека-медведя», т.е. обросших с
ног до головы волосами крестьян Великороссии, заставляет Монтескье
утверждать, что первобытному человеку свойственны в равной мере
физическая слабость и робость, не примиримые поэтому с тем пред-
* «Pensées et Fragments», с. 79. В рассуждении об обязанностях Монтескье мимоходом
снова говорит о договоре, заключенном с целью установления гражданского
общежития, законов и власти. Гражданские законы заступают у него, таким образом, место
естественного, который один управлял людьми до-возникновения государства, как
политическая власть является на смену власти семейной.
14*
419

M. M. Ковалевский
ставлением о войне всех против всех, какую Томас Гоббс связывает с
естественным состоянием. Прирожденная трусость, думает Монтескье,
заставила бы людей скорее укрываться друг от друга, нежели искать
сообщества себе подобных, если бы этому чувству не
противодействовало стремление полов к сближению и то удовольствие, которое люди
выносят из общения, наконец, если бы ему не противились приобретаемые
людьми познания, зарождающиеся под влиянием потребности
продлить свое существование завоеванием у природы необходимых
средств к жизни, легче достижимых путем соединения сил*.
Только что разобранная глава вызвала с самого начала
ожесточенные нападки, причем автора одновременно упрекали в двух
противоречивых пристрастиях: к пантеизму Спинозы и атеизму Гоббса, и все это
ввиду того, что Монтескье позволил себе сказать: «мысль о Творце мира
и связи людей с Ним, хотя и вправе считаться важнейшим из
естественных законов, отнюдь не может быть признана первым по времени». Нас,
разумеется, нимало не интересует возникшая по этому поводу полемика;
мы желаем только отметить те дополнения, какие к своим кратким
заметкам о естественном состоянии Монтескье в ответ критикам сделал в
своей «Защите Духа законов». Одной из задач автора, пишет он здесь,
было опровергнуть систему Гоббса, систему жестокую, которая
признает источником всех добродетелей и всех пороков законы, которые люди
дали сами себе. Доказывая, что человечество зародилось в состоянии
вечной вражды, что первым законом была война всех против всех,
Гоббс, подобно Спинозе, подкашивает в корне всякую религию и всякую
нравственность. В противность обоим автор «Духа законов», говорит о
себе Монтескье, показывает, что состояние войны возникло после
образования первых человеческих сообществ, что справедливость и правда
существовали на земле до издания положительных норм. Автор же в то
же время пытался определить тот порядок, в каком возникли в людях
первые впечатления, чувства.и понятия; он остановился в конце концов
на мысли, что страх, а затем потребность самосохранения появились в
человеке прежде всего, что ощущения предшествовали во времени
размышлениям, почему и идея о Творце зародилась не с самого начала**.
Отведши всего-навсего одну страницу соображениям о
естественных законах, Монтескье переходит сразу к определению источника и
природы положительных. Выходом из состояния войны, в каком жили
первые человеческие сообщества, было установление постоянных
норм, из которых одни определили отношение народов друг к другу,
другие - отношение управителей и управляемых, третьи - отношение
граждан между собою. Таким образом, возникли право международ-
* Ibid. Книга I. Глава II.
** Ibid. «Défense de L'Esprit des Lois». Часть I.
420

ДУХ ЗАКОНОВ
ное, право политическое и право гражданское. Первое опирается на
том принципе, что народы в мирное время должны делать друг другу
возможно больше добра, а в военное - возможно меньше зла.
Политическое право занимается вопросом об организации правительств и
отношении к ним подданных. Монтескье, следуя в этом, как он сам
признает, учению Гравина17, высказывает одно положение, которое найдет
затем более всестороннее развитие у Руссо. Суверенитет, совпадающий
у него с понятием общей силы, force générale, является результатом
соединения всех частных сил, но это соединение возможно, учит он, лишь
под условием, чтобы все частные воли слились в общую волю. По его
учению, такая общая сила может оказаться в руках одного человека или
многих, на нем и опирается различие монархии и республики.
Согласною с природою надо считать поэтому, думает он, и ту, и другую,
вообще всякое правительство, соответствующее гению нации (à la disposition
du peuple pour lequel le gouvernement est établi). Но это возможно лишь
тогда, если законы вполне отвечают физическим и нравственным
условиям того народа, для которого они изданы. Вступительная глава
заканчивается обещанием обнаружить те отношения причинности, в
каких законы стоят ко всем элементам гражданственности. В этом автор
и видит задачу своего сочинения. Уже в предисловии он говорит, что не
намерен критиковать те или другие порядки. Любая нация найдет в
моей книге, обещает он, только объяснение господствующих у нее
законодательных принципов.
Вот все, что Монтескье счел нужным сообщить читателю о своих
ближайших задачах, предпочитая длинным рассуждениям
рекомендованное еще древними вступление in médias res*. Но из черновых
тетрадей и отрывков, не вошедших в состав «Духа законов», мы узнаем с
желательной для нас подробностью самый генезис как общего плана
сочинения, так и отдельных книг, его составляющих; в этих не
предназначенных к обнародованию документах говорится также о массе
затраченного им труда, о причине, по которой, накопивши значительный
материал по тому или другому вопросу, он в конце концов не решался
ввести его в текст сочинения, вызывая таким образом не раз справедливый
упрек в бездоказательности тех или других положений. Те же отрывки
рисуют нам Монтескье постоянно озабоченным судьбой своей книги,
готовым подвергнуть ее новой редакции за несколько лет до смерти, с
целью более глубокого проникновения в смысл отдельных вопросов, и
довольно ясно предвидящим, что его сочинение найдет в будущем
меньше читателей, чем людей, готовых щеголять его сентенциями.
«Пришлось много читать, - пишет Монтескье, - и мало
воспользоваться прочитанным. Легче отяготить ум читателей массою цитат, нежели
* в суть дела (лат.) - Ред.
421

M. M. Ковалевский
обогатить их собственными исследованиями. Двадцать лет моей жизни
я посвятил этому сочинению, и мне кажется, что я тем не менее не
затратил на него достаточно времени. Я все еще не могу дать себе отчета
в том, не был ли я слишком смел и самоуверен, предпринимая его, и не
подавлен ли я тяжестью моего предмета. Из года в год я бросал на
ветер листки моей книги, теряя подчас время на исправление того, чему
не суждено будет увидеть света. Одно время я остановился на мысли
расширить некоторые отделы моей книги и проникнуть более вглубь
вопросов, но глаза мои ослабели от чтений, и я более не в силах этого
сделать»*. Монтескье дает себе отчет в том, что время, в которое ему
пришлось жить, более занято изучением естественных наук, нежели
политических. При сопоставлении его с эпохою греков и римлян
поражаешься тем невниманием, с каким стали относиться к вопросам морали
и обществоведения. Один аббат Сен-Пьер пошел против течения и
задумал писать о политике. Монтескье хочет последовать его примеру,
хотя ему и приходит на ум, что не ранее 700 или 800 лет найдется народ,
которому его мысли будут полезны**. Эти слова написаны на
расстоянии менее полустолетия до революции и обращения Учредительным
Собранием в законы многих основных положений Монтескье.
Последний думает, однако, что его сочинение можно бы с успехом
преподавать будущим правителям, которых кормят пока только
неопределенными советами хорошо править, быть великими монархами и
обеспечивать благополучие подданных, не указывая в то же время
необходимых к тому путей и средств. При всем том пессимизм автора так велик,
что в одном месте своего журнала он с горечью восклицает: «Это
сочинение, которое было предметом размышлений всей моей жизни,
которое потребовало массы труда, предпринятого с лучшими намерениями
ради общественной пользы, будет для меня только источником
горестей... А между тем эта книга не написана в защиту или во вред какого-
либо сословия и ни одно не вправе высказывать на нее недовольства;
она предназначена одинаково для всех людей... Я рассуждаю обо всем
и не критикую ничего. Из всех правительств, какие мне пришлось
иметь перед глазами, я не высказываю пристрастия ни к одному, не
исключая и того, в каком я имею счастье жить. Когда мне удалось
впервые обнять мыслью свой предмет во всей его широте, передо мною
сразу выступили ответы на все волновавшие меня вопросы. Не я
придумываю те или другие принципы, но они руководят мною»***. Монтескье
любит отмечать новизну затрагиваемых им вопросов. Приступая к
редакции той книги, которая посвящена раскрытию внутренней связи
между законами политическими и гражданскими, он пишет: «Мне неиз-
* Ibid, с. 100-104.
** Ibid, с. 192.
*** Ibid, с. 100 и 101.
422

ДУХ ЗАКОНОВ
вестно, чтоб кто-либо задался этой мыслью раньше меня»*. Когда вслед
затем ему приходится говорить о законах наследования у римлян и о
варварских правдах, он объясняет свой интерес к ним желанием
показать на отдельных примерах самый порядок зарождения законов. «Если
я верно изложил теорию римского наследственного права, - пишет он, -
то при помощи того же метода можно будет изучить генезис их у всех
народов. Чтобы хорошо понять смысл современного законодательства,
надо быть знакомым с древними, надо проследить развитие отдельных
норм в различнейшие эпохи. Предмет мой не позволяет мне сделать
этого самому. Я взялся за перо не для того, чтобы научить законам, а
методу преподавать их. Я пишу не о законах, а о „Духе законов"»**.
Монтескье понимает, насколько все экскурсии в область отдельных
законодательств отягощают ход изложения. Прежде чем приступить к
редакции двадцать девятой книги, посвященной вопросу о порядке
составления законов, он заносит в свою черновую тетрадь: «Я принес
новую жертву и построил новый храм скуке и долготерпению»***.
Неудивительно, если постепенно в его уме стало складываться представление
о том, что его сочинение слишком серьезно, чтобы иметь
многочисленных читателей. «Оно более встретит признания, чем
любознательности», - вносит он в свою тетрадь. «Такие книги могут доставить
удовольствие при чтении, они отнюдь не могут служить забавою»****. Как
ни нова была точка зрения, с которой Монтескье решился обозреть
законы и учреждения различных времен и народов, но она имела уже
представителя в лице неаполитанца Вико1*. В своей «Новой науке» этот
предшественник Огюста Конта и всей современной социологии не
только наделяет обществоведение тем же сравнительным методом,
какого придерживается Монтескье, но и делает попытку применить этот
метод, между прочим, к истории права и учреждений. Весьма
интересно было бы определить степень влияния, оказанного им на Монтескье.
Что последнему известно было его сочинение, в этом трудно
сомневаться с тех пор, как в путешествиях по Италии автора «Духа законов»
найдена пометка о необходимости приобрести в Неаполе «Новую науку».
Но доказывает ли это еще, что мысли гениального аббата произвели на
Монтескье достаточно впечатления, чтобы определить самую его
точку зрения на развитие права и политики. То обстоятельство, что Вико
придает решающее значение религии***** в истории человечества,
тогда как Монтескье более склонен объяснять различие законов влиянием
климата и учреждений, по-видимому, противоречит такому допуще-
* Ibid, с. 192.
** Ibid, с. 194, 195.
*** Ibid, с. 205.
**** Ibid, с. 99.
***** «Principi di Scienza Nuova». Заключительная главаг-
423

M. M. Ковалевский
нию. Не согласно с ним и отсутствие в «Духе законов» того фатализма,
с каким Вико говорит о необходимом и последовательном вырождении
общественно-политических порядков и о возвращении народов к
отправному пункту их развития*.
Тем не менее при внимательном чтении обоих писателей трудно не
отметить совпадения их взглядов по некоторым коренным вопросам,
например, по вопросу о вырождении монархий и республик в деспотию
и анархию. Как также не признать в положении Вико - правительства
должны отвечать природе управляемых - одну из излюбленных тем
«Духа законов»; как не видеть сходства во взглядах на догосударствен-
ный период человеческого общежития, характеризуемый господством
патриархальной семьи и нераздельного родового владения**.
Сопоставление мыслей обоих родоначальников социологии в XVIII
веке раскрывает перед нами обычное отношение, в какое Монтескье
становился к изучаемым им писателям. Они обыкновенно будили его
мысль или давали ей известное направление. Но, только убедившись на
массе привлеченных к исследованию фактов, что то или другое
положение, ранее его высказанные, справедливы, Монтескье усваивал их себе
и вносил в текст своего сочинения. О простом заимствовании, в каком
обвиняют его некоторые немецкие критики, не может быть и речи***.
Вместо того чтобы списывать у других, он проверяет фактами чужие
взгляды, то принимая их, то заменяя собственными, смотря по тому,
насколько они обоснованы и согласны с его общими принципами. Это,
разумеется, нимало не лишает интереса добросовестные попытки
некоторых новейших критиков определить то отношение, в каком
отдельные взгляды Монтескье стоят к сочинениям предшествовавших ему
писателей о политике. Мне кажется, что пока этим попыткам удалось
сколько-нибудь убедительно доказывать только то, что знаменитое
учение о разделении властей и взаимном их уравновешивании, как
присущем английской конституции, было намечено, если не развито, в
самой Англии задолго до Монтескье. Немецкие монографии Коха и Пи-
* См.: «Principi di Scicnza Nuova». Последняя глава.
** См.: Francesco Coscntini. La Sociologia, e G.B.Vico, второе издание Савона 1899 год.
С. 73 и 78.
*** Эти обвинения высказаны были еще в прошлом столетии, например, в предисловии
к вышедшему в 1761 году сочинению Гсймана «Der Geist der Gesetze der Tcutschen».
Говоря о «Духе законов», он заявляет: «Если бы немец был автором этого сочинения,
то, вероятно, уже последовал бы общий приговор: все это очень старо и имеются уже
книги подобного же рода» (Предисловие). В новейшее время Кох и некоторые
другие немецкие критики задались более детальным исследованием тех заимствований,
какие Монтескье мог сделать у своих предшественников и современников. В
длинном списке авторов, сочинениями которых воспользовался Монтескье, Кох
называет как итальянца Гравина, так и англичан Сиднея11' и Локка, но приводимые им
параллели только доказывают, что Монтескье, [так] как это было не только его право,
но и обязанность, старался привлечь к толкованию римских ли законов, или
английской конституции, тех писателей, которые по праву могли считаться их наиболее
авторитетными истолкователями.
424

ДУХ ЗАКОНОВ
ча не прочь возвести это учение к Сиднею и Локку. Но на самом деле
его можно встретить в зародыше уже у родоначальников английского
радикализма, у левеллеров, в частности у Лильберна20*.
Взгляд на то, что англичане обязаны своей свободой обособлению
законодательства и исполнения, взаимному ограничению их друг
другом (balancing of powers), встречающийся уже у политических деятелей
и писателей первой английской революции, воспроизводится затем
Сиднеем и Локком. Если Монтескье говорит о трех властях -
законодательной, исполнительной и судебной, то каждой из последних он дает
если не то же самое, то несколько измененное название против того,
какое встречается уже у обоих английских писателей**.
2
Гораздо больше влияния на выработку основных воззрений Монтескье
оказали его продолжительные путешествия по Италии, Германии,
Голландии и Англии, а также серьезное знакомство с историей
французских учреждений, о котором говорят нам уцелевшие отрывки из
комментария на Буленвилье21, этюд о политическом завещании Ришелье и
отдельные главы более обширного трактата, посвященного изложению
общих судеб его собственной родины. Монтескье предпринял свои
путешествия в период полного расцвета своей литературной
деятельности, уже после издания «Персидских писем». Как член Французской
академии, как человек, еще недавно заседавший в парламенте Бордо на
правах одного из его президентов, наконец, как дворянин,
принадлежащий по рождению к той судебной аристократии (noblesse de robe),
которая под влиянием нивелирующего духа времени постепенно заняла
во французском обществе место, равное феодальной, Монтескье мог
рассчитывать и действительно нашел предупредительный прием в
высших слоях европейского общества: у папы, императора, королей,
герцогов, послов, светской и духовной знати. Перед ним открыты были все
двери, с ним искали знакомства все выдающиеся люди времени. Если
прибавить к этому, что самое путешествие предпринято было в
обществе племянника маршала Бервика, графа Вальдгрева, которого в Италии
* См. мою статью «Родоначальники английского радикализма» в «Русской Мысли».
** Монтескье различает: 1) la puissance législative; 2) la puissance exécutrice des choses qui
dépendent du droit des gens; 3) la puissance exécutrice de celles qui dépendent du droit civil.
Сидней же- legislative, executive and of War (т.е. законодательную, исполнительную и
военную). У Локка те же власти названы legislative, executive and federative (т.е.
федеративной). Не столько теория, сколько факт уравновешивания властей друг другом
упоминается уже Сиднеем (глава XII, § 141), и тот же термин balancing the powers
возвращается у Локка («Two treaties on state». Кн.II.). Сравни: Koch (Gottfried).
Montesquieu's Verfassungstheorie. Halle. 1883 и Pietsch (Theodor). Über das Verhältniss der
politischen Theorien Locke's zu Montesquieu's Lehre von der Theilung der Gewalten.
Breslau, 1887.
425

M. M. Ковалевский
вскоре заменил лорд Честерфильд, то нетрудно будет понять, как легко
мог Монтескье воспользоваться поездкой по Европе для расширения
своего политического кругозора. Этому немало содействовала та
способность сродниться с окружающей средой, которая позволила автору
«Духа законов» сказать впоследствии о себе: «Когда я путешествовал за
границей, я привязывался к посещаемым мною странам, как к
собственному отечеству. Я интересовался их судьбой и желал им большего
благосостояния, чем то, каким они пользовались»*.
Редкий путешественник был также более подготовлен к
осмысленному восприятию тех разнообразных сведений, какие сообщали ему
государственные деятели, ученые и публицисты Европы.
Дневник путешествий не предназначался к изданию; в нем можно
поэтому искать выражения сокровенных мыслей автора. Несмотря на
свою отрывочность, на отсутствие литературной формы, на пестроту и
несистематичность, какую представляет всякая записная книжка, он
содержит в себе ряд пометок, свидетельствующих, что внимание
Монтескье приковывали в равной мере политический, финансовый и
экономический строй посещенных им наций. Его мысль уже в это время
занята была раскрытием той связи, в какой законы и учреждения стоят не
только с физическими условиями почвы и климата, но и с
нравственным складом отдельных наций. Его любознательность привлекают не
одни посещенные им государства; он пользуется еще всякой
возможностью разузнать у путешественников, миссионеров и дипломатов
подробности о странах Востока, в особенности же о Персии и Турции,
призванных со временем служить для него образцами деспотии, т.е.
единовластия, отрешенного от подчинения законам и не знающего
другой удержи, кроме религии и обычая. То немногое, что во время
поездки ему пришлось узнать о Пруссии, поставленной в это время под
железную руку отца Фридриха Великого, позволит ему впоследствии
восполнить картину восточного произвола некоторыми чертами из жизни
Запада. Невозможность открыть во всей Европе других
республиканских правительств, кроме аристократических, сделается причиной
тому, что свою характеристику демократий он составит исключительно
по классическим образцам. Магистраты свободных городов Германии,
в том числе Гамбурга, голландская плутократия с заметным
тяготением к единовластию еще избираемого, но вскоре наследственного «пен-
сионария», как и венецианский патрициат, поставленный под грозный
контроль инквизиторов и Совета десяти, только укрепят в нем
уверенность в неминуемом вырождении аристократий и преимуществе
наследственных правительств над избирательными. Наконец, Англия, по-
* «Pensées diverses». Цитировано Vian. Histoire de Montesquieu.
426

ДУХ ЗАКОНОВ
сещением которой завершился ряд его путешествий, раскроет перед
ним картину вполне уравновешенной монархии, которую он затем
поставит в образец своим соотечественникам, призывая их, однако, не к
рабскому подражанию, не к целостному перенесению на родину чужих
учреждений, что он признает немыслимым, а к дальнейшему
упрочению тех противовесов, какими во Франции по отношению к
наследственной монархии являлись независимые от королевского выбора
верховные палаты и временно пришедшие в забвение или упадок
Генеральные и провинциальные штаты.
Путешествие доставит Монтескье еще возможность расширить круг
тех мыслителей, на изучении которых разовьется и созреет его
собственное миросозерцание. В Венеции ему придется слышать не раз
повторение взглядов Контарини22, Джаннотти23 и Ботеро24 о природе ее
учреждений и об умеренности в пользовании властью, как о высшей
добродетели, содействовавшей стойкости ее аристократического
правительства. Эта умеренность, по учению названных публицистов,
сказывалась между прочим в факте допущения и недворян к отправлению
известных должностей, частью в главном городе, частью в зависимых от
него городах и провинциях. В другой аристократии, в Генуе, Монтескье
констатирует существование такого же клапана для честолюбия и
предприимчивости буржуазии, благодаря сосредоточению всего управления
народным кредитом в частном акционерном банке Святого Георгия.
Банк этот постепенно приобрел в Генуе то же государственное
значение, каким пользуются ныне также два частных товарищества,
английский и французский банки. Монтескье увидит в этом обстоятельстве
новое подтверждение той мысли, что устойчивость аристократий
покупается ценою ограничения их собственной формы деятельности и влияния
к выгоде остальных классов общества. Так как в Римской истории
плутократия развивается беспрепятственно, несмотря на сохранение
старинных привилегий патрициата, то Монтескье позволит себе обобщить
все эти факты в одно положение об умеренности в пользовании
прирожденными преимуществами, как о необходимом условии для
прочного существования аристократии, или, выражаясь его языком, об
умеренности как о ее жизненном принципе. Находя еще у древних
политических писателей, и между прочим у Аристотеля, а из новых у Сиднея
рассуждение о том, что гражданская добродетель, т.е. способность
подчинять личную волю общей и частный интерес благу родины, -
неизбежное условие существования народовластия, Монтескье возведет
добродетель на степень такого же жизненного принципа демократий,
каким является умеренность в аристократиях. Страсть к антитезам, в
связи с наблюдением тех психологических мотивов, какими определяются
поступки военной и придворной знати в его собственной родине, побу-
427

M. M. Ковалевский
дят его в свою очередь признать сословную честь жизненным
принципом монархии, после чего вполне естественным покажется ему
приписать уравненным в бесправии подданным деспотического государства
один руководящий мотив поведения - страх. Таким образом сложится
учение «Духа законов» о жизненных принципах отдельных форм
правления, как о чем-то отличном от их природы и в то же время
обусловленном ею.
Известно, какое значение не один Монтескье, но и все писатели
XVIII века придают влиянию нравов на учреждения. Можно сказать,
что насколько социальные вопросы рассматриваются в настоящее
время с точки зрения материального обеспечения народных масс,
настолько же в прошлом столетии они интересовали мыслителей с точки
зрения личного усовершенствования. Писатели задавались главным
образом мыслью о привитии правящим классам тех качеств, при которых
только и возможно в их глазах прочное существование закономерных
правительств. Немудрено поэтому, если в записной книжке Монтескье
большее или меньшее пристрастие тех или других наций к роскоши или
к простоте жизни и самая сфера проявления этой роскоши, в
публичном ли, или частном обиходе, отмечаются так же тщательно, как и
корысть или нестяжательность, подкупность или неподкупность
отдельных сословий и народных масс.
Дневник Монтескье позволяет нам не только следить за тем, с каким
вниманием будущий автор «Духа законов» отмечал связь между
учреждениями и нравами; он дает нам еще возможность присутствовать при
самом зарождении в его уме учения о связи, в какой нравы стоят с
формою правления. Роскошь, учит он, более или менее велика согласно
степени неравенства; она немыслима в деспотиях и нежелательна в
демократиях, где должно держаться равенство в правах в такой же мере,
в какой в деспотиях равенство в бесправии; она вредна также
аристократиям, так как противоречит духу умеренности, обстоятельство,
ввиду которого законы Венеции принуждают дворян вести скромный
образ жизни*, но в монархиях роскошь и неравенство равно необходимы.
Богатства одних, пишет Монтескье, высказывая мысли, близкие к тем,
какие обычны социалистам, возросли только потому, что у части
граждан отнято было необходимое для жизни; надо вернуть им отнятое, а
для этого, думает он, следует, чтобы богатые тратили
пропорционально неравенству состояний, иначе бедные умрут с голоду**. Эти мысли
в зародыше уже встречаются в дневнике. Если дворянство в Пьемонте
обеднело и пришло в упадок, то рядом с этим королевская власть
постепенно приняла здесь деспотический характер. Ни за что в мире, вос-
* Ibid. Книга VII. Глава III. Смотри также книгу V, главу VIII.
** Ibid. Книга VII. Глава IV.
428

ДУХ ЗАКОНОВ
клицает Монтескье, не хотел бы я быть подданным этих маленьких
князьков; они знают все, что вы делаете; они вечно следят за вами.
Ваши доходы для них не тайна, и они сумеют найти средства к тому,
чтобы заставить вас затратить их излишек. В Турине можно встретить
шпионов во всех домах; здесь слышат сами стены*. Король позволяет
себе посылать комиссаров к собственникам с целью принудить их
обратить виноградники в сенокосы и облагает, в целях поощрения местного
шелководства и других мануфактур, иноземные товары такими
высокими пошлинами, что купцы находят расчет объезжать его владения,
невзирая на то, что провоз товаров дешевле на Монсени, чем на Симплон.
Итак, в Пьемонте дворянство только потому не отличается
существенно от прочих классов богатством и роскошью, что сама монархия
постепенно клонится к деспотии. Что касается до мелких республик
Италии, то водворившееся в них неравенство состояний вполне отвечает
факту вырождения их в аристократии, озабоченные одной мыслью:
продлить свое, как выражается Монтескье, жалкое существование
благодаря состраданию, какое внушают они соседним князьям. В этих
республиках, прибавляет он, дворянство, потеряв заботу о величии и
славе, сосредоточивает свое честолюбие на том, чтобы удержать
сословные преимущества и возможность жить в праздности**.
Тиранический характер приобретают также правительства городских
республик Германии. Народ обложен в них чрезмерно: так, в Аугсбурге
треть, а иногда и половина дохода уходит на содержание магистрата.
Сам этот магистрат составлен на три четверти из дворян. При пяти
тысячах граждан власть сосредоточивается в руках каких-нибудь 40; они
пользуются большим произволом, одинаково в Ульме, во Франкфурте и
в Нюрнберге. В Аугсбурге, где не в пример прочим городам в состав
магистрата входят наравне с католиками и протестанты, существует по
крайней мере возможность прибегнуть в случае несправедливости с
жалобой к вечно враждующим между собой разноверцам и добиться
отмены или исправления уже принятой меры. Благодаря этому республика
пользуется лучшей администрацией, так как каждый из правителей
считает себя состоящим под надзором у товарищей. В других городах, где
магистрат составлен из одних протестантов, члены его живут как князья
и являются по отношению к подданным мелкими тиранами***.
Такими же вырождающимися аристократиями надо считать и
городские республики Нидерланд, в которых чрезмерная страсть к наживе и
происходящие отсюда неравенство и роскошь внесли в управление
общественными делами продажность и корысть. Даже в Амстердаме,
аристократию которого Монтескье объявляет разумной, так как в ней не-
* Ibid, е. 112, 114, 118 и 121.
** «Voyages». Том I, с. 273.
*** «Voyages». Том II, е. 156 и 157.
429

M. M. Ковалевский
многие правят толпою в силу избрания, продажность так велика, что
сановники входят в сделку с откупщиками налогов и берут с них взятки*.
Настоящей монархии, в которой власть умерялась бы богатым и
привилегированным дворянством, склонным поэтому к неравенству и
роскоши, Монтескье не встречает более на континенте, как не находит
он на нем и проникнутых духом равенства демократий. Молодому
герцогу Мекленбургскому его наставник, лютеранский пастор, внушает
мысль, что он самодержавный властитель над жизнью и имуществом
подданных и что все, чем владеют его дворяне, захвачено у него**.
Прусский король, озабоченный только тем, чтобы создать себе
большое войско, не останавливается ни перед каким насилием: подданные,
пишет Монтескье, страдают от его ужасающей тирании; он не хочет,
чтобы отцы отдавали детей в обучение; последствием всего этого будет
водворение в его землях крайнего варварства; в судах Пруссии сидят
какие-то ничтожества, получающие 200 флоринов в год и поставленные
в необходимость торговать правосудием. Едва мальчик достигнет
десятилетнего возраста, как его уже вербуют в солдаты, он не остается
более под властью отца, хотя и продолжает жить под его кровом.
Неудивительно, если он позволяет себе по отношению к родителю всякого
рода дерзости. Многие отцы изувечили своих детей из желания удержать
их при себе. Чтобы откупиться от службы, семьям, имеющим только
одного наследника, приходится затрачивать на поставку заместителей
до тысячи экю, да еще снаряжать его на свои средства. Купцы не
дерзают более проникать во владения прусского короля; их грабят здесь,
оскорбляют, силою берут в рекруты. Все, кто занимается
промышленностью, бегут из прусских владений.
И в Швеции Монтескье констатирует тот же рост единовластия и
тот же упадок дворянства и сословного представительства.
Приводимый им в «Духе законов» пример посылки Карлом XII своего сапога
недовольному его отсутствием сейму представляет только одно из
проявлений нескрываемого более стремления королей к единовластию. В
этом шведские правители нашли прямую поддержку в недовольных
дворянским режимом крестьянах. Монтескье отмечает тот факт, что
когда сейм потребовал отмены абсолютного образа правления и
бывший канцлер Горн, избранный в президенты дворянской камеры,
принудил короля к соглашению, далекарлийцы послали депутатов с
заявлением, что они предпочитают иметь одного верховного начальника
взамен многих, короля на место угнетающих их дворян. На этот раз
дело кончилось задержанием депутатов вопреки конституции,
позволяющей каждому предлагать, что ему угодно; но Монтескье предвидит, что
* Ibid, с. 234.
** Том II, с. 203.
430

ДУХ ЗАКОНОВ
при правителе более твердом и предприимчивом шведские
государственные порядки подвергнутся радикальной перемене и самодержавие
будет установлено*. Не меньшая опасность грозит дворянским
привилегиям в завоеванной русскими Ливонии. Царь обещал, правда,
сохранить наималейшие преимущества дворян, но их отмена настанет,
несомненно, в недалеком будущем. Стремление создать сильную армию и
подражать великолепию версальского двора - таковы причины,
побуждающие правителей Германии накоплять деньги и, в виду
невозможности делать это с согласия сословий, всячески стремиться к захвату
власти в свои руки.
Неудивительно, если в таких условиях они вызывают ропот в
народе чрезмерностью своих денежных требований. Жители герцогств
Юлих, Берг, а также Клеве, пишет Монтескье, всего более стонут под
гнетом податей, что и заставляет их эмигрировать. Чрезмерные
налоговые требования вызывают столкновения между штатами и рейнским
курфюрстом Палатином. Подобные же распри существуют и в
Баварии, где дворянским привилегиям, пишет Монтескье, наносится
постоянный ущерб. Тщетны все обращения в Вену. Вена молчит, а курфюрст
баварский, поддерживая свои притязания военными экзекуциями,
отрицает за Веною даже право сказать свое слово**.
Все эти наблюдения необходимо должны были сложиться в голове
Монтескье в одно общее представление о вырождении современных
ему форм политического устройства, одинаково аристократии и
монархии, в общую обеим деспотию или тиранию. Уже у Аристотеля он мог
встретиться с учением о правильных и неправильных формах
государственного устройства и о переходе одних в другие.
Та же мысль была развита и Вико в той «Новой науке», о выходе
которой в свет за три года до его путешествия (в 1725 году) Монтескье
узнает впервые в Венеции. Но особенность учения автора «Духа законов»
касательно вырождения правительств лежит в том, что он сводит его
всецело к двум явлениям: к анархии и деспотизму. Первая наступает
тогда, когда народ теряет уважение к властям и понимает политическое
равенство в смысле отсутствия подчинения. Она возможна в одних народо-
правствах, образца которых не представляла более современная
Монтескье Европа, где, не исключая и швейцарских кантонов, права
верховенства осуществлялись самое большее двумя- или тремястами граждан.
Только в древних демократиях, насколько они известны были ему
по сочинениям Платона, Аристотеля, Цицерона, греческих и римских
анналистов, Монтескье мог найти элементы своего учения о
вырождении народоправства в анархию, эту «охлократию» древних писателей.
* Ibid, е. 199.
** Ibid, с. 192.
431

M. M. Ковалевский
Но переживаемая в его время всей Европой, за исключением Англии,
борьба тесных городских советов и магистратов власти с сословным
представительством - в частности, с дворянством, - борьба, конечный
исход которой уже обрисовывался в близком будущем в форме
установления единовластия на развалинах гражданских вольностей -
привилегий дворянства и верховных палат - заставила автора «Духа
законов» выделить в отличную от монархии группу не знающих никаких
средостений деспотию. Совершенные образцы ее он, разумеется, нашел
на Востоке в описаниях Шарденом25 Персии, Рико - Турции и
католическими миссионерами - Китая и Японии. Но посещенные им
государства европейского континента, заодно с Францией последних годов
царствования Людовика XIV и сменившего его регентства герцога
Орлеанского, вызвали в нем справедливое опасение, что восточный
деспотизм грозит завоевать себе и единственную часть света, еще
избежавшую полного подавления прирожденной человеку свободы. Подобно
тому, как реки устремляются к морю, пишет он в XVII главе VIII
книги своего великого сочинения, монархии теряются в деспотии.
Некоторые критики, в том числе Франк, ставят Монтескье в вину
отступление от той старинной классификации государственных форм,
основы которой положены были еще Аристотелем. Автор «Духа
законов» восполнил ее деспотией, признав последнюю таким образом не
вырождением, а самостоятельным типом правительства. Упрек, о
котором идет речь, сделан был еще Вольтером, заявлявшим, что монархия и
деспотия похожи друг на друга, как два родных брата. Но эволюция,
пережитая Европой начиная с религиозных войн и состоявшая в
постепенном торжестве самодержавия над политическими правами
сословий, как нельзя лучше доказывает глубокую проницательность
Монтескье и тонкое понимание им действительных условий времени. Его
дневник знакомит нас с той фактической основой, на которую
опирается эта наиболее оригинальная сторона его историко-философских
воззрений. Но не он один дает ключ к их пониманию. Изданные недавно
фрагменты из неоконченных сочинений Монтескье дают нам
возможность говорить о серьезном изучении им судеб французской
конституции. Тонкая сатира, какую содержат в себе «Персидские письма» по
отношению к абсолютизму Людовика XIV, имеет в основании серьезное
недовольство тем, что благодаря постепенным захватам власти, начало
которым положено было еще Людовиком XI, французская монархия
постепенно утратила присущий ей некогда характер единовластия,
уравновешенного сословиями и верховными палатами, и приблизилась
к типу восточной деспотии. В одном из неизданных вступлений, по всей
вероятности к задуманной им, но не доведенной до конца истории
Франции, Монтескье высказывает свое отношение к ее современному
432

ДУХ ЗАКОНОВ
строю, говоря: «Я не знаю, можно ли назвать публичным правом те
жалкие и ничтожные остатки наших законов, которые абсолютной
власти удавалось доселе скрыть от наших глаз, но которые могут пасть
окончательно только с нею»*. Выполнение этого пророчества выпало в
удел Учредительному Собранию.
Недавно изданные отрывки из исторических этюдов Монтескье тем
и интересны, что позволяют нам проследить тот путь, каким
составилось в его уме представление о том, что Франция, имевшая некогда
общие учреждения со всеми сословными монархиями Запада, не исключая
Англии, постепенно выродилась в подобие восточной деспотии. Начало
этим новым порядкам положено было, думает он, Людовиком XI.
Разбирая историю Франции Буленвилье, Монтескье замечает: обычай, в
силу которого в Англии каждый судится своими равными, именуемыми
присяжными, известен был и Франции; она вообще имела одинаковые
с Англией судебные порядки. Исследования Бруннера подтвердили эту
догадку, показав, что суд присяжных развился из тех церковных и
фискальных расследований или «обысков», родиной которых надо
признать Францию и, в частности, норманнское герцогство**. Заодно с
Буленвилье Монтескье ищет доказательства этой мысли в дарственных
грамотах Людовика Гордого. В норманнской хартии и вызванных ею
подражаниях лежит в их глазах главнейший источник той свободы,
которую французы удержали бы и доселе, не помешай этому их
легкомысленное отношение к ней. Главнейшим проявлением этой свободы было
не раз повторенное на Генеральных штатах XIV века клятвенное
обязательство не взимать налогов без согласия сословий***. Столетняя
война с Англией признается Монтескье важнейшей причиной того
невнимания, с которым нация со второй половины XIX века стала
относиться к захватам королевской власти, а подделка монет стала обычной
практикой доставлять казне нужные для них средства****.
Когда, пишет Монтескье, англичане были наконец прогнаны из
Франции, королевское всемогущество было уже создано и феодальным
сеньорам осталось только недоумевать, как от необузданного
произвола они внезапно перешли к неограниченному подчинению. Сравнивая
царствование Карла VII с правлением его преемника Людовика XI,
думаешь, что речь идет о двух разных народах. Произвол власти
сказывается сразу и мгновенно, так что в конце правления последнего из
названных королей ни один сеньор не был уже уверен в жизни. Смерть Карла
VII была последним днем французской свободы*****. Людовик XI ум-
* «Pensées et Fragments», е. 271.
** Brunner. Die Entstehung der Schwurgerichte in England.
*** «Pensées et Fragments», c. 318, 319 и 320.
**** Ibid, с. 337, 321.
***** Ibid, с. 137 и 138.
433

M. M. Ковалевский
ножил налоги, уничтожил привилегии городов, нанес серьезные удары
дворянству, упразднил многие должности или сократил их
преимущества; им отменена прагматическая санкция, этот памятник религии и
свободы. Запугивая французов возможностью постоянного нападения
со стороны Бургундии, вступившей в союз с Англией, Людовик XI
сумел ослабить в народе заботу о своих вольностях. Ничто, пишет
Монтескье, не помогает правителям в большей степени в их стремлении к
самодержавию, как страх иноземного нашествия. Народы ревниво
относятся к своим свободам только среди того покоя, какой дает мир*.
Людовик XI сумел так же воспользоваться рознью сословий, резко
выступавшей на собраниях Штатов. Против захватов королевской власти
сеньоры не имеют другого средства, кроме этих Штатов, но на них народ
и духовенство всегда были в союзе против дворянства, так как боялись
честолюбия магнатов и возможности междоусобной войны, издержки
которой покрыты бы были их кошельком**. Успех Людовика XI не
заставляет Монтескье причислить его к великим людям. Счастье этого
короля, пишет он, было найти такого историка, как Филипп де Ком-
мин26, он прославил его пороки и украсил их названием
осмотрительности и мудрости. Ум Людовика XI на самом деле проявлялся только в
том, что все души казались ему одинаково продажными и он всегда
готов был оплатить сделанные ему услуги; король покупал крепости,
предпочитая этот прием славе завоевателя. Он умел также унижаться
вовремя, порождать ненависть и заключать дружбу; ничто не
останавливало его, кроме неудачи. Его нельзя причислить к тем правителям,
которые озабочены сохранением своего величия и оставляют интриги
подчиненным. Из самого благочестия он сделал орудие тирании; его
неумолимость сказывалась с особенной силою, когда он обнаруживал
наибольшую набожность. Монтескье сравнивает Людовика XI с
Кромвелем и дает решительное предпочтение последнему. Кромвель,
говорит он, был великим умом - оценка не только верная сама по себе, но и
новая для того времени, когда была сделана, и в особенности во
Франции, в которой приверженцы Стюартов все еще находили тайных и
явных союзников. Ум же Людовика XI, продолжает Монтескье,
впадающий в этом случае в преувеличение, давал себя знать устройством
целой сети мелких плутней, не имевших ни связи между собою, ни
определенной цели (?).
Нерасположение Монтескье к Людовику XI разделяет и другой
виновник французского абсолютизма - Ришелье. Автор «Духа законов»
отрицает даже заслуги его по внешней политике, обвиняет кардинала в
создании могущества австрийского дома и возрождении падавшего уже
* Ibid, с. 345.
** 1Ы1, с. 344.
434

ДУХ ЗАКОНОВ
протестантизма союзом с германскими князьями. Во внутренней
политике Ришелье, по его словам, обнаружил то же честолюбие, какое
заставляло его в международных сношениях играть подданными и
правителями как орудиями для собственного возвеличения. Ришелье
правил Францией как монарх, а не как министр; он завидовал власти
короля и присваивал себе его авторитет, предоставляя в то же время
Людовику XIII расширять свои права по отношению к магнатам. Благодаря
ему король принужден был играть второстепенную роль в собственном
государстве, исполняя первую в мире*. Монтескье заканчивает свою
характеристику Ришелье, объявляя, что его надо поставить в число двух
вреднейших граждан Франции; вторым он считает Лувуа,
руководителя Людовика XIV в последнюю несчастную половину его
царствования, ознаменованную неудачными войнами, преследованиями
гугенотов и захватами абсолютизма.
Уже это заявление дает возможность предвидеть, каково будет
отношение Монтескье к Королю-Солнцу. Он не щадит ни внешней, ни
внутренней его политики. Людовик XIV, пишет он, по-видимому, не имел
другой цели, как восстановить против себя всю Европу. Он стремился
менее к завоеванию ее, чем к тому, чтобы вечно держать ее в страхе.
Гений великого политика сказывается в том, что он заботится прежде
всего об упрочении своей власти, Людовик же XIV старался обнаружить
ее, не добившись ранее ее установления. Его ложное честолюбие
состояло в том, чтобы брать крепости даже тогда, когда он наперед был
уверен в необходимости вернуть их обратно. Во внутренней политике
Людовик XIV, по словам Монтескье, ознаменовал себя только
неумеренным желанием усилить свою власть над подданными. Не знаю,
прибавляет автор «Духа законов», вправе ли я осудить его за это, так как
чувство, которым он руководствовался, общо всем людям. Король-Солнце
находит в лице своего критика весьма строгого судью. Чрезмерностью
податей Людовик, по его словам, восстановил против себя сердца
подданных. Все они вызваны были желанием вести бесполезные войны.
Имея от природы ум заурядный (un esprit médiocre), Людовик XIV
часто принимал ложное величие за настоящее. Его уважение к законам и
установленным правилам управления не выдерживало столкновения с
личными интересами. Ханжество отняло у него напоследок и ту слабую
долю разума, какая отпущена была ему природой. Духовники -
причина тому, что его царствование постепенно сделалось ненавистным и
смешным в глазах подданных**.
Только что приведенная характеристика «великого монарха» в
более ярких красках повторена Монтескье в «Персидских письмах». Одно
* Ibid, с. 360, 361, 364 и 365.
** Ibid, с. 361-374.
435

M. M. Ковалевский
из действующих лиц этой вымышленной переписки изображает
Людовика XIV чертами человека, обладающего редкой способностью
добиваться от всех повиновения. Он с равным гением управляет
собственной семьей, двором и государством. Король держится высокого мнения
о восточных порядках и не раз высказывал свое пристрастие к образу
правления, существующему в Турции и Персии. Хотя он и привязан к
своей вере, но все же не терпит тех, кто настаивает на строгом
соблюдении предписанных ею правил поведения. Любя трофеи и победы, он в то
же время боится поставить способного генерала во главе своих войск.
Он не прочь расточать милости за действительные услуги государству,
но еще охотнее награждает ими праздность и лесть своих придворных.
Сплошь и рядом он оказывает предпочтение не герою, взявшему
крепость или выигравшему сражение, а человеку, ловко раздевающему его
перед сном или подающему ему салфетку за обедом*. К тому же он
всецело в руках женщин, хотя возраст и ставит его в условия, при которых
они всего менее нужны ему. Место старинного дворянства занял при его
дворе штат лакеев; он пользуется во Франции большим уважением, чем
где бы то ни было, и служит рассадником, из которого вербуются
сановники государства**. Продолжая свою характеристику политических
порядков Франции в момент кончины Людовика XIV, Монтескье
высказывает между прочим свое отношение к тому упадку, в какой пришли
парламенты и верховные палаты королевства, некогда игравшие
значительную роль в деле ограничения абсолютизма.
Парламенты, пишет он, ныне не более как почтенные развалины,
которые топчут ногами. Только внушаемый ими народу культ
вызывает еще в уме память о великолепном некогда храме. Королям они
ненавистны потому, что из их уст раздаются одни горькие истины. В то
время как толпа придворных восхваляет благоденствие народа под
мудрым правительством монарха, верховные палаты, протестуя против
этой лести, приносят к подножию престола выражение стона и слез
подданных***. В наши дни, жалуется Монтескье, парламенты
допускаются только к отправлению правосудия; их власть кажется
вымирающей; одно непредвиденное стечение обстоятельств может вернуть им
жизнь и значение. Их постигла, таким образом, общая судьба всех
человеческих созданий: они подверглись влиянию всеразрушающего
времени, порче нравов, от которой все слабеет, и захватам верховной
власти, которая все рушит. Монтескье не скрывает своего сочувствия
попыткам регента Филиппа Орлеанского восстановить уважение к
парламентам, сделать их опорой монархии и основою всякой закономерной
* Ibid. Письмо 37.
** Ibid. Письмо 108.
*** Ibid. Письмо 140.
436

ДУХ ЗАКОНОВ
власти. Верховные палаты продолжают оставаться в его глазах
зеркалом или отражением политической свободы*.
Таким образом, изучение старинной французской конституции и
новейших судеб родины только укрепляет в нем впечатление, вынесенное
из путешествия по различным странам Европы и знакомства с их
современными порядками. Всюду настал конец той ограниченной
сословиями и верховными судами монархии, в которой, пишет Монтескье,
власть правителя разделяло значительное число сеньоров; без их
согласия нельзя было объявить войны, налоги установлялись не
исключительно с целью обогатить короля, законы же изготовляемы были в
собрании нации**. Монархии Европы, говорит будущий автор «Духа
законов» еще в своих «Персидских письмах», не заслуживают более этого
имени. Они вырождаются в деспотии***. В неизданных и только теперь
появляющихся на свет рассуждениях Монтескье о политической
свободе, об обязанностях подданных и о правах правителей определеннее
выступает его взгляд на причины, по которым миру угрожает переход от
монархии к деспотизму. Монтескье думает, что это вызвано не одними
захватами власти со стороны правителей, но также невниманием, с
каким подданные относятся к такой узурпации; он видит источник
переживаемого Европою вырождения в самой религии. «Христианство, как
и магометанство, - пишет он, - в противность древним верованиям,
озабочены только благополучием будущей жизни и приносят ему в
жертву жизнь земную****, и по мере того как религия подавляет в нас
стремление к обеспечению земного благополучия, деспотизм, повсюду
распространенный, угнетает нас все более и более».
Современники Монтескье не раз ставили ему в вину
недостаточность сказанного им о природе деспотизма. «Дух законов»
действительно ограничился по этому вопросу лишь известным заявлением, что
страх составляет жизненный принцип***** деспотии; взамен всякой
другой характеристики Монтескье пишет лишь следующие три строки:
когда дикари Луизианы хотят собрать плоды, они срубают дерево у
самого корня; таков деспотический образ правления******. Эта глава,
говорил о приведенном параграфе Вольтер, поражает краткостью своей и
заключает в себе не более как передачу испанской поговорки*******.
Трудно составить себе по ней представление, в чем именно, в глазах
Монтескье, лежит отличие деспотии от монархии. Автор более
определенно высказывается на этот счет как в не появившихся в печати отрыв-
* Ibid. Письмо 93.
** Ibid. Письмо 131.
*** Ibid. Письмо 103.
**** «Pensées et Fragments», с. 311.
***** Книга III, глава IX.
****** Книга V, глава XIII.
******* «Commentaire sur quelques principales maximes de l'Esprit des Lois», с 23.
437

M. M. Ковалевский
ках из «Духа законов», так и в рассуждении об обязанностях подданных
и политической свободе. В последнем он прямо противопоставляет
деспотию умеренному образу правления, предполагающему комбинацию
властей и их взаимное равновесие*. Монтескье не думает, чтобы
сосредоточение всех их в руках одного лица, какое предполагает упразднение
всякого смешанного правительства, служило бы к выгоде как
начальствующих, так и подчиненных. Я готов сказать князьям, объявляет он,
почему Вы так озабочены расширением Вашего авторитета; или Вы
думаете приумножить тем свое могущество; но ведь опыт всех стран и всех
времен показывает, что Вы этим путем только ослабляете его. Нужно ли
Вам такое усиление власти для того, чтобы делать добро? Очевидно,
нет, так как не существует достаточно нелепых народов и законов,
чтобы мешать Вам в этом случае. Следовательно, Вы стремитесь к такому
расширению авторитета только для того, чтобы делать зло**.
Нехорошо, что короли Европы, читаем мы в одном неизданном
отрывке из «Духа законов», стремятся к деспотизму Азии. Мелкое
удовлетворение, какое дает неограниченная власть, покупается настолько
дорогою ценою, что человек благомыслящий не может ей завидовать.
Короли Европы правят как люди и пользуются тем же прочным
положением, какое выпало в удел богам. Монархи же Азии правят как боги
и всегда подвержены тем опасностям, какими грозит непрочность дел
человеческих* * *.
Величайший вред, какой наносится подданным торжеством
абсолютизма, в глазах Монтескье лежит в том, что неограниченная власть не
терпит существования рядом с ней никакого другого авторитета, даже
того, который природа дала родителям над детьми. Подумаешь, пишет
он, что естественным последствием упрочения неограниченной власти
является обособление людей и их интересов****.
В неизданных параграфах «Духа законов» Монтескье еще нагляднее
противополагает монархию, которая для него является смешанным
или, вернее, ограниченным образом правления, и не знающую никакой
удержи деспотию. Для монархии, пишет он, необходимо зажиточное
дворянство, располагающее авторитетом и привилегиями. В деспотии
же все люди равны между собой, так как все одинаково живут в
политическом рабстве*****. О вы, которым вверены интересы
французского дворянства, говорит он в тех же отрывках, обращаясь к министрам,
не направляйте завистливых взоров на почетные права этого сословия
* «Pensées et Fragments», с. 416-417.
** Ibid, статья, озаглавленная «Les Princes». Отрывки, которые не могли появиться в
«Bibliothèque Espagnole». Ibid, с. 427.
*** Ibid, с. 109.
**** Ibid., с. 383.
***** Ibid, с. 113.
438

ДУХ ЗАКОНОВ
и не протягивайте хищнических рук на его имущество*. С переходом
монархии в деспотию, по мнению Монтескье, неизбежно связана и
потеря государством его прежней силы. Обратите внимание, пишет он, на
судьбу великих империй, которые, поразив мир своим могуществом, не
менее удивили его своею слабостью. Как примирить такое
противоречие, если не тем, что в начальный период развития неограниченной
власти еще остается искра свободы и государство может поэтому творить
великие дела, так как того, что уцелело от его жизненных принципов,
достаточно для этого. Но, раз свобода потеряна окончательно, на
смену прежней силы является слабость. И это потому, что исчезла любовь
к доброму и великому, что каждой профессии выгоднее, скажу более,
приказано не стремиться к возвышенному. Разочарование овладело
всеми вообще и каждым в частности; дворянство лишилось прежнего
чувства чести, военное сословие потеряло интерес к успехам, судебное -
прежнее рвение, буржуазия - доверие, народ - надежду. Удивительное
дело - все как будто двигается и в то же время находится в застое.
Каждый гражданин имеет, по-видимому, определенное положение, но в
действительности не приурочен ни к какому общественному служению.
От каждого требуют не разума и сердца, а одних телесных услуг. При
таких условиях монархии не мудрено показать свою слабость, нередко
к собственному изумлению**.
Завоевательная политика и связанное с нею обременение народа
податями - ближайшая причина, по которой правители чувствуют
необходимость усилить свою власть. Французские монархи некоторое
время избегали этого последствия, пополняя казну с помощью
фальшивого чекана монеты. Но настало время, когда и они решились взимать
налоги с подданных, обходя требование об их формальном согласии.
Несомненно, однако, что, если бы при третьей династии законы
присоединили к собранию пэров палату земельных собственников и камеру
депутатов от городов, ограниченное сословиями «готическое
правительство» удержалось бы во Франции и захваты деспотизма сделались
бы невозможными***. Случись это, Франция осталась бы при
умеренном образе правления, подобно Англии, о которой Монтескье говорит
в одном из ненапечатанных отрывков, что, будучи государством
смешанным, подобно республиканскому Риму, она тем не менее оставляет
за правительством больше власти, чем та, какой располагает турецкий
султан. Парламент, прибавляет он, истолковывая далее свою мысль,
менее страшен для короля и министров в Лондоне, чем константино-
польская милиция (янычары) и чернь для Сераля и Дивана****. Как до-
* Ibid, с. 109.
** Неизданные отрывки «Esprit des Lois». Ibid, с. 124, 125.
*** См. отрывки из «Истории Франции», с. 336 и заметки на «Историю» графа Буленви-
лье, с. 321. _
**** «Le Prince». Ibid, с. 428.
439

M. M. Ковалевский
бились англичане сохранения своего умеренного образа правления?
Монтескье отвечает на это в своем отрывке об обязанностях
следующими многознаменательными словами: предположим, что жестокое и
разрушительное правительство упрочилось в целом мире не столько
благодаря силе тиранов, сколько ввиду доверчивости и предрассудков
толпы. Если бы кто-нибудь открыл глаза людям и обучил их вечным и
неизменным законам, не был бы он действительным благодетелем
человечества. Бессмысленно считать авторитет князя священным, не
признавая той же святости за авторитетом закона*. Итак, англичане
потому только избежали общего вырождения монархии в деспотию, что
нашлись люди, готовые отстоять их «готическую конституцию» от всех
захватов абсолютизма. Но не грозит ли Англии в ближайшем будущем
опасность потерять свободу? Монтескье не прочь думать, что
счастливое равновесие властей, обеспеченное конституцией, не мешает Англии
переживать за последнее время общий всей Европе процесс
вырождения монархий. Если Франция, по его предсказанию, погибнет
благодаря своему войску, т.е. благодаря той власти, которую армия дает
королю**, Англии грозит другая, не меньшая опасность: деньги в ней в
большом почете, честь и добродетель ценятся мало и подкупность
проникла во все сословия***. Англичане недостойны более свободы; они
продают ее королю. Если бы последний вздумал продать ее им
обратно, они бы повторили снова прежнюю сделку. Для иллюстрации своей
мысли Монтескье, заставший в Англии министерство Вальполя27,
знаменитое в ее летописях умением практиковать официальную
кандидатуру и скупать голоса в парламенте, приводит тот факт, что депутаты
от Шотландии не прочь передаться министру за скромное
вознаграждение в двести ливров каждый. Сам министр производит на будущего
автора «Духа законов» впечатление человека, готового продать все
государства в мире, в том числе свою родину, лишь бы одержать победу
над противником в нижней палате, а парламент - вечно отступающего
перед мыслью вырвать с корнем то зло, от которого всего более сам
страдает, т.е. подкупы на выборах.
Итак, Монтескье не слеп по отношению к тем опасностям, какие
грозят английской конституции; он находит и в ней элементы
вырождения. Вот почему в «Духе законов», в знаменитой XI книге, ставя другим
нациям в образец Англию, утверждая, что в ней одной конституция
озабочена сохранением политической свободы, он в то же время
пророчествует: и это государство, подобно всем созданиям человеческим,
потеряет свою свободу и погибнет, если законодательная власть подверг-
* Ibid, с. 381.
** «Pensées diverses». «Oeuvres complètes», издание Didot, с. 26.
*** «Notes sur l'Angleterre». Ibid, с. 630.
440

ДУХ ЗАКОНОВ
нется в нем еще большей порче, чем исполнительная. Не мне судить,
пользуются ли англичане на деле всею тою свободою, которая
обеспечена им законами*.
3
Чтобы быть всеобщим, закон вырождения политических форм, потери
свободы и возникновения деспотизма должен найти выражение себе и в
истории народов древности. Аристотель на примере греческих
республик пытался установить теорию неизменного перехода демократии в
охлократию и аристократии в олигархию. Монархия, которая для него,
как грека по рождению, еще совпадала с тиранией или узурпацией
народного самодержавия предприимчивым и счастливым честолюбцем,
является в его трактате скорее вырождающейся, нежели нормальной
формой политического устройства. Годная для варваров, она
сливается у него с понятием восточной деспотии, так что начавшееся
завоевание Александра в его глазах было бы, по всей вероятности, не более как
новым доказательством той мысли, что вне эллинов и эллинской
культуры свобода политическая немыслима.
Если, таким образом, пример Греции, насколько он принят в расчет
автором «Политики», только в слабой степени раскрывает процесс
фатального торжества деспотии в форме вырождения олигархий и
охлократий в тирании, то не возможно ли на примере Рима с большей
полнотою проверить справедливость той гипотезы, какую вызывает в уме
наблюдение над судьбами новых народов, переходящих от
уравновешенных сословиями монархий, демократических и аристократических
республик к единоначалию? Монтескье задался этим вопросом, и
ответом на него явилось знаменитое «Рассуждение о причинах величия и
падения римлян».
Каков, спрашивает он себя, исторический ход развития этого
единственного в мире народа? Из мелкого городского поселения, похожего на
ту совокупность пещерных построек, которые в Крыму давали
возможность укрыться от набегов людям и скоту**, Рим становится владыкою
мира, осуществляет недоступный современным народам*** идеал
всемирной монархии. Эти внешние успехи совпали с внутренним
вырождением. Должно было, пишет Монтескье, случиться одно из двух: Риму
надлежало изменить свой образ правления или остаться навсегда мелкой
и бедной монархией, какой он был на первых порах. История новых
народов представляет нам пример того же, прибавляет он, обнаруживая
* Книга XI, конец главы VI.
** Книга I.
*** См. рассуждение Монтескье о всемирной монархии в Европе, напечатанное в «Deux
opuscules de Montesquieu, Réflexions sur la Monarchie universelle en Europe», cil.
441

M. M. Ковалевский
тем самым постоянную заботу найти в прошлом доказательство
общности тех явлений, которые совершаются перед его глазами. «Во все
времена люди имели одни страсти; этим и объясняется, почему различие
могло коснуться только обстоятельств, вызвавших великие перемены, а не
причин, их обусловивших*, другими словами: люди всегда люди, имеют
одинаковые страсти и одинаковую способность пользоваться случаем
для удовлетворения этих страстей». В ряду их важнейшую роль в смене
правительств играют страсть к наживе и честолюбие. Все рассуждение
направлено к доказательству той мысли, что пока римляне сохраняли
простоту нравов, привитую им первыми их законами, в частности
равным якобы вначале распределением имуществ, они удержали и свою
свободу. Но когда скупость одних и расточительность других
сосредоточили землю в немногих руках, нарушено было прежнее соответствие между
землевладением и отправлением обязанностей гражданина в государстве
и солдата в войске. Получаемая на войне добыча не шла более, как
прежде, в раздел между всеми участниками завоевания, а поступала в руки
людей богатых, распоряжавшихся ею для поселения рабов и ремесленников.
Не разделение на партии и постоянное соперничество их между
собою вызвало падение римской свободы. Такие партии и такое
соперничество необходимы во всяком свободном государстве и встречались в
Риме с самого начала. Нельзя требовать, чтобы люди, храбрые на войне,
были робки в мирное время. Общим правилом можно считать, что,
когда в государстве все в покое, оно остается республикой только по имени
и свобода его потеряна**. Погубила римлян порча их нравов, которая в
свою очередь вызвана была чрезмерным расширением пределов
государства. Когда легионы, пишет Монтескье, перешли границы Альп и моря,
воины, которых приходилось держать в завоеванных странах,
постепенно потеряли дух гражданский, а генералы, поставленные во главе
завоеванных королевств, почувствовали свою силу и не пожелали более
повиноваться. Наряду с этим Монтескье отмечает еще другое последствие
того же неограниченного расширения римских владений: италийские
народы, принявшие участие в завоеваниях римлян, пожелали разделить их
преимущества и добились в конце концов сообщения им прав
гражданства. Но с этого времени Рим перестал быть городом, в котором
население объединено было любовью к свободе и равенству и ненавистью к ти-
* «Considerations sur les causes de la grandeur des Romains et de leur décadence», глава 1.
Эти «Соображения» по первоначальному плану автора должны были войти
составною частью в «Дух законов». Сочинение приняло слишком широкие размеры, так что
Монтескье принужден был ограничиться одним воспроизведением в XI главе тех
мыслей о характере римской конституции, какие нашли первое выражение себе в его
историческом рассуждении. Такое сближение становится естественным и необходимым
ввиду того, что раздел суверенитета, необходимый им в Англии, в древности известен
был и Риму.
** Ibid. Глава IX.
442

ДУХ ЗАКОНОВ
рании. С тех пор как все народы Италии сделались его гражданами,
каждый город привнес в него свой гений, свои частные интересы, свою
зависимость от какого-нибудь могущественного покровителя. Честолюбцы
стали водить с собою в народные собрания население целых городов с
целью провести свои собственные взгляды. Собрания сделались
заговорами, комициями стали называться толпы мятежников, химерою
сделался авторитет народа, анархия дошла до того, что нельзя было с
уверенностью сказать, издан ли известный закон или не издан. Таким образом
громадное притяжение империи впервые придало характер
междоусобных войн тому, что на первых порах было не более как борьбой партий,
служащей естественным проявлением правильного функционирования
свободных учреждений*. Обширность государства, сделавшись
источником обогащения частных лиц, внесла в Рим небывалую дотоле роскошь
и вместе с нею неравенство и изменчивость состояний**. Те, в ком
превратности судьбы породили неумеренное желание вернуть прежнее
благоденствие, готовы были на все преступления; люди, не имевшие сами
земель и владений, не хотели допустить и других к такому
преимуществу***. Таким образом подготовлены были условия, благоприятные
захвату власти некоторыми честолюбцами.
Законы Рима, пишет Монтескье, мудро разделили верховенство
между большим числом сановников, которые то поддерживали, то
останавливали и всегда уравновешивали друг друга. Честолюбцы
озаботились тем, чтобы соединить в своих руках возможно большее число
должностей, одни - в силу наделения народом, другие - путем
открытого присвоения. Республика подпала их гнету; в этом не следует обвинять
частных лиц и их честолюбие, а природу человеческую, которая
становится тем более жадной на власть, чем больше возможность ее
обнаружения****. В падении римской свободы не повинны поэтому ни Марий,
ни Сулла, ни Помпеи, ни Цезарь, а сама сила вещей и прирожденные
людям страсти. Если бы Цезарь и Помпеи, пишет Монтескье, держались
тех же мнений, что и Катон, другие взяли бы на себя роль Цезаря и
Помпея; республика, предназначенная к погибели, ввергнута была бы в
бездну только не их рукою*****, Август закончил то, что начато было еще
Марием и Суллою; он установил порядок, т.е., пишет Монтескье,
прочное рабство. В свободном государстве, в котором произошел захват
верховной власти, поясняет он, порядком называют то, что содействует
упрочению неограниченного единоначалия, а беспорядком - все то, что
позволяет гражданам сохранять хотя бы умеренную свободу.
* Ibid. Глава IX.
** Ibid. Глава X.
*** Ibid. Глава X.
**** Ibid. Глава XI.
***** Ibid. Глава XI.
443

M. M. Ковалевский
Все действия Августа, все его мероприятия стремились открыто к
установлению монархии. Он отнял у народа законодательную власть и
право судить государственные преступления, но он оставил за ним
право избрания сановников. Тиверий пошел еще дальше в том же
направлении и, опасаясь многочисленных сборищ, перенес в руки
раболепного сената право замещения должностей, чем и обеспечил себе
возможность занять их собственными креатурами*. Неограниченность власти,
какой пользовались преемники Августа, Монтескье объясняет тем, что
самой абсолютной является сменяющая народовластие монархия; в
этом случае в руки самодержца переходит весь авторитет народа,
который не умеет поставить сам границ своему всемогуществу**. Власть
императоров Рима была поэтому даже более тиранической, чем власть
монархов новой Европы; она была результатом соединения в одном
лице власти всех римских сановников. Будучи диктаторами,
народными трибунами, проконсулами, цензорами, первосвященниками, при
желании - консулами, императоры нередко осуществляли правосудие,
тогда как монархи Европы - обыкновенно только законодатели, но не
судьи. Сохранив за собою право помилования, императоры перенесли
на поставленных ими лиц ненавистное народу право назначить
наказания и производить конфискации***.
Процесс вырождения старинной римской конституции не
ограничился упрочением деспотизма; последний вскоре уступил место
анархии; гражданская власть оказалась бессильной уравновесить власть
военную; каждая армия пожелала иметь своего императора****. Щедрые
подачки в пользу солдат с целью снискать их поддержку внесли
роскошь в среду, которая по силе вещей должна довольствоваться
необходимым для жизни. Армия стала возводить и низлагать императоров
исключительно из денежного расчета, из желания получить новые
подачки или отомстить за недоплату обещанных. Во времена Декия Римская
империя уподобилась военной аристократии, правящей Алжиром, где
армия возводит и низводит беев по своему выбору. Настали моменты,
когда, как например, к концу царствования Валериана и в правление
сына его Галиена, тридцать претендентов оспаривали престол друг у
друга. Если империя удержалась тем не менее в течение еще нескольких
столетий, то только потому, что среди всеобщего падения тех
добродетелей, которые доставили римлянам владычество над миром, а именно
осторожности, мудрости, постоянства, любви к славе и любви к
родине, уцелело их военное искусство. Благодаря ему, несмотря на слабость
и тиранию своих правителей, Риму удалось долгое время сохранить все
* Ibid. Глава XIII и XIV.
** Ibid. Глава XV.
*** Ibid. Глава XVI.
**** Ibid. Глава XV.
444

ДУХ ЗАКОНОВ
приобретенное, но когда порча проникла и в армию, он сделался
добычею всех народов.
В «Соображениях о причинах величия и падения римлян»
Монтескье, как видно из сказанного, не довольствуется одним
констатированием факта постепенного исчезновения политической свободы, но и
связывает ее судьбы с удержанием или исчезновением той системы
противовесов, существование которой он констатировал ранее в Англии.
Эту систему равновесия властей он находит в Римской республике в
факте разделения верховенства многочисленными сановниками,
поддерживающими, задерживающими и умеряющими друг друга*.
Таким образом, политический идеал «Соображений» тот же, что и
«Персидских писем», где, как мы видели, пристрастие Монтескье
вызывает уравновешенная сословиями и верховными палатами
монархическая власть, но идеал этот получает теперь историческое обоснование в
примере самого могущественного народа, когда-либо существовавшего
в мире. Так как из новых государств в одной только Англии,
придерживающейся той же системы разделения и равновесия властей,
конституция ставит себе сознательной целью политическую свободу**, а другие
страны владеют ею лишь в той мере, в какой сохранили эти
противовесы, то неудивительно, что в «Духе законов» Монтескье на анализе этих
двух образцовых конституций построит свой идеал свободного
государства, одинаково далекого от анархии и произвола, деспотизма
толпы и деспотизма единоначалия. Вместо того чтобы изменяться со
временем, как думают многие критики, политические пристрастия
Монтескье остаются прежними; он только раскрывает их с большею
полнотою. Мы имеем дело не с обратившимся в монархиста республиканцем,
а с человеком, которого история и наблюдение над действительностью
привели к убеждению, что свобода возможна при всякой форме
правления, допускающей раздел верховенства.
Но «Соображения о причинах величия и падения римлян»
знаменуют собой и другой прогресс в развитии политической доктрины
Монтескье. Он не ограничивается более одним указанием на то, что с
исчезновением системы противовесов правительство клонится к деспотизму
и анархии; он пытается еще открыть отдаленные причины этого
регресса и столько же в экономических, сколько и в нравственных условиях
обществ: в исчезновении первоначального равенства и в развитии
роскоши. Он делает еще шаг далее в истолковании тех сокровенных
пружин, которыми держатся учреждения, говоря о роли, какую
постепенное расширение территории и включение в пределы империи
разнородных по климату и расе элементов оказали на изменение основ старин-
* Глава XI «Духа законов», глава 3 и след.
** Ibid., «Дух Законов», книга XI, глава II. —
445

M. M. Ковалевский
ной конституции. Таким образом, уже в этом трактате, вышедшем в
свет четырнадцатью годами ранее «Духа законов» (в 1734 г.), намечены
те основные точки зрения, с которых Монтескье подвергнет своему
анализу юридические нормы и учреждения разнообразнейших народов
земного шара, как древних, так и новых.
4
«Дух законов» затрагивает столько вопросов общественного и
политического характера, что нам не может быть поставлено в вину, если в
общей характеристике, какова настоящая, мы ограничимся указанием
лишь некоторых сторон этого сочинения. Но прежде всего нам
предстоит познакомить читателя с общим его планом и показать
зависимость отдельных книг и параграфов. Это тем более необходимо, что
многие критики ставят Монтескье в вину отсутствие руководящей
мысли и искусственное соединение воедино летучих заметок и нередко
простых анекдотов. Что позволило автору «Духа законов», спросим мы
словами Гельвеция, выйти из хаоса противоречивых законов, одержать
победу над мраком, подобно герою Мильтонова «Ада», и указать
другим руководящую нить из того лабиринта, какой представляют
глубоко изученные им права греков, римлян, вандалов и вестготов?*
Заглавие сочинения не дает еще ответа на этот вопрос - как нет его и в
следующем заявлении самого автора: «Наблюдая людей, я убедился, что,
несмотря на характеризующее их разнообразие законов и нравов, они
руководствуются не одними пристрастиями; я установил принципы,
после чего частные случаи сами подошли под них; историческая жизнь
отдельных наций представилась мне развитием этих принципов, и
каждый частный закон - связанным с прочими или зависящим от более
общего. Самые же принципы выведены мною не из моих предубеждений,
а из природы вещей».
Недостаточно сказать, в самом деле, что Монтескье поставил себе
задачу открыть причину всех законов или указать их зависимость от
физических и нравственных факторов, из которых складывается
обстановка тех или других наций. Сами эти факторы не представляют
неизменных величин; подлежат воздействию времени, входят отдельными
звеньями в общую цепь развития, благодаря которой живущие в лесах
германцы становятся, например, выражаясь языком того же
Монтескье, творцами сперва уравновешенной сословиями готической
монархии, и затем основанной на разделении властей английской
конституции. Мы вправе спросить себя поэтому, сознавал ли Монтескье эту
идею всемирной эволюции, этого неизбежного прогресса экономичес-
* Письмо Гельвеция к Монтескье по прочтении рукописи «Духа законов».
446

ДУХ ЗАКОНОВ
ких форм*. Ничто в его сочинении не доказывает этого, ничто не дает
права утверждать, что идея преемства была тою руководящей нитью,
которая позволила ему выйти с успехом из массы накопленных им
исторических фактов и наблюдений**. Место общей теории развития
занимает у него частное обобщение, идущее наперекор такой гипотезе.
По мере своего территориального расширения свободные в выборе и
часто меняющие свое внутреннее устройство государства
приближаются, думает он, к неподвижности восточной деспотии. Избежать такого
исхода можно только или воздержавшись от неограниченного
распространения своего владычества над другими народами, или связав их
судьбы со своими собственными путем установления федерации,
примиряющей преимущества автономии и той более широкой
безопасности, какую обеспечивает обширность области и населения. Такова, на
мой взгляд, центральная мысль автора «Духа законов», позволяющая
ему в равной мере интересоваться раскрытием и тех причин, какими
обусловливается свобода народов, едва вышедших из первобытного
состояния, и тех, от которых зависит политическое бесправие, в каком
жили и живут жители империй Азии и востока Европы. Она позволяет
ему включить в сферу своих обобщений соображения насчет
политических судеб республик древности, в частности насчет их вырождения в
единоначалии. Она вызывает в нем желание постоянного
сопоставления античной культуры с современной, так как республики, подобные
Венеции или Голландии, по мере утраты ими политического
равновесия в такой же мере склоняются к тирании, в какой готическая
монархия переходит в подобие восточной деспотии. Этот частный закон
извращения политических форм по мере изменения прежней обстановки
занимает в книге Монтескье то самое место, какое в новейших
сочинениях по социологии - теория эволюции.
Процесс, совершающийся в сфере политических учреждений,
определяет в его глазах все прочие. Отсюда возможность говорить об
отношениях, в каких воспитание, торговля, гражданские законы, законы о
* В неизданных отрывках из его сочинений я встретил, правда, одно место,
доказывающее употребление им самого термина «прогресс», но в смысле, отличном от
современного. «11 ne faut presque rien pour donner à un peuple les préjuges d'un autre, et le progrès
peut être si grand qu'il change, pour ainsi dire, tout le génie <ic la nature humaine».
«Pensées et Fragments inédits de Montesquieu», с 302. («Почти ничего не требуется для того,
чтобы внушить одному народу предрассудки в отношении другого народа, и этот
прогресс может быть столь велик, что изменит, так сказать, все свойства
человеческой природы». - Ред.)
** Вольтер справедливо упрекает его в том, что он недостаточно оттенил общность
процесса развития. «Il parait que partout la société humaine a été formée, говорит он, par
de petites peuplades qui, après s'être plus ou moins civilisées, ont fini par se réunir ou par
être absorbées dans de grands empires». «Commentaire sur quelques principales maximes
de l'Esprit des Lois», в издании Монтескье 1928 года, том V, с. 379 («Представляется,
что человеческое общество повсюду сформировалось, говорит он, из небольших
народностей, которые, став более или менее цивилизованными, в конце концов
объединились или были поглощены большими империями». - Ред.).
447

M. M. Ковалевский
роскоши и т.д. стоят с природою отдельных форм правления.
Монтескье далек от мысли видеть в государственных порядках одну
надстройку экономического уклада, сложившегося на почве борьбы
интересов. Учреждения для него - основа, к которой должны приспособиться
все прочие устои нации. В республиках необходимо поэтому
возможное равенство состояний и поддерживающие простоту нравов законы о
роскоши, как в монархиях мыслимо существование допускающих
внешнее великолепие громадных состояний и не имеют смысла
предписания, задерживающие развитие социальных контрастов. В
республиках желательно ограничение торговой предприимчивости и роста,
тогда как то и другое несогласно с природою монархий. В республиках
немыслима свобода завещаний и необходим возможно равный раздел
наследства; в монархиях же майораты и субституции допустимы как
ведущие к созданию тех средостений, которые препятствуют ее
вырождению в неограниченное единовластие.
После сказанного понятно и принятое Монтескье распределение
материала по книгам и самый порядок следования этих книг. Сперва речь
идет о природе правительств и их жизненных принципов, затем о
приурочении системы воспитания к этой природе и этим принципам, о
соответствии им также всего законодательства, гражданского и
уголовного, в частности законов о роскоши, о личном и имущественном
положении женщин. Извращение форм правления и его причины занимают
после этого мысль автора, который в связи с установленным им
тяготением правительств к деспотии говорит затем о зависимости,
существующей между системами народной обороны и формами
государственного устройства, между политической и гражданской свободой, с одной
стороны, политическими учреждениями и обусловленными ими
уголовными законами - с другой. Податная система приводится в
соответствие с природой и жизненными принципами республиканских,
монархических и деспотических правительств; как с ними же ставится в связь
существование или отсутствие гражданского рабства и большей или
меньшей зависимости женщин и детей от главы семейства.
Обусловливая собою все эти различия, формы правления в свою
очередь обусловлены климатом и всею совокупностью физических причин,
в том числе протяжением занятой народом территории и более или
менее благоприятным расположением страны в отношении к торговым
путям. Отсюда ряд книг, посвященных обсуждению всех этих вопросов, в
том числе того, в какой мере климат содействует или препятствует
развитию политического рабства, в какой мере сложившиеся под его
влиянием нравы и привычки налагают свой отпечаток на законодательство.
Монетная система, а затем численность населения приводятся в связь с
формами политического устройства. Отдельные книги (24 и 25) отведе-
448

ДУХ ЗАКОНОВ
ны обсуждению возможных отношений церкви и государства,
отношений изменчивых сообразно форме правления. Сочинение заканчивается
рассуждениями о различной природе законов, божеских и естественных,
гражданских и политических, а также о порядке составления
положительных. Экскурсами и иллюстрациями уже сказанного надо считать
распространенные историко-юридические диссертации о
происхождении и развитии наследственного права у римлян и феодального
законодательства в связи с переменами, пережитыми французской монархией.
5
Монтескье отводит, правда, целую книгу рассуждениям о воздействии
климата на характер учреждений и считает его сильнейшим из тех,
какими определяется политический уклад наций*. Но из этого отнюдь не
следует, чтобы в его сочинении можно было найти систематическое
объяснение влияния физических факторов на экономический,
гражданский или политический строй отдельных народов и государств. В
большинстве случаев он только развивает взгляды, высказанные еще в
древности Гиппократом и нашедшие отголосок себе в сочинениях как
Аристотеля, так и Бодена.
Нельзя же считать законами народной психологии такие общие
положения, как то, например, что холод содействует развитию энергии и
ослабляет чувственность, а жара порождает леность, робость и
изнеженность**. Правда, некоторые заявления Монтескье дают повод
причислить его к прямым предшественникам того научного метода,
который неразрывно связан с именем основателя социологии и ищет
объяснения отдельных явлений общественной жизни в массе
взаимодействующих факторов, в числе которых далеко не последнее место
принадлежит физическим. Любой позитивист охотно подпишется под
следующими словами: климат, религия, законы, принципы правительства,
примеры прошлого, нравы, привычки - вот из чего слагается общий
дух наций***. Но, к сожалению, такие положения являются в «Духе
законов» не более как общим местом; автор не раз забывает о
необходимости дать им фактическое обоснование; мало того, вопреки
собственным его утверждениям, Монтескье разделяет общий предрассудок
своих современников, который состоит в сведении всевозможных
факторов к одному важнейшему - политическому****. Подобно тому, как в
* Ibid. Книга XIX. Глава XIV.
** Ibid. Книга XIV. Глава II.
*** Ibid. Книга XIX. Глава IV.
**** В своем комментарии на «Дух законов» Вольтер упрекает даже автора в том, что он
придал климату слишком большое значение. Вольтер: «Условимся, таким образом,
что если климат делает людей блондинами или брюнетами, то правительство
формирует их добродетели и пороки».
15- 1614
449

M. M. Ковалевский
наши дни преимущественное занятие экономическими вопросами
заставляет многих мыслителей выдвигать на первый план перемены в
производстве, объясняя ими даже такие простейшие факторы всякой
общественной эволюции, как рост населения и соответственно большая
его густота, так точно в XVIII веке заинтересованность общества в
изменении существующих политических порядков обусловила собою
попытку объяснить их влиянием разнообразнейшие стороны в развитии
гражданственности. Эта односторонность свойственна в равной мере и
д'Аржансону28, видящему в абсолютизме и крайностях
административной централизации источник всех бед, от которых страдает Франция, и
Руссо, для которого поступательный рост общества связан с
восстановлением принципа народного самодержавия и торжеством общей воли
над частным, вне чего не существовало и не может существовать,
думает он, закономерных правительств. Монтескье не выделяется из среды
своих современников и продолжает традицию английских публицистов
XVII века с Гоббсом и Локком во главе, когда делает попытку
объяснить гражданские и экономические порядки отдельных наций их
государственным строем. Чтобы примирить такое воззрение с раньше
высказанным взглядом о главенстве физических факторов над всеми
прочими, он пытается развить ту мысль, что влияние природы и климата
имеет решающее значение только в среде дикарей и что, переходя к
высшим порядкам общежития, мы встречаемся со столь же всесильным
воздействием политических форм как на экономический строй, так и на
гражданский, так, наконец, и на умственный уклад наций. Очень
выпукло это положение развито в 27 главе XIX книги «Духа законов». На
примере Англии Монтескье пытается раскрыть влияние политических
учреждений. Ограничившись беглым замечанием: «не говорю, чтобы
климат не определил собою в значительной мере законы, нравы и
привычки англичан» и выгородив себя таким образом от упрека в
непоследовательности и противоречиях, автор «Духа законов» приписывает затем
исключительно свободным учреждениям страны и порожденному ими
духу независимости и самоопределения даже такие факты, как изобилие
в Англии религиозных сект и общую терпимость ко всем и каждой из
них, за исключением католицизма, да и то лишь потому, что последний
некоторые правители хотели навязать силой. Политическим строем
Англии, благоприятным, как он думает, развитию индивидуализма,
объясняет Монтескье и такие особенности народной психологии, как
уважение, каким пользуются у англичан, с одной стороны, личные качества, а
с другой - богатства. В нем же ищет он источник тому, что англичанам
неизвестна та изысканная вежливость, какой отличаются, например,
французы и которая в глазах Монтескье неразрывно связана с
леностью, порождаемой в них абсолютизмом. Такие мало связанные между
450

ДУХ ЗАКОНОВ
собою черты народного характера англичан, как гордость, робость,
пристрастие к сатире, богатство фантазии и недостаток утонченного
литературного вкуса, искусственно связаны им с существующими в стране
порядками представительства и самоуправления.
Государственный строй служит для Монтескье таким же ключом к
раскрытию причин психических особенностей и исторических судеб
отдельных наций, каким для Эдгара Кине и Фюстель де Куланжа2''
является религия, для Ренана10 и Тэна11 - раса, а для узких толкователей
марксизма - изменение порядков производства. Так, например, для
Монтескье кажется несомненным, что гражданское рабство всего терпимее в
деспотиях, так как в них существует уже рабство политическое*.
Крайняя подчиненность женщин вполне отвечает в его глазах духу
деспотического образа правления, свобода же их мирится с принципами
монархии**. Земля возделывается хорошо или дурно не в виду меньшего или
большего ее плодородия, а в прямом отношении к свободе населяющего
ее народа***. Монархический и всякий вообще умеренный образ
правления, думает Монтескье, благоприятен распространению христианства,
деспотизм же, как следует, между прочим, из примера Китая, враждебен
ему****. И торговая деятельность стоит в прямом отношении к
государственным порядкам. При единовластии торговля имеет в виду предметы
роскоши, при многовластии же - предметы необходимости. Обширные
торговые предприятия более обычны в республиках, нежели в
монархиях. Роскошь желательна в последних и гибельна в первых*****.
Преувеличенное значение, какое Монтескье признает за
политическими учреждениями при объяснении особенностей народной
психологии и народного быта, стоит в прямой связи с тем представлением,
какое он составил себе о роли законодателя. Он думает, что последний
ставит себе целью привести в соответствие с жизненным принципом
избранной им формы правления все положительные стороны народной
жизни. Так как гражданские законы зависят от политических, говорит
он в книге XXIX, главе 13, то при заимствовании того или другого
гражданского закона одним народом у другого необходимо прежде
всего задаться вопросом: существуют ли у обеих наций одинаковые
политические учреждения? Таким образом законодатель сознательно
избирает те или другие нормы имущественного, семейного, договорного
или процессуального права, смотря по образу правления, рискуя при
этом даже вступить в коллизию с общим духом наций. Соображаться с
ним, говорит Монтескье в книге XIX, главе 5, можно только тогда, ког-
* Ibid. Книга XV. Глава XIII.
** Ibid. Книга XVI. Глава IX.
*** Ibid. Книга XVIII. Глава III.
**** Ibid. Книга XIX. Глава XVIII.
***** Ibid. Книга XXI. Глава XVI.
15*
451

M. M. Ковалевский
да он не противоречит принципам существующей у народа формы
правления. Как отлична подобная точка зрения от ходячих ныне
представлений! Мы полагаем, что учреждения не делаются, а растут, что причины,
как внутренние, так и внешние, как данные природой, так и созданные
искусством людей, обусловливают собою их эволюцию. Для нас роль
законодателя сводится к тому, чтобы в каждый данный момент открыть
наиболее подходящие средства к удовлетворению запросов,
поставленных жизнью. Совершенно иначе представляет себе процесс развития
государственных учреждений тот, кто, имея постоянно перед глазами,
подобно Монтескье, пример древних законодателей, полагает, что форма
политического устройства может быть предметом свободного выбора,
выбора удачного или неудачного, но всегда имеющего решающее
значение, так как им определяется дальнейшая судьба нации.
Прибавим к этому, что идея роста, лежащая в основе всех
современных представлений о прогрессе, была совершенно чужда Монтескье. В
«Духе законов» постоянно идет речь о вырождении того или иного
правительства, как изменившего своей природе или своему жизненному
принципу. В нем нельзя встретить ни одной фразы, которая бы
говорила о естественном и постепенном расширении основ государственного
верховенства по мере материального и духовного развития наций.
В уцелевших отрывках из неизданного сочинения «Об
обязанностях» как нельзя лучше выступает основная мысль автора «Духа
законов» касательно незыблемости и неизменности раз установившейся
формы правления, по крайней мере до тех пор, пока для нее, как и для
всего земного, не настанет период вырождения.
Случай и личные особенности (le tour d'esprit) тех, кто соединился в
гражданское сообщество, определили собою существование стольких
же различных форм правления, сколько имеется народов. Все эти
формы одинаково должны считаться хорошими, так как одинаково
отвечают желанию договаривающихся сторон. То, что на первых порах было
делом выбора, сделалось со временем необходимостью. «Одному
насилию предоставлено отныне изменять форму правления даже на лучшую
против существующей»*. В другом, тоже неизданном, рассуждении о
политической свободе можно найти у Монтескье выражение той же
веры в необходимость держаться раз установленного государственного
порядка. «Я отнюдь не думаю, чтобы пристрастие к одному образу
правления должно было отвратить от всех прочих. Лучшим
обыкновенно является тот, под сенью которого мы живем. Человек
благоразумный необходимо должен любить его. Ведь нельзя опрокинуть этого
порядка, не изменивши обыкновений и нравов. Человеческая же жизнь
* «Pensées et fragments inédits de Montesquieu, publiés par le baron Gaston de Montesquieu»,
с 399.
452

ДУХ ЗАКОНОВ
коротка, и я не вижу поэтому, какую пользу люди нашли бы в
перемене раз сложившихся привычек»*. Согласно такому взгляду, свободным
народом в глазах Монтескье является всякий, живущий под властью
законов установленного правительства**. Отказ в повиновении властям
допустим только в одном случае, когда правительство вступит в
столкновение с создавшим ее законом, другими словами, когда раз
установленная форма государственного устройства будет насильственно
изменена самими властями***.
Итак, в глазах Монтескье государственные порядки, раз созданные,
призваны существовать вечно. Всякая попытка к их низвержению,
сверху ли или снизу, одинаково преступна и должна быть остановлена силою.
Являясь чем-то неизменным среди изменчивых условий народной
жизни, форма правления тем самым приобретает значение решающего
фактора в судьбах нации. Она естественно оказывает отпор всему, что
несогласно с ее жизненным принципом, и принимает, наоборот, под
свою защиту все, что так или иначе содействует ее собственному
упрочению. Согласно сказанному, восточные деспотии враждебны
христианству и проводимой им нравственности. Милосердие, предписываемое
Евангелием, было бы препятствием к свободному обнаружению
деспотом того гнева, который побуждает его к кровавому самосуду и
всевозможным жестокостям****. Самые святые и возвышенные догматы,
утверждает Монтескье, могут иметь крайне пагубные последствия, раз они
не согласованы с принципами, на которых опирается гражданское
общежитие, и, наоборот, ложные догматы, согласованные с этими
принципами, нередко имеют самые выгодные последствия*****. Ввиду
сказанного Монтескье полагает, что вновь возникающая в государстве религия
всегда приспособляется к его политическим порядкам. Ведь люди,
практикующие ее и содействующие ее распространению, рассуждает он,
обыкновенно не имеют других представлений о государственном строе,
кроме тех, какие внушены им существующими учреждениями******.
Но если государственный строй имеет решающее значение для
успеха даже тех или других верований, то, с другой стороны, выбор
законодателем религии зависит от ряда причин, в числе которых наравне с
климатом, почвою и большей или меньшей густотой населения мы
находим обусловленный ими обычный строй жизни, нравы, привычки,
экономический и гражданский строй, что в общей сложности и
определяет собою дух той или другой нации. «По-видимому, - говорит Мон-
* Ibid, с. 416.
** Ibid, с. 415.
*** «Рассуждение об обязанностях». Ibid, с. 381.
**** Книга XIV. Глава III.
***** Книга XXIV. Глава XIX.
****** Книга XXIV. Глава V.
453

M. M. Ковалевский
тескье, - сам климат установил границы распространению христианства
и магометанизма»*. Говоря это, он, по-видимому, не дает себе отчета в
том противоречии, в каком это утверждение стоит с высказанной им же
мыслью о соответствии верований государственным учреждениям.
Правда, это противоречие может быть разрешено признанием, что те и
другие одинаково стоят в связи с климатом, и эта мысль, как мы сейчас
увидим, не чужда была Монтескье, так как вслед за Гиппократом и Бо-
деном он готов был признать, что способность к самодеятельности, а
следовательно и к самоопределению, проявляется в большей степени
северными народами, нежели южными. Объяснение этого различия он
находил в том, что «холодный воздух, сжимая конечности наружных мышц
и сокращая таким образом их длину, с одной стороны, содействует
приливу крови к сердцу, а с другой - увеличивает силу самих мышц»**.
Если Монтескье, допуская влияние природы на характер
разнообразнейших проявлений общественности, в то же время придает
решающее значение не физическим факторам, а учреждениям, то объясняется
это тем, что в его глазах добрый законодатель призван бороться с
влиянием климата***, поощряя с этой целью, например, трудолюбие там,
где жара делает людей ленивыми, или запрещая употребление
горячительных напитков там, где они могли бы причинить особенно сильный
вред для здоровья.
Чем ближе знакомишься с текстом «Духа законов», тем более
убеждаешься в том, что мысль Монтескье постоянно переходила от теории
воздействия климата на дух народный и соответственно на нравы и
учреждения к учению об успешной борьбе законодателя с природными
факторами. Трудно не считать, например, выражением первого взгляда
следующие категорические утверждения: «Различие потребностей в
разных климатах вызвало различия в образе жизни, а эти последние
обусловили собою различие в законах, в том числе и тех, которые
определяют порядок государственного устройства»****. Так, в южных
климатах, где люди склонны к лени, необходим страх наказания, чтобы
заставить их работать. В этих климатах поэтому рабство менее
противно разуму, чем в северных*****. С другой стороны, то обстоятельство,
что в южных климатах женщины старятся рано, благоприятно
одинаково и браку с малолетними, от которого в свою очередь зависят
подчиненное положение супруги и многоженство. Неравенство в правах
между полами свойственно поэтому жарким странам, скорее Азии, чем
Европе******. Но там, где климат потребовал подчинения женщин, не-
* Книга XXIV. Глава XXVI.
** Книга XIV. Глава II.
*** Книга XIV. Глава V.
**** Книга XIV. Глава X.
***** Книга XV. Глава VII.
****** Книга XVI. Глава II.
454

ДУХ ЗАКОНОВ
мыслима всегда стремящаяся к равенству республика и уместно
единовластие. Такова одна из причин, прибавляет Монтескье, которые
помешали установлению демократии на Востоке*. Так как большая жара
изнуряет силы и ослабляет мужество, то немудрено, если деспотизм
свойственен по преимуществу жарким странам**. Сравнение в этом
отношении Азии с Европой дает право заключить, что первая более призвана
природой к неограниченному образу правления, чем вторая. В Европе
большинство стран тянется с юга на север, а это имеет то последствие,
что в каждой из них встречается различие в климатах. Наоборот, в Азии,
за исключением Сибири, все государства главной своей массой
принадлежат к тропической зоне. Свобода находит еще одного союзника в
Европе, которого не знает Азия и который также стоит в связи с ее
умеренным климатом. Обилие атмосферических осадков при отсутствии
больших жаров вызывает образование ледников и обусловливает богатство
рек водою. В Азии же степи примыкают к степям, горные
возвышенности свободнее от снегов, ледники редки, реки мелководны и потому не
могут служить серьезной преградой к завоеваниям. Физические условия
Азии, заканчивает Монтескье, враждебны поэтому сепаратизму и
благоприятны объединяющей и сдерживающей власти деспотов. Об Азии
нельзя сказать, как о Европе, что в ней климат является одним из
условий создания государств средней величины, государств, в которых
политическое единство может быть обеспечено и при господстве законов.
Качество почвы, думает Монтескье, также может быть одним из
обстоятельств, влияющих на выбор той или другой формы правления.
Необыкновенное плодородие освобождает земледельца от необходимости
усиленных работ, парализует его энергию и делает его способным к
подчинению. Этим объясняется, говорит Монтескье, почему
единовластие всего чаще встречается в странах, богатых естественными
продуктами, тогда как, наоборот, неблагодатная почва, подобная каменистым
землям Аттики, благоприятна многовластию или республике***.
Островное положение также может считаться одним из условий
сохранения свободы****. Им отчасти объясняется, почему Англия
определила в этом отношении все прочие страны. Монтескье
преувеличивает значение этой оторванности Англии от континента Европы,
утверждая между прочим, что она является для нее препятствием ко всякой
завоевательной политике; тогда как в действительности ею
обусловливается только преобладание у англичан морских сил и войн над
сухопутными*****.
* Книга XVI. Глава IX.
** Книга XVII. Глава II.
*** Книга XVIII. Главы I и II.
**** Книга XVIII. Глава V.
***** Книга XIX. Глава XXVII.
455

M. M. Ковалевский
Большая или меньшая густота населения также является в глазах
Монтескье одним из физических факторов, определяющих собою
различие в условиях гражданственности; от нее зависит, думает он, выбор
нацией господствующих промыслов и соответственно важнейших
средств продовольствия. Страны пастушеские отличаются
сравнительно слабой населенностью, так как могут доставить пропитание лишь
небольшому числу жителей; иное дело - страны земледельческие, а тем
более винодельные*. Монтескье высказывает таким образом взгляды,
повторяемые в наше время марксистами, полагающими, что рост
населения зависит от перемен в производстве, а не обусловливает сам
собою, как я думаю, этих перемен**.
С господством первобытных промыслов Монтескье ставит в связь и
некоторые особенности домашнего быта практикующих их наций.
Совершенно правильно, но в полном противоречии с некоторыми
современными этнологами, например, Гроссе, он полагает, что у народов,
живущих преимущественно охотой и рыболовством, брак не носит
характера нерасторжимого союза. Перемена женщин у них - обычное
явление и принимает нередко форму беспорядочного сожития***.
Монтескье обращает также внимание на те особенности в быте кочующих
или недавно прекративших свои кочевья племен, которые в наше время
обнимаются понятием материнской семьи. Предваряя до некоторой
степени открытия современной этнологии, он отмечает уже
выдающуюся роль теток со стороны матери, сестер и их нисходящих у германцев
времен Тацита32 и даже в позднейшую эпоху редактирования
Салической правды****. Другие черты тех же патриархальных порядков -
включение жениха в семью невесты на острове Формоз*****,
наследование престола женщинами наравне с мужчинами у древних египтян и
пример женовластия, выступающий в предании об амазонках, наконец,
гостеприимный гетеризм, удерживавшийся в обычаях массагетов, -
останавливают на себе его внимание. Но вместо того чтобы видеть в них
отдельные стороны материнского рода, еще сохранившего некоторые
переживания беспорядочного сожития, автор «Духа законов»
старается связать эти факты с культом женских божеств, например, Изиды, в
честь которой, говорит он, за женщинами признан был в Египте
верховный авторитет в семье и обеспечена возможность занятия общест-
* Книга XXIII. Глава XIV.
** См., например, брошюру М.В.Ганушкина «Народонаселение как самостоятельный
фактор в экономической эволюции», с. 40. Не низкая плотность населения
обусловливает собою низкую экономическую культуру, а наоборот, бедность
экономической культуры не позволяет иметь большую плотность населения и задерживает его
рост.
*** Книга XVIII. Глава XIII.
**** Книга XVIII. Глава XXII.
***** Книга XVIII. Глава IV.
456

ДУХ ЗАКОНОВ
венных должностей*. Религией также надо, по его мнению, объяснить
происхождение таких, например, фактов, как добровольное
проституирование себя незамужними женщинами в храме Венеры у ликийцев,
факт, к которому Монтескье снова возвращается в своей поэме прозою,
озаглавленной «Храм в Книде». Культ, оказываемый Венере многими
народностями, пишет он, здесь скорее может считаться профанацией
веры, нежели религией; этой богине посвящены храмы, в которых
девушки отдаются прохожим и составляют себе приданое из получаемых
таким образом доходов. В других капищах той же богини замужние
женщины раз в жизни отдаются любому по выбору, бросая на алтарь
полученную ими плату. Имеются, наконец, и такие, в которых
куртизанки изо всех стран, окруженные большим почетом, чем замужние
женщины, приносят свои пожертвования**.
Чтобы понять причину, по которой Монтескье, впервые
отметивший эти факты, не имел возможности открыть действительную их
природу и подвести их, как делают современные этнологи, под общий тип
переживаний свободного общения полов, надо принять во внимание,
что сочинение Лафито" о нравах американских дикарей, в котором
следует видеть первую попытку систематического описания материнского
рода и уцелевших в нем следов беспорядочного сожития, появилось
десятки лет спустя после выхода в свет «Духа законов». Без сближения с
фактами древнеамериканской жизни разрозненные свидетельства
греческих и римских писателей об отношениях, не имеющих ничего
общего с властью мужа над женой и отца над детьми, не могли сделаться
основанием к построению теории естественного роста семьи и рода,
начиная с ничем не регулированного общения и материнства и оканчивая
возникновением патриархата и агнатического родства.
Но если заслуга Монтескье в отношении к истории ранних форм
брака сводится только к констатированию некоторых фактов, не
укладывающихся в готовые рамки римской семьи с manus и patria potestas***, то
в то же время своей гипотезой о связи некоторых форм внебрачного
сожития с почитанием зиждительных сил природы он оказал
решительное влияние на взгляды Дюлора, автора весьма известного некогда
трактата о фаллическом культе («Divinités Génératrices et le culte du
phalus»). Если во всю первую половину столетия до появления
знаменитого «Mutterrecht» Бахофена34 и одновременно с ним «Этюдов о
первобытной семье» Макленана15 факты материнства объясняемы были
влиянием религиозных представлений, вместо того чтобы считаться
источником возникновения последних, то в этом трудно не признать времен-
* «Sur la jalousie» в «Pensées et fragments», с. 291 и след.
** «Le temple de Cnide», premier chant.
*** отцовской властью (лат.) - Ред.
457

M. M. Ковалевский
ного торжества тех взглядов, зародыш которых находится в «Духе
законов».
Я остановился, может быть подробнее, чем следует, на
характеристике этой стороны учения Монтескье отчасти потому, что о ней вовсе
не заходит речь в существующих комментариях на его книгу, отчасти
же ввиду того, что она как нельзя лучше иллюстрирует изменчивость
той точки зрения, с которой он объясняет возникновение различий в
нравах, законах и учреждениях. Мы видели, что физическим факторам
он придает первенствующее значение в быте диких и варварских
народностей; но это обстоятельство не помешало ему искать для
особенностей их брачного права ближайшего объяснения в верованиях,
возникновение которых не приведено им в то же время ни в какую причинную
связь ни с климатом, ни с почвою, ни с продовольствием. Его внимание
приковано было одновременным присутствием в быте, например,
египтян, культа богини Изиды и высокого относительно положения
женщин. Этого было достаточно для него, чтобы признать между обоими
явлениями отношение причинности и потерять из виду одновременное
воздействие других, может быть более сильных и притом первичных
факторов. В других случаях, наоборот, Монтескье минует все
посредствующие звенья, считая возможным толковать, например, связи
первобытных промыслов с политической свободой, которой пользовались
древние германцы на своих народных вечах во времена Тацита и на
сменивших их со временем мартовских и майских полях.
Он гораздо ближе стоит к современным историкам права, когда
утверждает, что климатом, почвою и поставляемыми ею продуктами
обусловливаются нравы, обычаи нации и вообще совокупность того, что
носит уже у него столь облюбованный впоследствии германской
исторической школой термин народного духа - l'esprit général d'une nation*.
Любопытно отметить, однако, что в числе элементов, из которых
слагается этот народный дух, мы не находим у Монтескье влияния
расы или национальности, так сильно подчеркнутое впоследствии
школою Савиньи16 и Эйхгорна". Его точка зрения ближе стоит к той, на
какую становятся современные представители сравнительного
правоведения, заявляющие, например, устами Поста, что им не удалось
приурочить господства тех или других обычаев к распространению той или
другой расы, и что однохарактерные учреждения повторяются сплошь
и рядом у народностей и не родственных между собою, но проходящих
одну и ту же стадию развития**.
Толкуя о влиянии физических факторов, Монтескье преследует не
одни теоретические задачи. Тот вывод, что нравы, обычаи и общий дух
* Книга XIX. Глава I и след.
** «Die Anfänge des Staats- und Rechtslebens», c. 3-4.
458

ДУХ ЗАКОНОВ
нации обусловливаются климатом, почвою и продовольствием, имеет в
его глазах то практическое значение, что указывает законодателю на
его действительное призвание. Он должен считаться с народным духом
и приурочивать к нему свои мероприятия. Связь тех или других нравов
и обычаев, источник которых лежит в природе, с формою правления
так велика, что в деспотии достаточно малейшего изменения в них,
чтобы вызвать революцию и положить насильственный конец
единоначалию*. Но, рекомендуя законодателю сообразоваться с влиянием
физических факторов, Монтескье в то же время настаивает на
необходимости непосредственной борьбы с ними, говоря, что только этим путем
можно остановить расслабляющее влияние жаркого климата,
воспрепятствовать развитию лености и изнеженности. Природа и климат,
говорит Монтескье, имеют всеопределяющее значение только между
дикарями (la nature et le climat dominent presque seuls sur les sauvages),
очевидно потому, что они не нашли еще в лице законодателя человека,
способного воспротивиться одностороннему их воздействию.
Так как законодателю Монтескье в то же время дает совет
сообразовать свои мероприятия с жизненным принципом избранной им или
ранее его возникшей формы правления, то не мудрено, если ему не раз
приходится жертвовать соответствием издаваемых им норм с
природою необходимости приурочить их к политическому укладу.
Монтескье прямо заявляет, что законодатель сообразует свои мероприятия
с духом нации лишь в том случае, когда они не входят в конфликт с
принципами существующего в стране правительства**. Таким образом,
решающее значение все же остается за последними, и мы вправе будем
сказать, что для Монтескье, как веками ранее для Аристотеля,
важнейшим элементом различий между народами и государствами является
избранная ими форма правления.
Социология не в состоянии была, разумеется, навсегда
удовольствоваться этим более внешним, нежели внутренним критерием. Ввиду
доказанной историей смены государственных порядков вместе с ростом
нации, она не могла также смотреть на эти порядки как на нечто
незыблемое и неизменное. Применение сравнительного метода позволило
открыть ближайшую связь политических форм с экономическими и
обусловленным ими общественным укладом, а того и другого - с ростом
знаний и техники. С политических форм внимание социологов
перенесено было поэтому на изучение общественного уклада и служащих ему
фундаментом типов народной экономии; одной из важнейших задач,
еще не выполненных обществоведением, является в наше время
раскрытие той внутренней связи, в какой чередование отдельных типов хозяй-
* Книга XIX. Глава XII.
** Книга XIX. Глава V.
459

M. M. Ковалевский
ства стоит с умственной эволюцией и приложением добытых наукою
законов к производству.
Из сказанного не следует, однако, чтобы сделанная Монтескье
попытка найти объяснение существующих между нациями различий во
взаимодействии физических факторов и свободной деятельности законодателя
лишена была всякого значения. Одно уже то обстоятельство, что она
позволила классифицировать явления, дотоле не сведенные ни в какую
систему, может считаться положительным приобретением для социологии.
Неправильное построение все же лучше отсутствия всякого
обобщения. Если, с другой стороны, мы зададимся вопросом, в чем лежит
ближайший источник этой неправильности, то как не признать, что
отсутствие в «Духе законов» идеи роста или эволюции в отношении к
верованиям, нравам, обычаям и учреждениям является ее коренным источником.
А между тем эта идея уже нашла талантливого истолкователя, которого
Монтескье не мог не знать, уже потому, что в Путевых его заметках
встречается в лице неаполитанца Вико упоминание о Scienza Nuova.
Остановись Монтескье на эволюционной точке зрения, он не счел бы
возможным связать наличность тех или других форм религиозного,
экономического, правового или политического укладов с одним воздействием
более или менее неизменного фактора, каким является природа, или с
такою случайной и искусственной причиной, как выбор формы правления
первым законодателем. Он открыл для нее более общий источник,
каким является прохождение тем или другим народом известной стадии
развития, наступление которой могло быть самое большее ускорено или
задержано климатом, почвою или волею законодателя, но отнюдь не
вызвано ими всецело. Но справедливо ли ставить в вину Монтескье
ошибки, от которых не сумели отделаться более близкие к нам по времени
историки культуры, в числе их Бокль". Ведь и для него физические условия
страны продолжают сохранять силу всеопределяющего фактора,
несмотря на то, что в его время Конту уже удалось, по крайней мере в
применении к историческим народностям, провести идею роста или
естественной эволюции от самых грубых форм фетишизма к научному
миросозерцанию и от состояния почти непрекращающейся войны к эре торжества
промышленности и торговли над милитаризмом.
6
Имя Монтескье популярно главным образом потому, что его считают
родоначальником доктрины, видящей в разделении суверенитета
необходимое условие политической свободы. Я настаиваю на том, что
теория разделения властей, как понимал ее Монтескье, сводится на деле к
разделению суверенитета. В этом и лежит ее глубокое отличие от уче-
460

ДУХ ЗАКОНОВ
ний средневековых публицистов об ограниченной сословиями
монархии. Фома Аквинат и позднее Фортескью и Боден высказывались в
пользу ограничения самодержавия сословными камерами, будут ли
ими имперский сейм, парламент или генеральные штаты и верховные
палаты, но они не требовали раздела суверенитета.
Теория Монтескье в этом отношении прямо примыкает к учению
политиков древности и итальянского возрождения о смешанных
формах государственного устройства, соединяющих в себе преимущества
аристократии, демократии и монархии. Подобно Полибию19,
Макиавелли или Джанотти, он ищет образец такой формы в республиканских
учреждениях Древнего Рима и сближает с ними затем английскую
конституцию. Выражение gouvernement mêlé применяется Монтескье в
равной мере и к Спарте, и к Риму, и к Китаю, и к Англии*.
В XI книге «Духа законов» прямо сказано, что политическая
свобода зависит не от того, принадлежит ли суверенитет монарху,
аристократии или народу, а от того, чтобы три власти, из которых слагается
верховная, оказались в разных руках. Демократия и аристократия, пишет
Монтескье, не могут считаться по природе свободными государствами;
политическая свобода встречается только при умеренных образах
правления, да и в них лишь в том случае, если нет злоупотреблений властью;
для этого же необходимо, чтобы одна власть останавливала другую**.
И ранее Монтескье автор «Океаны» Гаррингтон4" задавался мыслью о
том, чтобы установить равновесие властей (balancing of powers) путем
равномерного распределения их между имеющим законодательную
инициативу сенатом, принимающим окончательные решения народом
и приводящими их в исполнение сановниками***. Но тогда как
Гаррингтон кладет в основу своей теории разбор венецианской
конституции, по-видимому, более известной ему по трактатам Контарини,
Джанотти и Ботеро, нежели на основании прямого знакомства с ее приме-
* Так, в неизданных отрывках «Духа законов» мы читаем: «Каково же государственное
устройство Англии? Это - смешанная монархия, подобно тому как Лакедемон,
особенно до учреждения эфоров, был смешанной аристократией; как Рим, некоторое
время спустя после изгнания царей (des Roix), был смешанной демократией. Англия,
как видим, склоняется к монархии. Рим, где народ принимает решения и обсуждает
государственные дела, в большей мере тяготеет к демократии; Лакедемон, где за
народом было только решение, - к аристократии» («Pensées et Fragments», с. 115, 116).
(Здесь и далее отрывки из работ Монтескье, цитируемые автором по-французски, даны
в нашем переводе. - Ред.)
«В Китае существует смешанное правление, весьма тяготеющее к деспотизму по
причине огромной власти государя; отчасти к республике, вследствие цензуры и
известных качеств, основанных на любви и почтении к старшим; к монархии, в силу
установленных законов и упорядоченных судов, а также вследствие уважения к
решительности, проявляемой в опасных ситуациях, когда требуется сказать правду.
Три эти свойства носят весьма умеренный характер и сохраняются благодаря
особенностям климата» (Ibid, с. 128).
** Книга XI, глава IV.
*** См.: Gooch. English Democratic ideas in the seventeenth century, c. 291. От Гаррингтона
эта идея равновесия властей перешла сперва к Сиднею, а затем и к Локку.
461

M. M. Ковалевский
нением аристократией, выродившейся в олигархию, Монтескье ищет
своего образца в Англии, порядки которой изучены были им на месте
во время почти двухгодового пребывания в этой стране. Автор «Духа
законов» сам заявляет, что в основе его учения о разделении
суверенитета лежит английская конституция. Есть, пишет он, нация в мире,
конституция которой имеет в виду политическую свободу. Мы займемся
изучением тех принципов, на которых она построена*.
Монтескье настолько убежден в том, что только в Англии приняты
необходимые гарантии для обеспечения политической свободы, что
ставит Гаррингтону в вину попытку найти их в другом месте. По словам
Монтескье, автор «Океаны» подобен в этом отношении человеку,
который, имея перед глазами константинопольскую бухту, вздумал бы
построить Халкедон. Этот упрек объясняется тем, что в глазах Монтескье
венецианская конституция является не более как вырождающейся
аристократией, некогда отличавшейся предпочтительно перед другими своей
умеренностью, но в настоящее время принужденной прибегать в
интересах самосохранения к таким насильственным мерам, как
государственная инквизиция, своей практикой напоминающая турецкие порядки**.
Признавая, что английская конституция лучше всех прочих
обеспечивает политическую свободу, Монтескье держится, однако, того
мнения, что и в других королевствах Европы, где образ правления
остается еще умеренным, политическая свобода обеспечена, хотя и в меньшей
мере, одним уже тем фактом, что осуществление судебной власти
оставлено в руках подданных***. Это обстоятельство заставляет его
считать и Францию умеренной монархией, ввиду того, что в ней
правосудие находится в руках членов верховного суда, покупающих свою
должность и, следовательно, независимых от министерского выбора,
т.е. произвола верховной власти. Если Монтескье открыто
высказывается в пользу продажи должностей, то исключительно по только что
приведенному соображению. Эта продажа позволяет верховным
палатам сохранить то, что он называет esprit de corps - корпоративный дух,
поддерживающий в них оппозицию всяким захватам власти со стороны
короля и его ближайших агентов. Мы узнаем таким образом, каково
было действительное отношение Монтескье к правительству его
родины. Он видел в ней вырождающуюся монархию, только потому не
ставшую деспотией, что судебная власть еще не подпала под владычество
всепоглощающего абсолютизма. То начало разделения суверенитета,
* Книга XI, глава V.
** В республиках Италии, где эти три власти соединены, свободы меньше, чем в наших
монархиях. Поэтому правительство там нуждается для собственного своего
поддержания в мерах столь же свирепых, как те, к которым прибегает турецкое, о чем
свидетельствуют государственные инквизиторы и ящик, куда всякий доносчик может во
всякое время бросить свою обвинительную записку.
*** Ibid. Книга XI, глава VI.
462

ДУХ ЗАКОНОВ
последним проявлением которого является сосредоточение в руках
верховных палат юрисдикции гражданской и уголовной, зародилось, по
мнению Монтескье, еще в лесах Германии. «Кто пожелает прочесть
превосходное сочинение Тацита о нравах германцев, - говорит он, - тот
убедится, что у них заимствовали англичане идею политического
устройства. Эта прекрасная система была найдена в лесах»*. Монтескье
опирает свое мнение в данном случае на известный текст Тацита,
говорящий о том, что у германцев о менее важных делах толкуют
старейшие, principes, а о более важных - все (глава XI). Положение
Монтескье, по-моему, ошибочное, нашло в наши дни более** широкое
обоснование в «Сравнительной политике» Фримана,
распространившей его на народы арийского происхождения, в частности на греков и
римлян. Еще ранее «Духа законов» Монтескье высказывал тот же
взгляд на характер установленных германцами политических порядков
в сочинении о всемирной монархии. Если бы, пишет он в нем,
«готскому правителю» пришло на мысль говорить об абсолютной власти и
неограниченном верховенстве, он рассмешил бы тем всю свою армию***.
Другими словами, феодальная монархия, начало которой положено
было германскими нашествиями, была в глазах Монтескье
правительством уравновешенным, примирявшим единоначалие с политическим
равноправием феодального дворянства и делавшим из короля только
первого между равными. Монтескье отражает здесь на себе влияние
учений, высказанных политическими писателями XVI века, в том числе
автором «Франко-Галлии» Готоманом, которые ввиду начавшихся с
религиозных войн захватов абсолютизма считали нужным напомнить
правителям и подданным действительную природу сословных
монархий с их представительством высших и второстепенных вассалов,
призванных к совету и участию в законодательстве, управлении и суде.
Монтескье отмечает также в этом трактате начавшееся вырождение
«готского», как он называет его, правительства (le gouvernement
gotique). Оно разделило судьбу всех других и подверглось порче. Автор
задается последовательно вопросом, чем обусловливается рост
абсолютизма в ущерб ограниченной сословиями монархии, и указывает на
создание постоянной армии как на ближайший источник такого
явления****. Последствием такого создания было обременение подданных
* Книга XI, глава VI.
** Уже Вольтер справедливо восставал против мысли, что палаты пэров и общин
имеют первоначальной родиной Шварцвальд. Уж лучше было бы, замечал он, связать
с ним происхождение сейма в Регенсбурге. Последнему все же легче, чем Лондону,
воспользоваться системой, открытой в лесах Германии. Том V сочинений
Монтескье, в издании Леру, 1828 г., с. 339.
*** «Deux opuscules», с. 21.
**** Ibid, с. 28.
463

M. M. Ковалевский
налогами, необходимыми для содержания войска. Европа настолько
разорена ими, что если бы три частных человека очутились в том
положении, в каком находятся три главные державы, Франция, Германская
Империя и Испания, им нечем было бы жить*.
Не в одной Франции уцелели в большей или меньшей полноте
особенности «готического правительства», а следовательно, и гарантии
политической свободы. Монтескье считает поэтому полезной задачей
выяснение вопроса о том, каково распределение властей в каждом из
умеренных образов правления, известных еще миру, так как это
позволило бы судить и о степени сохранения ими свободы. «Но, -
прибавляет он, - не следует истощать предмета, не оставляя ничего для
самодеятельности читателя. Недостаточно дать материал для чтения,
необходимо еще побудить к самостоятельному мышлению»**.
Из всего сказанного ясно, что для Монтескье Франция старого
порядка - Франция середины XVIII века - является вымирающей
готической монархией, в которой последней гарантией политической
свободы осталась независимость судов от короля и министерств,
независимость, покупаемая ценою так называемой vénalité des charges, т.е.
возможностью занять судебную должность в силу покупки. Монтескье
сочувствует всему, что так или иначе содействует оживлению более или
менее утраченной политической свободы путем восстановления
отдельных сторон готического правительства. Затеянные герцогом
Орлеанским реформы встречают его сочувствие. Еще в «Персидских письмах»
он объясняет их общим сознанием, овладевшим всеми французами в
год кончины Людовика XIV, что дела идут неладно и что
неограниченная власть министров - виновница всего зла. Это сознание вызвало
решение разделить эту власть между шестью или семью советами; и это
правительство, прибавляет Монтескье, обнаруживая тем свои личные
пристрастия, управляло Францией наиболее разумно***.
Тот же Филипп Орлеанский, по словам Монтескье, справедливо
видел в парламентах и других верховных палатах опору монархии и
основу всякой законной власти****.
В числе учреждений прошлого, оживить которые желал бы
Монтескье, мы встречаем и провинциальные штаты. В мемуаре о
правительственных долгах, написанном еще в эпоху регентства, автор «Духа
законов», вооружаясь против покрытия дефицита новыми налогами и
ходатайствуя об отмене между прочим подушной подати, capitation,
призывает Филиппа Орлеанского к оживлению старинной практики са-
* Ibid, с. 40.
** «Дух законов». Книга XI, глава XX.
*** Письмо 140.
**** Письмо 93.
464

ДУХ ЗАКОНОВ
мообложения народа через посредство его уполномоченных,
созываемых на провинциальные штаты. Эти последние, пишет он, не должны
вызывать никаких опасений со стороны правительства, так как на них
не обсуждается общих вопросов государства. Королевская власть не
уменьшилась бы от их восстановления. Ведь в тех провинциях, которые
удержали сословное представительство (pays d'état), авторитет короля
ничуть не меньше, чем в остальных. Восстановление провинциальных
штатов было бы желательно в интересах самой казны. Король не
пользуется больше никаким кредитом, но штаты без труда нашли бы лиц,
готовых дать им в заем нужные правительству средства. Расширение
власти сословий позволило бы сократить функции интендантов, но под
условием вдохнуть новую жизнь в городские общины, которые ныне
являются только тенью прежнего. Никто, прибавляет Монтескье, не
стремится более к занятию муниципальных должностей, так велико
падение того почета, каким они некогда пользовались. Мемуар
заканчивается следующим характерным заявлением: сказанное мною о
восстановлении провинциальных штатов покажется странным на первый
взгляд, но если хорошо обдумать мой проект, то нетрудно будет
открыть в нем много преимуществ и между прочим то, что эта реформа
сделает непоколебимым самое регентство, так как все будут
заинтересованы в поддержании начатого им дела*.
Таким образом, Монтескье предлагает не рабское подражание
английской конституции, а только приближение к ней путем возвращения
к порядкам, некогда общим всем «готическим правительствам», но
уцелевшим в его время в большей или меньшей полноте в одной
только Англии. Когда полвека спустя после выхода в свет «Духа законов»
г-жа Сталь в своих «Соображениях о Французской революции»
выскажет известный афоризм: не произвол, а свобода старинны во Франции, -
она повторит только одну из любимых мыслей Монтескье. В свою
очередь Бональд41 воспользуется тем, что Монтескье говорит о продаже
должностей как о необходимом условии, при котором судебная власть
может сохранить свою независимость от двух других к выгоде
политической свободы. Утрируя то, что есть справедливого в этом
положении, по крайней мере в применении к Франции старого порядка, он
признает ее своего рода королевской аристократией (aristocratie
royale)**, имеющей еще то преимущество над всеми прочими, что она
была открытой для второго и третьего поколения зажиточных буржуа,
попадавших через покупку должности в состав верховных палат и пар-
* «Mélanges inédits de Montesquieu», с. 243-245.
** Термин этот впервые употреблен в применении к Франции старого порядка Тестю де
Траси42 в Комментарии к «Духу законов».
465

M. M. Ковалевский
ламентов, этих, как он выражается, хранителей законов (qui avaient le
dépôt des lois)*.
Сравнивая то, что Монтескье говорит о характере старинной
французской конституции, с позднейшими вариантами на ту же тему,
нельзя не отдать решительного предпочтения его кратким, но веским
заметкам. Порядки, упраздненные Французской революцией, не были ни
деспотизмом, ни ограниченной сословиями монархией, всего же менее
той монархической аристократией, какой признают их Тестю де Траси
и Бональд. Франция середины XVIII века при отсутствии Генеральных
штатов и ничтожестве провинциальных, при сосредоточении
законодательных и исполнительных функций в руках королевского совета,
министров и их подчиненных агентов, так называемых интендантов, при
постепенном ограничении судебной автономии парламентов,
благодаря так называемым эвокациям или переносу дел в руки специальных
назначенных королем административно-судебных инстанций, наконец,
при ограничении на практике права протеста верховных палат против
отменяющих прежние законы эдиктов, несомненно, была той
вырождающейся в деспотию сословной или готической монархией, какой
считал ее Монтескье. Указывая на сходство исходных моментов ее
развития с теми, с которых начался рост английской конституции,
Монтескье на целых полтора века предугадал выводы современной
историографии, справедливо доказывающей, что английская конституция
является не более как последовательным развитием тех самых порядков,
какие присущи были Франции в эпоху существования Генеральных
штатов, Священной Римской империи - с ее сеймом и ландтагами,
Кастилии и Арагонии - с ее кортесами.
Если XI книга «Духа законов» более всех прочих наложила свою
печать на ход дальнейшего политического развития Европы и Америки,
то потому, что предложила им для подражания не вымышленный
идеал и не совершенно чуждые их прошлому порядки, а только возможно
полное и совершенное их развитие.
Остается затем вопрос, в какой мере английская конституция
середины прошлого века может узнать себя в том описании, какое Монтескье
дает ее руководящим принципам; и входило ли в задачу автора дать
* «Конституция говорит всем частным семьям: когда вы исполните свое предназначение
в своем доме, состоящее в обретении независимости посредством собственности,
нажитой трудом, порядком, экономией, когда вы приобретете достаточно благ, чтобы не
нуждаться в других и чтобы пользоваться своим положением по своему усмотрению,
то самая большая часть, на которую вы можете рассчитывать, будет переход на
государственную службу, после чего вы сможете выполнять все общественные функции...
Нравы распространили почти на все профессии, все стало собственностью.
Собственность как неодолимый барьер между силой и слабостью вставала перед монархом
крепостью, которую он не мог взять» (Замечания по поводу воззрений м-м де Сталь на
Французскую революцию).
466

ДУХ ЗАКОНОВ
один фотографический снимок с того, что найдено было им в Англии?
По обоим вопросам ответ может быть только отрицательным.
Монтескье несомненно преувеличил ту роль, какую в английской
конституции играет разделение властей. От его внимания ускользнул тот факт,
что страною фактически правит комиссия выборных из среды обеих
палат или так называемый кабинет и что обособление законодательства и
исполнения на самом деле далеко не проведено в Англии с тою
последовательностью, какой требовал бы ригоризм принципов*. Он
преувеличил, с другой стороны, значение королевского вето как противовеса,
оказываемого исполнительной властью власти законодательной. С тех
пор как управление перешло в руки кабинета и большинство
законопроектов, вотируемых парламентом, стало поступать к нему
непосредственно от министерства, королевское вето сделалось практически
бесполезным, так как королю, очевидно, нет основания отказывать в своем
согласии законам, проводимым собственным его правительством.
Но тем самым установившаяся в Англии практика расходится с
утверждением Монтескье, будто законодательный почин и право участия
в обсуждении проводимых в парламенте биллей вовсе не принадлежит
власти исполнительной. Монтескье приписал также слишком большое
значение уголовной ответственности министров. Совершенно
правильно восставая против передачи органам законодательной власти суда
над ними, чему только отчасти положен был конец благодаря редкости
случаев преследования сановников перед парламентом в силу так
называемого билля of attender, Монтескье не обратил достаточного
внимания на тот факт, что ответственность министров достигается в Англии
и помимо суда за преступления по должности благодаря тому
обстоятельству, что достаточно неблагоприятного министерской политике
постановления большинства, чтобы вызвать отставку кабинета.
Монтескье, с другой стороны, весьма верно понимает то значение, какое для
сохранения политической свободы имеет правило о безответственности
короля, говоря, что в противном случае законодательная власть
сделалась бы тиранической, т.е. равновесие было бы нарушено в ее пользу.
Не менее тонко понято им значение того принципа, что денежные
билли могут быть только отвергнуты верхней палатой, бессильной внести
в них какие-то изменения. Такая практика, думает он, не позволяет
лордам дать торжество своим частным интересам над интересами народа.
Вотирование издержек на армию из года в год, в силу так называемого
*' Монтескье решительно высказывается против английской системы кабинета и,
по-видимому, игнорирует самое его существование, как видно из следующего места: «Если
бы монарх стал участвовать в законодательстве посредством своего права издавать
постановления, то уже не было бы более свободы. Но так как ему нужно же, однако,
участвовать в законодательстве ради собственной защиты, то необходимо, чтобы
такое его участие выражалось в его праве отмены».
467

M. M. Ковалевский
mutiny act, также встречает его справедливое одобрение на том
основании, что в противном случае исполнительная власть приобрела бы
чрезмерную независимость от законодательной к немалому ущербу для
свободы. В характеристике избирательных законов Монтескье как
нельзя лучше передает английскую точку зрения, враждебную выбору
депутатов по спискам (scrutin de liste) и повелительному мандату
избирателей. Но он сознательно уклоняется от английской практики,
объявляя, что право голосования на выборах должно принадлежать всем, за
исключением тех, принижение которых не допускает мысли о
независимости. Нельзя также сказать, чтобы Монтескье, справедливо видящий
гарантию свободы в суде присяжных и обособлении суда от
исполнения, вполне верно передал английскую практику, говоря, что согласно
ей члены трибуналов не должны иметь права расширительного
толкования законов. В стране, не знающей кодификации, в которой
юридический обычай играет роль статей свода, судьям трудно обойтись без
большой свободы в подведении вновь возникающих спорных случаев
под существующие прецеденты. Наконец, нельзя признать удачным
выбранный Монтескье термин наследственного дворянства для передачи
состава верхней палаты. Английская пэрия очевидно не имеет много
общего с высшими сословиями континента уже по той причине, что
одни старшие сыновья аристократических родов наследуют
преимущества этого звания, тогда как прочие члены семьи остаются в рядах
обыкновенных граждан или так называемых коммонеров. То
обстоятельство, что в палате лордов заседают наряду со светскими аристократами
попадающие в силу своей должности епископы и что доступ к званию
пэра открыт выдающимся администраторам, судьям, художникам и
литераторам, что король или королева во всякое время могут восполнить
наличный состав верхней палаты новыми назначениями, не дает права
приравнивать палату лордов к собранию дворян, каким была,
например, вторая палата на Генеральных штатах Франции. Это
неправильное понимание или, точнее, эта ошибка в передаче действительного
характера английской пэрии может считаться причиной, по которой
многие из последователей Монтескье и не меньшее число его противников
думали дать верное толкование его мыслям, рекомендуя или
соответственно противясь созданию дворянских камер. История
Учредительного Собрания и первой писанной во Франции конституции
представляют примеры такого искажения английского образца не без косвенного
влияния выбранной Монтескье терминологии. Середина XVIII
столетия была слишком озабочена борьбою с привилегиями дворянства и
высшего духовенства, с искоренением повсюду корпоративного духа,
известного в это время под наименованием esprit particulier, чтобы
оценить должным образом призыв Монтескье к восстановлению принци-
468

ДУХ ЗАКОНОВ
пов готической монархии возможным приближением к английской
конституции. «Сомневаюсь, - писал ему Гельвеций, - чтобы наши
внуки озаботились применением к конституциям более совершенным, чем
теперешняя, превозносимого вами равновесия властей. Вместо того
чтобы объединить частные интересы, ваши комбинации только
обособляют и осложняют их. Вас увлек пример английского правительства, но
я не могу разделить вашей мысли, что оно совершенно. Когда подкуп,
сделавшийся необходимым ввиду инерции верхней палаты, перенесен
будет министрами и в нижнюю и все перестанут его стыдиться, тогда
выступит воочию опасность вашего равновесия и окажется нужным
постоянно нарушать его, чтобы ускорить или задержать ход
политической машины». В другом письме к Сорену43, обсуждая трактат
Монтескье, Гельвеций сожалеет о том, что с умом Монтеня автор сохранил
предрассудки парламентского советника и дворянина. В этом -
источник всех его заблуждений.
Корпоративный дух, прибавляет он, овладел нами. Под именем
самостоятельного политического тела хотят создать власть,
преследующую собственные интересы в ущерб обществу*. Теория Монтескье
нашла на первых порах сторонников не в лице родственных ему по
направлению энциклопедистов и вообще сильных умов Франции, а за границей
и прежде всего в Англии. Хотя в письме к аббату Гуаско в Лондон
Монтескье и говорит, что короли, вероятно, последние возьмутся за его
книгу, и может быть вовсе не прочтут ее**, но на самом деле в числе лиц,
ранее других ознакомившихся с «Духом законов», пришлось считать
короля Георга II, явно высказавшего свое одобрение всему, что говорит
Монтескье о британской конституции***, короля Сардинии, давшего
«Дух законов» в руки своему сыну и преемнику, герцогу Савойско-
му****, короля польского Станислава*****, сделавшего Монтескье
членом своей академии в Нанси, наконец, Екатерину II, положившую его
мысли в основу советов, преподанных комиссии для составления нового
уложения. За пределами Франции в странах с более или менее умерен-
* Том V сочинений Монтескье, в издании Лсру 1828 г., с. 420, 421, 426 и 428.
** Письмо от 12 марта 1750 г., том VII, издание 1828 г., с. 438. Совершенно в том же
смысле Тестю де Траси в своем комментарии на XI книгу, главу II, говорит: «Tous
ces systèmes d'opposition et de balance ne sont jamais, je le répète, que vaines singeries,
ou une guerre-civile réelle» («Все эти системы противодействия и уравновешивания
всегда представляют собой, повторяю, только напрасные уловки или настоящую
гражданскую войну». - Ред.). Комментатор объясняет далее свою мысль, говоря,
что в монархических странах правительство необходимо преследует интересы,
отличные от общих, почему его приверженцы всегда и ведут себя как мятежная
партия (faction), нередко ставящая себе целью внести рознь и тем самым ослабить
власть нации, дабы легче одержать над ней победу. См.: Комментарий к «Духу
законов» Тестю де Траси, в VIII томе полного собрания сочинений Монтескье,
издание Леру 1828 г., с 195-207.
*** Ibid.
**** Письмо к аббату Венути в Бордо, с. 471.
***** Ibid, с. 475-477.
469

M. M. Ковалевский
ным образом правления глава о разделении властей встретила сразу
одобрение в широких кругах. Это приходится сказать не только об
Англии, где задались мыслью о переводе «Духа законов» вскоре после его
обнародования, и не кто иной, как Блэкстон44, в комментарии к законам
страны положил учение Монтескье в основу своего понимания
конституции, но и о Тоскане, где Бертолини45 к предпринятому им
итальянскому изданию предпослал особый анализ всего сочинения, настолько
лестный для автора, что последний даже потребовал исключения
нескольких слов, говоривших, что никто лучше его не сумел показать самим
англичанам преимуществ их конституции*.
Мысли автора «Духа законов» об английских порядках получили
особенное распространение с того момента, когда швейцарец Делольм,
долгое время проживший в Англии, применил теорию разделения
властей к детальному анализу ее учреждений. Возгоревшаяся вскоре затем
борьба французских парламентов и верховных судов с захватами
«министерского абсолютизма», созыв нотаблей и агитация в пользу
восстановления как местного, так и общего представительства в лице
провинциальных собраний и генеральных штатов, придали интерес
современности всему, что Монтескье говорит о «готической монархии» и ее
уцелевшем образце. Люди, которых политическая борьба увлекла
впоследствии в лагерь горячих сторонников республики, Марат в том числе,
почти накануне революции не отказывали в дани уважения человеку,
обнаружившему в их глазах «в защите разумных требований
политической свободы смелость, которой в равной степени не находишь даже у
Руссо»**. Для деятелей 89 года Монтескье с его теорией разделения
властей является не меньшим авторитетом, чем «гражданин Женевы» с
* Письмо от 5 декабря 1754 г. Ibid., с. 535. Бертолини выбросил это место и
ограничился передачей основного положения XI книги.
** В похвальном слове Монтескье, написанном на конкурс Маратом, мы встречаем,
между прочим, следующее место: «Aux vues d'un génie bienfaisant „L'Esprit des Lois" réunit
le faîte d'un génie sublime. Quelle solidité dans les principes! Quelle justesse dans les
conséquences! Quelle évidence dans les résultats». «Eloge de Montesquieu» pas Maral, publié par
Brézetz 1783. Libourne. («Благодетельный дар приобретает в „Духе законов"
достоинства возвышенного гения. Сколь прочны принципы! Сколь верны выводы!
Сколь очевидны результаты!» - Ред.). Во втором же «Eloge» мы читаем: «On reproche
à Montesquieu d'avoir quelquefois manque d'énergie et on l'oppose à Rousseau. Quelle
différence entre ces deux hommes! R[ousseau] n'a pas craint de soulever contre lui l'autorité,
j'en conviens, mais il n'avait rien à perdre à la persécution; il portail partout avec lui son
génie, sa célébrité, sa gloire ne pouvait qu'y gagner. Mais Montesquieu avait une grande
fortune en fonds de terre, il tenait à une famille notable, il avait femme et enfants. Que de liens.
Et toute fois il ne craignait pas d'attaquer l'autorité arbitraire, les vices du gouvernement, les
prodigalités du Prince» («Монтескье упрекают в том, что ему порой недоставало
энергии, и противопоставляют его Руссо. Сколь велико различие между этими двумя
людьми! Руссо не боялся идти против властей, я это признаю, но ему нечего было
терять в случае преследований. С ним всегда был его талант, его известность; слава его
от этого только бы выиграла. А у Монтескье было богатое имение, он происходил из
родовитой семьи, имел жену и детей. Сколько оков! И все же он не боялся критиковать
беззаконную власть, пороки правления, расточительность государя». - Ред.
470

ДУХ ЗАКОНОВ
его учением о народном суверенитете. Большинство публицистов
конца прошлого века объявляют себя сторонниками того и другого. Сам
Руссо показал своим последователям пример уважения к автору «Духа
законов», говоря, что из всех писателей Нового времени никто больше
его не был способен положить прочные основы праву политическому*.
Накануне революции нельзя встретить публициста, за исключением
разве аббата Сиейеса46, который бы не считал нужным повторить
учение о разделении властей, или по крайней мере считаться с ним. Это
можно сказать в равной мере и о Мирабо, и о Черутти, и о Рабо Сент-
Этьен и о Кондорсэ, а тем более о Мунье, Малуэ и Мале дю Пан.
Конституция 91-го года во многом отразила на себе учение XI книги «Духа
законов», хотя и отступила от него в двух существенных вопросах,
отняв у короля абсолютное вето и высказавшись в пользу однокамерной
системы. Если не говорить о конституции 93-го года, никогда не
применявшейся на практике, и о консульско-имперской, наделившей
Францию тем демократическим в источнике деспотизмом, которого всего
более опасался Монтескье, ни одна не обошлась без открытого
провозглашения или тайного проведения принципа разделения властей. Но
нигде этот принцип не одержал такой победы и не показал в большей
степени практических неудобств, связанных с строгим его проведением
в законе, как в Соединенных Штатах, где назначаемое президентом
министерство не имеет доступа в палаты конгресса и последний вынужден
поручить фактическое руководство отдельными сторонами внутренней
и внешней политики выбираемым из своей среды комитетам. Опыт
Америки показывает, что опасение, высказанное некоторыми
критиками Монтескье, в том числе Тестю де Траси**, далеко не так
беспочвенно, как думают односторонние приверженцы дорогого «Духу законов»
принципа. Строгое обособление властей в действительности может
иметь последствием их изолирование; оно в состоянии помешать
поэтому правильному ходу политической машины.
7
В истории экономических и общественных теорий прошлого века
Монтескье занимает, разумеется, второстепенное место. Его нельзя считать
тем новатором, каким одновременно являлись Кэнэ47 или Гурнэ48.
Нельзя также видеть в нем последнего эпигона идей меркантилистов, вроде
Форбонэ или предвестника учений современного социализма,
наподобие Руссо, Мабли49 или Морелли50. Тем не менее знакомство с его взгля-
* «Lettres écrites de la montagne». Письмо VI.
** См. комментарии к книге XI, главе 1. Сочинения_Монтескье, издание Леру, с. 163-164.
471

M. M. Ковалевский
дами в области народного хозяйства и общественного уклада в высшей
степени интересно потому, что позволяет сказать, в какой мере теории
вмешательства и соответственно невмешательства государства в
экономическую сферу могут считать его своим поборником. Имя Монтескье
слишком громко, чтобы индивидуалисты и государственники нашего
времени не сочли нужным искать в нем прародителя. До последнего
времени школа Басти51 любила цитировать «Дух законов» в числе
сочинений, ратовавших за общий с нею идеал правительства, не ставящего
себе других задач, кроме обеспечения подданным безопасности и
правосудия. Но уже Лабулэ52, сторонник тех же воззрений, принужден был
с прискорбием сознаться, что идеи Монтескье значительно уклоняются
от здравой в его глазах доктрины. То же соболезнование высказывает
и другой поклонник Монтескье, Виан, в своей «Истории его жизни»*.
Прежние толкователи «Духа законов» мало обращали внимание на эту,
как им казалось, второстепенную сторону его доктрины. В
комментарии Тестю де Траси, например, включившем в себя изложение фритре-
дерских доктрин Жан Батиста Сея5\ не нашлось места ни для передачи,
ни для критики действительных взглядов «Духа законов» на вопросы
экономической политики.
С полным отрицанием относится Тестю ко всему сказанному
Монтескье об отношении законов к торговле. Когда автор «Духа законов»,
читаем мы в его комментарии, говорит о подобных предметах, он
обнаруживает такое неясное понимание действительной их природы, что
можно считать уже счастливой случайностью, если кое-где ему удастся
высказать полезную истину или дать добрый совет**. Правда, еще в
90-х годах прошлого столетия Марат54, трактуя о «Персидских
письмах», обращал особое внимание на ту картину идеальных
общественных отношений, какую Монтескье дает в них в известном письме о
Троглодитах. «Какая глубина мысли, - восклицал он, - в апологии
существующих у них порядков. В ней, как бы мимоходом, Монтескье
устанавливает те великие начала, на которых должно быть построено
непрочное благоденствие этого мира. Истины, им высказанные, не
сознаются невеждами и забыты современными философами»***. Говоря это,
Марат, очевидно, имеет в виду следующие заявления Монтескье:
интерес частных лиц всегда лежит в торжестве общего интереса, отрешить-
* «Malheureusement, à ses yeux, la propriété, l'hérédité et le testament dérivent de la loi
positive: c'est une erreur qui a été exploitée par les socialistes eu 1848». «Histoire de
Montesquieu, sa vie et ses oeuvres d'après des documents nouveaux et inédits» par Loui Vian,
с 316 («К сожалению, он полагал, что собственность, право наследования и
завещания вытекают из позитивного закона: этим заблуждением воспользовались
социалисты в 1848». - Ред.).
** См.: VIII том полного собрания сочинений Монтескье, комментарий на «Дух законов»
Тестю де Траси, с. 345.
*** «L'éloge de Montesquieu» par J.Marat.
472

ДУХ ЗАКОНОВ
ся от последнего - значит приготовить собственную погибель.
Троглодиты считали себя членами одной семьи. Их скот пасся совместно, так
как они находили возможность освободить себя от ненужной заботы,
какую представляет раздел стада между частными лицами*. Но ни
Марату, ни последующим комментаторам, в том числе Кондорсэ, не
приходило в голову искать в «Духе законов» элементы самостоятельной
экономической доктрины, шедшей вразрез с проповедуемым физио-
кратией индивидуализмом. Даже в наши дни лучшие знатоки
Монтескье, в числе их Альберт Сорель55, думают, что категорические
заявления «Духа законов» о том, что государство обязано обеспечить
каждому гражданину пищу, одежду и образ жизни, не вредящий его
здоровью, не могут считаться чем-либо другим, как передачей «обычной
практики монархий старого порядка». Историк французского
социализма XVIII века Лихтенбергер5" включает, правда, Монтескье в число
провозвестников современных доктрин государственного
вмешательства, но он в то же время показывает, что большинство его сентенций
в этом смысле приурочены к демократическим порядкам, торжество
которых он относил к прошлому, а не к будущему. «То немногое, -
пишет он, - что „Дух законов" говорит о роли всех правительств в деле
народного благосостояния, запечатлено свойственным автору
характером умеренности, не мешающей, однако, признать в нем сторонника
идеи всемогущества государства»**.
Только что цитированный нами автор ждет от обнародования
неизданных сочинений Монтескье новых указаний на характер его
экономических доктрин. Хотя в общем можно признать эти надежды не
оправдавшимися, все же приходится привлечь то немногое, что
содержится в недавно отпечатанных фрагментах, для выяснения источника и
постепенного роста далеко не цельной и скорее противоречивой
доктрины, какую заключает в себе «Дух законов», о задачах хозяйственной
политики. Экономические воззрения Монтескье сложились, по нашему
мнению, под влиянием многообразных причин, в числе которых далеко
не последнюю роль играла близость его с Мелоном, самым крупным,
быть может, представителем теории торгового баланса во Франции.
Наряду с этим я поставлю впечатление, произведенное на него крахом
системы Джона Ло", и необходимость отстаивать близкие ему
интересы виноделов Жиронды от ригоризма правительственных регламентов.
Тогда как эти две причины склоняли его, как мы увидим впоследствии,
скорее на сторону индивидуалистов, чтение политиков древности, в
частности Платона, и знакомство с английской системой
государственной помощи неимущим поддерживали в нем обратную тенденцию. Он
* «Lellrcs Persanes». Письмо XII.
** André Lichtenberger. Le socialisme au XVIII sièrfe, с 92.
473

M. M. Ковалевский
настаивал на расширении области правительственного вмешательства
в сферу народного труда в интересах не только обеспечения каждому
необходимого для жизни, но и устранения чрезмерного неравенства
состояний с помощью законов о роскоши, ограничения размера
приданого и завещательных легатов, наконец, запрещения тех или других
профессий, например, торговой, лицам, имеющим возможность
обеспечить свое материальное положение сельскохозяйственной
деятельностью. Как и всех моралистов прошлого века, не исключая Руссо и Маб-
ли, вопросы народного хозяйства и экономической политики
интересовали Монтескье со стороны их тесной связи с нравами. Сознание же
относительности той истины, что простота их есть высшее качество,
заставляло его соразмерять свою заботу об уравнении состояний с
избранной народом формой правления. Он настаивал поэтому в большей
или меньшей мере на преимуществах материального равенства, смотря
по тому, идет ли дело о нуждающихся в гражданской добродетели
демократиях, или о поддерживаемых умеренностью аристократиях, или
же, наконец, об иерархически расчлененных сословных монархиях,
движимых преувеличенным представлением о чести и нередко ищущих
ее во внешнем блеске.
Вопросы экономического характера занимали Монтескье с давних
времен, насколько можно судить как по его путевым заметкам, так и по
неизданным мемуарам, часть которых увидела свет лишь в недавнее
время. В своем дневнике путешествия он не раз останавливался на
таких, например, предметах, как состояние рудников и их эксплуатации в
Венгрии, нижней Саксонии, Ганновере и вообще Германии. Этому
предмету он посвящает затем целые мемуары. В письме о Генуе
Монтескье занят такими вопросами, как ее торговля с Испанией и
Левантом, состояние ее порта, качество производимого в окрестностях
оливкового масла и т.п. На протяжении всего пути по Австрии и Германии
Монтескье осведомляется о природе и размерах обложения, о
равновесии или неравновесии доходов с издержками, о затратах на содержание
войска и постройку дворцов и т.п. В Италии его интересуют
распределение благосостояния между различными классами общества,
господство мелкой собственности в Пьемонте и Тоскане, чудовищное
неравенство состояний в Венеции, Генуе и Голландии, еще усиливаемое
бережливостью зажиточных классов, нередко принимающей характер
скаредности. Все эти стороны быта занимают его не столько в силу их
влияния на народное хозяйство, сколько по тому отражению, какое они
находят в нравах, обычаях и вообще в характере отдельных наций. В
этом легко убедиться, читая, например, то, что он говорит о
голландцах. У них, пишет он, стяжательность является общею чертою. Все, что
говорили мне об их скупости, плутовстве и мошенничестве, нимало не
474

ДУХ ЗАКОНОВ
преувеличено. Я полагаю, что со времен Иуды Искариота не
существовало больших жидов, чем голландцы*. Этой черте народного
характера Монтескье тотчас же ищет объяснения в преобладающей форме
производства и в политике правительства. Голландцы корыстны, по его
мнению, потому, что в странах, живущих почти исключительно
торговлею, «сердце людское извращено»; никто не оказывает ближнему
даровых услуг; все ждут, что эти услуги будут куплены**. Чрезмерность
обложения - другая причина, по которой голландцы желают содрать с
каждого возможно больше. Так как, пишет Монтескье, они страдают
под бременем податей, то каждый старается добыть денег, не разбирая
путей и средств.
Самых верных у них два: скупость и грабительство.
Невмешательство властей - третья причина, по которой стяжательности дан в
Голландии полный простор. Так как все предоставлено здесь свободному
соглашению, то никакие жалобы не принимаются в расчет и на всякие
заявления о чрезмерности требований слышится ответ: «почему не
уговорились раньше»***.
Сделанные в Голландии наблюдения позволяют затем автору
«Духа законов» цитировать пример ее жителей в доказательство тому, что,
порождая связь между нациями, торговля в то же время вносит рознь
между частными лицами. В странах, пишет он, в которых, как в
Голландии, преобладает торговое настроение, все человеческие действия,
все нравственные качества служат предметом торга. Малейшая услуга,
вызываемая в других местах простым человеколюбием, здесь
покупается за деньги****.
Монтескье совершенно чуждо представление, что правительство
бессильно бороться с унаследованными недостатками и пороками.
Одна из книг его главного трактата прямо задается вопросом, в какой
мере законы могут содействовать образованию нравов, привычек и
характера нации***** и каковы естественные пути к их изменению******.
Нигде эта перемена нравов и привычек под влиянием учреждений не
бросилась ему так резко в глаза, как в вечном городе.
Народы папских владений, пишет Монтескье в своем дневнике,
весьма бедны, и еще более плутоваты; они только и думают о том, как бы
получить милостыню или обмануть нас*******. Величие римского
народа, о котором так много говорит Тит Ливии54, замечает он в другой
* Том II «Voyages», с. 221.
** Ibid., с. 222.
*** Ibid., с. 221.
**** Книга XX, глава II.
***** Книга XIX, глава XXVII.
****** Ibid. Глава XIV.
******* «Voyages». Том I, с. 204.
475

M. M. Ковалевский
части своего дневника, исчезло бесследно. В этом народе вы найдете
теперь только два класса: проституток и лакеев. Люди высшего
состояния, за исключением полусотни баронов и князей, не имеющих,
впрочем, никакого значения, здесь временные гости. Что, спрашивается,
развратило в такой мере жителей вечного города? Ответ на это дает
дневник, говоря о бедности народа, о принижении некогда
могущественного дворянства папами, внесшими разъединение в его среду самым
фактом создания придворной титулованной знати, о неограниченном
господстве симонии, позволяющей самым презренным людям попадать
на высшие должности, особенно с тех пор, как Иннокентием XII54
отменена была возможность открытой покупки их лучшими семьями
Италии*, о дурном влиянии на нравственность, какую оказывает
обязательное безбрачие численно преобладающего здесь духовенства, еще
более распущенного, чем во Франции**, наконец, о безнаказанности,
какой нередко пользуются преступники благодаря дарованному
церквам праву убежища***. Иные учреждения создали и иные нравы в
Тосканском герцогстве и в Пьемонте. Правитель первого, пишет
Монтескье, делает все возможное, чтобы избавиться от назойливых
притязаний священства и монашества (prêtraille et moinerie) на свободу от
налогов; он уменьшил бремя податей, произвел конверсию прежних
займов, понижая процент, платимый государством, с шести на 3,5. Он и
его предшественники украсили Флоренцию великолепными
сооружениями, построили порт Ливорно и вообще обогатили государство
внесением строгой экономии в издержки двора. Высокие поборы с
наследств и приданых в размере 7,75% и установленный
предшественником теперешнего правителя подоходный налог в размере 0,5% с
дохода, объявленного плательщиками, содействовали не только
обогащению казны, но и уравнению состояний. Праздность сделалась
неизвестной, и даже дворянские семьи ищут занятия какой-либо должности, как
бы ничтожно ни было связанное с ней жалование, и под предлогом, что
то же делалось во времена Республики****. Наряду с праздностью
исчезла и роскошь, также как последствие большего уравнения
состояний; это, впрочем, не мешает тому, что некоторые семьи еще слывут
получающими ежегодный доход во сто и двести тысяч ливров, хотя на
деле имеют самое большее половину*****. В Пьемонте королем сделано
все нужное к ограничению власти, влияния и богатства высших
сословий. Соглашением с папою достигнуто обложение церковных земель,
раз последние приобретены были не далее ста лет назад, а также с част-
* Ibid.. с. 202, 204, 209. 221, 224.
** Ibid., с. 253.
*** Ibid.. с. 218.
**** Ibid., с. 166, 167, 169, 171, 172, 173 и 174.
***** Ibid., с. 175.
476

ДУХ ЗАКОНОВ
ных владений лиц, принимающих священнический сан -
обстоятельство, уменьшившее, как замечает Монтескье, число кандидатов*.
Воссоединением с доменами некогда отчужденных от них земель король
нанес существенный удар экономическому благосостоянию дворянских
семей, которые в Пьемонте, пишет Монтескье, весьма бедны и едва
затрачивают десять или двенадцать тысяч ливров в год**; они не
пользуются также никакою властью в своих землях, так как крепостное право
отменено. Что касается крестьянства, то его материальное положение
относительно весьма благоприятно; каждый владеет участком земли,
вообще плодородной; многие из крестьян так же богаты, как и
дворяне***. Все это вместе взятое объясняет и большее равенство в
общественных отношениях: «Крестьяне, например, перестали ломать
шапку**** перед дворянами».
Сделанных выписок достаточно, чтобы показать, какие вопросы
всего более интересовали будущего автора «Духа законов» и с какой
стороны он приступал к анализу современных ему порядков народного
хозяйства. В них также сказывается присущая меркантилистам вера в
возможность правительственными мероприятиями изменить обычный
ход вещей и самые особенности народного характера. Эта вера не
позволяет, однако, Монтескье разделить мнение тех, кто, подобно Джону
Ло и защитнику его идей в области теоретической экономии,
меркантилисту Дюто, признавали за правительством право эксплуатировать
доверие подданных в интересах собственного кредита, пуская в
обращение низкопробную монету или заменяя металлические деньги
гарантированными правительством бумажными. Еще в «Персидских письмах»
Монтескье отрицательно относится к знаменитой «системе»,
рассказывая о том, как иностранец (намек на шотландца Ло), чтобы излечить
больного (разумеется, Франция после смерти Людовика XIV), дал ему
сильное средство, но вместо того чтобы поставить на ноги, произвел в
нем только вздутие всего тела. Кто шестью месяцами ранее был богат -
теперь беден, а кто не имел хлеба - ныне утопает в роскоши. Все же это
произошло от того, что правители Запада по примеру восточных стали
распоряжаться народной казной, как собственной, подавляя в корне
возможность всякого протеста со стороны установленных властей, и в
частности, парламентов*****. Монтескье возвращается к оценке
деятельности Ло, с которым ему пришлось встретиться и беседовать в
Венеции, в неизданном им политическом памфлете, озаглавленном
«письма Ксенократа к Фересу». Языком Эзопа, в форме прозрачной сатиры
* Ibid.. с. 107.
** Ibid., с. 123.
*** Ibid., с. 127.
**** Ibid., с. Г20.
***** «Lettres Persanes». Письмо 140.
477

M. M. Ковалевский
будущий автор «Духа законов» рассказывает здесь, как однажды
выводимому им правителю Алкамену, под которым разумеется регент,
герцог Орлеанский, представилось во сне, что он владеет всеми
сокровищами мира. Этот сон, пишет Монтескье, сделался источником великих
бедствий для народа. Тщетно Фемида предупреждала тех, кто
воздвигал капища Плутону; ее изгнали из собственного храма, заставили
замолчать, не произносить более оракулов. Но в одну ночь все алтари
Плутона были ниспровергнуты, его жрецы обратились в бегство; те же,
кто следовал его культу, отданы в жертву Титану*.
Вопросы монетного обращения занимают Монтескье и в не
дошедшем до нас мемуаре о богатствах Испании. Выраженные в нем мысли
воспроизведены были впоследствии самим автором в более обширном
трактате о Всемирной Монархии или, вернее, о невозможности ее в
современных условиях Европы. В этом сочинении он между прочим
утверждает, что одной из причин, препятствующих ее восстановлению,
надо считать то обстоятельство, что вся Европа ведет в настоящее
время торговлю и навигацию с целым миром, тогда как прежде это
составляло преимущество немногих избранных наций. Могущество той или
другой, пишет Монтескье, обусловлено всегда участием, какое она
принимает в этой торговле и в этой навигации, - утверждение, идущее
вразрез с учением физиократов, сближающее Монтескье с Мелоном™ и
вообще со сторонниками теории торгового баланса. Но так как,
продолжает автор «Духа законов», всевозможные случайности, в числе их
большая или меньшая мудрость правительства, определяют собою ту
роль, какую в каждый данный момент отдельные нации играют в
коммерческом обмене и мореплавании, то понятно, что ни один из новых
народов не может сохранить навсегда за собою однажды
приобретенного первенства. Государство, торжествующее победу над другими, в
то же время может разоряться внутри. Говоря это, Монтескье,
очевидно, имеет перед глазами пример внешнего величия и внутренней
нищеты Франции в эпоху, следовавшую за смертью Кольбера'1. К тому же
известно, прибавляет он, что страны, достигшие процветания
благодаря торговле и промышленности, не могут преступить известного
предела благосостояния, так как прилив золота и серебра возвышает цену
всех припасов, равно и заработную плату, почему иностранцы и
приобретают возможность продавать свои товары по более дешевой цене.
Высказываемая здесь точка зрения составилась на основании изучения
экономических судеб Испании, которой Монтескье отводит в конце
своего сочинения особую главу с целью показать, что сокровища,
накопленные с момента открытия Нового Света, скорее содействовали ее
упадку, нежели дальнейшему материальному развитию. Отрывок этот
* «Mélanges inédits de Montesquieu», е. 195. № 197.
478

ДУХ ЗАКОНОВ
заслуживает быть приведенным целиком, так ясно и отчетливо
выступает в нем отличие Монтескье от сторонников теории металлического
фонда и так наглядно сказывается влияние, оказанное на его образ
мыслей в этом вопросе критиками меркантилизма, в том числе Мелоном и
Дюто62. «Сила государства, - говорил первый, - зависит от обилия в нем
предметов первой необходимости. Золото и серебро, являющиеся
залогом этого изобилия, не могут служить его заменой»*.
Вздорожание, вызванное увеличением количества звонкой монеты,
является всеобщим, пишет тот же автор; оно касается всего, что служит
предметом торговли: припасов, товаров, перевоза, заработной платы и
т.д. Деньги - мера всего, и нет основания, чтобы для товара они были
иной, чем для перевоза. Когда рабочий покупает дороже хлеб, вино, он
продает дороже и свой труд**. Необходимо уничтожить в корне
заблуждение тех, которые полагают, что страны, богатые золотыми и
серебряными рудниками, на самом деле действительно наиболее
зажиточны. Опыт учит, что они больше зависят от других, а рассуждение
показывает, что мы не станем искать предметов роскоши, раз у нас нет
предметов необходимости***. В том же духе сторонник Джона Ло,
экономист Дюто, учил, что единственным средством воспрепятствовать
отливу золота и серебра является выгодный для страны торговый
баланс****. Монтескье разделяет эту самую точку зрения, говоря в
разбираемом нами трактате: кому неизвестно, что золото и серебро - только
знак, теряющий свою цену по мере размножения. Несчастие испанцев
состояло в том, что с момента завоевания Мексики и Перу они
перестали заботиться о своих естественных богатствах и удовольствовались
одним богатством знаков, ценность которых падала по мере
увеличения самого их числа. Если рудники Германии и Венгрии не причинили
такого же урона соответствующим странам, какой вызван был в
Испании открытием приисков в Америке, то это объясняется, думает автор,
тем, что, будучи расположены в самой стране, они, не в пример
последним, служат источником заработка для многих тысяч людей и
расширяют между прочим сферу земледелия*****.
Монтескье дает более полное и систематическое развитие тем же
взглядам в XXII главе «Духа законов», где, объясняя природу денег, он
между прочим говорит: большее против соседей количество золота и
серебра - благоприятное для страны условие, если смотреть на эти
металлы как на товар. Иное дело, если видеть в них только денежные зна-
* «Essai politique sur le commerce». 1734 года.
** Ibid. Глава XVII.
*** Глава I.
**** Dutot. Réflexions sur le commerce et les finances, publiées en 1738. (В издании: Dairc,
с 904).
***** «Deux opuscules», с 30-33.
479

M. M. Ковалевский
ки, так как в этом случае большее их изобилие понизит их меновую
ценность (подлинно: leur qualité de signe), зависящую в значительной
степени от их редкости. Монтескье видит доказательство этому положению
между прочим в том обстоятельстве, что в эпоху «системы», т.е. во
время операций Джона Ло, все товары были дороги, за исключением
денег*. Если убыток находящихся в обращении монет может повлечь за
собою возрастание цен на товары, то то же последствие должна иметь
и порча их чекана**. «Дух законов» рекомендует всем правительствам,
озабоченным успехами торговли, издать закон, запрещающий
обращение других монет, кроме тех, которые содержат в себе реальную
ценность. Он слишком близко стоит к эпохе знаменитого краха, чтобы
понять ту пользу, какую государство может извлечь из своего кредита, и,
в противоположность Дюто, высказывается против всякого рода
бумажных денег (monnaies idéales)***, а также против приурочения
банков к другим задачам, помимо промена****. Заявляя, что цена
предметов зависит от численного отношения их к массе обращающихся в
стране меновых знаков, Монтескье последовательно приходит к
заключению, что никакой правитель не в силах поддержать легальных такс на
товары, другими словами, он относится с полным отрицанием ко
всяким попыткам нормировать высоту заработной платы или цену
припасов, попыткам, образец которых представляет нам практика Римской
империи времен Диоклетиана, средневековых правительств и
французского Конвента*****. Изобилием или редкостью денежных знаков в
данной стране сравнительно с прочими определяется, по мнению
Монтескье, вексельный курс. Правитель не в состоянии изменить его путем
закона, так как он обусловлен количеством металла, заключающегося
в монете, и той оценкой, какую дают меновым знакам государства
торговцы всего мира. Страна, наиболее богатая деньгами, а такой
Монтескье признает Голландию, необходимо влияет на высоту вексельного
курса всех прочих******. В только что рассмотренных вопросах
Монтескье является сторонником правительственного невмешательства.
Неуспех системы Ло кажется ему решающим доказательством
невозможности с помощью кредитных операций и поддерживаемой
правительством биржевой горячки достигнуть чего-либо помимо искусствен-
* См. книгу XXVI, главу V и VI. Монтескье, очевидно, теряет из виду, что в
последнем случае дело идет лишь о воображаемых знаках и что вздорожание всех
товаров в эпоху операций Ло объясняется не только обилием выпушенных денег, но и
отсутствием металлической наличности.
** Книга XXII, глава XIII.
*** Книга XXII, глава XVI. «Les banquiers sont fait pour changer de l'argent, et non pas
pour en prêter».
**** Книга XXII глава VII.
***** Книга XXII, глава VII.
****** Ibid. Глава X.
480

ДУХ ЗАКОНОВ
ного перемещения капиталов и окончательного падения вексельного
курса*. Таким поборником экономической свободы является
Монтескье и в вопросе об отдаче денег в рост, но уже не безусловным, так
как, высказываясь в пользу допущения процента, он в то же время
желал бы ограничить законом его размер. Повторяя сказанное ранее
английскими экономистами XVII века, в том числе Чайльдом0 и Кульпепе-
ром, Монтескье справедливо замечает, что величина процентов
возрастает вместе со строгостью законов, их воспрещающих, и
проистекающим отсюда риском для заимодавца. Он иллюстрирует свою мысль
примерами магометанских стран и Древнего Рима, но вместо того
чтобы прийти в конечном выводе к заключению, что законодатель
бессилен бороться с ростом, он останавливается на полпути и дает понять,
что в его глазах проценту должны быть даны законодателем разумные
пределы**.
Вопрос о налогах и государственных займах, которым Монтескье
задается как в XIII, так и в XXII книге «Духа законов», принадлежит
опять-таки к числу волновавших его издавна проблем. В двух мемуарах,
написанных в эпоху регентства и министерства кардинала Флери, ему
приходится между прочим высказать свое отношение к налогу на
капиталистов, как и вообще ко всей финансовой системе старой Франции, и
подать голос по вопросу о пользе или вреде государственных займов.
Наконец, в особом докладе Государственному совету от 1726 года,
защищая интересы французских виноделов, он подымает по существу
вопрос о границах государственного вмешательства, и притом, как мы
сейчас увидим, в направлении, ничего не имеющем общего с
правительственной опекой. В указанных трех мемуарах надо видеть ближайший
комментарий к тому, что впоследствии в более отвлеченной форме и в
применении к природе различных образов правления сказано будет им
на те же темы в его основном трактате. Я считаю поэтому
небесполезным познакомить читателя с мыслями автора «Духа законов» в той
первоначальной форме, какую они нашли в этих ранних рассуждениях.
Повод к первым двум подан был проектом Филиппа Орлеанского
установить налог на капиталистов. Монтескье высказывается против такого
налога, говоря, что им правительство может скорее выместить свою
злобу на аферистах (недавно содействовавших краху «системы»),
нежели улучшить свое финансовое положение. Налогу на капиталистов
Монтескье предпочитает даже частичное банкротство. Правительство
объявило бы, что сокращает на четверть или на треть обязательства,
заключенные покойным королем, соблюдая при этом строго принцип
* Книга XXII, глава X.
** «Les usures de terre... sont ou proscrites par les législateurs, ou ce qui est plus sensé, réduites
à de justes bornes». Книга XXII, глава XX.
16- 1614
481

M. M. Ковалевский
прогрессивности, увеличивая вычет или уменьшая его обратно
пропорционально тому, какую часть состояния данного лица представляют
его помещения в правительственных бумагах. Никто не потеряет,
утверждает он, раз все понесут равномерную утрату. В защиту этих
спорных положений Монтескье приводит между прочим то соображение,
что и после такого уменьшения их капитала владельцы
правительственных бумаг окажутся в лучшем положении, чем земельные собственники,
у которых tailles и aides* часто поглощают всю выручку**. Он
объявляет себя одновременно сторонником выкупа подданными наиболее
тяжких налогов, в том числе налога на соль, «gabelle», одно взимание
которого увеличивает на целую треть сумму требуемых с плательщиков
пожертвований. Будущий автор «Духа законов» не допускает
возможности покрыть дефицит путем новых податей. Он ходатайствует об
отмене поголовного налога, capitation, и подоходного, dixième, говоря, что
Его Высочеству должно быть известно, в какой мере эти прибавки к
tailles тягостны для простонародья и ненавистны дворянству (впервые
привлеченному с момента их установления к платежу прямых налогов).
Предложенные реформы в области податей должны сопровождаться
оживлением старинной практики самообложения народа через
посредство созываемых на провинциальные штаты уполномоченных, а также
заседающих в муниципальных советах выборных. Монтескье является
таким образом сторонником податных изъятий дворянства,
противником обложения капиталов, врагом всякого рода косвенных сборов и
пропагандистом идеи расширения на все провинции той системы
откупа налогов провинциальными штатами или так называемого
abonnement, которое позволило, например, Лангедоку заменить более
равномерной податью ненавистные народу taille и capitation***.
Монтескье снова возвращается к обсуждению финансовых интересов
Франции в мемуаре, написанном в защиту прав гвиенских виноделов
разводить лозы на протяжении своих пахотных земель.
Государственный совет постановлением от 27 февраля 1725 года пытался остановить
этот рост виноделия под тем предлогом, что он может повлечь за собою
вздорожание цен на хлеб. Монтескье победоносно доказывает, что
собственник лучше министра сумеет дать своим землям наиболее выгодное
употребление. Если запретить французским провинциям посадку новых
лоз, иностранцы поспешат расширением своего виноделия
удовлетворить запросу северных народов к невыгоде Франции. Опасение, что в
Гвиене обнаружится недостаток в хлебе, не заслуживает внимания, так
как если бы оно и оправдалось, ее жителям нетрудно было бы воспол-
* подати и налоги на продукты (.шт.). - Ред.
** «Mémoire sur les dettes de l'état», с 240.
*** См.: «Mélanges inédits de Montesquieu», мемуар, озаглавленный «Государственные
долги», с. 237-245.
482

ДУХ ЗАКОНОВ
нить недочет морским подвозом в Бордо. Напрасно ссылаются также на
возрастание заработной платы, как на последствие усиленной посадки
лоз. Это вздорожание вызвано крахом «системы Ло» и связанным с тем
денежным кризисом, да к тому же нечего особенно тревожиться
жалобами на большее вознаграждение труда, «нечего прислушиваться к голосу
алчности». Собственники всегда будут утверждать, что рабочие
обходятся им слишком дорого, а рабочие - что их труд недостаточно
оплачивается. Предоставьте самим заинтересованным выбор производства,
и общее благосостояние не только не понизится от этого, но еще
возрастет. На сбываемое за границу вино Гвиени можно будет покупать
избыток хлеба, производимого в других провинциях Франции.
Создание новых заработков увеличит число жителей, а передача в
руки собственников права давать то или другое назначение своим
землям сделает ненужным вмешательство интендантов в такую сферу, в
которой они, не будучи местными уроженцами, обыкновенно понимают
немного*.
Ничто в рассмотренных мемуарах не дает права ожидать от
Монтескье заявлений в духе сторонников государственного социализма, и
мы действительно не находим их и в тех советах, какие он дает
современным правительствам для устройства их финансов. Если Монтескье
часто настаивает на равенстве, умеренности в издержках, ограничении
дарений, наследств и завещаний правительственными мероприятиями,
между прочим налоговой политикой, то всю эту практику он
приурочивает к одним только демократиям**.
Но то, что приличествует «Эпидамнам», у которых торговля
производима была самим правительством в интересах равенства состояний,
или спартанцам, у которых Ликург завел порядки, напоминающие,
говорит Монтескье, коммунизм, воспетый в знаменитом в его время
дидактическом романе о Северамбах***, нимало не отвечает условиям
народов Новой Европы. Если Монтескье, вслед за Локком, не считает
возможным признать частную собственность искони существовавшей и
посвящает особую главу XXVI книги доказательству той мысли, что
право наследования регулируется законами гражданскими и
политическими, отнюдь не естественными, то отсюда еще нельзя вывести
заключения о его враждебности к принципам индивидуализма. В той же
книге, в которой идет речь о действительном источнике наследственного
права, мы встречаем призыв к соблюдению частной собственности в
интересах общего блага. Подобно тому как люди, пишет он,
совершенно в духе Локка, отказались от естественной свободы для того, чтобы
* Ibid., с. 253-258.
** См.:.«Дух законов», книга XVII, глава V; книга XVIII, глава I; книга V, глава VI.
*** См.: «Pensées diverses», в «Oeuvres de Montesquieu», издание Лабулэ, том VII, с. 161.
16*
483

M. M. Ковалевский
жить под властью законов политических, так точно они расстались с
допускаемой естественным правом общностью имуществ, чтобы жить
под сенью законов гражданских. Первые законы обеспечивали им
свободу, вторые - собственность. Нельзя решать законами
политическими, задача которых сохранить свободу, вопросов, имеющих отношение
к собственности. Нельзя утверждать, что частный интерес должен
отступать перед общим, раз дело идет о собственности, так как
общественная польза лежит в том, чтобы каждый сохранил то имущество,
какое признано за ним законами гражданскими; оно не допускает ни
полной, ни частичной конфискации путем политического регламента.
Место последнего должен занять гражданский закон, который надо
считать палладиумом собственности. Из этого уважения к ней следует, во-
первых, что экспроприация в интересах общественного блага
возможна только под условием вознаграждения заинтересованного*. Теми же
общими положениями объясняется взгляд Монтескье на природу
налога. Доходы государства, говорит он, составляются из той части, какую
каждый гражданин выделяет ему из своего имущества. Государство
вправе требовать только то, что необходимо для его действительных
нужд**. Монтескье останавливается на развитии той мысли, что в
монархиях, а тем более в деспотиях, налоги должны быть менее
значительны, чем в республиках, и что вообще величина обложения обратно
пропорциональна свободе граждан***.
Всем налогам он в умеренных правительствах предпочитает сборы
с товаров, утверждая, что их можно взимать незаметным образом для
плательщиков. Помимо косвенных налогов, Монтескье допускает
еще поголовный и десятину натурой или вычет из урожаев, другими
словами, подобие рекомендованной Вобаном64 dime royale****. Эти
подати имеют в его глазах преимущество определенности и легкости
взимания.
Весьма энергично он высказывается против откупной системы. Все
потеряно, пишет он, когда доходная профессия откупщиков благодаря
накопленным богатствам приобретает почетное положение. Это
терпимо еще в деспотиях, где откупщики часто являются
правительственными чиновниками, но это совершенно противно духу монархии,
жизненный принцип которой, как мы знаем, для Монтескье не иной, как честь.
Отвращение овладевает всеми сословиями, честь теряет всякое
значение; медленные и естественные пути к тому, чтобы выделиться и
отличиться, не имеют прежней цены в глазах граждан, и монархическое
правительство оказывается поколебленным в самой своей основе. Слава и
* Книга XXVI, глава XV.
** Книга XIII, глава I.
*** Книга XIII, глава X, XI, XII и XIII.
**** королевской десятины (.шт.). - Ред. Книга XIII. глава VII и X.
484

ДУХ ЗАКОНОВ
почести, заканчивает Монтескье, указывая тем лишний раз на свои
аристократические пристрастия, должны быть всецело достоянием
дворянства, которое ни в чем другом и не видит своего действительного
благополучия*. В этом осуждении откупной системы так же наглядно
выступает критика существующих во Франции финансовых порядков, как
и в том, что Монтескье говорит о ложности того принципа, по
которому благосостояние народа зависит от богатства казны, обусловленного
высотою обложения**. «Дух законов» справедливо указывает источник
такого предрассудка в произвольном обобщении, сделанном о бедности
жителей некоторых мелких государств, в которых недоборы казны
зависели не от ничтожности податей, а от отсутствия промышленности и
торговли. Он делает из всего этого вывод, что народ вовсе не является
более предприимчивым ввиду увеличения налогов и что
действительный источник его материального благосостояния лежит в самой этой
предприимчивости, только поощряемой легкостью обложения.
Монтескье, таким образом, решительно высказывается против мысли,
ходячей еще незадолго перед тем и нашедшей между прочим выражение себе
в политическом завещании Ришелье. Этот замечательный документ,
многими признаваемый за апокриф, послужил для Монтескье
предметом особого мемуара, недавно отпечатанного в его неизданных
сочинениях. В нем защищается уже тот взгляд, который победоносно
установлен в последнее время Ганото и состоит в признании Ришелье
действительным автором этого единственного в своем роде акта***.
Во всем, что сказано было нами доселе об экономических
воззрениях Монтескье, трудно найти проблеск социалистических пристрастий.
В счастливом противоречии с общим характером его доктрины стоит
его учение об обязанностях государства по отношению к
нуждающимся. Современные социалисты, справедливо замечает Луи де Ломени,
приписывают Конвенту изобретение права на труд. Они должны были
бы признать эту честь за Монтескье. И действительно, в XXIII книге
«Духа законов» в главе 29 значится: «Раздача милостыни не
исчерпывает обязанностей государства по отношению к неимущим. Оно должно
обеспечить гражданам пищу, приличную одежду и такую житейскую
обстановку, которая не противоречила бы условиям доброго
здоровья... Человек впадает в нищету не потому, что у него нет
собственности, а потому, что у него нет работы... Трудно допустить, чтобы все вет-
* Книга XIII, глава XX.
** Книга XIII, глава II. См. также кн. XXIII, главу XI. Простота слова и сложность
анализа заставляют нас сделать вывод, что чем беднее субъекты, тем многочисленнее их
семьи; что чем больше налоги, тем больше они в состоянии их платить: вот два
софизма, которые всегда приводили и будут приводить к гибели монарха.
*** См. «Pensée et Fragments», с. 322. «Я утверждаю, таким образом, что Политическое
завещание принадлежит Кардиналу, т[ак] к[ак] я вижу в нем его характер, его гений, его
страстность, его интересы, его точку зрения - вплоть до предрассудков, характерных
для его положения и профессии».
485

M. M. Ковалевский
ви народной промышленности процветали в равной мере, чтобы ни
одна не терпела временного застоя и не ставила работающих в нужду
(dans une nécessité momentanée). На государство падает обязанность
спешить им на помощь, частью для предупреждения народного
бедствия, частью для устранения повода к восстанию. „Госпитали" и
вообще все, способное предотвратить нищенство (la misère), потому
необходимы». Монтескье отдает, впрочем, предпочтение не постоянным
мерам призрения, а временным (secours passagers), отвечающим
характеру самого зла, какое они призваны парализовать. Можно думать на
основании этого, что временное устройство национальных мастерских
для не находящих труда рабочих вполне отвечало бы желаниям автора
«Духа законов».
Если мы зададимся вопросом о том, откуда заимствовано им учение
о праве на труд, нам легко будет прийти к заключению, что
прототипом послужила ему английская система общественного призрения с ее
преследованием нищенства и устройством рабочих домов для всех, кто
готов трудиться, но не находит занятия. Ведь основное положение, на
котором построено все здание государственной помощи неимущим в
Англии, состоит в признании права и обязанности каждого находить
пропитание в труде; право предполагает возможность настаивать на
получении заказов; раз их не имеется налицо, заинтересованная
сторона получает их от государства, устраивающего с этой целью особые
рабочие дома на средства, доставляемые ему налогом на нищих. В стране,
издавна привыкшей к децентрализации и местному самоуправлению,
обязанность государства призревать бедных должна была перейти в
руки местных союзов, каким являются приходы и «унии приходов».
Монтескье, очевидно, высказывается в том же смысле, что и английские
статуты, установившие систему общественного призрения, объявляя, что
человек может считаться бедным не тогда, когда у него нет ничего, а
когда он не может найти необходимой для жизни работы; в этом случае
обязанность поспешить ему на помощь падает на государство. Нельзя
сказать, чтобы «Дух законов» рекомендовал исключительно
старинную французскую практику устройства госпиталей, так как от
внимания его автора не ускользает факт развития ими «лености, только
увеличивающей общую нищету». Вот почему постоянной помощи,
оказываемой людям недостаточным подобного рода учреждениями,
Монтескье предпочитает временную, состоящую в поставке работы
государством до того момента, когда нуждающийся найдет ее у
предпринимателя. Далее этого не идут его требования. Он еще далек от мысли о
том обеспечении всех и каждого от последствий несчастных случаев,
заболеваний и даже простых забастовок, которая в наши дни одушевляет
ревнителей так называемой assurance générale, или общего страхова-
486

ДУХ ЗАКОНОВ
ния, как бы ни расходились они по вопросу о том, сделать ли его
факультативным или обязательным*.
Характер сравнительно-исторического трактата, какой Монтескье
придал своему сочинению, помешал ему дать более систематическое
изложение своих социальных воззрений и поставил нас в необходимость
отгадывать действительную его мысль по некоторым, высказанным
мимоходом сентенциям. Так, мы узнаем, например, что автор «Духа
законов» не остался слеп к невыгодам, представляемым крупной
собственностью, и отметил те последствия, какие процесс огораживания имел
для крестьянства на протяжении всей Европы и в частности в Англии.
Трудно в самом деле не видеть явного намека на эту страну в
следующих словах: духовенство, правитель, города, вельможи, несколько
зажиточных граждан незаметно сделались собственниками всей земли;
она остается без обработки, согнанные семьи оставили по себе
пастбища, работник же ничего не имеет. Чтобы парализовать последствие
такого обезземеления земледельческих классов, Монтескье рекомендует
практику римлян; они раздавали неимущим семьям участки и
доставляли им средства для корчевания и обработки**. Неудобство
современного положения, при котором немногие всем владеют, а большинство
живет в нищете, заставляет его идеализировать те порядки поместного
хозяйства, при которых каждый сеньор, как он говорит, видел
собственное благополучие в увеличении числа жителей и употреблял для этого
все зависящие от него средства. Заодно с современными историками
Монтескье не прочь думать, что в эпоху феодализма многие страны
Европы были более населены, чем в его время***. Монтескье так же
сознательно относится и к невыгодам начавшегося уже в его время
машинного производства. Хотя, по его учению, никакая страна,
пользующаяся умеренным образом правления, не может обойтись без
обрабатывающей промышленности, так как она одна делает возможным
сохранение излишков производства над потреблением, он в то же время
решается признать, что машины, сокращающие труд человека и,
следовательно, содействующие успехам промышленности, далеко не всегда
полезны. Если цены невысоки, замечает он, и одинаково удовлетворя-
* На недавнем конгрессе социологов в Генуе адвокат Лаура, издатель местного
юридического журнала (il Jurisla), выступил с предложением высказаться в пользу такой
assicurarzione générale. Возникшие вслед за тем прения показали, что в среде конгрес-
систов имеются два противоположных взгляда на этот счет. Профессор Buyllia из Ор-
виедо требовал установления общего государственного налога с целью страхования.
Ксргалл, редактор «Démocratie rurale» и руководитель движения, направленного к
устройству земледельческих синдикатов во Франции, оспаривал эту мысль, настаивая
на необходимости предоставить самим общинам почин в этом деле. В том же смысле
высказался и известный экономист Луцати, так много сделавший для устройства
народных банков и земледельческих синдикатов в Италии.
** Книга XXIII. глава XXVIII.
*** Книга XXIII, глава XXVI.
487

M. M. Ковалевский
ют требованиям потребителя и производителя, введение машин,
уменьшающих число рабочих рук, было бы гибельно.
Монтескье иллюстрирует свою мысль примером водяных мельниц,
которые, лишив многих работы, отняли еще воду, необходимую для
ирригации*. Таким образом, попутно излагая отношение климатов и
форм правления к различным вопросам государственной экономии,
Монтескье постепенно высказывает свои взгляды и на то, что можно
было считать в его время злобою дня. Он делает это не только в книге,
посвященной вопросу об отношении законов к народонаселению, но и
в тех, предметом которых служит нормирование отношений церкви к
государству и законов естественных, гражданских и политических
между собою. Весьма энергично высказывается он, например, против
церковных латифундий и принципа неотчуждаемости церковной
собственности, благодаря которому, говорит он, в Кастилии духовенство всем
овладело.
Монтескье призывает правительство к отмене податных изъятий
духовенства, к обложению новых его приобретений значительными
вычетами в пользу государства и к ограничению принципа
неотчуждаемости одним только древнейшим земельным фондом церкви**. Он столь
же решительно высказывается по вопросу о праве государства так или
иначе изменять законы наследования, объявляя, что естественный закон
только предписывает родителям кормить своих детей, отнюдь не
оставлять им наследство. Раздел последнего между детьми и их нисходящими
мог быть установлен только обществом, другими словами, он - дело не
естественных законов, а политических и гражданских. Из этого
Монтескье между прочим делает тот вывод, что законы политические, в
противность требованиям канонического права, могут допустить
незаконнорожденных к получению наследств, чему есть подтверждение в
целом ряде законодательств, древних и новых***.
Тогда как в вопросах социальных «Дух законов» обнаруживает
значительную самостоятельность и новизну взглядов, в учении об
экономической политике он следует почти целиком учению Мелона о
торговом балансе. Принципы, на которых Монтескье желал бы построить
обмен продуктов между нациями, в немногих словах могут быть
переданы в следующем виде. Не следует исключать ни одну страну от
права продавать свои товары или покупать чужие, если к тому не имеется
достаточных причин. Одна конкуренция устанавливает справедливые
цены на товары и правильное отношение этих цен между собою. Не
следует также принимать обязательства отпускать местные продукты
* Книга XXIII, глава XV.
** Книга XXV, глава V.
*** Книга XXVI, глава VI.
488

ДУХ ЗАКОНОВ
исключительно одной какой-либо стране под условием, что она будет
принимать их за известную цену*. Свобода торговли не состоит в
произволе купцов делать, что они вздумают. Такой произвол мог бы даже
сделаться источником несвободы и обмана. Стеснения, налагаемые на
коммерсантов, не являются одновременно утеснениями для торговли. В
странах свободных негоциантов встречает много ограничений, и они
почти отсутствуют в странах несвободных. Так, Англия, например,
запрещает вывоз своей шерсти; она требует, чтобы каменный уголь
доставляем был в столицу морем. Корабли ее колоний, торгующие в
Европе, должны причаливать в Англии. Этими путями она связывает
свободу купцов, но эти стеснения только клонятся к выгоде ее торговли**.
Гибельными для последней могут быть одни фискальные
вымогательства, проистекающие от излишка таможенного обложения, и потеря
времени, какую вызывает дурная администрация откупщиков***.
Выгодность или невыгодность торговли для страны зависит от того
отношения, в каком ввоз стоит к вывозу. Страна, отпускающая меньше
припасов и мануфактуратов против числа покупаемых ею, постепенно
беднеет; ее ждет неминуемо наступление такого момента, когда, за
отсутствием вывоза, прекратится и ввоз****. Очевидно, во всем этом нет
ничего особенно оригинального, если вспомнить, что ранее Монтескье Ме-
лон, говоря о свободе торговли, заявлял: она состоит в праве каждого
покупать и продавать не то, что он вздумает, а только то, что полезно
государству. Благо народа - верховный закон. Это благо будет
обеспечено в том случае, когда торговый баланс будет клониться в пользу
нации, т.е. избыток ее отпусков над ввозом поведет к приливу в страну
золота и серебра*****.
В особой книге, посвященной истории торговли, Монтескье бегло
обозревает различные периоды ее развития, указывая между прочим на
влияние, какое физические факторы могут оказать на природу обмена,
и отмечая различия, существующие между торговлею древних и новых
народов.
Интересными для экономистов в этой книге являются только его
рассуждения о роли, какую христианство оказало на законодательство
о росте и на сосредоточение преследуемых им кредитных операций в
руках евреев. Общее заключение: Монтескье думает, что, запрещая то,
что по природе должно быть дозволенным, только обращаешь в плутов
* Книга XX, глава VIII.
** Книга XX, глава XII.
*** Ibid. Книга XX, глава XIII.
**** Книга XX, глава XXIII.
**** См. в сборнике сочинений важнейших экономистов, предпринятом Дером, том,
посвященный Вобану, Буагильберу, Мелону т\ т.д." Политический опыт о торговле
Мелона, с. 756, 758 и 792.
489

M. M. Ковалевский
людей, которые в противном случае честно отправляли бы свое
ремесло*. Это мнение нашло впоследствии отголосок у всех поборников
свободы роста, начиная с Тюрго65 и Юма и оканчивая Бентамом6*.
Дальнейшие главы о судьбах торговли со времен открытия Нового Света
воспроизводят с некоторыми вариантами сказанное уже автором о
богатствах Испании в мемуаре, посвященном им вопросу о всемирной
монархии. Выступая против теории денежного баланса и всей политики
испанцев, направленной к сохранению торговли с Вест-Индией
исключительно в своих руках, а поставляемого ею золота и серебра - в
металлической валюте**, Монтескье в то же время высказывает одобрение
некоторым мероприятиям, вызванным тем же меркантильным духом,
между прочим, запрету колониям вступать в торговый обмен с кем бы
то ни было, помимо метрополии***.
Я думаю, что пример Англии, еще придерживающейся принципов
Навигационного акта Кромвеля и обязанной отчасти процветанием
своей торговли и мореплавания такому упрочению протекционной
системы, во многом объясняет собой причину, по которой Монтескье в
«Духе законов» является меньшим ревнителем экономической, чем
политической свободы. Но в этом же лежит источник того, что его учение,
как несогласное с восторжествовавшей вскоре доктриной свободной
торговли, более или менее оставлено было в тени или прямо отвергнуто
как физиократами, так и школою Адама Смита. Лишь за последнее
время замечается оживление интереса не столько к экономическим,
сколько социальным воззрениям «Духа законов». Школа катедер-социали-
стов не прочь видеть предшественника в человеке, не желавшем отнять
у государства его исконной миссии, - миссии защитника слабых против
сильных и притом не только в области гражданского или уголовного
правосудия, но и в сфере экономической борьбы интересов.
* Книга XXI, глава XX.
** Книга XXI, глава XXII и XXIII.
*** Книга XXI, глава XXI.

М.М.Ковалевский
ПРЕДИСЛОВИЕ
К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ КНИГИ В.ВИЛЬСОНА1
«ГОСУДАРСТВО»
При всем разнообразии существующих государственных форм,
Западная Европа и Америка представляют нам один общий тип так
называемого правового государства. Конституционная монархия и
представительная республика, все равно, будут ли они основаны на начале
политической централизации или на начале федерализма, имеют между
собою целый ряд сходных черт, а эти черты, в свою очередь, входят в
одно общее понятие правового государства.
Спрашивается: какие же это черты? Все нагляднее выступают они из
сравнения современного государства с древним. Древнее государство
имело своей основой иерархическое подчинение замкнутых сословий:
Одни из этих сословий - рабы, полусвободные и т.д., лишены были
всяких политических прав и в то же время приурочены, раз навсегда и
наследственно, к службе другим.
Подымаясь от них по ступеням, если можно так выразиться,
общественной лестницы, мы одинаково встречаем в любом из государств
древнего мира большее или меньшее число сословий, члены которых
наделены гражданскими правами и не имеют прав политических. Наконец,
на высших ступенях стоят жрецы, воины, к которым в Греции и Риме
присоединяются граждане, сперва одного главного города, а затем,
употребляя выражение наших летописей, и пригородов - союзников
латинских и италийских и т.д.
Эти высшие сословия - одни полноправны, одни разделяют между
собою политическую власть в государстве, что, по понятиям
тогдашнего времени, равносильно политическому полноправию.
От древнего государства перейдем к новому. При всех
ограничениях, какие по отношению к равноправию создает в разных государствах
избирательный ценз, мы все же вправе сказать, что гражданин любого
государства есть правоспособное лицо. Это значит не только то, что
491

M. M. Ковалевский
его нельзя считать вещью, какою в древнем государстве признавался
раб, что он не только свободен в своей гражданской деятельности, но и
то, что он, в большей или меньшей степени, участвует в управлении
государственными делами. Чем далее проводится избирательными
законами начало всеобщего голосования, тем резче выступает
политическое полноправие граждан. Чем слабее оно проведено, тем более оно
ограничено; но нигде это ограничение не идет до того, чтобы имелось
основание утверждать, что тот или другой гражданин не имеет никаких
политических прав. Если не на общих государственных выборах, то на
земских, городских или общинных гражданин является участником
политической власти, определяя своею волею выбор известных лиц на
политические должности или сам попадая на последние, в силу того же
выбора. Итак, одной из основных особенностей современного
государства, которое мы назвали правовым, в отличие от древнего, является
начало равенства, более или менее далеко проведенного равенства, не
только гражданского, но и политического. Это равенство, очевидно, не
означает того, чтобы тот или другой класс общества (а не то или
другое сословие) или то или другое лицо не имело бы преобладающего
значения в делах общины, города, области или государства. Оно означает
только то, что нет лиц, по рождению обреченных на роль одних немых
зрителей чужого дела.
Итак, первая черта правового государства: участие всех его
граждан, в разной только степени, в политической власти. Говоря это, я
решительно расхожусь с теми, кто видит различие между свободой, как
разумели ее древние, и современным понятием о ней в том
обстоятельстве, что для человека древности свобода означала непременно участие
в политической власти, а для человека Нового времени - только
свободу самоопределения, свободу личной деятельности.
В понятие той и другой свободы одинаково входит элемент участия
в политической власти. Различие же лежит только в том, что в новом
государстве к этому элементу присоединяется еще другой, который в
меньшей степени входил в представление о свободе в государствах
древнего мира.
К рассмотрению этого элемента мы сейчас и перейдем, так как в нем
лежит другая характерная черта правового государства.
Когда в древней Индии, в Риме или в Греции известное лицо стояло,
так сказать, во главе общественной лестницы, принадлежало к высшим
сословиям, это не значило еще, чтобы лицо это было свободно в
выборе и направлении своей личной деятельности. Член жреческой касты,
например в Индии, не мог, если бы и пожелал этого, заняться лично
земледелием, скотоводством или поступить на частную службу: он был
стеснен не одними общественными предрассудками, но и самою бук-
492

ПРЕДИСЛОВИЕ
вою закона; менее резко та же черта выступает и в классических
государствах древности: римский патриций, как и афинский гражданин,
обязан был заниматься политическими делами и не мог уклониться от
них в интересах хозяйственной деятельности.
Далее, если мы обратим внимание на ту сферу проявления личной
свободы, которая обнимается понятием свободы юридических сделок,
то мы придем опять-таки к заключению, что политическое равноправие
в древности не сопровождалось полной свободой личности. При всем
желании афинский или римский гражданин не мог сделать женою свою
рабыню, а при кастовом устройстве, какое мы встречаем в древней
Индии или Египте, жрец или воин не мог вступить в законный брак не
только с рабыней, но и с женщиной низшего, зависимого состояния.
Возьмем еще пример: при всем желании политически полноправный
гражданин древнего мира не вправе был сделать собственником
человека несвободного, так как последний по закону не должен был иметь
имущество и все, чем он владел, считалось принадлежностью
господина. Это ограничение свободы юридических сделок касалось самых
разнообразных сторон личной деятельности. Древний гражданин не мог
ни продать известного вида собственность, ни приобрести ее покупкою
от других; он не мог вступить в имущественные или другие
обязательства с известными лицами, совершить в их пользу отчуждение, одарить
их известными предметами или оставить их по завещанию.
Таких ограничений личного самоопределения и свободы сделок не
знает современное правовое государство: гражданин в нем свободно
избирает любое занятие и свободно вступает с любыми лицами в
имущественные и брачные договоры. Чем, спрашивается, объясняется эта
черта различия?
Она лежит в том, что древнее государство если не поглощало
всецело, то подчиняло себе личность в гораздо большей степени, нежели
новое, другими словами, в том, что древняя свобода означала одно лишь
участие в политической власти, а новая, сверх того, означает еще если не
абсолютное, то относительное невмешательство государства в личную
деятельность. Очевидно, что, говоря это, мы не хотим сказать, что и
современное государство не имеет права принуждать частное лицо к
известного рода действиям; иначе было бы необъяснимо как существование
всеобщей воинской повинности, так и не менее общей обязанности
платить налоги. Мы имеем в виду только то, что, вынуждая известные
действия, необходимые для его целей, государство предоставляет в
отношении ко всем остальным полную свободу личного выбора. Определение
границ, далее которых не должно идти вмешательство государства в
частную деятельность, может составить поэтому задачу современного
публициста; оно было бы совершенно немыслимо в древности, в которой
493

M. M. Ковалевский
личность признавалась лишь настолько, насколько это было бы в
интересах государства. Итак, вторая черта отличия современного правового
государства от древнего лежит в свободе личного самоопределения.
Французские публицисты, Бенжамен Констан2 и Росси том числе,
употребляют два различных термина для обозначения, с одной
стороны, суммы тех прав, в силу которых гражданин современного
государства является участником политической власти, и тех, которыми
обусловливается его свобода самоопределения по отношению к
государству: первые они называют политическими, вторые - публичными. В
понятие первых войдет право избирать и быть избранными на
государственные должности (считая в том числе и депутатскую службу). В
понятие вторых (публичных) войдет личная свобода, другими словами,
свобода от произвольного задержания государственными властями,
свобода вероисповедания, печати и преподавания, свобода сходок и
обществ. За этими двумя категориями прав, которыми располагает
гражданин современного государства, лежит еще сфера тех, которые
обнимаются понятием гражданской свободы, т.е. свободы всякого рода
личных сделок. Употребляя эту терминологию, мы можем сказать, что
современное государство, в отличие от древнего, признает за каждым из
своих подданных, рядом с полной гражданской правоспособностью,
большую или меньшую сумму публичных и политических прав.
Спрашивается теперь: какими средствами достигается в
современном государстве признание за гражданином всех вышеназванных прав?
Участие граждан в политической власти, другими словами, признание
за ними политических прав достигается широким господством начала
самоуправления общества.
В отличие от других писателей, я не считаю возможным дать
другого определения тому началу, в силу которого, одинаково в
конституционной монархии и представительной республике, граждане
призываются к заведованию государственными делами. Если иметь в виду
исторический процесс происхождения конституционной монархии, из
которой, как хорошо известно, развилась современная представительная
республика, одинаково в старом и новом свете, то можно, пожалуй, по
примеру большинства писателей, говорить об одном лишь
ограничении народным представительством самовластия вождей нации. Не
может быть сомнения в том, что идея такого ограничения и вызвала
первоначально к жизни конституционную монархию и ее первообраз -
сословную монархию Средних веков. Но нельзя также не признать и
того, что в настоящее время из этого ограничения выросло соучастие с
главою государства народного представительства в ведении дел
страны, другими словами, самоуправление общества чрез посредство его
представителей. Всего резче это начало выступает, конечно, в предста-
494

ПРЕДИСЛОВИЕ
вительной республике, в которой сам народный вождь создается путем
выборов и на срок; но и в конституционной монархии, типичным
образцом которой является Англия, самоуправление общества достигается
тем, что привыкли называть правительством партий (party government);
оно предполагает назначение королем или президентом в министры
членов той партии, которая в данный момент располагает большинством
голосов в парламенте, а при нормальных условиях и в стране. За
переменой в общественном мнении следует перемена и в личном составе
правительства, что, в свою очередь, делает возможной перемену и в самой
политике; это изменение происходит в том самом направлении, какое
приняло общественное мнение страны, соответственно которому изменился
и состав народного представительства. А что означает все это, как не
управление государства обществом, или, вернее сказать, тою частью его,
которая в данный момент располагает численным большинством?
Самоуправление общества проникает во все сферы государственной
жизни. На нем построена одинаково администрация сельской общины,
города, области и всего государства. Вот почему публицисты правы,
говоря, что конституционная монархия и представительная республика
имеют прочное основание только тогда, когда в государстве
господствует система местного самоуправления; вот почему ни одно
государство, решительно вступившее на путь развития народного
представительства, не может помириться долгое время ни с административной
централизацией, ни с правительственной опекой над общинами; вот почему
также рано или поздно, как показывает пример Франции, Италии,
Австрии, Пруссии и т.д., оно поставлено в необходимость произвести
постепенный или внезапный переворот в устройстве своей общины,
города и области, удаляя из них прежних, назначаемых высшим
правительством чиновников и предоставляя выбор местных агентов местным
жителям. Самое большее, если центральное правительство оставит за
собою некоторый контроль за их деятельностью в лице назначаемого им
самим начальника области, как это доселе еще встречается в
континентальных государствах Западной Европы и как это некогда
существовало одинаково и в Англии, и в Америке.
Не вдаваясь в подробности, мы вправе сказать поэтому, что в правовом
государстве публичные права граждан гарантированы: с одной стороны -
народным представительством, с другой - местным самоуправлением.
Первое делает возможным для граждан заведование общими делами
страны, второе - заведование интересами сельской общины, города и
области.
Спрашивается теперь: какие гарантии выставляет правовое
государство по отношению к двум другим категориям прав личности - к
публичным правам и правам гражданским?
495

M. M. Ковалевский
Самоуправление общества, сказали мы, на деле сводится к тому, что
страною в каждый данный момент управляет правительство
большинства; такой порядок вещей связан со своего рода опасностью для тех из
граждан, которые не входят в ряды этого большинства. Вполне
естественным является стремление партии, стоящей у кормила правления,
воспользоваться той властью, которая имеется у нее в руках, в ущерб
противнику: возложить на меньшинство, например, все или
значительнейшую часть налоговых тягостей, стеснить, так или иначе, личное
самоопределение его членов, ограничивая, положим, свободу выражения
известных политических мнений в печати, запрещая открытое
отправление того или иного культа или пропаганду известного религиозного
учения, не разрешая сходок, закрывая сообщества, не отвечающие ее целям.
Чтобы такая практика сделалась невозможной, необходимо одно
точное соблюдение правительственной партией существующих
законов, а это, в свою очередь, мыслимо только под условием признания за
каждым права обжаловать пред судами те действия правительства,
которые, затрагивая интересы частного лица, в то же время являются в
его глазах явным нарушением существующих законов.
Неудивительно поэтому, если всякая деспотическая власть (а такою
мы одинаково признаем любую, ставящую себя выше законов)
настаивает на том, чтобы ее чиновники не могли быть привлекаемы к суду на
равных основаниях с прочими гражданами. Так поступало, например,
правительство обоих Наполеонов, проводя в конституцию знаменитый
75 §: мы находим его впервые в тексте консульской конституции; им
предписывалось, что действия чиновника могут быть обжалованы в
судах не иначе, как с разрешения государственного совета.
Неудивительно, если всякое правовое государство признает одним
из основных начал своего устройства право неограниченного
обжалования правительственных действий: неравномерное обложение, как и
произвольное задержание в правовом государстве, одинаково дают
повод к начатию в судах иска потерпевшим против того из чиновников,
который является ближайшим виновником этой неравномерности или
этого произвола. Такими же поводами может быть закрытие, вопреки
закону, той или другой молельни, того или другого сообщества, того
или другого периодического издания и т.п. - Итак, суд, независимый от
администрации и постоянный страж ее действий, - вот та гарантия,
которая в правовом государстве делает возможным спокойное
пользование каждым принадлежащими ему публичными правами.
Тот же суд стоит на страже и гражданских прав, в случае их
отрицания не только частным лицом, но и правительством; вот почему,
например, столкновения, повод к которым дает применение законов об
экспроприации, в такой же мере подлежат разбирательству суда, как и те,
496

ПРЕДИСЛОВИЕ
причиной которых является нарушение одним гражданином
имущественных интересов другого.
Действующие законодательства разно решают вопрос об устройстве
судебного контроля за администрацией: одни, как например
английское и итальянское, поручают его общим судам уголовно-гражданским,
другие создают специальные для него органы, так называемые
административные суды. (Мы встречаем последние одинаково во Франции,
Австрии, Пруссии и во всей Германской империи.) Существенная
сторона дела лежит, однако, не только в том, чтобы так называемые
административные дела ведались общими или специальными судами, а в
том, чтобы эти суды пользовались возможной независимостью от
правительства. Независимость эта, в свою очередь, достигается началом
несменяемости судей, началом, гарантирующим правосудие от гнета
господствующей партии и поддерживаемого ею правительства.
Не имея возможности отступить от закона, господствующая партия
в состоянии или совершенно отменить его, или внести в
законодательство те или другие изменения, благодаря которым политические и
гражданские права членов враждебной ей партии подвергнулись бы
тем или иным ограничениям. Законы о печати, законы о сходках и
сообществах сплошь и рядом терпят те или другие изменения, смотря по
тому, считает ли или не считает правительственная партия
необходимым стеснить свободу выражения враждебных ей мнений. Это
стеснение может дойти и до таких пределов, при которых фактически от
публичных прав граждан не останется ничего, кроме более или менее
красноречивого изложения их в тексте действующей конституции. Так
было, например, во Франции в эпоху Второй империи, в Пруссии после
издания бисмарковских законов против социалистов. Спрашивается
теперь: не существует ли в правовом государстве каких-либо гарантий
против возможности отмены законодательством обеспеченных
конституцией публичных прав? Такая гарантия мыслима только там, где
конституция и перечисляемые ею публичные права граждан поставлены
выше законов, другими словами, где признается за правило, что
новыми законами не могут быть отменены основы конституции, и в
частности публичные права граждан. Для такого признания недостаточно
провозглашения этих публичных прав antérieurs et supérieurs aux lois
positives*, другими словами - более незыблемыми и прочными, чем все
остальные законы страны, как это сплошь и рядом делали и делают
французские конституции; для этого необходимо еще создание особого
стража, задачей которого было бы следить за соответствием вновь
издаваемых законов с конституцией; такого стража знает пока одна лишь кон-
* предшествующими позитивным законам и превосходящими их {франц.). - Ред..
497

M. M. Ковалевский
ституция Соединенных Штатов в лице высшего федерального
судилища и подчиненных ему инстанций. Задачей этого учреждения является,
между прочим, судебное разбирательство, по жалобам
заинтересованных лиц, вопросов о конституционности или неконституционности
законов, изданных конгрессом и представительными палатами
отдельных штатов. Каждый раз, когда новый закон тою или другою из своих
статей подвергнет ограничению или отмене одно из публичных прав
граждан, прав, гарантированных им конституцией, каждый,
привлеченный к суду на основании этого закона, может поднять в
федеральном трибунале иск о неконституционности самого закона или того или
другого из его параграфов. Доказавши основательность своей
претензии, он вправе настаивать на признании судом невозможности
приложить к нему инкриминированный закон или параграф его, ввиду
несогласия их с основными учреждениями страны - с конституцией
отдельного ли штата или всего союза. Раз федеральный суд своим решением
признает основательность жалоб, закон или тот или другой из его
параграфов, как неконституционные, не подлежат дальнейшему
применению и к другим однохарактерным случаям, возникающим на практике.
Гарантии, подобные только что изложенным, были бы особенно
желательны в странах, в которых, как в большинстве континентальных
государств Европы, практика свободных учреждений далеко не может
быть признана продолжительной и независимость судов или не вполне
обеспечена, или не успела еще пустить глубоких корней в почву.
В Англии же, где правовые порядки созданы вековым развитием и
судьи имеют большую свободу самоопределения, чем где бы то ни
было, общественное мнение и сложившийся веками обычай оправдывают
сознательное опущение судящим неконституционного закона при
постановке им приговора. Автор издаваемого трактата отмечает, вслед за
английскими публицистами, эту счастливую особенность британских
порядков. Благодаря ей в Англии достигается тот же контроль суда не
только за администрацией, но и за законодательством, какой
потребовал в Америке создания особых трибуналов.
Едва ли можно подвергнуть сомнению, что в случае издания
английским парламентом закона, противоречащего основам ее
государственного строя, отменяющего, положим, свободу прессы или
дозволяющего обращение к административным ссылкам, судьи не согласятся
принять его во внимание в своих приговорах.
Итак, средствами, с помощью которых современное правовое
государство проводит в жизнь начало политического и гражданского
полноправия, являются, с одной стороны, самоуправление - местное и
общее, а с другой - подчинение, одинаково администрации и
законодательства, судебному контролю.
498

ПРЕДИСЛОВИЕ
Гражданское и в меньшей степени политическое полноправие
граждан, участие в заведовании местными и общими государственными
интересами чрез посредство избираемых местных органов и народного
представительства, наконец, судебная защита гражданских и
публичных прав против произвола администрации и законодательных палат
(последнее, впрочем, только в Америке) - таковы отличительные черты
того государственного порядка, который современными публицистами
обозначается наименованием правового.
Издаваемое сочинение американского писателя имеет задачею
познакомить не только с общими чертами правового государства, но и с
теми особенностями, какие оно представляет у важнейших народов
современной Европы и Америки. Мало этого: Вудро Вильсон считает
нужным показать и тот путь, каким разные народы в разное время
пришли к установлению как общих всем им основ современного
политического устройства, так и тех или других национальных отличий, какие
представляет их государственный строй. Печатаемая книга не может
поэтому считаться только картиною настоящих порядков: она дает
также их генезис. Автору свойственно, кроме того, стремление представить
более выпукло те приобретения, какие сделаны были новыми народами
в сфере политических учреждений, постоянным сопоставлением их с
порядками и идеалами классической древности. Греческому и
римскому государственному строю отведено более сотни страниц английского
текста. Результат сравнения представлен затем в заключительных
главах, посвященных и общему обзору конституционного и
административного развития, и решению таких вопросов, как природа и форма
правительства, природа и эволюция закона, функции и задачи
государственной власти. Таким образом, для Вудро Вильсона так называемое
общее государственное право - не более как вывод из историко-догма-
тического изучения прошлых и нынешних конституций исторических
народов, некоторых законов чисто эмпирического характера. Эти
законы должны объяснить и общий ход государственного развития, и те
отклонения, какие он представляет в тех или других странах, и присущие
всем векам и всем народам природные черты правительства и
общества, власти и свободы. Не скрою, что последние главы, в которых
резюмированы автором его общие выводы, кажутся мне довольно
скудными содержанием; вкрадывается сомнение в том, нужно ли было
производить столь детальную работу, чтобы прийти к установлению более
или менее общеизвестных истин о том, например, что политические
учреждения не изобретаются, а растут, что правительство есть
исполнительный орган общества, что современность, в противность древности,
устраняет аристократию и неограниченную монархию из числа
нормальных форм государственного устройства и находит в принципе
499

M. M. Ковалевский
представительства возможность распространить систему
народоправства и на обширные политические тела и т.д., и т.д.
Значение книги, по-моему, лежит поэтому не в общих ее выводах, а
в том сжатом и в то же время существенном очерке политической
эволюции отдельных наций и природы их учреждений, какую дают нам
главы о французском и германском правительстве, о правительстве
Швейцарии и Австро-Венгрии и, в особенности, об английском и
американском государственном строе. Вудро Вильсон принадлежит к
числу оригинальнейших критиков последнего, и его книга о «Конгрессо-
вом правительстве», несмотря на свой незначительный объем, может
быть поставлена рядом с лучшими главами Токвиля1 и Брайса4.
Автор не скрывает, что его главным источником при изучении
строя отдельных государств Европы были те сжатые передачи
существующих политических порядков в отдельных странах, какие
заключает в себе объемистый учебник современного публичного права,
изданный эрлангенским профессором Маркватсеном в сообществе наиболее
выдающихся государствоведов Германии. Он прекрасно использовал
весь материал, какой заключает в себе этот многотомный учебник, и
прибавил к нему не только результаты своих личных исследований о
политическом строе Соединенных Штатов, но и обстоятельное
знакомство с конституционной историей Англии и комментаторами ее
государственного строя. Библиография, какую он дает в конце
отдельных глав, может послужить для русских читателей прекрасным
указателем при выборе ими книги для более близкого ознакомления с
публичным правом отдельных стран. В ней нет ничего лишнего и в то же
время не упущены сочинения, пользующиеся заслуженным
признанием или ввиду оригинальности предложенных ими решений, или ввиду
богатства и достоверности сообщаемых ими материалов. Я полагаю,
что библиотека, составленная из книг, рекомендованных Вудро
Вильсоном, могла бы дать довольно верное понятие о современном
положении государствоведения на западе Европы и в Америке. Книга же
его не только может считаться справочной в том смысле, что,
благодаря обстоятельному указателю и разделению на массу параграфов (всех
счетом 1536), дает возможность каждому легко в ней ориентироваться,
но вправе считаться крайне интересным и заманчивым чтением для
каждого неспециалиста, желающего узнать в общих чертах устои
современного политического общества на обоих континентах. Если
прибавить, что язык подлинника отличается изяществом и ясностью, что
на каждом шагу писатель выступает в роли не только ученого, но и
философа, что его ум отличается редкой способностью доискиваться
корней раскрываемых им порядков, то нельзя не порадоваться появлению
на русском языке сочинения, которое приобрело уже в Америке, и во
500

ПРЕДИСЛОВИЕ
Франции характер надежного руководства при изучении
государственных учреждений.
Вильсон принадлежит к той школе американских публицистов,
которая, по инициативе покойного Герберта Адамса5, сделала из
университета Джона Гопкинса в Балтиморе рассадник политического знания
для всей федерации. Мне пришлось, во время моей первой поездки в
Америку (в 1881 г.), посетить этот университет и присутствовать при
самом зарождении той научной библиотеки, которой Герберт Адаме и
его ближайшие сотрудники, в том числе Вильсон, намеревались
вызвать в Америке и вкус к историко-догматическому изучению туземных
порядков, и пользование тем сравнительно-историческим методом,
который в политических науках, в такой же степени, как и в науках
биологических, является единственным орудием открытия эмпирических
законов. Герберт Адаме многому научился в Германии, в школе Блунч-
либ и Книса7; но он перенес на родину только те черты германской
науки, которые заслужили ей справедливое признание во всех странах.
Я разумею строгость исторической критики, орудование только
вполне достоверным материалом, осторожность и обоснованность
выводов, связанную в то же время с широтою и разносторонностью
обобщений. Увлечение немецкою метафизикою осталось ему чуждым;
воспитанный в школе Бентама", Остина9 и Милля10, школе, общей
американским правоведам с английскими, Герберт Адаме сумел передать и
созданным им поколениям американских публицистов ту умственную
трезвость, то сознательное желание ограничить область исследования
положительным материалом исторических фактов, обычаев, судебных
решений и законов, которая заставляет Вудро Вильсона смотреть,
например, на вопрос о природе государства или о его цели с точки зрения
сравнительного историка и юриста.
Читатель не найдет у него тех полетов фантазии, которые
заставляли немецких метафизиков, по примеру Гегеля, искать в государстве
осуществления нравственного закона и толковать о нем вообще,
совершенно отрешившись от действительности и исторического прошлого.
Содержание книги Вильсона в немногих словах может быть передано так:
он желает раскрыть природу современного государства, в отличие от
древнего и средневекового, показать различные его типы и объяснить
их происхождение не ссылками на индивидуальное творчество того или
другого законодателя и еще менее - на удачное или неудачное
заимствование чужого, а раскрытием внутреннего процесса эволюции.
Факторами в этом процессе может быть и природа, и особенности
национального характера, но решающее значение имеют исторические судьбы.
Последние могут изменить, до некоторой степени, влияние одинаково и
природы страны и расы. Как бы значительны ни были уклонения, пред-
501

M. M. Ковалевский
ставляемые развитием того или другого народа, все же остается
возможность говорить об общей политической эволюции. Вудро Вильсон
начинает ее эпохою господства родовых порядков и доказывает
неуклонную тенденцию современных народов перейти от
неограниченного правительства одного или меньшинства вождей к самоуправлению
по возможности всего общества. В отличие от покойного Лилиенфель-
да, он допускает такую же эволюцию политических форм, какую
представляет эволюция верований, знаний, хозяйственной деятельности и
т.д. Если можно говорить о современном государстве как отличном от
древнего и средневекового, то один уже этот факт указывает, что
государство не остается неизменимым в своем развитии, а подчиняется
прогрессу исторического роста. Этот рост привел к господству в наши дни
представительной демократии и правового порядка. Выяснение
природы обоих и составляет главную заслугу издаваемой книги, которую я
поэтому смело могу рекомендовать русским читателям. Не
отгороженные китайской стеной от цивилизованного мира, имея в нашем
прошлом такие же зачатки свободного политического развития, какие
представляла Западная Европа в Средние века, а в современной
трансформации государственных сословий в экономические классы - залог
перехода к системе самоуправления общества, мы, очевидно,
поставлены в необходимость интересоваться теми решениями, до каких доросли
народы германо-романского мира. Эти решения могут сделаться
нашими в ближайшем будущем, и не в силу неорганического заимствования,
а в силу вынужденной обстоятельствами, и прежде всего нашим
умственным и экономическим развитием, трансформации современного
государственного строя. Книга Вильсона поможет нам разобраться во
многих политических вопросах, еще смутно представляющихся нашему
уму благодаря отсталости наших порядков и вызванной тем
априорности наших воззрений на необходимые условия лучшего будущего.
Указывая нам, какими средствами обеспечено было бы в действительности
такое лучшее будущее передовыми народами мира, издаваемое
сочинение принесет нам тем самым и несомненную практическую пользу.

Б.Н.Чичерин
РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
Девятнадцатый век был поворотною точкой в русской истории. В
течение столетий государство слагалось и устраивалось под руководством
самодержавной власти русских царей. Общество только следовало за
нею, подчиняясь ее велениям и мало проявляя самостоятельных сил.
Самые либеральные стремления исходили сверху, плохо укореняясь в
общественных нравах. Поклонница просветительной философии
XVIII-ro века, Екатерина Вторая, в своем знаменитом наказе
высказала гуманные идеи, господствовавшие в умах того времени; но как
глубоко практическая женщина, она скоро увидела всю трудность
применения их к России. Соприкосновение с собранными в Петербурге
выборными от всех сословий убедило ее, что касаться крепостного права,
на котором строился весь наш общественный быт, было бы опасно, и
вместо того чтобы проводить в этой области провозглашенные ею
либеральные начала, она укрепила крестьян даже в тех частях русского
государства, где они дотоле были свободны. Малороссия взамен
утраченных ею привилегий получила крепостное право, и это привязало
высшее ее сословие к России. В ответ на убеждения Дидро Екатерина
говорила, что хорошо ему писать проекты на бумаге, которая все
терпит, а ей приходится оперировать над человеческим телом, которое
гораздо чувствительнее. Либеральные начала, внесенные ею в местное
управление, повели единственно к тому, что положение дворянства
укрепилось и оно почувствовало свою независимость.
Еще бесплоднее в практическом отношении оказались либеральные
стремления ее внука. Воспитанник Лагарпа1, он был насквозь
проникнут идеями XVIII-ro века. Он мечтал о том, чтобы сделаться
благодетелем своего народа дарованием ему свободы и политических прав. В
присоединенных к Русской Империи Финляндии и Царстве Польском
он водворил конституционные учреждения. Но применять их к России,
на почве крепостного права, было невозможно, а коснуться этого нача-
503

Б. H. Чичерин
ла значило возбудить против себя все высшее сословие, которое видело
в нем оплот всего своего благосостояния. Указ о свободных
хлебопашцах, предоставлявший освобождение крестьян доброй воле помещиков,
остался мертвою буквой. Противоречие между благородными
стремлениями юного монарха и состоянием подвластной ему страны было
полное, и этим в значительной степени объясняются те колебания, которым
подвергалась измученная его душа. Наконец, практика взяла свое:
усталый самодержец, изверившись в возвышенные убеждения своей
молодости, не находя ни единого пособника, на которого бы он мог опираться,
погрузился в мистицизм и отдал себя в руки постоянно преданного ему
Аракчеева. Конец царствования был полным отрицанием его начала.
Однако брошенные им семена не погибли. В русской молодежи
того времени они нашли восприимчивую почву. Пребывание русских
войск за границею в наполеоновские войны еще более усилило это
направление. Русские офицеры увидели воочию порядок вещей, в
котором свобода и право получали должное ограждение, и с горьким
чувством сравнивали с этим то, что они находили у себя по возвращении из
заграничных походов. В них зародилось неудержимое стремление
водворить те же начала в своем отечестве. Отсюда заговор декабристов.
Александр про него знал, но он глядел на это сквозь пальцы. «C'est moi
qui ai mis ces idées en vogue, ce n'est pas à moi à sévir»*, - ответил он на
представления своих приближенных.
На декабристов многие смотрят как на людей, увлекавшихся
иностранными взглядами и мечтавших об установлении в России порядка
вещей, противного основным верованиям и убеждениям русского народа.
Но забывают, что военные перевороты были не новостью в русской
истории. Еще недавно, в XVIII веке, военным заговором был низложен
Иван Антонович и возведена на престол Елизавета. Еще позднее тем же
путем был низвергнут Петр III и воцарилась Екатерина, и этот
переворот дал России одно из самых славных царствований в ее истории.
Ново было не то, что подданные возмущались против верховной власти и
меняли правление, а то, что это совершалось не во имя иностранки, не
имевшей ни малейшего права на престол, а во имя свободы и права.
Заговорщики хотели водворить в своем отечестве порядок, достойный
образованного народа, положить конец всюду царствовавшему
произволу, утвердить в стране законность и уважение к человеку.
Благороднейшие умы того времени примкнули к этому движению. Но именно
эти возвышенные идеи были еще не по плечу русскому обществу,
которое все держалось на крепостном праве. Декабристы составляли в нем
ничтожное меньшинство. Это был цвет русской молодежи, но цвет,
* Я ввел в моду эти идеи, не мне за них наказывать {франц.). - Ред.
504

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
оторванный от почвы, а потому обреченный на погибель. Возмущение
было без труда подавлено; наступила суровая реакция.
Те, которые жили во время Николая 1-го, хорошо помнят тот
тяжелый гнет, который в ту пору лежал на русской земле. Реакция была и в
последние годы Екатерины и во вторую половину царствования
Александра; но при Николае, в течение тридцати лет, она была проведена с
железною последовательностью. Всякое свободное выражение мысли
подавлялось беспощадно. Цензура достигла до невероятных размеров и
обратилась даже в посмешище. Несчастных цензоров сажали на
гауптвахту за пропуск самых невинных статей, за непочтительные
выражения о лицах того или другого ведомства. Неосторожное слово,
запрещенная книга могли повлечь за собою ссылку в отдаленные губернии.
Записки Герцена и дневник крайне умеренного Никитенки2 могут дать
понятие об этом порядке вещей, в котором задыхались русские люди. В
первый раз русское правительство, дотоле стоявшее во главе
просвещения, выступало явным его врагом. После 48-го года реакция достигла
высшей своей степени. Революционные движения в Западной Европе
вызвали самые суровые меры против ни в чем не повинных русских
университетов. Цензура, которая, казалось, дошла уже до крайних
пределов, сделалась еще строже. Писать что-либо для независимого человека
стало невозможным. Даже чисто исторические исследования, без
всякой тени политического намека, подвергались запрету.
А между тем этот всеохватывающий деспотизм не только не
искоренил в русском обществе либеральных стремлений, а напротив, развил их
в еще большей мере. Верхние слои, окружающие престол, действительно
погрузились в полное невежество. Они стремились к образованию, пока
оно требовалось сверху; но как скоро оно сделалось предметом
подозрения и просвещенный образ мыслей стал поводом к опале, так ему
начали оказывать глубокое презрение. Прежняя образованная гвардейская
молодежь уступила место пустоголовым любителям светских
удовольствий и кутежей. В государственные люди возводились круглые невежды;
требовалось только беспрекословное исполнение воли царя. Все это,
однако, ограничивалось поверхностью; в средних слоях русского общества
стремление к просвещению не иссякло, но оно естественно принимало
более и более враждебное правительству направление. Всякое
проскользнувшее слово, всякий оппозиционный намек схватывались на
лету и переходили из уст в уста. Под видом литературной критики
распространялись идеи, которые, при нестерпимом давлении сверху,
принимали все более радикальный оттенок. В сердцах, особенно более пылкой
молодежи, накоплялись семена непримиримой ненависти к
существующему порядку вещей. Но зрелые люди, умевшие думать и не увлеченные
личными интересами, видели всю его несостоятельность.
505

Б.Н.Чичерин
В Крымскую кампанию это убеждение сделалось всеобщим.
Поражение русских войск в самых недрах отечества открыло глаза наиболее
ослепленным. Для всех стало ясным, что всеподавляющий деспотизм,
уничтожая живые силы народа, подрывает собственные свои корни.
Величественное снаружи здание представляло внутри мерзость запустения.
«Сверху блеск, снизу гниль», по выражению записки Валуева\
представленной в то время в[еликому] князю Константину Николаевичу и
ходившей по рукам. В ярких чертах изобразил тогдашнее состояние
России одушевленный патриотическими стремлениями Хомяков:
В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена,
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной
И всякой мерзости полна.
Пораженное в самых заветных своих чувствах, в сознании своей
мощи, русское общество с неудержимою силой стремилось выйти из того
невыносимого положения, в которое поставил его беспощадный и
слепой деспотизм Николая 1-го. «Свободы! Свободы!» - слышалось
отовсюду. Жившие в то время помнят то сладкое чувство облегчения,
которое охватило русское общество, когда после тридцатилетнего гнета
вдруг с высоты престола послышались кроткие и милостивые слова.
«Простить, отпустить, разрешить!» - говорил один из видных русских
литераторов на одном из многочисленных тогдашних публичных
обедов; «сколько заключается в этих немногих словах!» Полные надежды,
все взоры устремились к новому монарху. Никто в то время не мечтал
о конституции, но все ожидали реформ. В «Голосах из России»,
напечатанных в Лондоне, эти стремления нашли себе выражение.
Живучесть народа познается особенно во времена бедствий. Когда
после поражения народ воспрянет с обновленною силой, примется за
излечение своих внутренних язв и поднимется на новую высоту, то это
служит залогом великой будущности. Так поднялась Пруссия после
Йенского погрома; так обновилась и Россия после Крымской
кампании. Это составляет одну из величайших страниц в ее истории. Но, в
отличие от Пруссии, обновление России не было делом великого
государственного человека, который смелою рукою взялся за кормило
правления и двинул народ на новый путь. В России все совершенные
преобразования созрели уже в общественном сознании; программы их были
намечены в ходившей по рукам рукописной литературе; по важнейшим
вопросам выработаны были целые проекты частными людьми. Не на
вершинах правящей бюрократии, а среди второстепенных деятелей,
стоявших в близкой связи с литературными и общественными кругами,
506

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
нашлись руководители этого движения; на помощь призваны были
самые выдающиеся люди из общества, которых влияние имело решающее
значение. И на местах нашлись ревностные исполнители великого дела;
если они составляли меньшинство, то все же это было меньшинство
значительное и просвещенное. Оказалось, что русское общество стояло
неизмеримо выше николаевского правительства. Несмотря на суровый
гнет, который над ним тяготел, оно сохранило в себе и живую мысль и
самоотверженные силы. Его, как младенца, держали в пеленках, в то
время как оно, созревши, готово было зажить новою жизнью. Для
счастья России нашелся государь, который не под гнетом неотразимой
нужды, как Фридрих Вильгельм III, а после честного мира, по
собственной инициативе, принялся за великую задачу, собрал вокруг себя
лучших людей и исполнил все то, что было предначертано общественною
мыслью.
Одно за другим совершались великие преобразования, которые
дали новое устроение русской земле. Прежде всего, надобно было
отменить крепостное право. Это был вопрос, давно назревший и
требовавший разрешения. Крепостное право было установлено в то время,
когда все сословия были прикреплены к государственной службе. Для того
чтобы помещики могли нести свою повинность, надобно было дать им
власть над крестьянами. На этом порядке создалось и выросло русское
государство. Но времена изменились; государство окрепло и не
нуждалось уже в обязательной службе. Помещики были от нее освобождены,
а крестьяне все еще оставались крепостными. Это была вопиющая
несправедливость, которой требовалось положить конец. Это сознавал не
только либеральный Александр I, но и суровый Николай. Однако
могучий деспот, перед которым все трепетало, не дерзал коснуться этой
основы всего русского политического быта. Самые легкие ограничения
помещичьей власти казались опасными для общественного
спокойствия. Только в западных губерниях, где с польскими помещиками
нечего было церемониться, введены были инвентари. Мягкий его преемник,
менее дороживший властью, счел священным долгом исполнить
справедливое дело, и его решение возымело полный успех. В то время как в
Соединенных Штатах отмена невольничества сопровождалась
страшными междоусобиями и была куплена потоками крови, в России она
совершилась силою зрело обдуманного и разумно исполненного
законодательного акта, которым примирялись обоюдные интересы сословий
и полагалось прочное начало новому порядку вещей, основанному на
гражданской свободе. В высшей степени трудное дело, разрешение
вековой связи, обнимавшей все стороны жизни как властвующих, так и
подвластных и налагавшей свою печать на все общественные
отношения, совершилось мирно и правильно, дружным действием правитель-
507

Б. H. Чичерин
ства и лучших общественных сил. Положение 19-го февраля есть
величайший законодательный памятник русской истории. Оно делает честь
тому народу, среди которого оно создалось. И это не было простое
подражание иностранным образцам, усвоение того, что было
выработано другими. Оно вытекло из самой русской жизни, почему и
приложение его не встретило препятствий. Страна, совершившая у себя такое
преобразование, заслуживает уважения как современников, так и
потомства. И имя царя, который его исполнил, останется
благословенным вовеки.
Но это было только начало. Затем последовал целый ряд
преобразований, которыми созидался новый общественный порядок на почве
гражданской свободы. Крепостная Россия не имела суда, явный
признак полного бесправия населения. Вместо правосудия господствовало
крючкотворство; взяточничество было повсеместною, исстари
укоренившейся язвой русской общественной жизни. И вдруг, как бы по
мановению волшебного жезла, явился суд со всеми гарантиями,
выработанными законодательствами образованных народов Европы, с
бессменностью судей, с публичностью, гласностью, с судом присяжных. И
эти формы просвещенного быта немедленно наполнились живым
содержанием - знак, что общество до них доросло и что напрасно оно так
долго было лишено их благодеяний. И зрелые люди и юношество
высших учебных заведений устремились на новое поприще, одушевленные
одним желанием правосудия и пользы отечества. Первые наши суды
представляли в высшей степени отрадное явление. Сердце русского
человека могло ими гордиться. С другой стороны, в административной
области, общественной деятельности открыт был широкий простор.
Новые земские учреждения поставлены были в независимое положение
и наполнялись лучшими местными силами, цветом провинциального
общества. Широкие двери открылись и для литературной
деятельности. Предварительная цензура была отменена; книги стали выходить
беспрепятственно; в журналах обсуждались все общественные вопросы
с такой свободой, о которой нельзя было и помыслить в прежнее
время. Наконец, одним из величайших деяний Александра II было
преобразование войска. Прежняя двадцатипятилетняя служба, отрывавшая
солдата от семьи и занятий, была заменена шестилетнею.
Прекратились столь обычные вопли жен и матерей при проводах рекрутов. В
самом войске водворился новый дух; из машины солдат превратился в
человека. Суровые наказания были отменены; стали требовать
образования как для рядовых, так и от офицеров. И все это, несмотря на
сетования рутинных служак, совершилось без послабления дисциплины.
Турецкая война доказала, что преобразованное русское войско
сохранило все свои прежние доблести.
508

РОССИЯ НАКАНУНЕДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
Таким образом, Россия вся преобразилась и готова была зажить
новою жизнью. От прежнего как будто не осталось и следа. Даже в
материальном отношении страна получила новый вид. Она покрылась
сетью железных дорог; промышленность получила небывалый подъем.
Это был величайший перелом в русской истории. Крепостное дотоле
общество каким-то чудом становилось свободным и разом
приобретало все условия образованного быта. Те, которые пережили это время,
не могут вспомнить о нем без сердечного умиления.
Эта светлая картина имела, однако, и свои темные стороны.
Тридцатилетний гнет, подавляющий всякую мысль, не проходит даром. Он
оставил по себе следы, которые не замедлили обнаружиться. Общество,
связанное по рукам и ногам, не смеющее двинуться, естественно, не
могло приобрести ни жизненного опыта, ни верного взгляда на вещи.
Если просвещенное меньшинство пришло к ясному сознанию
положения и выработало даже целую программу преобразований, то в массе
русского общества бродили только смутные понятия, без всякой
определенной точки опоры. Стеснение умственной деятельности влекло за
собою крайнюю скудость теоретического образования, а жизненная
практика не в состоянии была его заменить, ибо старые, вытекшие из
жизни понятия и привычки не могли пригодиться для новых порядков.
Преобразованный строй требовал новых взглядов и новых приемов,
которые нужно было выработать из слагающихся на практике отношений.
Реформы Александра II так быстро изменили весь облик русской земли,
что обществу трудно было найтись в этом водовороте. Многим может
показаться, что они совершились слишком поспешно, что общество
надобно было постепенно приучать к новому порядку вещей. Но дело в
том, что они были слишком долго задержаны. Когда правительство,
вместо того чтобы вести народ путем постепенных улучшений,
останавливает всякое движение и подавляет всякую свободу, оно неизбежно
приводит к необходимости крутого перелома. Приходится разом
наверстать потерянное время. Умы успели созреть уже настолько, что они не
довольствуются полумерами. Преобразования Александра П-го были
наименьшим, что можно было дать русскому обществу, и, как уже
замечено выше, оно быстрым их усвоением показало, что оно было к ним
готово. Оно бы и справилось с ними, несмотря на быстроту перемены,
если бы к этому не примешались явления другого рода.
Естественное последствие угнетения мысли состоит в том, что она
вдается в крайние направления. Одна крайность всегда вызывает
другую. Чем более мысль стеснена, тем более в ней возбуждается ненависть
ко всякому стеснению, и чем менее практическая жизнь дает простора
для деятельности, тем более люди способны увлекаться теоретическими
построениями. В царствование НиколаяЛ-го, особенно в последние его
509

Б. H. Чичерин
годы, русскому человеку нечего было более делать, как фантазировать,
а так как образование было скудное и наука не полагала предела
воображению, то последнее предавалось разгулу. Уже в то время
социалистические идеи были в полном ходу среди учащейся молодежи. С
водворением большей свободы пропаганда приняла более широкие
размеры. Сочинения социалистического и материалистического
содержания ходили по рукам в рукописях и брошюрах. Центром этой
пропаганды сделалась петербургская журналистика, которая задала себе
целью подорвать всякий авторитет и явно проповедовала
социалистические и материалистические идеи, выставляя их идеалом будущего, к
которому надобно стремиться всеми средствами. Для руководивших ею
писателей законный порядок, право, политическая свобода были
только пустыми словами или орудиями для достижения иных целей.
Мужик, закрепощенный в общину, и фабричный рабочий, связанный по
рукам и по ногам в государственной артели, - таков был единственный
их идеал, и к этому они направляли недоучившееся юношество, жадно
внимавшее их словам.
Трудно было придумать направление, более вредное для тех задач,
которые предстояли России. В то время как русское общество должно
было усвоить себе новые для него гражданские начала, требовавшие
разумного понимания действительности и бережного отношения к
свободе и праву, ему внушали, что все это вздор, что весь существующий
порядок обречен на погибель; нахватавшиеся разных вершков
журналисты старались перепутать у него все понятия, подорвать в нем всякое
доверие ко всему, что возвышается над уровнем толпы; они
поддерживали бессмысленное брожение, когда нужно было спокойствие,
возбуждали смуты и тем самым вызывали реакционные меры. Многие доселе
причисляют Чернышевского, Добролюбова и К" к деятелям эпохи
преобразований. Их можно считать деятелями разве только наподобие
мух, которые гадят картину великого художника. Но следы мух
смываются легко, тогда как социалистическая пропаганда, ведущая свое
начало от петербургской журналистики, отравила и доселе отравляет
значительную часть русского юношества. Она породила явления, которые
сдвинули Россию с пути правильного развития и открыли широкие
двери реакции.
Казалось бы, что правительство могло найти в здоровых элементах
опору против этих стремлений. Но тут было затруднение другого рода,
порожденное точно так же системою предшествовавшего
царствования. Оно заключалось в том глубоком недоверии к правительству,
которое, под гнетом николаевского деспотизма, укоренилось в русском
обществе. Не только люди крайних мнений, но и вся мыслящая часть
общества привыкла смотреть на правительство как на своего врага.
510

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
Поэтому, когда оно, уступая потребностям времени, принялось за
преобразования, оно не нашло дружной поддержки. Ни защитники, ни
противники нововведений не верили в твердость и последовательность
правящей власти. Этому в значительной степени способствовали те
колебания, которым подвергались преобразовательные стремления, и те
интриги, которые велись противоположными партиями вокруг
престола. Когда же преобразования были установлены на твердой почве
закона, исполнение их было вверено людям, не внушавшим ни малейшего
доверия обществу. Главные деятели по освобождению крестьян были
удалены, и во главе управления были поставлены чистые бюрократы.
Отчасти в этом заключалась политическая мысль: царь хотел успокоить
дворянство, у которого отнимались права. Если выработка закона
происходила путем борьбы, то исполнение должно было совершаться
путем примирения. Но для того чтобы действовать примирительно,
нужно внушать доверие^ а именно этого-то и не было. Один из великих
недостатков самодержавной власти состоит в том, что она склонна
смотреть на людей как на простые орудия: что прикажут, то и будет
сделано, - а о том, что для разумного и плодотворного исполнения нужны
мысль и воля, что существенным элементом всякого управления
является нравственный авторитет людей, стоящих во главе, нет и помину.
Понятно, что при таких условиях правительство, совершавшее
величайшие преобразования, не находило в обществе надлежащей поддержки.
Враги нововведений становились к нему в явную оппозицию и
стремились к ограничению верховной власти, с целью взять исполнение в свои
руки; защитники же преобразований, удаленные от дел и не доверяя
твердости правительства, давали ему расправляться, как оно знает.
Отсюда то странное явление, что всякий человек, который дерзал сказать
слово в пользу власти, водворявшей в России начала свободы и права,
подвергался порицанию и гонению именно со стороны людей
либерального лагеря. На него указывали, как на казенного писателя,
преданного правительству и ищущего карьеры. И правительство, с своей
стороны, не только не поддерживало своих защитников, а напротив,
готово было при первом случае выдать их головою.
При таком настроении социалистическая пропаганда, естественно,
не встречала противодействия. Внимание правительства и общества
было поглощено совершавшимся в отечестве великим делом, и она
воспользовалась этим для тайной организации. В то самое время, как с
высоты престола даровалась свобода двадцати миллионам русских людей,
как происходил величайший переворот в русской истории, издавались
печатно подпольные прокламации, приглашавшие к истреблению не
только всей царской семьи, но и всего дворянства и высшего
чиновничества. Университеты волновались, и правительство не знало, что с ними
511

Б. H. Чичерин
делать. Оно вздумало принять крутые меры, но это только усилило
волнение. В Петербурге распространились поджоги, которые
приписывались той же тайной организации; произошел страшный пожар
Апраксина двора. Провинция спокойно совершала дело освобождения; но в
столицах господствовало невообразимое и бессмысленное брожение умов.
К внутренним затруднениям присоединились внешние. Вспыхнуло
польское восстание. Поляки не сумели воспользоваться благими
стремлениями Александра И. Им были сделаны крупные уступки.
Наместником Царства назначен был либеральный брат государя, одушевленный
в отношении к Польше самыми доброжелательными намерениями.
Главным его пособником был государственный муж из поляков,
человек, одаренный умом и энергией, способный вести свое отечество по
пути правильного и постепенного развития, стремившийся дать ему
самую широкую автономию. Но полякам нужно было все или ничего.
Они хотели силою вырвать то, что давалось им медленным процессом
гражданской жизни. В этом сказался тот недостаток политического
смысла, который издавна характеризовал этот даровитый и
несчастный народ. В среде аристократов, по обыкновению, происходили
раздоры; Замойский противодействовал Велепольскому. Под его
влиянием издан был манифест, которым объявлялось, что Польша может
удовлетвориться только границами 1772 года, т.е. заявлялось
совершенно бессильное притязание на весь заселенный русским племенем
Западный край. Этим уничтожалась всякая возможность сближения с
Россией, а вместе с тем объявлялась война с Пруссией и Австрией. И
для поддержания этих безмерных требований организовывалось
революционное движение. Оно разразилось всеобщим восстанием, которое,
не будучи в состоянии действовать явною силою, прибегало к тайному
террору. Жандармы-вешатели приводили в трепет самых мирных
граждан и заставляли их примыкать к движению. Но именно это привело к
результатам, совершенно противоположным тем, которые имели в
виду революционные деятели; они сами погубили свое дело, возбудив
против себя общее негодование. В русском обществе воспрянуло всегда
присущее ему патриотическое чувство. Главным его выразителем
явился Катков4, который через это приобрел громадную популярность.
Польское движение создало его силу и дало ему новое направление.
Это было начало общественной реакции. Со своей стороны,
правительство принимало энергичные меры. В Литву был послан Муравьев5,
который противопоставил правительственный террор революционному и
тем подавил мятеж. Литва была спасена. Без особенного труда было
подавлено и восстание в Польше, после того как русское
правительство твердо отвергло всякое вмешательство иностранных держав. Для
окончательного умиротворения Польши туда посланы были главные
512

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
деятели по освобождению крестьян, которые рядом мер в пользу
сельского населения старались привязать его к России.
Все это естественно вытекало из положения вещей и оправдывалось
обстоятельствами. К сожалению, русское правительство на этом не
остановилось. Оно сочло нужным окончательно уничтожить
самостоятельность Царства Польского, включив его в состав Русской Империи.
Это была крупная политическая ошибка. Нельзя искусственным, чисто
механическим образом привязывать к телу член, который не связан с
ним органически. Польша всегда была и есть больное место России; но
наружная болезнь менее опасна, нежели вогнанная внутрь.
Уничтожение самостоятельности Царства Польского и все стремления к
обрусению края не содействуют сближению его с Россией, а напротив,
возбуждают в населении только большую ненависть к иноземному
владычеству. Своим безумным восстанием поляки надолго отдалили
возможность правильного решения вопроса; но и меры, принятые русским
правительством, нисколько не приближают нас к этой цели. На исходе
Х1Х-го века это остается грозным вопросом будущего.
С польскою смутой русское правительство справилось. Не так легко
было справиться с внутренним брожением. Увлеченная
социалистическою пропагандой часть русской молодежи пошла в народ.
Распространялись всякого рода ложные слухи; фабриковались фальшивые
манифесты. Подпольные листки печатались в тайных типографиях и
рассылались всюду. Очевидно, все это имело в виду произвести восстание
дикой массы против правительства и высших классов. Меры, которые
принимала испуганная власть, только усиливали зло. Следствие над
злоумышленниками было поручено лицу, не знавшему никаких
нравственных сдержек. Виновные и невинные по малейшему подозрению
сажались в тюрьму и содержались там по целым годам при ужасающих
условиях. Административная ссылка практиковалась в самых широких
размерах, без всякого толку и часто даже без всякого повода. Когда
впоследствии стали разбирать эти дела, оказалось, что в значительной
части случаев полиция не знала даже, за что люди были сосланы в
отдаленные губернии или в Сибирь. Все это, разумеется, могло
произвести только большее озлобление. По всем углам России ссыльными
разносились революционные идеи; множество семейств, пораженных в
самых святых своих чувствах, становились во враждебное отношение к
правительству. Нигилисты, через это, не только не ослаблялись, а
напротив, получали еще большую силу. Они сложились в крепкую
организацию, имевшую своим центром Женеву и пускавшую свои
разветвления всюду. Эта сплоченная шайка поставила себе задачею
терроризировать русское правительство и преследовала свою цель с
удивительною последовательностью и умением. Начался целый ряд убийств; сре-
17- 1614
513

Б. H. Чичерин
ди белого дня на улицах столицы шеф жандармов пал жертвою
злодеев. Сам царь преследовался, как дикий зверь. В него неоднократно
стреляли; делались подкопы под железные дороги на его пути;
произошел взрыв Зимнего дворца. И при этом виновные, в большинстве
случаев, ускользали из рук неумелой и ошалевшей полиции. Казалось, вся
энергия, к которой способен русский человек, сосредоточилась в этом
скопище, для дела чистого безумия. Подобно тому как сумасшедший
проявляет иногда изумительную хитрость в достижении своих
бессмысленных целей, русские нигилисты как будто направили весь свой ум и
всю свою волю на то, чтобы сбить Россию с правильного пути,
водворить в ней полный хаос и тем самым в конце концов вызвать самую
суровую реакцию. Одно время потерявшее голову правительство думало
обратиться к содействию общества. Призванный к власти Лорис-Мели-
ков6 хотел успокоить умы либеральными уступками. Печать вздохнула
свободнее; множество ссыльных были возвращены. Изготовлен был
даже проект созыва выборных лиц для совещания по законодательным
вопросам. Но безумные нигилисты не дали совершиться этому делу.
Убийство царя положило конец всяким либеральным начинаниям.
С невыразимым чувством скорби и стыда вспоминает русский
человек об этом страшном событии. Государь, даровавший свободу многим
миллионам своих подданных, впервые внесший в Россию неведомые ей
дотоле начала права и закона, совершивший в короткое время
величайшие преобразования, о каких повествует всемирная история, пал,
злодейски растерзанный убийцами, вышедшими из недр
облагодетельствованного им народа. В этом выразились не только вся умственная
тупость, но и все то нравственное безобразие, которыми отличался
русский нигилизм. Это безобразие клеймил еще Герцен в женевской
эмиграции в выражениях, не поддающихся печати; оно вполне
выразилось в процессе Нечаева. Убийство царя раскрыло всю его глубину.
Только при отсутствии всякого нравственного чувства можно
выставлять нигилистов людьми, стремившимися к идеалу; это было не более
как отребье русского общества. Однако Россия не может снять с себя
нравственной ответственности за дело, совершенное собственными ее
сынами. Мы все до некоторой степени солидарны с теми явлениями,
которые происходят среди нас. Злодеяние 1-го марта обнаружило всю ту
бездну зла, которое накопилось в русском обществе. Если легкость, с
которою совершились и усвоились великие преобразования
Александра II, показывала в нем присутствие здоровых элементов, способных
идти по пути просвещения и прогресса, то нигилистическое движение
раскрыло те гнилые соки, которые, вскормленные и сдавленные
предшествующим гнетом, обратились во внутренние нарывы, заразившие весь
организм. Россия должна была понести за это кару; она явилась в виде
514

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
реакции. Безумие принесло свои плоды: вместо того чтобы
содействовать расширению свободы, оно сообщило движению попятный ход.
Реакция всегда и везде составляет неизбежное последствие
появления на сцене крайних элементов; это - общий исторический закон.
Вопрос заключается в том: какова реакция и как она действует? Восста-
новляет ли она только то, что нужно, опираясь на здоровые и
умеренные силы общества, или она, в свою очередь, впадает в крайность и тем
самым вызывает новые колебания?
В России реакция началась еще при Александре II. Она была
естественным результатом нигилистического движения. Она обнаружилась
как в правительстве, так и в обществе. В правительственных сферах во
главе ее стоял тогдашний шеф жандармов, ничего не понимавший в
государственном управлении, кроме полицейских мер, и подыскивавший
себе пособников из легковесных гвардейцев и бюрократов. В
значительной части России введено было положение усиленной охраны; на
место законного порядка водворился произвол. Однако главные
основы реформ остались нетронуты. Царь, вынужденный вступить на
несвойственный ему путь, свято оберегал совершенное им дело. Сам шеф
жандармов вскоре был удален; в конце царствования либеральное
направление снова восторжествовало.
Иной характер приняла общественная реакция. Здесь ее вожатаем
явился журналист, одаренный значительным умом, образованием и
талантом, но чуждый всяких нравственных побуждений, имевший в виду
только личные цели - достижение власти и влияния. Приобретши
выдающееся положение вследствие той роли, которая далась ему в польском
вопросе, он увидел, что, играя на патриотической струнке, можно с
успехом действовать и на правительство и на общество. Но в его руках
поднятое им патриотическое знамя окунулось в грязь. Оно перестало
быть символом святых чувств и благородных стремлений; оно
сделалось синонимом раболепства и притеснения. Это была злобная травля
всех подвластных народностей, которые обвинялись в стремлении к
сепаратизму. Всякое проявление независимости предавалось анафеме; все
должно было подчиняться всемогущей и подводящей всех к
однообразному уровню государственной власти. Такое направление могло увлечь
за собою толпу пошляков, которые и видели в Каткове своего божка;
но в просвещенной части общества, в людях, стоявших во главе
общественных учреждений, оно не могло найти отголоска. Видя, что он
теряет здесь почву, Катков обратился против всех независимых
общественных сил. Земство, города, университеты, суды сделались предметом
постоянных и яростных его нападок. Снизу раболепная покорность
власти, а сверху бюрократия, послушная голосу журналиста, - таков
был идеал, который проповедовал этот прежний либеральный писа-
17*
515

Б.Н.Чичерин
тель, недавно еще безусловный поклонник английских учреждений. Но
пока жив был Александр II, эти стремления сдерживались желанием
угодить царю-преобразователю, который дорожил своими
созданиями. Как же скоро он пал жертвою убийц, так прежний льстец,
считавший своим призванием прославлять мудрого монарха, обрушился на
него всею силою своего ядовитого красноречия, осыпая
ругательствами все совершенные им великие дела. Восстановление власти, перед
которой все должно преклоняться, - таков был клич, раздавшийся из-за
журнального стола, и правительство последовало этому зову. Катков
первое время был одним из главных советников нового государя.
Утверждение власти, способной подавить обнаружившиеся в таких
ужасающих размерах революционные стремления, было, бесспорно,
потребностью времени после события 1-го марта. Продолжать просто
прежнюю либеральную политику, как хотел делать Лорис-Меликов,
было немыслимо. Это была с его стороны крупная ошибка. Но
недостаточно стремиться к усилению власти; надобно знать, в чем
заключается истинная ее сила. Она состоит не в одних механических орудиях;
их было в избытке. Она дается и не широтою предоставленных
исполнителям прав; и в этом отношении все было сделано, и дальше нельзя
было идти: большая половина России находилась в положении
усиленной охраны, и администрации даны были самые обширные
полномочия. Дело в том, что сила власти не исчерпывается материальными
средствами; надобно, чтобы к этому присоединялся духовный элемент, - тот
нравственный авторитет, который привлекает к правительству доверие
и уважение народа. Но для приобретения нравственного авторитета
надобно опираться на здоровые и крепкие элементы общества. Это в
особенности необходимо там, где приходится лечить глубоко
вкоренившуюся болезнь. Тут недостаточно одних внешних средств: нужна реакция
со стороны самого организма, а для этого надобно побудить его к
деятельности. Между тем реакция, наступившая после трагической смерти
Царя-Освободителя, действовала как раз наоборот. Она обратилась не
только против гнилых соков, но и против самых здоровых элементов
общества. Всякая независимая сила, всякая общественная
самодеятельность считались опасными. Утверждение власти было вверено
исключительно старой, оказавшейся никуда не годной и потерявшей всякий
авторитет бюрократии.
Для исполнения этой задачи выведен был из тьмы самый гнусный из
русских государственных людей, граф Толстой7, злобный и лукавый,
явный враг всякой независимости и всяких общественных учреждений.
Будучи министром народного просвещения в реакционную пору
царствования Александра II, он возбудил против себя всеобщую ненависть
бездушным управлением вверенного ему ведомства. Под влиянием
516

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
Каткова он провел классическую реформу гимназий, которая нашим
мало сведущим государственным людям выдавалась за самое верное
средство внушить юношеству консервативные идеи, но которая введена
была чисто бюрократическим способом, чем самым она обречена была
на полное бесплодие. Вопль против министра был общий, и первым
делом Лорис-Меликова, когда он был призван к власти, было удаление
графа Толстого. Теперь же опальный сановник, к изумлению всех,
снова был поднят на высоту и поставлен во главе министерства внутренних
дел. В подмогу ему министром народного просвещения сделан был
прежний его товарищ, ничтожный Делянов*, трепетавший перед
всякою силой, послушное орудие в руках Каткова и компании.
Утвердившись на месте, союзники принялись за работу.
Первый удар постиг университеты. Это было завершение печальной
повести русского высшего образования. Было время, когда русские
университеты стояли высоко и по своему составу, и по своему влиянию
на общество. В сороковых годах, под просвещенным управлением
графа Уварова9 и попечительством графа Строганова10, Московский
университет в особенности был центром, откуда распространялся свет по
всей русской земле. Чего нельзя было говорить в печати, то
высказывалось на кафедре. При отсутствии всякой общественной жизни,
умственные интересы в то время поглощали внимание всех и находили здесь
богатую пищу. Из университета выходили молодые люди, исполненные
жажды знания, с идеальными стремлениями. 48-й год все это разом
сокрушил. Испуганное революционными движениями Запада,
правительство обрушилось на русские университеты, в которых оно видело
рассадники ненавистного ему либерализма. Число студентов было
ограничено; преподавание философии было вверено священникам. Введена
была военная дисциплина; студенты обучались маршировке.
Попечителем Московского учебного округа был назначен совершенно
невежественный генерал; кафедры наполнялись бездарностями. Так
продолжалось вплоть до нового царствования. Затем, после бессмысленного
гнета, наступила полная распущенность. Заботы были иные, и на
университеты обращали мало внимания. Неумелое начальство не знало, на
какой ноге плясать. Студенты сами выгоняли бездарных профессоров.
Наконец правительство решилось принять строгие меры. Министром
народного просвещения назначен был крутой и ограниченный граф
Путятин11. Но это только усилило брожение. Во всех университетах
произошли беспорядки. Петербургский университет подвергся
разгрому; некоторые из лучших профессоров из него вышли. Но Московский
был спасен, благодаря единодушию университетской корпорации,
которая противилась беспорядкам, действовала на студентов, но в то же
время представила правительству о необходимости отмены стеснитель-
517

Б. H. Чичерин
ных мер, а с тем вместе и пересмотра устаревшего в некоторых частях
университетского устава. Уступая этим представлениям, правительство
созвало комиссию из профессоров от всех русских университетов,
которая и выработала устав 1863 года. Он был разослан затем по всем
университетам и введен в действие после зрелого и всестороннего
обсуждения. По существу, он не заключал в себе ничего нового. Корпоративное
устройство университетов, с выборными ректором и деканами,
признавалось и Александровскими уставами 1804 года и Николаевским
уставом 1835 года. Оно составляло естественную принадлежность
университета как высшего просветительного учреждения, условие его жизни и
его влияния на стекающуюся в него молодежь. Уставом 1863 года были
только точнее определены отношения властей; университеты ставились
в совершенно нормальное положение. В результате в них на целый ряд
лет водворилось спокойствие.
Но именно против этого устава ополчился теперь Катков, который
во времена своего либерализма был горячим его приверженцем.
Товарищ его по редакции «Московских ведомостей», Леонтьев12, сам
участвовал в обсуждении составленного комиссией проекта. Причина
поворота была чисто личная. «Московские ведомости» считались газетою,
издаваемою Московским университетом, и таковой она прежде
действительно была. Первоначально редакторы получили ее в виде аренды
по постановлению Совета, хотя впоследствии аренда была продолжена
распоряжением правительства. Пользуясь своим положением и
приобретенным ими влиянием, редакторы хотели властвовать в университете
безгранично, и сначала это им удалось. Неприятные им лица,
служившие помехою их властолюбию, были вытеснены с помощью
сделавшегося тогда министром графа Толстого. Но затем Совет, почувствовав
всю тяжесть опеки, взбунтовался. Ректором был выбран в высшей
степени почтенный и умеренный, но не угодный редакции человек,
знаменитый историк СМ.Соловьев". Вслед за тем Леонтьев, при выборах
после истекшего двадцатипятилетия службы, был забаллотирован.
Тогда он пришел в Совет и в присутствии всех цинично объявил: «вы
лизнули моей крови, но я вам отмщу». Со стороны редакции начался
самый яростный поход против университетов. Факты извращались
бессовестным образом: всякая мелочь возводилась в крупное событие. И
министерство графа Толстого все это поддерживало. За ответы на
расточаемые газетою клеветы профессора подвергались выговорам. Сам
почтенный С.М.Соловьев принужден был оставить и ректорство и
кафедру, что ускорило его кончину.
Цель редакции состояла в уничтожении всякой автономии
университетов. Потерявши в них почву, она хотела властвовать в них
посредством послушного ей министерства. В этом духе выработан был проект
518

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
нового устава. Однако граф Толстой не решился его проводить. При
жизни Александра II, который дорожил своим делом, успех был более
чем сомнителен. За такое малодушие, при падении графа Толстого,
Катков осыпал его бранью. Но теперь обстоятельства были
благоприятны и временные враги примирились во имя личных интересов, а
новый министр народного просвещения, Делянов, был для этого самым
удобным орудием. В сущности, введение новых порядков не
представляло для него никакого интереса. Он был совершенно равнодушен и к
университетам и к народному просвещению; ему нужно было только
держаться на месте, а для этого надобно было угодить Каткову,
которого он боялся как огня. Проект нового университетского устава был
внесен в Государственный совет.
Но здесь он встретил сильную оппозицию. Против него восстал
влиятельный обер-прокурор Св. Синода К.И.Победоносцев14, который сам
некогда был преподавателем в Московском университете и понимал все
безумие предлагаемых мер. Это был полный разгром университетов, и
притом без малейшего повода. В самые суровые времена Николая I,
когда университеты подверглись беспощадному гонению, правительство
присвоило себе только назначение ректора; выбор деканов оставался за
факультетами. Теперь же отменялись все выборные права;
корпоративное устройство университетов совершенно уничтожалось; порывалась
всякая связь профессоров между собой и со студентами. Самое
производство экзаменов отнималось у университетской коллегии; оно
вверялось особым правительственным комиссиям, которые должны были
экзаменовать всех кончивших курс, притом неизвестно на каких
основаниях, ибо не было ни программ, ни учебников. Очевидно, это могло
произвести только полный хаос, как и показало последующее время. И к
довершению безобразия, все это прикрывалось лицемерным знаменем
свободы преподавания, о которой в действительности не было и помину.
Нелепость нового устава была так ясна, что значительное большинство
Государственного совета высказалось против него.
Тогда произошла закулисная игра, весьма характерная для судеб
русского законодательства. После различных настояний и переговоров
противники пришли к соглашению. Обер-прокурор Св. Синода расчел,
что ему гораздо выгоднее быть в союзе с Толстым, Деляновым и
Катковым, нежели становиться к ним во враждебное отношение из-за
такого пустого, по петербургскому воззрению, вопроса, как судьба русских
университетов и русского юношества. Он выдал университеты их
врагам. Но при этом надобно было обойти государя. И это было сделано
очень тонким образом. Победоносцеву, как юристу, было весьма
хорошо известно, что Государственный совет есть первое учреждение
Империи, что он создан именно затем, дтобы в законодательных вопросах
519

Б. H. Чичерин
изъять монарха из-под влияния мелких котерий и личных отношений.
Государь может не согласиться с большинством, но если он не имеет
собственного мнения, то он в этом большинстве находит опору:
утверждая его постановления, он оказывает уважение высшему
законодательному органу государства. На это мог сослаться опытный юрист,
если он видел колебания монарха. Вместо того, что же сделал
Победоносцев? Он посоветовал государю, после того как закон был обсужден в
Государственном совете, составить маленькое совещание из
доверенных лиц и подвергнуть проект новому обсуждению, т.е. показать
полное презрение к первому учреждению Империи, дать ему некоторого
рода публичную пощечину. И совещание было подстроено так, что
самые влиятельные противники нового устава, Бунге15, барон Николаи, в
это время были в отпуску. К совещанию были призваны трое из
защитников проекта, Толстой, Делянов и всегда послушный им Островский,
а противником его явилось только одно лицо, сам предатель,
обер-прокурор Св. Синода. Понятно, как он возражал, и немудрено, что после
совещания государь сказал ему: «вы видите, что все против вас; как же
я могу с ними не согласиться?» Штука была сыграна, государь кругом
обманут, и новый устав утвержден во всей своей силе. Катков
разразился торжествующей статьей.
И тут же Министерство народного просвещения постаралось
доказать, что все было только недостойной комедией, что повода к
переменам не было никакого. Отменив все выборные права университетов,
оно от первого до последнего назначило ректорами и деканами тех
самых лиц, которые перед тем были выбраны факультетами и советами.
И, сколько известно, один только ректор Харьковского университета,
Цехановецкий16, отказался променять выборную должность на
правительственную, что, конечно, более свидетельствует о податливости
профессоров, нежели об их оппозиционном духе. Очевидно,
правительство считало их людьми, достойными своего доверия. Чем же,
спрашивается, вызван был весь этот разгром и на что он был нужен? Когда
подумаешь, что вся судьба русского юношества и русского просвещения
была отдана на жертвы самым низменным личным целям
бессовестного журналиста, кипящей в нем жажде мести и власти, то все
нравственное существо человека возмущается против порядка вещей, в котором
возможны подобные явления.
Этот нанесенный университетам удар не мог не иметь для них самых
печальных последствий. Наименьшим еще злом был тот хаос, который
водворился в них на первых порах. Из всех отраслей государственного
управления народное просвещение есть то, которое требует
наибольшей последовательности, осторожности и умения. Тут нужны не одни
административные, но и педагогические способности. Надобно при-
520

РОССИЯ НА КАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
учить юношей к умственной дисциплине, приобрести над ними
нравственный авторитет, внушить им уважение к их руководителям. В этой
области всего вреднее колебания в ту и другую сторону, смены
строгости и распущенности; менее всего допустимы радикальные перевороты.
А тут внезапно перевертывался весь строй университетской жизни. Все
старое уничтожалось, а новое не было создано, да и не могло быть
создано, ибо оно противоречило существующим условиям. Первые годы
после введения нового устава никто не знал, что делать и чего
требовать. Одно за другим выпускались поколения с полным хаосом в умах.
Мало-помалу пришлось возвратиться к прежним порядкам,
восстановить ежегодные испытания по лекциям профессоров. От нового устава
остался бессмысленный гонорар, который, при отсутствии свободы
преподавания и полном недостатке умственных сил, вел только к
безмерному стяжанию одних при нищенском вознаграждении других.
Студентам предоставлялось справляться с этим, как они знают.
Но если в учебном строе можно еще было ввести некоторый порядок,
устранив главные основания нового устава, то ничто не могло исцелить
того нравственного расстройства и унижения, которые были им
произведены. Корпоративные связи были разрушены, нравственный авторитет
подорван. Профессора превратились в чиновников, обязанных читать
лекции. Что должны были думать студенты о преподавателях, которым
правительство оказывало полное недоверие, отняв у них права,
принадлежавшие им искони, с тех пор как существовали университеты? Или это
недоверие было заслужено, и тогда преподаватели оказывались
недостойными своего призвания; или же их постигла незаслуженная кара, и
тогда подрывалось всякое доверие к правительству, которое являлось
произвольным и притеснительным, врагом свободы и просвещения. В
действительности, оба эти взгляда были усвоены учащейся молодежью;
она потеряла всякое доверие как к близкой, так и к отдаленной власти.
Но так как юношам нужна опора, то они искали ее в тайной связи
между собою. С разрушением корпоративной связи университетов создалась
тайная организация студенчества. Противодействовать этому
университеты не могли; они лишены были всяких прав и всякого авторитета. Это
сделалось задачею полиции. Покинутые университетом, студенты были
отданы ей на жертву. Их хватали и ссылали массами, даже без ведома
университетского начальства. Когда профессора хотели за них
заступиться, им делали выговоры за то, что они вмешивались не в свое дело.
Но, конечно, такой способ действий мог возбудить только общее
негодование молодежи. Организация студенчества не только не была сломлена,
но она распространилась на всю Россию. В следующее царствование она
обнаружилась в волнениях, охвативших все университеты.
521

Б. H. Чичерин
Таким образом, реакционные меры против высшего просвещения
привели только к полному его расстройству, к падению всякого
нравственного авторитета и, в конце концов, к новым смутам.
Затем дошла очередь до выборных местных учреждений - земства и
мирового суда. И тут не было ни малейшей нужды в каких-либо
радикальных переменах. Земство держало себя смирно, в пределах своих
полномочий, оно строило школы и больницы; ничего большего оно не
домогалось. Мировые суды, несмотря на скудость наших местных сил,
успели приобрести доверие населения; лучшие местные люди отдались
им с полным самоотвержением. Те недостатки, которые оказывались в
крестьянском управлении вследствие плохого устройства уездных
присутствий, созданных уже в реакционное время, легко было исправить,
не затрагивая самого существа учреждений. Но в русских
правительственных сферах господствует стремление все переделывать и ломать до
основания. Великие преобразования, совершенные Александром II,
внушили мысль, что то же самое можно делать каждые двадцать лет,
между тем как всякие новые учреждения тогда только действуют
успешно, когда они изменяются осторожно и постепенно. Еще при Ло-
рис-Меликове образована была комиссия, которой поручено было
выработать план коренного преобразования местного управления, с
расширением ведомства земства и введением всесословной волости. При
графе Толстом ее работам естественно дано было совершенно
противоположное направление; теперь все стало клониться к тому, чтобы
ограничить права земства, поставить его под опеку и выборное начало в
значительной степени заменить бюрократическим.
Плоды деятельности графа Толстого не замедлили обнаружиться. В
одно прекрасное утро Россия, к удивлению своему, узнала, что
мировые суды, неизвестно почему, уничтожаются и заменяются земскими
начальниками. Это был один из самых необъяснимых законодательных
актов, какие встречаются в истории. Россия, как сказано, со времени
своего существования не имела настоящего суда. Впервые он был
создан преобразованиями Александра II. Но правительство, при
наличных средствах, с трудом могло устроить общие суды, а нужен был,
кроме того, суд более близкий к народу, удовлетворяющий местным
потребностям. К счастью, нашлись на местах люди, которые взяли на
себя эти обязанности и исполняли их добросовестно, по мере сил.
Несмотря на неизбежные недостатки, вообще мировыми судами были
довольны; никто не жаловался. И вдруг это учреждение, которое заслуживало
самого сочувственного внимания и самого заботливого обхождения,
без всякого повода выбрасывается за окно и заменяется полнейшим
произволом. Все обомлели, но все покорились; русские люди к этому
привыкли. Многие даже льстиво благодарили.
522

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
С мировыми судьями уничтожены были и выборные от земства
непременные члены уездных присутствий, наблюдавшие за крестьянским
управлением. Земские начальники, назначаемые правительством из
местных помещиков, а за недостатком их из других лиц, и облеченные
самыми широкими правами, должны были заменить собою все. Это
были маленькие царьки из отставных поручиков, которым всецело
подчинялось крестьянское население. К вящему удивлению, в манифесте,
возвещавшем русскому народу об этом преобразовании, объявлялось, что
введение этих миниатюрных пашей есть знак милости, оказанный
царем русскому дворянству, из среды которого они должны были
выбираться. Со времени Екатерины русское дворянство пользовалось
обширными правами в области суда и местной администрации.
Преобразованиями Александра II, которые изменили весь существующий строй,
эти права были у него отняты. В замену того, оно получило
преобладающее положение в земских учреждениях, где оно, стоя во главе всех
сословий, могло самостоятельно ведать хозяйственные дела губернии и
участвовать, посредством выбора мировых судей и непременных
членов, в местном суде и управлении. Уничтожение последних очевидно
было умалением прав, следовательно знаком недоверия... А между тем
ему с высоты престола говорили, что это милость, на том основании,
что земских начальников правительство предполагало брать
преимущественно из его среды. Когда при Николае I вводились становые
пристава, велено было также набирать их преимущественно из местных
дворян, по совещании с предводителями; однако никто не думал
выдавать это за милость, оказанную дворянству. Сам граф Толстой смотрел
на это совершенно иначе: в своих объяснениях к проекту он прямо
говорил, что дворянство призывается тут единственно как поставщик
чиновников, чем оно искони было, а отнюдь не как корпорация,
ответственная за своих членов. Ясно, что царь и в этом сознательно возвещал
во всенародном манифесте то, что явно противоречило фактам. Ему это
было внушено, и он поверил.
В дворянском духе были преобразованы и земские учреждения. По
уставу Александра II, в избирательном съезде личных землевладельцев
соединялись люди, принадлежавшие к разным сословиям, и это было
вполне целесообразно, ибо именно тут интересы были общие. На
практике, в огромном большинстве случаев, дворянство имело в собраниях
значительный перевес; но так как оно не выделялось никакими
особенными привилегиями, то это не возбуждало неудовольствия, а
содействовало сближению сословий. Дворянство, в силу фактического
превосходства, естественно становилось в их главе. Теперь эта вполне
целесообразная организация была разрушена, и притом опять без малейшего
практического повода. Все личные землевладельцы, принадлежавшие к дру-
523

Б. H.Чичерин
гим сословиям, были отделены от дворян и образовали особые
избирательные съезды, с весьма ограниченным числом представителей. Где
требовалось сближение во имя общих интересов, поселялась рознь.
Дворянство через это ровно ничего не выиграло, но против него возбудилось
неудовольствие других сословий, которые чувствовали себя обиженными.
Еще худшая участь постигла крестьянское представительство. Не
только оно было значительно сокращено, но губернатору
предоставлено было право из числа выбранных волостями кандидатов назначать
гласных по своему усмотрению. В самом собрании эти мнимые
представители крестьянского сословия лишены были всякой независимости, ибо
вместе с ними заседали земские начальники, которые могли каждого из
них оштрафовать и посадить под арест по своему произволу, без всякой
ответственности. Последние становились, таким образом,
распорядителями крестьянских голосов, а с тем вместе и значительной части
решений собрания. Можно сказать, что это было полное искажение земских
учреждений, которое завершилось еще тем, что эти преобразованные во
мнимо дворянском духе учреждения были поставлены под ближайшую
опеку бюрократической власти. Если, несмотря на все это, они
сохранили еще некоторую силу и значение, то они обязаны этим тому
благородному духу, который успел вкорениться в них в прежнее время, и тому
влиянию, которое сохранила в них лучшая часть местного дворянства.
Люди, стоявшие во главе реакции, понимали, однако, что такого
рода мнимыми привилегиями, прикрывающими умаление прав и
усиление бюрократической опеки, трудно было привлечь к себе дворянство.
Решились задобрить его денежными выгодами. С этою целью учрежден
был Дворянский банк, который выдавал ссуды по крайне низким
процентам, причем относительно самой уплаты процентов делались
всевозможные льготы. Разоряющиеся дворяне просияли. Со всех сторон
посыпались благодарственные адресы за эти расточаемые сверху
благодеяния. Возбужденные ими аппетиты разыгрались; один безумнее
другого возникали проекты для восстановления павшего и униженного
дворянского сословия. Казалось, открывалась новая дворянская эра,
сулившая бесконечные блага. Лучшие представители дворянства с
грустью смотрели на эту смесь раболепства и корысти, которая
обнаруживала нравственное разложение сословия. Но они бессильны были
остановить зло, которое, при поддержке правительства, распространялось
все шире и шире.
Однако и материальные результаты оказались призрачные. Если
правительство одною рукою бросало дворянству грошовые подачки,
то другою рукой оно воздвигало систему, которая вела его к
конечному разорению. Министерство финансов задумало утвердить
благосостояние России на развитии крупной промышленности. С этою целью
524

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
введена была покровительственная система в самых преувеличенных
размерах. Но именно земледелия она не касалась. В других
государствах европейского материка возродившееся покровительство
вызывается прежде всего тяжелым положением земледелия, которое, при
удешевлении средств перевозки, страдает от соперничества непочатых еще
стран. Но к условиям русского земледелия это не приложимо, ибо у нас
земледельческие продукты составляют предмет не ввоза, а вывоза.
Покровительство оказывается не тому, что земледелец продает, а тому,
что он покупает. Все, что ему нужно, он должен оплачивать вдвое и
втрое. С него взимаются не только таможенные пошлина, идущие в
пользу государства, но и доходы заводчиков и фабрикантов. Величина
этих доходов может измериться тем, что, например, на сахарных
заводах, с помощью искусственного покровительства, составились
состояния, которые считаются десятками миллионов. Разоряющаяся отрасль,
находящаяся в самых невыгодных условиях, облагалась непомерно в
пользу отраслей процветающих. Министерство финансов не хотело
знать, что Россия по своим природным условиям есть
преимущественно земледельческая страна и что поэтому именно эта отрасль требует
особенного внимания и бережного к ней отношения. Земледелие не
находится в его ведении, между тем как для заводской и фабричной
промышленности имеются в нем особые департаменты. А потому им
оказываются всевозможные льготы; им дается право с помощью
покровительственных пошлин обирать разоренных сельчан. Для их выгод
затеяна была с Германией таможенная война, которая нанесла самый
тяжелый удар русскому земледелию. А с другой стороны, между тем как
помещиков и крестьян заставляли втридорога покупать все, что им
нужно, их собственные произведения искусственным образом
удешевлялись проведением железных дорог в непочатые степи Востока и
дифференциальными тарифами, которые, уничтожая невыгоду расстояний, не
допускали поднятия цен при благоприятных условиях. На средства
казны, т.е. в значительной степени на подати, платимые теми же кругом
обираемыми земледельцами, пролагались дороги за Урал и в Сибирь,
которые служили к их же разорению. С одной стороны, они
принуждены были все покупать дороже, с другой стороны, им приходилось все
продавать дешевле. Немудрено, что при таких условиях обеднение шло
возрастая. Грошовые подарки правительства были только каплей в
море для русского землевладения, которое чувствовало себя в
безвыходном положении. Поэтому, несмотря на возвещение новой эры, жалобы
продолжались с прежнею силой, и проекты для восстановления
дворянства становились все безобразнее и нелепее.
Но еще хуже было положение крестьянства. К неблагоприятным
экономическим условиям присоединялось полное неустройство внут-
525

Б.Н.Чичерин
реннего быта. Положение 19-го февраля, установив основные правила,
определявшие переход от крепостного состояния в свободное,
предоставило внутреннее устройство крестьянского быта дальнейшему
развитию законодательства и жизни. Но наступившая затем реакция,
которой вся государственная мудрость ограничивалась принятием
полицейских мер, оставила эти вопросы нетронутыми. А так как жизнь
настойчиво требовала их разрешения, то здесь водворилась полная безу-
рядица. Крестьяне не знают, каковы их права и что им принадлежит.
Столкновения происходят на каждом шагу и разрешаются совершенно
случайно. Общинное владение, сохраненное в великороссийских
губерниях, составляет преграду всякому гражданскому и экономическому
развитию. Признанием права выкупа за каждым отдельным членом
общины Положение 19 февраля давало из него постепенный и
правильный выход; но именно этот выход был заперт реакционным
правительством, которое воспретило выкуп без согласия мира и объявило
надельную землю неотчуждаемою. Вместо свободного распоряжения
своим лицом и имуществом, которое имелось в виду Положением 19
февраля, крестьяне как отдельное сословие были вновь закрепощены в
свой особый маленький мирок, с полной неопределенностью прав. Все
понятия о собственности у них перепутались. Те, которые в течение
тридцати лет выкупали свой надел, при переделе по наличным душам
лишались своей земли в пользу других. Водворению социалистических
начал дан был полный простор. Правительство возвращалось к
воззрениям крепостного права, после того как крестьяне объявлены были
свободными. В чем состоят условия свободы и что она за собою влечет,
об этом в правительственных сферах имели столь же мало понятия, как
и о том, что прочность права собственности составляет краеугольный
камень всякого благоустроенного гражданского быта. При таких
порядках, конечно, об увеличении благосостояния не могло быть речи.
Народонаселение росло, земля истощалась, а накопление капитала,
которое, при правильном экономическом развитии, должно с избытком
восполнять проистекающий отсюда недостаток, не только не шло в
уровень с потребностями, а, можно сказать, почти совершенно
отсутствовало. Результатом этого процесса было обеднение крестьянства,
которое выразилось наконец в самых резких формах в следовавшие друг
за другом, на недалеком расстоянии, голодные года. Между тем как
тридцать лет тому назад продовольственные капиталы земства лежали
нетронуты и некоторые собрания даже ходатайствовали о том, чтобы
дать им более производительное употребление, в настоящее время все
эти капиталы исчезли, и правительство принуждено тратить сотни
миллионов на прокормление голодающего населения. И к этим сотням
присоединяются еще многие миллионы, пожертвованные частными
526

РОССИЯ НА К А НУНЕДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
людьми, и все-таки это оказывается недостаточным для устранения
самых вопиющих явлений голодного тифа и повальной цинги,
охватывающих обширные губернии и уносящих целые слои обнищавшего
населения. И это происходит при громадном развитии путей сообщения,
когда, казалось бы, помощь могла бы легко получаться отовсюду. Если
при всяком недороде правительство принуждено кормить население, то
последнее, очевидно, находится на краю нищеты. Это факт явный,
которого не могут устранить никакие статистические софизмы.
Россия на пороге двадцатого столетия представляет в материальном
отношении странное явление. Финансы ее находятся в более блестящем
положении, нежели когда-либо. Кассы ее наполнены золотом; доходы
постоянно представляют значительный избыток над расходами. После
многих лет бумажного хозяйства удалось, наконец, с помощью
фиксирования курса, ввести в страну металлическое денежное обращение.
Правительство сосредоточило в своих руках громадную сеть железных
дорог; все потребности государства оно покрывает, не скупясь. Но, с
другой стороны, долги в короткий срок, во времена полного мира,
возросли более чем на миллиард рублей; на будущие поколения наложены
страшные тягости; землевладельцы обременены непосильными
долгами, а коренное население голодает. Очевидно, денежные средства
правительства приобретены в ущерб производительным силам народа. Это
невольно напоминает изречение знаменитого французского
публициста: «когда дикие народы хотят собрать плоды с дерева, они губят
дерево и срывают плод; таково изображение деспотизма». Правительство,
которое может налагать на народ всякие тягости, не спрашиваясь
никого, всегда рискует подорвать его платежные силы и тем самым поразить
основы народного благосостояния.
Но каково бы ни было материальное положение русского народа, он,
в конце концов, из него выйдет, когда с него будут сняты опутывающие
его узы, ибо это народ смышленый и трудолюбивый. Несравненно хуже
то нравственное зло, которое, под влиянием близорукой реакции,
разъедало несчастную русскую землю, проникая во все сферы, отравляя
лучшие ее силы и искажая великие совершенные в ней преобразования.
Из всех созданий эпохи реформ одни общие суды формально
остались нетронутыми; но в них вселялся новый дух, совершенно
противоположный тому бескорыстному и благородному стремлению к правде,
которое одушевляло их в первые времена. Всемогущему правительству
нетрудно искоренить в судах всякую тень независимости, сохранив от
нее одну внешнюю форму. Достаточно производить нужное давление,
назначать и повышать людей, угождающих власти, действовать
развращающею приманкою наград, а независимым людям выказывать
суровое нерасположение начальства, и можно быть уверенным, что суды
527

Б. H. Чичерин
превратятся мало-помалу в послушных клевретов правительства. Эту
роль взял на себя министр юстиции Манассеин, посаженный на это
место своим школьным товарищем, обер-прокурором Св. Синода,
Победоносцевым. Крутой и властолюбивый, чуждый всяких нравственных
побуждений и неразборчивый на средства, а с тем вместе покорный
слуга своего патрона, он сделал то, что суды, созданные для того,
чтобы быть гарантиею граждан, обратились в орудия религиозного
гонения. Целый ряд процессов показал, что судьи позволяли себе самое
вопиющее пристрастие, самые явные нарушения закона. Некоторые из
этих дел были кассированы Сенатом, но наконец и Сенат, более и
более наполняемый креатурами реакционного правительства, последовал
тому же течению. Недавно насажденное правосудие грозит снова
исчезнуть с лица русской земли.
Религиозное гонение было естественным спутником реакции.
Главным двигателем его был обер-прокурор Св. Синода. В начале
царствования Александра III, когда после страшного события 1 марта все
трепетали за жизнь царя, раскольников старались приманить некоторыми
льготами. Но как скоро правительство почувствовало свою силу,
гонения начались. Первою жертвою их сделались штундисты. Эта секта,
близкая к протестантским методистам, сильно распространилась на
Юге. Не удовлетворенные формализмом господствующей церкви,
многие, даже из низших классов, охваченные религиозною жаждой,
собирались для молитв и для чтения Св. Писания. Они были признаны
опасными для государства и причислены к особенно вредным сектам.
Собрания их были воспрещены; против них принимались самые строгие
полицейские меры, суды карали их немилосердно.
Еще худшая участь постигла духоборцев. Эти сектанты давно были
выселены в Закавказский край, где они достигли цветущего положения.
В Восточную войну они выказали самый искренний патриотизм и
оказали отечеству значительные услуги. Внутренние раздоры,
поддержанные правительством, повели к тому, что секта раскололась, и большая
часть ее, под влиянием фанатической проповеди, отказалась исполнять
военную службу. Примеры людей, считающих военную службу за грех,
не новы. Обыкновенно их нравственному чувству, хотя и ложно
нравственному, оказывается уважение: военная повинность заменяется
другими. Так было поступлено в России в отношении к меннонитам. Но с
духоборцами расправились иначе. Предводителей движения сослали в
самую глубь Сибири, где они, вместе с политическими ссыльными,
должны были жить в самых ужасающих условиях. Остальные же были
выселены в совершенно бесплодный край, где им не дали даже земли.
Они принуждены были искать себе пропитания поденным трудом,
которого притом часто нельзя было добыть, так что они не только вконец
528

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
разорились, но были обречены на постоянный голод. Между ними
распространились страшные болезни; многие от истощения ослепли.
Некоторые из поклонников известного писателя графа Л.Н.Толстого
отправились на места, чтобы лично убедиться в положении вещей. Они
вернулись с ужасающими рассказами о том, что они там видели. Граф
Толстой стал собирать частную подписку в пользу духоборцев; эти
рассказы проникли и в журналы. Результат был тот, что журналам,
осмелившимся говорить об этом деле, дали предостережения, а толстовцев,
виновных в человеколюбивом собирании сведений и денег, выслали из
России. Самого Толстого, однако, не решились тронуть; это был бы
скандал на весь мир. Из опасения скандала разрешено было самим
духоборцам выселиться из России. Граф Толстой собрал для этого
деньги, и несколько тысяч сильного и рабочего русского населения были
перевезены в Канаду, где их приняли с радостью; им дали земли и
пособия. Там их не считают опасными для государства. Это выселение
произошло уже в настоящее царствование.
Религиозное гонение постигло не одних отщепенцев от православия;
оно коснулось и признанных вероисповеданий, давно имеющих в
России право гражданства. Евреи издавна подвергаются у нас
значительным притеснениям. За исключением особо поименованных разрядов,
им воспрещено жительство в великороссийских губерниях. В
царствование Александра III, при министерстве графа Игнатьева17, эти
стеснения были еще усилены. Даже в местах жительства им воспрещены
покупка и арендование земель. Поступление их в высшие и средние
учебные заведения было ограничено известным процентом. Несчастных
старались стеснить всеми мерами, нигде не давать им выхода. И все это
опять совершалось без всякого повода. На них, послаблением полиции,
напускались шайки грабителей, а потом их же за это подвергали каре.
Правительство играло на самых низменных страстях русского
населения, потакая затаенной в нем неприязни к евреям. Это чувство
распространено во многих странах, даже весьма образованных; в евреях видят
не только чужеродцев и иноверцев, но и опасных конкурентов. Однако
всякий, кто живал в Малороссии, знает, что народ сживается с ними
очень хорошо и от присутствия их не беднеет, а напротив, пользуется
большим благосостоянием, нежели там, где этих так называемых
паразитов нет. Беспристрастные помещики и даже духовные лица признают
пользу, приносимую краю этим деятельным и торговым племенем.
Вред происходит главным образом от их скученности и от окружающих
их стеснений, которые заставляют их прибегать ко всяким средствам,
чтобы добыть себе скудное пропитание. Но в таком случае
единственная рациональная мера состоит в дозволении им селиться, где угодно, и
заниматься, чем угодно. Это - единственный порядок, совместный с об-
529

Б. H. Чичерин
щественным строем, в котором признаны начала гражданской
свободы. А между тем при господстве реакции все прежние льготы и
послабления были отменены. Русские власти дошли до того, что евреям
воспрещено ездить лечиться на Кавказские воды, под тем предлогом, что
Кавказ не принадлежит к области их оседлости.
Но нигде эти гонения не приняли таких возмутительных размеров,
как в самом центре России - в Москве. Здесь старый
генерал-губернатор, князь Долгоруков, привыкший к мягким приемам Александра II,
может быть и не без личного интереса, много лет смотрел сквозь
пальцы на поселение в Москве массы евреев, не имевших на то
формального права. Наконец это обнаружилось. Его за это сменили, и на место
его назначен был в[еликий] князь Сергей Александрович1*. Но перед
этим произведено было повальное изгнание евреев из Москвы. Сотни
семейств, давно в ней поселенных и занимавшихся самыми невинными
промыслами, были высланы на места жительства. Ремесленники,
комиссионеры, торговцы старинными вещами, ученицы консерватории,
добывавшие себе хлеб уроками музыки, подверглись беспощадному
изгнанию. Им не давали даже срока для устройства своих дел; Москва
должна была быть немедленно очищена для прибытия августейшего ее
начальника. Вопль поднялся отовсюду; но на жалобы не обращали ни
малейшего внимания. Началась усиленная эмиграция евреев из России.
Правительство Соединенных Штатов, изумленное внезапным их
наплывом, прислало комиссаров, чтоб осведомиться на месте о
положении дел. Они представили Конгрессу вопиющие картины бедствия и
нищеты, которые были последствием принятых русским правительством
мер. Знаменитый английский историк Лекки19 в своей книге о
«Демократии» выставил их в полном свете и заклеймил позором это
возмутительнейшее явление в русской жизни XIX столетия. Это были не
клеветы иностранцев, не знающих наших условий и нашего быта; то была
чистая и голая правда. Но ко всему этому русское правительство
осталось совершенно равнодушным. Последняя сдержка, стыд перед
мнением образованной Европы, исчезла. Для Москвы это имело то
последствие, что завязавшиеся, с помощью еврейских комиссионеров, связи
между московскими фабрикантами и Малороссией заменились связью
между Малороссией и Лодзью. Десятки миллионов были таким
образом потеряны для Москвы. Столица очистилась от еврейских
ростовщиков; но остались русские, которые, не опасаясь уже конкуренции,
стали взимать вдвое большие проценты.
Не менее тяжела была судьба польских униатов. Здесь гонение
началось еще в реакционную пору царствования Александра И; оно было
следствием чиновничьего подлога. Литовские униаты, как известно,
были присоединены к православию еще в царствование Николая I, де-
530

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
ятельностью униатского епископа Симашки, который выдал свою
паству русскому правительству. Но в двух губерниях Царства Польского,
населенных русским племенем, уния сохранилась. В Холмской епархии
епископ Поппель последовал примеру Симашки, и униаты были
присоединены к православию без всякого насилия. Но иначе обошлось дело
в Седлецкой губернии. Здесь губернатором был Громека20, некогда
либеральный писатель. Видя успех действий Поппеля, он вознамерился
учинить присоединение униатов к православию давлением
гражданской власти и тем подслужиться к правительству. С этою целью
собраны были депутаты от разных общин; им представлен был для подписи
адрес, в котором в совершенно туманных выражениях говорилось,
между прочим, что они одной веры с царем. Это было представлено в
Петербург, как выражение желания населения присоединиться к
православию. Актом Св. Синода присоединение было учинено. Когда это было
объявлено населению, оно пришло в изумление и заявило, что никогда
подобного поручения оно своим депутатам не давало, и сами депутаты
не думали подписывать ничего подобного. Жалобы пошли в
Петербург; велено было нарядить следствие. Но бюрократия распорядилась
по-своему. Всякими мерами было собрано по общинам некоторое число
подписей, и это было представлено как выражение согласия этих общин
на присоединение к русской церкви. Тогда все это население, согласные
и несогласные, подписавшиеся и не подписавшиеся, было окончательно
объявлено православным. Это был явный подлог. Тут же униатские
храмы были обращены в православные. Когда из них стали выносить
органы, народ этому воспротивился, и дело дошло до кровопролития.
Многие тысячи населения продолжали упорствовать в унии. Они знать не
хотели православных священников, и все свои требы, браки, крещение
детей совершали у католических ксендзов или у униатских священников,
призываемых тайно из Галиции. За это их преследовали и сажали в
тюрьму; священников ловили, заточали или ссылали во внутренние
губернии. Во все царствование Александра III продолжалось это
возмутительное гонение. Сотни людей томились в темницах; тысячи лишены
были всякого религиозного утешения. Даже по официальным
сведениям, всегда умаляющим истину, более 70000 человек поныне упорствуют
в своем отчуждении от господствующей церкви.
То же самое было и в Остзейском крае. И тут разного рода
приманками часть латышского населения была некогда привлечена к
православию; но затем она оказалась упорно преданною своему старому
лютеранскому исповеданию. Новообращенные латыши и их потомки не
хотели иметь дела с православными священниками; для совершения
таинств они прибегали к своим прежним лютеранским пасторам, которые
были поставлены в самое трудное положение между священными обя-
531

Б. H. Чичерин
занностями перед Богом и перед совестью и официальным законом,
воспрещавшим совершение треб над людьми, формально
причисленными к другой вере. В мягкое и гуманное царствование Александра II
на это смотрели сквозь пальцы. Разрешено было даже при смешанных
браках крестить детей по воле родителей, ибо в чисто лютеранском
крае православная церковь все-таки признавалась господствующею и в
этом отношении пользовалась привилегией. При Александре III это
согласное с свободою совести разрешение было отменено, а против
пасторов, совершающих незаконные требы, возбуждено преследование.
Более шестидесяти пасторов, свято исполнявших свои религиозные
обязанности, были таким образом преданы суду и отрешены от
должности; некоторые из них были сосланы во внутренние губернии.
Латыши, формально причисленные к православию, были лишены всякой
христианской помощи.
И после всего этого обер-прокурор Св. Синода имел смелость перед
лицом всего мира утверждать, что у нас существует свобода совести! В
Своде Законов она значится, но это не более как мертвая буква, с
которою действительность находится в вопиющем противоречии.
Но не одно религиозное гонение постигло Остзейский край. Русское
правительство принялось за его обрусение. Это была давнишняя мечта
славянофилов. Ярый противник немцев Юрий Самарин21 издал за
границею свои «Окраины России», в которых он злобно нападал на все
порядки в Остзейских губерниях. Можно сказать, что это был один из
самых крупных грехов этого даровитого и благородного ума. Вся узкость
и нетерпимость славянофильства, преувеличенная оценка своего и
непонимание чужого сказались здесь вполне. Вытекающие из их истории
особенности остзейских немцев, трудное их положение между
самовластным русским правительством и иноплеменным населением, их
заботливое охранение корпоративных учреждений, хотя во многом
устарелых, но ограждавших прочность и преемственность права, - все это для
русского публициста было только предметом ядовитых нападок. При
том низменном уровне, на который спустилось русское патриотическое
чувство после проповеди Каткова, эти обличения жадно
воспринимались русским обществом, а наконец и правительство поддалось этому
направлению.
Доселе русские монархи весьма бережно относились к остзейским
порядкам. Остзейский край был присоединен к России с обещанием
сохранить все его особенности и права. С тех пор остзейцы верно
служили престолу. Они проливали свою кровь за Россию, и многие из них
оказали ей значительные услуги. Немецкая культурность и
аккуратность были полезным элементом и в русской администрации и в
общественной жизни. В преданности немцев нельзя было сомневаться, а по-
532

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
тому даже такие суровые деспоты, как Николай I, не трогали их
порядков и их привилегий. За свои «Рижские письма», писанные еще в
сороковых годах, Юрий Самарин был посажен под арест. То же
направление продолжалось и при Александре П. Без сомнения, многое в
Остзейском крае требовало улучшения, особенно после того как в России
были произведены либеральные реформы. Освобождение крестьян было
совершено там еще в начале столетия с согласия дворянства; но
надобно было упорядочить эти отношения, дать большие гарантии низшему
населению. Не подводя Остзейские губернии к одному уровню с
остальною Россией, можно было бережно и осторожно изменять устаревшие
учреждения, применяясь к особенностям края, к установившимся в нем
взглядам и привычкам, и обращая должное внимание на связанные с
этими порядками интересы. Вместо того русское правительство, с
своими обычными медвежьими приемами, принялось за ломку всего
существующего. В то время как оно в России уничтожило мировые суды,
оно ввело их в Остзейских губерниях, только с назначением от
правительства, т.е. без всякой связи с краем и без всякой самостоятельности.
Главное же, оно стало всюду вводить русский язык, не только в
официальных актах, но и в высших и средних учебных заведениях. Немецкий
язык изгонялся даже из заведений, учрежденных и содержимых за счет
немецкого дворянства. И эта ломка производилась нередко просто
административными распоряжениями, не прибегая к сложному и
медленному законодательному пути. В Остзейский край посылались
губернаторы, не знавшие немецкого языка, и им говорили: «вы действуйте, а
мы вас будем поддерживать».
Результатом этой политики было возбуждение всеобщего
неудовольствия, а вместе полный разгром всего весьма высоко стоявшего
учебного дела. В этом отношении Остзейский край доселе составлял в
России счастливое исключение. Это была единственная местность, в
которой немецкие педагогические приемы и культурные понятия успели
противостоять даже бюрократической тупости нашей учебной
администрации и произведенным ею реформам. Теперь все это было разом
уничтожено и низведено к общему уровню всероссийских учебных
заведений. В гимназиях учителя, от которых требовали, чтоб они
преподавали по-русски, массами выходили в отставку. Дерптский университет,
некогда стоявший столь высоко благодаря своей связи с Германией,
давший науке первоклассных деятелей России Пирогова22 и Грубе, Европе
Бергмана23 и других, превратился в место, куда стали ссылать всех тех,
кто по неспособности не мог попасть в другие университеты. Число
студентов в нем значительно сократилось; преподавание, за немногими
исключениями, низошло к весьма невысокому уровню. Некогда Катков,
когда ум его не был еще совершенно отуманен патриотическим задором,
533

Б. H. Чичерин
говорил, что обрусение Дерптского университета было бы
преступлением против просвещения. Это преступление было совершено.
До чего доходило стремление к обрусению, можно видеть из того,
что немецких докторов предавали суду за то, что они на своих дверях
вывешивали объявления пациентам на немецком языке. И введенные
Манассеиным мировые суды налагали на них штрафы, не в силу
закона, ибо такового не было, а на том основании, что государю
императору угодно, чтобы русский язык был господствующим в крае. Однако
Сенат кассировал эти гнусные решения.
Не лучше было положение и в чисто русских губерниях. Тринадцать
лет протекло от мученической кончины Александра II до смерти
Александра III; никаких в этот промежуток не было ни смут, ни покушений;
а между тем значительная часть России и в особенности столицы
состояли под усиленною охраной. Власти требовали продолжения ее из года
в год, уверяя, что без этого они не могут управлять. Кавур24 говорил,
что всякий болван может управлять с осадным положением. Русские
правители хотели оправдать это изречение, не понимая, что в их
требованиях усиленных полномочий заключается сознание своей глупости.
И эти чрезвычайные права, установленные для преследования
политических заговорщиков, прилагались ко всему на свете: к извозчикам, к
дворникам, к мостовым. Ссылаясь на положение об усиленной охране,
начальники губерний налагали на домовладельцев совершенно
произвольные штрафы; издавались правила для экипажей; закрывались
торговые ряды и лавки; требовалось известное устройство мостовых. То,
что по закону предоставлялось городским думам, было в силу
безобразного толкования полномочий перенесено на полицию, которой
произвол не знал границ. В Москве беззаконные штрафы, налагаемые
обер-полицмейстером на извозчиков, в один год превзошли 100000
рублей. Самая организация полиции сделалась крайне сложною и пустила
многочисленные разветвления. Прежние явная и тайная полиции были
сохранены; но рядом с обыкновенною тайною полицией,
представляемой жандармским управлением, учреждена была особая тайная
полиция под именем охраны, которая частью находилась в ведении явной
полиции, частью же непосредственно сносилась с Министерством
внутренних дел и действовала неведомым путем, на основании неведомых
инструкций. В сравнении с нею самое жандармское управление
являлось подобием какого-то законного порядка. Вся эта крайне спутанная
организация вела лишь к тому, что всякий, облеченный властью, имел
право человека схватить и сослать без разбора, и на это не было ни
суда, ни расправы. Административные ссылки умножились в ужасающих
размерах. Они прилагались не только к политически неблагонадежным
людям, понятие, которое уже само по себе открывало возможность са-
534

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
мого широкого произвола, но и вообще ко всякому лицу, почему-либо
не угодившему начальству или просто повздорившему с полицией. В
управление князя Долгорукова в Москве были вопиющие примеры
такого злоупотребления полномочиями из чисто личных целей. Но и в
провинции это практиковалось безнаказанно.
И на все это приниженное русское общество смотрело с каким-то
тупым равнодушием. Никто не дерзал открыть рта из опасения
неминуемой кары. За всякое сколько-нибудь независимое слово человек
немедленно подвергался опале и нигде не встречал поддержки. Благородные
стремления эпохи преобразований как будто отошли в туманную даль.
Общество привыкло видеть в этих ежедневных, из года в год
повторяющихся явлениях естественный и нормальный порядок вещей.
Журналистика, разумеется, не смела пикнуть. Самые видные ее
представители, которых властвующая бюрократия еще несколько
боялась, сошли в могилу. Катков, который вследствие своего влияния при
дворе был грозою министров; Аксаков, который свой блестящий
талант и свою благородную натуру употребил на пустозвонную
проповедь славянофильства, способную только внести еще большую смуту в
сбитые с толку умы. После них остались посредственности, с которыми
нечего было церемониться. Цензура не была восстановлена; но система
предостережений вполне достигла цели. Негласными распоряжениями
редакторам воспрещалось говорить о самых животрепещущих вопросах,
а кто осмеливался преступить запрет, подвергался немедленной каре. Все
журналы со сколько-нибудь либеральным направлением висели на
волоске, а холопствующей ватаге поклонников реакции давался полный
простор. Они могли на своем раболепном жаргоне прославлять
правительство на все лады, восхвалять все его самые вопиющие меры, видеть в нем
спасителя отечества. Более или менее значительною свободой
пользовались и социалисты. Либерализм казался правительству опасным; но
социализм, пока он являлся в теоретической форме, представлялся
безвредным. Вследствие этого учение Маркса, в книгах и брошюрах,
именно в это время получило самое широкое распространение, особенно
среди учащейся молодежи. Только среднее, умеренно либеральное
направление оставалось внакладе. В журналистике оно не имело органа, а
книги, кроме самых задорных, у нас давно перестали читать.
Отсюда и в литературе, и в обществе преобладание крайних
направлений, из которых одно, нагло выставляясь напоказ, теряло, однако,
более и более под собою почву, а другое, скрываясь под личиной
теоретических изысканий и любви к народу, втайне овладевало неопытными
умами. Это явление повторяется во многих странах и при разных
условиях, но оно всегда служит признаком ненормального положения
вещей. Это - симптом, указывающий на внутреннюю болезнь. В России,
535

Б. H. Чичерин
при скудости нашего образования, эти явления приняли особенно
неприглядный характер. Реакционная партия, кроме владычествующей
бюрократии, заключала в себе разорившихся или разоряющихся
дворян, которые из корыстных видов воссылали свои мольбы к
правительству как источнику всяких материальных и чиновных благ. В ней
теснилось и созданное Катковым поколение, получившее прозвание
«молодых подлецов», которые ничего не понимали, кроме произвола и
подобострастия, и вслед за своим кумиром пели гимны правительству,
прославляя в особенности энергию и мудрость Александра III. К ней
примыкала, наконец, вся та масса пошляков, наполняющих всякое
общество, особенно же такое невежественное, как наше, которое следует
общему течению и готово преклоняться перед всякою властью. Ни один из
этих элементов, конечно, не содержал в себе залогов для будущего
развития отечества и для разумной государственной жизни. Можно
сказать, что это были худшие из элементов русского общества, которые,
однако, при господстве реакции пользовались особенным
покровительством, одни имели голос и повышались по чиновной лестнице.
Противоположное направление, напротив, обнимало собою всю
волнующуюся молодежь, исполненную благородных стремлений, но
лишенную всякой основательной подготовки и всякого разумного
руководства. Этот элемент еще менее, нежели первый, мог способствовать
правильному развитию русской общественной жизни. Скорее, он был
для нее величайшей помехой. Социализм есть бессмысленное
отрицание всего существующего общественного строя во имя
фантастического будущего; что же он мог дать гражданскому порядку, кроме
разрушения? Благодаря социалистической пропаганде русское общество
лишилось плодов великих преобразований Александра П. Именно эта
пропаганда вызвала реакцию; она же продолжала служить ей главной
опорой. Когда недоучившиеся юноши сходились в тайные организации
и возмущали народ на фабриках, то для полиции это была пожива.
Лучшего себе оправдания она не могла найти.
Однако в русском обществе не было недостатка в здоровых силах;
но они были принижены и затеряны среди крайних направлений. Эти
люди действовали в тиши, на местах; они заводили школы и строили
больницы. Но правительство смотрело на них с недоверием. Всякий
независимый человек, не пресмыкающийся перед властью, в высших
кругах считается у нас красным; он становится предметом подозрения. В
обществе же они не находили опоры. Разоряющееся дворянство
потеряло всякую самостоятельность и ожидало своего возрождения от
милости власти. Купечество, вследствие покровительственной системы,
находилось всецело в руках правительства, которое могло одним
почерком пера осыпать его незаслуженными благами или подорвать са-
536

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
мые существенные его интересы. Крестьянство представляло косную
массу, которая имела в виду только насущный кусок хлеба. Все прежние
самостоятельные силы исчезли, а новые еще не успели сложиться. К
тому же прежние рассадники просвещения, от которых исходил свет по
русской земле, были придавлены, а социалистическая молодежь
смотрела на разумных и умеренных людей как на отсталых. Не гражданский
порядок, а рабочий вопрос и крестьянские смуты составляли для нее
предмет вожделений. Немудрено, что русские люди, которые
сохранили еще ясность мысли и благородные идеалы, приуныли, не видя
исхода из страшного положения. Русское общество отупело; его
умственный и нравственный уровень значительно понизился. Официальная
ложь охватила его со всех сторон. Выражение независимых мнений не
допускалось, а лицемерные излияния преданности и любви на
старинном языке холопов, желающих подслужиться к барину, неслись к
престолу, нимало не соответствуя истинным чувствам писавших.
Если таково было положение внизу, то наверху оно было еще
несравненно хуже. Во всяком благоустроенном государстве одна из самых
существенных задач политики состоит в том, чтобы привлечь к
правительству лучшие общественные силы; а тут поступали как раз наоборот:
кверху поднимались именно худшие элементы. Все независимое,
имеющее свои убеждения, тщательно устранялось, а возвышалось все гибкое,
угодливое, пошлое. Чиновная лестница служила как бы способом
очищения бюрократии от всяких независимых элементов. Если и
случалось, что порядочный человек, силою покровительства, приобретал
влиятельное положение, то он скоро подпадал действию среды; она его
заедала, и он терял всякое сознание различия между добром и злом.
Отсюда столь частое у нас превращение людей, как скоро они достигают
высших чинов: они становятся неузнаваемы. Все это составляет
обычную принадлежность неограниченной власти и бюрократического
управления. Неограниченные монархи вообще любят окружать себя
угодниками; самостоятельное мнение им неприятно. Это - общее свойство
человеческой природы. Раболепство и лесть везде составляют
отличительные черты царедворцев. Только в те времена, когда власть
чувствует себя шаткою или предстоит совершить какое-либо трудное дело, как
было у нас в эпоху преобразований, призываются к участию
независимые общественные силы; как же скоро потребность миновалась, так
они удаляются. С своей стороны, бюрократия представляет громадную
машину, в которой каждое лицо играет роль маленького колеса.
Вступая в нее, чиновник должен отречься от себя, отказаться от всякой
независимости. Повиноваться и исполнять, таково отныне его призвание,
и это въедается в его плоть и кровь, становится для него второю
натурой. Таков обычный ход вещей. Но все эти недостатки учреждений еще
537

Б. H. Чичерин
в значительной степени усугубляются там, где, как у нас, ощущается
полное отсутствие серьезного образования. Когда же к этому
присоединяется влияние реакции, которое заподозривает всякое
самостоятельное движение мысли и ничего не хочет знать, кроме безмолвной
покорности, то зло может достигнуть самых страшных размеров. В России
нравственный уровень высших правительственных сфер никогда не
был высок; но при Александре III он понизился так, что это
превосходит всякое вероятие. Небольшое дело, случившееся в то время, может
служить тому наилучшим доказательством.
Строитель Рязанско-Козловской железной дороги Павел
Григорьевич фон-Дервиз оставил по себе многомиллионное состояние,
перешедшее к двум его сыновьям, из которых старший был уже
совершеннолетний, а второй состоял под опекою матери. У умершего богача был брат
Дмитрий Григорьевич фон-Дервиз, член Государственного совета. Он
из-за чисто личных вопросов поссорился с племянником и
вознамерился воспрепятствовать свободному его распоряжению своим
имуществом. Добровольным орудием этой интриги явился школьный товарищ и
приятель фон-Дервиза, министр юстиции Манассеин. Он доложил
государю, что молодого Дервиза надобно взять в опеку, ибо он расточает
состояние, оставленное ему отцом, и разоряет малолетнего брата. Были
даже намеки, что деньги идут на неблагонадежные цели. Государь,
однако, не хотел решить частное дело по личному докладу министра; но
вместо того чтобы дать ему законный ход, т.е. вести его через
Дворянское депутатское собрание, так как фон-Дервиз был рязанский
дворянин, он велел рассмотреть его в Комитете министров. Собрались все
высшие государственные сановники, чтобы произнести приговор,
который должен был иметь последствием лишение полноправного
дворянина принадлежащих ему гражданских прав и наложение на него
позорного наказания. По прочтении докладной записки министра юстиции Аба-
за25 заметил, что следовало бы потребовать объяснений от обвиняемого.
На это другие отвечали, что после того как министр собрал все нужные
сведения, это совершенно излишне, и все, не обинуясь, подписали
решение. Тут сидели юристы, в том числе Победоносцев, которым весьма
хорошо было известно, что осуждение человека без предъявления ему
обвинения и без получения от него ответа есть вопиющее нарушение самых
элементарных требований правосудия. Они знали, что по нашим
законам, когда земское собрание не то что передает суду, а только
представляет Сенату о предании суду члена управы, виновного в каких-либо
злоупотреблениях, Сенат возвращает представление, если при нем нет
объяснения обвиняемого. И тем не менее они сочли возможным, в угоду
товарищу, попрать ногами и правосудие и доверие государя. Опекуном
был назначен другой товарищ и приятель Манассеина, сенатор Коробь-
538

РОССИЯ НАКАНУНЕДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
ин, которому внезапно с неба свалилось 30000 рублей годового дохода.
Все поздравляли его с этим радостным событием.
Между тем ни в чем не повинный Дервиз сидел у себя в деревне,
вовсе не подозревая собравшейся над ним грозы. Вдруг ему объявляют,
что он, как расточитель имения, взят в опеку! К счастью, мать его,
живя за границею, была знакома с одною особой, имевшей положение и
связи при дворе. Она бросилась к ней и объяснила, что все это чистая
клевета, что никакого разорения нет, а напротив, со времени смерти
старого Дервиза капиталы увеличились. Та посоветовала подать
прошение государю и взялась его доставить. Государь увидел, что он был
обманут, и велел рассмотреть дело вновь в Комитете министров. На
этот раз Манассеин, видя, что штука не удалась, даже не явился в
заседание, и все, точно так же без всякого прекословия, подписали отмену
прежнего решения. Рассказывали, что после этого Победоносцев
плакался перед государем, уверяя его, что он был введен в заблуждение;
как будто можно заблуждаться на счет того, что непозволительно
осуждать человека, не потребовав даже от него ответа на счет взводимых на
него обвинений! При этом государь будто бы сказал, говоря о главном
защитнике этого дела, Д.Г. фон-Дервизе: «уж я до этого горбуна
доберусь!» Но горбун продолжал спокойно сидеть в Государственном
совете, и сам министр юстиции, нагло проведший своего государя и
пойманный в мошенничестве, продолжал управлять попираемым им
правосудием в несчастной русской земле. Манассеин потерял место уже
впоследствии, когда он сочинил так называемое судилище совести, в
которое, по предложенному им проекту, ему представлялось право по
своему усмотрению переносить дела из всех судебных мест Империи.
Такое властолюбие показалось уже чересчур дерзким.
Можно наверное сказать, что если бы дело фон-Дервиза, вместо
того чтобы судиться собранием высших сановников Русской Империи,
было передано последнему из входящих в состав ее сословий, например
мещанам, оно получило бы иное решение. Они не взяли бы на себя
осудить человека, не предъявив ему вины и не получив от него ответа. В
них пробудилась бы совесть, которая в собрании сановников блистала
только полным своим отсутствием. И надобно заметить, что в числе
этих сановников были люди несомненно честные и порядочные. Но это
именно показывает нравственный уровень среды, в которой самые
вопиющие нарушения правды и нравственности считаются делом столь
обычным, что на него не стоит даже обращать внимание.
Какую же после этого опору мог найти в ней молодой государь,
вступивший на престол после смерти отца? Неопытный в делах и
неподготовленный к управлению, опутанный целою сетью лжи, он не имел ни
одного человека, на которого бы он мог положиться. Очевидно, при са-
539

Б. H. Чичерин
мых лучших намерениях, он легко мог сделаться игралищем в руках
окружающих.
Историческая задача нового царствования раскрывалась сама
собою. Царствование Александра Ш-го все определилось катастрофою
1-го марта, так же, как царствование Николая I определилось
возмущением 14-го декабря. В обоих случаях наступила реакция, часто
неумелая и шедшая через край, но вызванная предшествующими событиями.
Царствования же их преемников должны были снова поставить Россию
на путь правильного развития. Однако между обеими эпохами была
существенная разница. Александру II предстояло совершить все
упущенное родителем, преобразовать русскую землю на новых началах. Перед
Николаем II не было таких крупных задач, ибо величайшие
преобразования были уже совершены. Нужно было, прежде всего, восстановить
их в полной силе, сделать их истиной и утвердить на них прочный
законный порядок вещей. Это не было бы неуважением к памяти отца, а
просто сознанием того, что разные времена и царствования имеют
разные задачи. Нельзя же оставлять людей целые десятки лет в осадном
положении; надобно наконец возвратиться к нормальному порядку, и
перемена царствования представляет для этого самый удобный повод.
Если бы молодой царь, даже не делая шага вперед, пошел по пути,
указанному делом, то благоразумные русские люди были бы довольны.
Они с тревогою обращали свои взоры к престолу, спрашивая себя, что
возьмет верх: добрая ли натура царя или влияние окружающих,
которые, конечно, ничего другого не желали, как продолжения произвола,
удовлетворяющего их личным интересам и составляющего
единственное доступное им орудие действия?
Первый шаг был горьким разочарованием. На приеме собравшихся
со всей России предводителей дворянства царь счел нужным в резких
выражениях дать отпор адресу тверичей, которые в весьма
почтительной форме просили о восстановлении законного порядка. Он обозвал
эти стремления «бессмысленными мечтаниями». Услыхав эти слова,
раболепные представители благородного сословия, за исключением
весьма немногих, поехали отслужить благодарственный молебен в
Казанском соборе, чем показали свой нравственный уровень; но в России это
выражение произвело глубокое и неблагоприятное впечатление. В
тверском адресе говорилось не о конституции, а об утверждении
законного порядка, который составляет насущную потребность жизни. Если
это объявлялось бессмысленным мечтанием, то на что же можно было
надеяться? Или подданные не должны дерзать просить об облегчении
своей участи, даже когда им невыносимо тяжело?
Однако это слово, внушенное юному венценосцу людьми, которым
ненавистен законный порядок, могло вырваться у него случайно. Ожи-
540

РОССИЯ НА К А НУ НЕ ДВАДЦЛ ТОГО СТОЛЕТИЯ
дали дальнейших действий. Они, к сожалению, не могли рассеять
первого впечатления.
Царь поехал в Варшаву. Там его приняли с восторгом. Несчастная
Польша ожидала от него хотя некоторого облегчения того
нестерпимого гнета, под которым она страдает. В особенности униаты, подлогом
причисленные к православию, надеялись, что им наконец разрешено
будет исповедывать ту веру, к которой они издавна принадлежали.
Казалось, что молодой монарх доступен человеческим чувствам. По
учебным заведениям разослан был приказ, которым разрешалось ученикам
из католиков не присутствовать на молебствиях православных. Но
скоро решение по делу униатов положило конец всем надеждам. Царь
собственноручно написал на докладе: «Поляки безвозбранно да чтут
Господа Бога по латинскому обряду, росские же люди искони были и будут
православные и вместе с царем своим и царицею выше всего чтут и
любят родную православную церковь». Вследствие этого все подложно
присоединенные униаты объявлялись православными. «Надеюсь», -
прибавлял Государь, - «что эти правила удовлетворят всем
справедливым требованиям и предотвратят всякую смуту, рассеваемую в народе
врагами России и православия».
Русские люди пришли в горестное недоумение. Неужели же царю
неизвестно, что в России есть многие миллионы честных и верных сынов
отечества, которые вовсе не исповедуют православной веры? Неужели
никто никогда не объяснил ему, что такое свобода совести, не говорил,
что государство вовсе даже не имеет права вмешиваться в отношения
души к Богу и что всякое посягательство на эту святыню есть отрицание
нравственного существа человека? Или он не знает, что искренно
верующего, который думает о спасении своей души, руководясь внутренним
голосом совести, указание на то, что господствующая религия испове-
дывается царем и царицей, не только не способно привлечь к
официальной церкви, а напротив, как выражение земного угодничества, может
скорее его оттолкнуть? Неужели, наконец, государь может думать, что,
отказывая подложно присоединенным униатам в свободном
исповедании их веры, он тем самым полагает конец всем на нас нареканиям?
Те, которые ожидали лучших дней, приуныли, а окружающие
престол увидели, что царя легко обойти, и притом безнаказанно.
Небольшой инцидент обнаружил это в полной мере.
В Петербурге происходили выборы городского головы. Первым
кандидатом прошел молодой граф Мусин-Пушкин, а вторым купец Ле-
лянов. Занимая придворную должность, граф Пушкин еще до выборов
поручал спросить у государя: будет ли ему угодно, если он выступит
кандидатом? На это он получил весьма благосклонный ответ, а потому
никто не сомневался, что он будет утвержден, как вдруг оказалось, что
541

Б. H. Чичерин
утвержден Лелянов, на том основании, что он получил большее
количество голосов. Между тем в городских выборах, в отличие от
дворянских, количество голосов, получаемых первым и вторым кандидатом,
не имеет ровно никакого значения. На дворянских выборах
избираются два кандидата на одном и том же собрании и одинаковым
количеством голосов. Первым считается тот, кто получил больше, а вторым
следующий за ним. На практике этот порядок порождает беспрерывные
затруднения. Второй кандидат не есть кандидат меньшинства, а того
же большинства, которому он служит только подставным лицом, на
случай, если первый не будет утвержден. Поэтому надобно рассчитать
голоса так, чтобы он получил их несколько меньше первого. Но так как
и меньшинство кладет свои шары в тот же ящик, то оно легко может
расстроить эти расчеты, переложив второму кандидату, который через
это становится первым. Таким образом, большинство часто лишается
возможности провести своего кандидата. Вследствие такого
устройства в дворянских собраниях происходят нескончаемые закулисные
интриги. Стараются заранее узнать, куда будет класть свои шары
меньшинство, подслушиваются разговоры, строго следят за ящиками, так
что тайная баллотировка на деле превращается в явную. Иногда
посреди баллотировки внезапно меняются инструкции, вследствие
подмеченных козней меньшинства. Во избежание всех этих происков и
замешательств для городских выборов установлена другая, весьма простая
система: оба кандидата баллотируются отдельно, в разных собраниях.
При таком порядке каждый избиратель знает, в пользу которого из двух
он подает свой голос, и какое бы количество голосов ни получил второй
кандидат, он никогда не может стать первым, который и есть настоящий
избранник общества. Второй представляется только на случай, если
первый почему-либо не может быть утвержден. Все это весьма хорошо
известно всем, кто занимается городскими выборами, а также и всякому
юристу, но эта подробность не была известна царю, которому впервые
приходилось решать эти вопросы. Прямою обязанностью министра
внутренних дел, который докладывал это дело государю, было
разъяснить ему эти особенности. Вместо того, он сознательно ввел его в
заблуждение, и Лелянов был утвержден на том основании, что он получил
большее число голосов против Пушкина. Министр рассчитывал, что
Лелянов откажется, и тогда он назначит своего кандидата. Однако
расчет оказался неверен; Лелянов принял, и штука была сыграна напрасно.
Но вина остается та же: это был явный и наглый обман. Тем не менее
министр, его учинивший, спокойно остался на своем месте.
Сановники расходились. Они увидели, что им предоставлен полный
простор делать все, что угодно, и они воспользовались этим для своих
целей. Одни за другими стали появляться самые нелепые и невежествен-
542

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
ные проекты и записки, в которых, под видом возвеличения
самодержавия, каждый хотел захватить большую или меньшую частичку его в
свою пользу. Главноуправляющий Канцелярией для принятия
прошений, Сипягин (ныне министр внутренних дел)2Л, представил проект,
далеко оставлявший за собою прежние затеи Манассеина. Он
докладывал, что существо русского самодержавия состоит в том, что царь
должен иметь возможность сам решать все дела и служить прибежищем
всех притесняемых, ибо только к нему народ имеет безграничное
доверие. Вследствие этого предлагалось дать главноуправляющему право
принимать все прошения, как по частным делам, так и по делам,
производимым во всех административных и судебных местах, и решать их
путем личных докладов государю, согласно с волею его величества.
Очевидно, Д.С.Сипягин хотел, под фирмою самодержавной власти, сам
быть самодержавным царьком, ибо всем известно, что дела по личным
докладам обыкновенно решаются согласно с мнением докладчика, так
как монарх не имеет ни малейшей возможности проверить
основательность представления. Едва ли этому изумительному предложению
суждено осуществиться. Ясно, что все министры должны против него
восстать, ибо через это они, в сущности, становятся подчиненными
главноуправляющего Канцелярией для принятия прошений; но самая
возможность внесения в Государственный совет таких диких проектов может
служить характерным признаком времени. Это показывает, что среди
сановников исчез, наконец, всякий стыд.
Министр финансов не хотел отстать от своего товарища и друга. Он,
в свою очередь, по поводу предложенного министром внутренних дел
введения земских учреждений в западных губерниях представил
записку, в которой, возвеличивая самодержавие, он, вопреки самым
элементарным понятиям государственного права и политики, вопреки всей
истории, как западноевропейской, так и русской, доказывал, что с этим
образом правления несовместны всесословные выборные учреждения.
Единственное сообразное с этим началом орудие управления есть, по
мнению министра финансов, всемогущее и всеохватывающее
чиновничество. Китай представляется ему идеалом государственного
устройства. Когда умный человек проповедывает подобные небылицы, в
которые сам он не может верить, то надобно искать за этим какой-либо
задней мысли. Здесь она очевидно заключается в том, чтобы, играя перед
юным государем призраком самодержавия, забрать как можно более
силы и власти в свои руки, устранив все, что может препятствовать
полному ее разгулу. Каждому министру, конечно, выгодно выступать ярым
защитником самодержавия, ибо на этом зиждется собственное его
положение. Под этою фирмой алчная к власти бюрократия, оторванная
от почвы, погруженная в бумажное делопроизводство, не имеющая по-
543

Б. H. Чичерин
нятия об истинных потребностях народа и представляющая их
постоянно в превратном виде, сообразно с личными целями правящих
чиновников, хочет руководить всею жизнью русского общества, направлять
его по своему усмотрению, опутать его целою сетью агентов, не дать
ему дохнуть, одним словом, уничтожить в нем всякую
самостоятельность и всякую самодеятельность. Можно себе представить, что бы
вышло, если бы эта программа осуществилась. Это был бы конец России;
все ее живые силы были бы подорваны, и она задохнулась бы в
бюрократических тисках.
Однако Министерство внутренних дел не оставило этой записки без
ответа. Оно вовсе не желало выпустить из своих рук подчиненное ему и
удобное во многих отношениях земство. Поэтому оно выступило в его
защиту, утверждая, что оно, в сущности, представляет такое же
чиновничье учреждение, как и все другие, доказательством чему является то,
что служащим в нем присвоены чины и мундиры. Единственная беда
состоит, по мнению министерства, в недостаточной регламентации его
деятельности; это было опущено при составлении Земского положения.
Но когда министерство восполнит этот пробел, когда оно опутает
земство целою сетью изданных им правил, тогда все придет в надлежащий
порядок.
Таким образом на несчастное земство, которое держит себя тише
воды, ниже травы, собирается гроза со всех сторон, во имя
самодержавия, т.е. произвола чиновников. У него хотят отнять школы,
ограничить его право самообложения, поставить его под бюрократическую
опеку, выгнать из него всякий независимый дух и превратить его в
чисто чиновничье учреждение. Насколько этот подход будет иметь успех,
покажет будущее.
Рядом с этим проектируется и реформа судов. И тут результат еще
не известен; но при существующем настроении в высших сферах можно
понять, в каком направлении должно совершиться преобразование. И
теперь уже от судебных уставов осталась почти что одна форма; дух, их
оживлявший, давно отлетел. К чести Муравьева надобно сказать, что
он не счел начала несменяемости судей несовместным с
самодержавием, хотя при открытии комиссии он коснулся этого вопроса и пример
товарищей по министерству был слишком соблазнителен. Однако в
проекте это начало не распространяется на низшие, близкие к народу
суды, которыми предполагается заменить упраздненные мировые. А
так как радом с этим остаются и земские начальники, то это будет лишь
новый бюрократический элемент, внедряющийся в местную жизнь. С
другой стороны, с введением винной монополии провинция
наводняется целою массою правительственных агентов. Русская провинция, в
которой доселе еще можно было дышать лишь благодаря тому, что пра-
544

РОССИЯ НАКАНУНЕДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
вительственная власть была далека, ныне охватывается ею во всех своих
углах. Бюрократия всюду пускает свои разветвления, стремясь опутать
всю русскую жизнь железною цепью произвола и формализма. Вольный
воздух степей заражается миазмами, идущими из петербургских
канцелярий и распространяющимися по всей несчастной русской земле.
А между тем эта бюрократия, которая стремится всюду властвовать
и все забрать в свои руки, оказалась совершенно несостоятельною
именно в этой отрасли, откуда ей удалось изгнать всякую
самостоятельность в народном просвещении. Здесь произошла перемена, которая
могла иметь важные последствия. Раздавивший русские университеты и
возведенный за это в графское достоинство Делянов умер, покоясь на
лаврах. На его место назначен был впервые человек, вышедший из
учащего сословия, а потому близко знакомый с его потребностями и
взглядами, - Н.П.Боголепов27, недавно еще дельный профессор римского
права, сперва выборный, потом назначенный от правительства ректор
Московского университета, а затем возведенный в попечители
Московского учебного округа. Он пользовался репутацией безукоризненной
честности, и можно было ожидать, что он воспользуется своим
положением, чтобы возвратить университетам бессмысленно отнятые у них
права и восстановить в них нормальный порядок. Этого требовало
уважение к университетам и к просвещению, и минута была самая
благоприятная. Одним этим актом приобреталась огромная популярность не
только новому министру, но и молодому царю, который явился бы
покровителем просвещения и тем привлек бы к себе все сердца. Но
такова уже у нас судьба людей, что когда они возвышаются по чиновной
лестнице и вступают в затхлую атмосферу высшей бюрократии, у них
отуманивается голова и всякие здравые понятия исчезают. Новый министр
народного просвещения явился первым противником автономии
университетов. Полицейские взгляды возобладали над уважением к
просвещению. То, что в деспотическое правление Николая I
представлялось естественным и нормальным, выбор ректора и деканов, то в конце
Х1Х-го века, после великих преобразований, обновивших всю русскую
землю, министру, вышедшему из среды ученого сословия, показалось
опасным. Ему было, однако, известно, что не далее как пятнадцать лет
тому назад, при введении нового устава, Министерство народного
просвещения, как уже сказано было выше, назначило на эти должности тех
самых лиц, которые перед тем были выбраны университетами, и этим
яснее дня доказало, что выборы не заключили в себе ничего опасного,
а напротив, заслуживали доверия правительства. С тех пор оно
властвовало безгранично, наполняло университеты своими клевретами,
сажало на должности кого ему было угодно. Если за это время положение
так изменилось, что выборы сделались опасными, то это могло быть
18- 1614
545

Б. H. Чичерин
только горькою иронией, самою злою критикой устава 1884 года; этим
доказывалось полное бессилие правительства и необходимость
возвращения к нормальному порядку. Но для людей, ослепленных властью,
самые очевидные доводы пропадают даром. Минута была упущена, и
гнусный порядок вещей, порожденный уставом 1884 года, продолжал
существовать.
Горькие плоды этого устава не замедлили обнаружиться. По
самому пустому поводу в Петербургском университете возникли
беспорядки, которые затем распространились по всем университетам и другим
высшим учебным заведениям. Повод состоял в том, что перед актом
ректор вывесил объявление, в котором перечислялись наказания,
установленные законом за беспорядки на улицах. Студенты обиделись и на
акте освистали ректора, но затем, в доказательство, что в этой
демонстрации не было ничего политического, самым чинным образом
пропели гимн: Боже царя храни\ Между тем полиция, заранее извещенная о
готовившихся в стенах университета беспорядках, вздумала почему-то
принять меры на улицах. При выходе из университета студенты нашли
прегражденным путь по Дворцовому мосту и по Неве. Они хотели
прорваться, но полиция их не пускала. Они стали кидать в полицию
снежками, от чего лошади конной стражи испугались. Тогда конный
полицейский отряд принял в нагайки всю эту толпу, в которой находились
не одни студенты, но также профессора и посторонние лица. Это была
дикая расправа, которая возмутила не только студентов, но и все
петербургское общество; оно горою стало за молодежь. В университете
начались сходки; студенты решили прекратить посещения лекций, пока им
не дано будет удовлетворение. По всем другим университетам
разосланы были эмиссары, и везде было решено не ходить на лекции.
Оказалось, что профессорская корпорация была разрушена, но студенты
были организованы. Против этого движения тупое университетское
начальство, лишенное всяких средств нравственного воздействия,
приняло чисто полицейские меры. Студентов, без всякого разбора и суда,
массами исключали из университета, а полиция немедленно высылала
их на места жительства.
Никогда прежние выборные университетские власти не вели себя
таким недостойным образом. Случалось, что они твердо стояли против
студенческих беспорядков, как было в Московском университете в 1861
году; но они бережно и любовно относились к учащейся молодежи.
Они чувствовали свою нравственную связь со студентами и с
университетом. Исключение из университета считалось строгим наказанием,
которое никогда не прилагалось без тщательного разбора дела. Против
полиции университетские власти являлись заступниками за студентов.
При всяких полицейских расследованиях был депутат от университета,
546

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
который старался отстоять невинных и облегчить судьбу виновных.
Студенты чувствовали, что о них есть попечение. Новые же власти,
созданные уставом 1884 года, показали себя тем, чем они были на самом
деле, - чисто полицейскими чиновниками. Они превзошли даже
полицию в повальном применении административного произвола. Когда же
профессора хотели вступиться в эти обострившиеся отношения и
просили разрешения собраться в Совете и обсудить положение вещей, как
было в Киеве и в Казани, им объявляли, чтобы они не вмешивались не
в свое дело, и формально воспрещали собираться. В Москве профессор
физики, который старался успокоить студентов увещаниями сперва на
кафедре, а потом на дому, получил такое же внушение. И все это
поддерживалось Министерством, которое, кроме самых крутых
полицейских мер, ничего не хотело знать. Понятно, что это могло произвести
только вящее раздражение.
Однако и в петербургских высших бюрократических сферах,
благодаря внутренним раздорам министров, нашлись заступники за
студентов. В пику министру внутренних дел министр финансов подал записку,
в которой он резко нападал на полицию, доказывал, что в студенческом
движении нет ничего политического, и предлагал учреждение комиссии
под председательством доверенного государю лица для расследования
причин студенческих беспорядков. Это предложение было принято;
назначена была комиссия под председательством бывшего военного
министра, генерала Ванновского2*. Вместе с тем студентам было
объявлено, что до окончательного расследования дела все исключенные и
высланные их товарищи будут возвращены. Это возымело свое действие;
волнения временно прекратились.
Но правительство само позаботилось об их возобновлении.
Высланные студенты действительно были возвращены везде, исключая Киев;
но здесь Министерство упорно в этом отказывало, вероятно вследствие
того, что в числе исключенных были многие поляки и евреи,
замешанные в прежних беспорядках, бывших по поводу открытия памятника
Мицкевичу. Киевские студенты разделились на две партии, из которых
одна стояла за продолжение забастовки, пока высланные не будут
возвращены, а другая хотела только просить о их возвращении и между
тем посещать лекции. Разумной власти нетрудно было поддержать
последних; вместо того она отдала их на жертву забастовщикам. Когда же
профессора хотели выступить посредниками и подали о том записку,
им воспретили собираться. Такой способ действия, разумеется, мог
только разжечь огонь и дать силу крайним элементам, которые начали
прибегать даже к насилию для достижения своих целей. От киевских
студентов посланы были повсюду эмиссары с просьбою о поддержке,
вследствие чего и в других университетах прекратившаяся было заба-
18*
547

Б. H. Чичерин
стовка возобновилась с новою силой. Тогда министерство приняло
самую необыкновенную меру: оно исключило всех студентов из всех
русских университетов, причем им было объявлено, что они могут
подавать прошения об обратном вступлении, но начальство будет
принимать, по своему усмотрению, только тех, которых оно признает
благонадежными. Это было циническое возведение административного
произвола в принцип университетского управления. Часть студентов,
которым во что бы то ни стало нужно было держать экзамен, на это
пошли, но значительная часть осталась исключенною. Университеты
подверглись полному расстройству; студенты были оскорблены,
профессора были оскорблены, общество было возмущено, но полицейская сила,
в лице министра и его клевретов, торжествовала победу.
Между тем комиссия Ванновского кончила свои расследования.
Каков был ее доклад, публике осталось неизвестным. Говорят, что на
него не обратили никакого внимания, чем генерал Ванновский был очень
огорчен. России сообщили только последовавшую затем высочайшую
резолюцию, писанную, как утверждают, Победоносцевым. В ней с
высоты престола, именем государя, слегка осуждалась полиция, но
главным образом делался выговор подчиненным властям и в особенности
профессорам, которые не сумели приобрести над студентами должного
нравственного авторитета и удержать их от волнений. Министерству
предписывалось сделать им на этот счет внушение, а если нужно, то и
принять строгие меры. Осуждалось и общество, которое своим
сочувствием поддерживало волнующихся студентов. Одним словом,
осуждались все, кроме тех, на которых лежала настоящая ответственность за
беспорядки. С больной головы вина свалилась на здоровую.
Если правда, что эту резолюцию писал Победоносцев, то это опять
не что иное, как явный обман, в который он сознательно вовлек не ве-
дующего истинного положения дел государя. Ему, некогда близко
стоявшему к университетам, противнику нового устава, было весьма
хорошо известно, что этим уставом всякая корпоративная связь
профессоров была уничтожена, что им оказано было полное недоверие и
нравственный авторитет их подорван; ему было известно, что в течение
многих лет вся цель правительства состояла в том, чтобы разъединить
профессоров и студентов и ограничить первых одним чтением лекций;
что всякий раз, как они вступались в студенческие отношения, им
делали выговоры и говорили, что это вовсе не их дело; что даже в
настоящие волнения, когда профессора просили разрешения собраться и
обсудить положение, им в этом отказывали, а тем, которые старались
успокоительно действовать на студентов, делали строгие внушения. И
вдруг этих самых всячески униженных профессоров правительство
упрекало в том, что они не сумели приобрести нравственного авторитета
548

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
над студентами, между тем как оно само делало все, чтобы этот
авторитет уничтожить! И какое понятие о нравственном авторитете должны
иметь люди, которые воображают, что для приобретения его могут
употребляться меры строгости со стороны правительственной власти!
Неужели писавшему эту странную резолюцию неизвестно, что
нравственный авторитет над юношеством приобретается только
независимыми людьми, в силу взаимного доверия и уважения? Первое его условие
заключается в искренности и правдивости; а что может искренний и
правдивый профессор сказать студентам относительно положения
университетов и отношения к ним правительства? Он может только
сказать, что правительство разрушило университеты, оказало полное
недоверие профессорам и полное презрение к просвещению, что оно
превратило университеты в канцелярии или в собрания полицейских
чиновников, неспособных иметь ни малейшего нравственного влияния на
вверенную им молодежь. Этим ли он может удержать их от волнений?
Как зрелый и благоразумный человек, он, пожалуй, может доказывать
им, что в стране, где господствуют необузданный произвол и
лицемерное раболепство, где власть есть все, а общество ничего, бесполезно и
опасно стремиться к справедливости и искать каких-либо гарантий для
лица; но послушается ли взволнованное юношество проповеди,
противоречащей самым благородным стремлениям человеческой души? При
существующих условиях, так же как и пятьдесят лет тому назад, в
знаменитые сороковые годы, нравственный авторитет над студентами
может приобрести только тот профессор, который стоит в оппозиции к
правительству; тот же, который старается ему подслужиться и
пользуется его благосклонностью, теряет всякое нравственное влияние. В
эпоху реформ положение было иное; но само правительство разрушило те
зачатки разумно консервативного направления, которые в то время
начинали укореняться в русских университетах. Вина в этом всецело
лежит на нем, и если оно теперь хочет взвалить ее на профессоров, то это
не более как возмутительная недобросовестность.
Но если редактор высочайшей резолюции взял на себя всю
ответственность за лживое предоставление фактов и за все те нелепости,
которые в ней заключаются, то еще хуже положение министра народного
просвещения. Есть слухи, что он был устранен от редакции; в таком
случае это для него оскорбление, и тогда как может он оставаться на
своем месте? С нравственной точки зрения это тем менее допустимо,
что, оставаясь, он принимает на себя всю ответственность за выговор,
сделанный его подчиненным, между тем как ему заподлинно известно,
что они его не заслужили. Он знает, что он сам воспрещал их собрания,
делал им выговоры за вмешательство, и после этого на них же
сваливается вина! Тут не может быть отговорк», что он на своем месте остает-
549

Б.Н.Чичерин
ся против воли: честный человек не остается там, где от него требуется
то, что противно чести и совести. Если же он сам участвовал в
редакции, основанной на ложном представлении фактов, то как назвать
подобный поступок? В виду его честного прошлого, не решаешься его в
этом заподозрить.
Но каково бы ни было его участие в составлении высочайшей
резолюции, это еще наименьшее из его прегрешений. С незаслуженным
выговором примириться легко. Нравственный укор падает на тех, кто его
дает, а не на тех, кто его получает. Этим унижается только
достоинство правительства. Несравненно хуже те суровые меры против
учащейся молодежи, которые были выработаны в совещании управляющих
различными учебными заведениями министров, военного, финансов,
земледелия, народного просвещения и внутренних дел и которые
получили высочайшее утверждение. Не только за произведение беспорядков
в заведениях или вне оных, но и за упорное уклонение, по уговору, от
учебных занятий и за подстрекательство к такому уклонению молодые
люди присуждаются к отбыванию воинской повинности на срок от
одного до трех лет, несмотря ни на льготы по семейному положению, ни
на избавляющий от повинности жребий, ни даже на недостаточный
возраст, и потом с потерею приобретенных уже по образованию льгот.
Негодные для строевой службы назначаются в нестроевые должности.
Впервые такая мера является в виде общего закона. В дореформенные
времена виновных, особенно в политических проступках, отдавали
иногда в солдаты; но это были исключительные случаи и на это
требовалось каждый раз особое высочайшее повеление. Только крепостные
отдавались в рекруты по воле господ. Со введением же всеобщей
воинской повинности все это исчезло. Солдатская служба перестала быть
карой; служение отечеству получило более возвышенное и благородное
значение. В настоящее время мы снова возвращаемся к дореформенным
понятиям и приемам; русская армия опять низводится на степень
арестантской роты. Вдобавок то, что прежде допускалось лишь как редкое
исключение, по личному решению монарха, то ныне возводится в
правило, приложение которого предоставляется министрам. Для суда над
провинившимися юношами учреждаются особые совещания из
представителей разных ведомств, и на решение подлежащего министра нет
апелляции. Судьба целой массы молодых людей, даже приобретенные
права, всецело предаются министерскому произволу. К довершению
безобразия, вся эта мера носит характер полнейшего беззакония. Она
была просто объявлена Сенату министром внутренних дел, тогда как,
по основным законам Русской Империи, для отмены законодательных
постановлений требуется именной указ, подписанный государем. И вся
эта жестокая расправа, напоминающая худшие предания дореформен-
550

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
ного быта, вводится при участии и под ответственностью министра
народного просвещения, вышедшего из среды профессорского сословия,
питомца Московского университета!
Надобно, впрочем, сказать, что эти меры служили больше для
устрашения. Прилагать их доселе не приходилось, ибо университеты после
вакаций открылись при полном спокойствии. Всем исключенным
студентам дана была возможность вернуться к занятиям, и поводы к
волнениям были таким образом устранены. Надолго ли наступило
затишье, мудрено сказать. Восстановить внешний порядок в университетах,
конечно, не трудно. Но воображать, что грубая полицейская расправа
в состоянии произвести нравственное умиротворение, можно только
при отсутствии всякого понятия о свойствах и стремлениях юношества.
Подобные меры способны только восстановить учащих и учащихся и
сделать их непримиримыми врагами правительства. А между тем у
правительства нет иного способа действия, ибо оно само разрушило
корпорацию профессоров, единственное возможное орудие нравственного
влияния. Не поражающими своею наивностью наставлениями
инспекции, не устройством литературных кружков и студенческих общежитий
можно успокоить взволнованные умы. Для этого надобно прежде
восстановить в университетах нормальный порядок, т.е. возвратить им те
права, которые принадлежат им по существу и которые были даны им
старыми уставами 1804,1835 и 1863 годов. Но, конечно, одержимым
полицейским духом министрам такая мера покажется крайнею. Пожалуй,
ее сочтут даже уступкой студенческим волнениям. Кто на это решится
при нынешнем направлении правительственных сфер? К тому же она
одна не принесет желанной пользы. Чтоб успокоить умы, нужно полное
изменение всей внутренней политики. Пока студенты всецело отданы
на жертву всевозможным тайным и явным полициям, пока людей
массами хватают и ссылают без суда, поводы к волнениям всегда будут.
Сохранится и тайная организация, и она будет встречать сочувствие
общества, как протест против царящего у нас произвола. Русское
общество не смеет поднять голос, но оно втайне сочувствует тем, кто дерзает
его поднимать. Этим в значительной степени объясняется успех
нигилистов, и это будет повторяться постоянно, пока не наступит такой
порядок вещей, который способен удовлетворить разумные требования
общества. Когда русский человек смотрит на современное положение
своего отечества, чувство глубокого уныния и даже отчаяния охватывает
его душу. Поэтому он с некоторым утешением останавливается на
явлениях, которые показывают, что в России есть еще живые силы и
благородные побуждения; этим поддерживается надежда на лучшее будущее.
Как ни бессмысленны бывают волнения и цели недоучившегося
юношества, все же они несравненно выше и благороднее той тупой покорно-
551

Б. H. Чичерин
сти, с которою масса русского общества переносит тяготеющий над нею
произвол, безмолвно принимая всякий новый удар, который постигает
его в виде милости, и равнодушно относясь к тем ударам, которые
поражают связанные в Россию народности.
Из всех стран, подвластных скипетру русских царей, была одна,
которая пользовалась полным благоустройством и благосостоянием; это
была Финляндия. Между тем как в настоящее время можно пройти всю
русскую землю от Ледовитого моря до Туркестанских степей и не
встретить ни одного отрадного явления и ни одного довольного
человека, кроме тех, которые, пользуясь покровительством власти, ловят
рыбу в мутной воде, здесь люди жили мирно и счастливо, довольные
своею судьбой и своими учреждениями, благословляя охраняющую их
длань русских монархов. В России всюду произвол и притеснение, здесь
законный порядок и свобода - вот контраст, который можно было
наблюдать у самых ворот столицы. Он с полною очевидностью
доказывал преимущества конституционного правления перед
неограниченною монархией. Этого нельзя было терпеть. Финляндия была бельмом
на глазу у петербургской бюрократии, и против нее начался поход.
Конституционные права Финляндии были утверждены на
совершенно ясном и точном основании законов и никогда не подвергались
ни малейшему сомнению. До присоединения к России она входила в
состав шведского государства и пользовалась искони принадлежавшими
шведскому народу политическими правами. Эти права существенно
состояли в участии государственных чинов, составленных из
представителей четырех сословий, дворянства, духовенства, горожан и сельчан, в
законодательстве и обложении. Одно время в Швеции преобладала
аристократия, и это повело к расстройству государства. Но при
Густаве III монархическая власть была восстановлена в прежней силе. Ее
права и ее отношения к чинам были определены Формою правления
1772 года и Актом соглашения и безопасности 1789 года.
Однако с тех пор как русская держава придвинулась к Балтийскому
морю, положение Финляндии между Швецией и Россией было трудное.
Со времен Петра Великого она была постоянным театром войны.
Вследствие этого в ней пробудилось стремление отделиться от Швеции
и образовать самостоятельное, нейтральное государство. Русское
правительство поддерживало эти вожделения. В манифесте 1742 года,
изданном по поводу войны с Швецией, Елизавета прямо обратилась с
воззванием к финляндцам, объявляя им, что если они хотят отделиться
от Швеции и образовать независимое государство, то Россия будет им
в этом помогать. При Екатерине, во время Шведской войны,
стремление к отделению проявилось при образовании Аньяльской
конфедерации, составленной офицерами шведского войска против короля; она
552

РОССИЯ НА КА НУ НЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
через Спренгтпортена вошла в сношения с русским двором. На его
докладе императрица собственноручно написала: «Если бы проект
независимости Финляндии был вопросом, то ответ, что этот проект не
противоречит интересам России, нетрудно было бы найти». Дело было
предложено совещанию высших сановников, и оно постановило, что «так
как соединение Финляндии с Швецией никогда не может быть в наших
выгодах, то мы должны прежде всего требовать отделения Финляндии
от этой страны». Однако при Екатерине эти сношения не привели ни к
чему. Но Спренгтпортен, вступивший на русскую службу, продолжал
свои происки при Александре I. Он стремился образовать из Финляндии
особое государство, соединенное с Россией, и Александр вошел в эти
виды, которые вполне соответствовали его образу мыслей. Они
осуществились после войны с Швецией, поведшей к завоеванию Финляндии.
Еще прежде окончания войны в Петербург были вызваны депутаты
от всех чинов для обсуждения с ними положения дел и необходимых мер
для устройства Финляндии. Однако депутаты не сочли себя
уполномоченными для каких-либо решений. Они, а с ними и Спренгтпортен,
настаивали на созвании настоящего сейма, выбранного по законам
страны. Спренгтпортен представлял, что это единственное средство
привлечь к себе сердца финляндцев и привязать их к России. Александр
согласился, так как это входило в его виды; сейм был созван в Борго. В
манифесте 15 марта 1809 года было сказано: «Произволением Всевышнего
вступив в обладание Великого Княжества Финляндии, признали Мы за
благо сим вновь утвердить и удостоверить религию, коренные законы,
права и преимущества, коими каждое состояние сего Княжества в
особенности и все подданные, оное населяющие, от мала до велика, по
конституциям их доселе пользовались, обещая хранить оные в ненарушимой
и непреложной их силе и действии; во утверждение чего и сию грамоту
собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили». В
речи, произнесенной при открытии сейма, Александр говорил: «Я хотел
видеть вас, чтобы дать вам новое доказательство моих намерений для
блага вашего отечества. Я обещал сохранить вашу конституцию, ваши
коренные законы; ваше собрание здесь гарантирует вам мое обещание».
В предложениях, представленных сейму, было сказано: «Е[го]
Щмператорское] Величество, сзывая чины Финляндии в общий сейм,
хотел этим дать торжественное доказательство своих великодушных
намерений сохранить и поддержать ненарушимо религию, законы,
конституцию края, права и привилегии всех чинов вообще и каждого
гражданина в особенности».
Александр хотел еще более торжественным актом закрепить связь
между Финляндией и Россией. В Боргосском соборе, сидя на престоле,
украшенном финляндским гербом, он принял присягу чинов. В церемо-
553

Б. H. Чичерин
ниале было сказано (ст. 7): «После чего генерал-губернатор объявил,
что Е[го] И[мператорское] Величество соизволил торжественно
утвердить конституцию Финляндии, освящая ее своею подписью; он громко
прочтет Акт утверждения и передаст его маршалу дворянства».
Присяга дворянства была такова: «Мы, рыцарство и дворянство, собранные
в этом общем сейме, как за нас самих, так и за тех из нашего сословия,
которые остались дома, обещаем и клянемся, все вместе и каждый в
особенности, перед Богом и Святым Его Евангелием, что мы признаем
своим Государем Александра I, Императора и Самодержца всей
России, Великого Князя Финляндского, и что мы хотим сохранить
ненарушимо основные законы и конституцию края, так как они существуют и
действуют, а также быть опорою Верховной Власти» и проч.
Таким образом, еще до заключения мира с Швецией Александр I
торжественным актом присоединил Финляндию к России, обещав
сохранить ее права и ее конституцию. Поэтому, когда при мирных
переговорах шведские уполномоченные настаивали на том, чтобы в трактат
включена была статья, гласящая, что русский император обязывается
сохранить ненарушимыми права и конституцию Финляндии, как
обыкновенно делается в подобных случаях, то Румянцев29 отвечал, что тут
положение совершенно иное, нежели обыкновенно, что государь приобрел
уже любовь финляндцев, принял их присягу и утвердил их права. «Этот
аргумент подействовал», - писал Румянцев государю. Вследствие этого
в 6-й статье Фридрихсгамского трактата сказано только, что «поелику
Е[го] В[еличество] Император Всероссийский самыми несомненными
опытами милосердия и правосудия ознаменовал уже образ правления
своего жителям приобретенных им ныне областей, обеспечив, по
единственным побуждениям великодушного своего соизволения, свободное
отправление их веры, права собственности и преимущества, то Его
Шведское Величество тем самым освобождается от священного
впрочем долга чинить о том в пользу прежних своих подданных какие-либо
условия».
Стало быть, государственное положение Финляндии потому только
не сделалось предметом международного обязательства, что ее
конституция была уже утверждена русским императором. Если это сделано по
собственному его соизволению, то и присяга финляндцев была
принесена добровольно. Это было прямо сказано в манифесте 23 марта 1809
года: «Объявляя о сем, Мы полагаем должным вместе с тем известить
наших верных подданных Финляндии, что, основываясь на старинном
и чтимом в этом крае обычае, мы взираем на присягу верности,
добровольно и по собственному побуждению принесенную сословиями
вообще и депутатами от крестьян в частности, за себя и за своих
доверителей, как на действительную и обязательную для всех жителей Финлян-
554

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
дии». Александр намеренно подчеркивал, что Финляндия
присоединяется к России не как завоеванный край, а как добровольно отдавшая
себя в подданство русскому императору.
Решено было сохранить и военные учреждения края. В изданном по
этому поводу манифесте 15 марта 1810 г. сказано: «С тех пор как
Провидение вверило нам судьбу Финляндии, Мы решили править этою
страною как народом свободным, пользующимся теми правами, которые
гарантированы ему его конституциею.... Все акты, изданные доселе для
внутреннего управления края, суть только последствия и приложения
этого начала. Сохранение религии и законов, созыв сейма, учреждение
Правительствующего Совета внутри нации, ненарушимое сохранение
порядка судебного и административного суть тому доказательства,
которые должны упрочить финскому народу права его политического
существования».
Учрежденный Александром Правительствующий совет был
впоследствии переименован в Сенат, дабы поставить его, как верховное
государственное учреждение, наряду с Сенатами Русской Империи и Царства
Польского. В изданном по этому поводу манифесте 1816 г. сказано: «Быв
удостоверены, что конституция и законы, к обычаям, образованию и
духу финляндского народа примененные и с давних времен положившие
основание гражданской его свободе и устройству, не могли бы быть
ограничиваемы и отменяемы без нарушения оных, Мы, при восприятии
царствования над сим краем, не только торжественнейше утвердили
конституцию и законы сии, с принадлежащими, на основании оных,
каждому финляндскому согражданину особенными правами и
преимуществами, но, по предварительном рассуждении о сем с собравшимися
земскими сего края чинами, и учредили особенное Правительство, под
названием Правительствующего Совета, составленного из коренных
финляндцев, который доселе управлял гражданскою частью края сего и решил
судебные дела, в качестве последней инстанции, не зависев ни от какой
другой власти, кроме власти законов и сообразующейся с оными Монаршей
Нашей воли. Таковыми мерами оказав Наше доброе расположение,
которое имели и впредь будем иметь к финляндским верноподданным
Нашим, надеемся Мы, что довольно утвердили на всегдашние времена
данное Нами обещание о святом сохранении особенной конституции края
сего под державою Нашею и Наследников Наших».
После всего этого, кажется, не может быть ни малейшего сомнения
для всякого человека, который не хочет намеренно закрывать глаза на
истину, что Финляндия присоединена к России не как завоеванная
область, а как отдельное государство, неразрывно связанное с Россией, но
имеющее свою особенную конституцию. В докладе Сперанского10
императору Александру по финляндским делам от 11 февраля 1811 г. прямо
555

Б. H. Чичерин
сказано: «Финляндия есть государство, а не губерния». Поэтому и
статья 4 Основных законов Русской Империи гласит: «С престолом
Российской Империи неразрывно связаны престолы Царства Польского и
Великого Княжества Финляндского». Это совершенно ясно и иначе
быть не может, ибо, хотя монарх один, но власть его в обоих
государствах разная: в одном он является монархом неограниченным, в другом
он ограничен конституцией и правами чинов. Образ правления, т.е.
устройство верховной власти, в соединенных государствах разный. Эта
связь есть то, что в государственном праве называется реальным
соединением. Все возражения, которые делаются против этого определения
на том основании, что в настоящем случае эти государства
неравноправны, не имеют силы, ибо реальное соединение, так же как и
конституционная монархия, не есть устройство, которое подводится
непременно к одному шаблону. Условия могут быть разные; но существо
отношений не подлежит сомнению: оно основано на самой букве закона.
Вводя такое устройство в завоеванной русским оружием стране,
Александр I руководствовался не одними либеральными убеждениями
своей молодости; он имел в виду весьма определенные политические
цели: он хотел не только осчастливить покоренный народ, но и
соблюсти истинные интересы России. В опубликованном Дани хл.соном
секретном рескрипте финляндскому генерал-губернатору по вопросу об
отношениях к Швеции сказано: «С присоединением Финляндии к
России вся цель наших в сей стране предположений была достигнута. Два
главные правила отсюда проистекали: 1) чтобы не входить ни под
каким видом во внутренние дела Швеции; 2) чтоб внутренним
устройством Финляндии предоставить народу сему несравненно более выгод в
соединении с Россиею, нежели сколько он имел бы под обладанием
Швеции. Из первого правила произошло все поведение, какое в делах
Швеции доселе было наблюдаемо. Из второго возникло то устройство,
которое теперь в Финляндии действует». И далее: «Намерение Мое при
устройстве Финляндии состояло в том, чтобы дать этому народу бытие
политическое, чтобы он считался не порабощенным России, но
привязанным к ней собственными его очевидными пользами; для сего: 1)
сохранены ему не только гражданские, но и политические его законы...»
История оправдала эту гуманную, а вместе и дальновидную
политику. В течение девяноста лет Финляндия соединена с Россией и во все это
время она не подавала ни малейшего повода к политическим
осложнениям. Если бы в двенадцатом году недовольная область стремилась вновь
присоединиться к Швеции и русское правительство принуждено было
бы держать там большее или меньшее количество войска, то исход
войны мог быть иной. При Николае I Финляндия была вовлечена в
Восточную войну во имя интересов, совершенно ей чуждых; она потеряла в ней
556

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
весь свой торговый флот, уничтоженный англичанами; но это
нисколько не поколебало ее верности. Об этом свидетельствовали русские
монархи с высоты престола, и это более чем перевешивает расточаемые
ныне клеветы, в подкрепление которых не приводится даже и тени
доказательства.
Однако Александр I, который, как известно, во вторую половину
своего царствования изменил своим либеральным стремлениям, не
созывал более сеймов, что производило застой в законодательстве. По
финляндской конституции, основанной на шведских уставах, собрание
чинов предоставлялось вполне усмотрению государя. То же самое
продолжалось и в долголетнее царствование Николая I. Возникавшие в
жизни потребности разрушались правительственными
постановлениями. Всякому, несколько знакомому с государственным правом,
известно, что различие между законом и постановлением весьма шатко,
вследствие чего сильные правительства нередко дозволяют себе решать
путем постановлений то, что по существу дела должно было бы
решаться законом. Финляндская же конституция в этом отношении
предоставляла монарху значительный простор: вся экономическая и
административная область могла регламентироваться путем указов. Тем не менее
основания финляндской конституции, утвержденной императором,
даже и в это деспотическое царствование оставались
неприкосновенными. Финляндские писатели напоминают слова, сказанные в другом
случае этим монархом: «Когда божественное Провидение поставило
человека во главе шестидесяти миллионов себе подобных, то это делается
затем, чтобы подавать свыше пример верности своему слову и
добросовестного исполнения своих обещаний». Об этих словах недурно бы
поразмыслить в настоящее время. Могучий властитель противостоял
даже искушениям тогдашнего финляндского генерал-губернатора Закрев-
ского31, который убеждал его при вступлении на престол не утверждать
финляндской конституции, а заставить финляндцев присягать по
русскому закону. Он знал, что такое действие было бы нарушением закона
и торжественных обещаний Александра I. Оно было бы равносильно
отречению от финляндского престола, и тогда отношения Финляндии к
России определялись бы голым правом силы.
Знаменательное для России царствование Александра II было и для
Финляндии началом новой жизни. В первый раз после 1809 года снова
был созван сейм. Этим не только подвигалось решение таких важных
дел, требовавших содействия чинов, на что было указано в изданном по
этому поводу высочайшем повелении, но государь хотел перед лицом
всей Европы показать, что если он в то же самое время подавлял
польское восстание, то он делал это не как враг свободы народов. Он хотел
выказать себя другом конституционных учреждений, когда они явля-
557

Б. H. Чичерин
ются не как революционное требование, а как законный порядок
вещей, согласный с истинными интересами народа. В речи, сказанной
при открытии сейма, он обещал даже расширение конституционных
прав: «сохраняя монархический конституционный принцип, присущий
нравам финляндского народа, и от которого все его законы и
учреждения носят свой отпечаток», - говорил великодушный монарх, - «Я
намерен допустить и более широкое право, нежели то, которое доселе
имеют чины относительно податного обложения и законодательного
почина, издревле им принадлежавшего»... «Вы, представители
Великого Княжества», - заключал он, - «должны доказать, достоинством,
умеренностью и спокойствием ваших совещаний, что в руках разумного
народа, решившегося работать, в согласии с государем, в практическом
духе над развитием своего благосостояния, либеральные учреждения не
только не представляют опасности, но становятся гарантиями порядка
и благосостояния». Представители Финляндии вполне оправдали эти
надежды.
Важнейшим расширением прав было установление периодичности
сеймов. По 2-й статье изданного в 1869 году Сеймового устава, они
должны созываться по крайней мере каждый пятый год. Статьею 71
того же Устава постановлено, что основные законы страны могут быть
изменяемы не иначе как по предложению государя и с согласия всех
сословий, а в утверждении Устава сказано, что государь сохраняет за собой
принадлежащее ему право в том виде, как оно установлено в Форме
правления 1772 года и в Акте соглашения и безопасности 1789 года, чем
самым оба эти закона признаны основными законами Финляндии.
При Александре II, в 1878 году, проведен был и новый закон о
воинской повинности, заменивший прежнюю устарелую поместную
систему. Как водится при переговорах, это было сделано на основании
обоюдных уступок. Финляндия обязалась содержать 5000 постоянного
местного войска для защиты края. Из 134 статей этого устава 14, по
ходатайству чинов, были признаны основными законами Великого
Княжества, так как ими отменялся прежний основной закон. Остальное
подлежало изменению в обыкновенном законодательном порядке, т.е. не с
согласия всех четырех сословий, а большинством трех.
Расширение права законодательного почина, обещанное
Александром И, не было, однако, приведено им в исполнение; но это было
сделано его преемником, который в этом отношении следовал по стопам
отца. Казалось, конституция и права Финляндии, утвержденные всеми
следовавшими друг за другом монархами, покоятся на самых твердых
основаниях. Если царское слово что-нибудь значит, то в этом случае
оно должно было иметь полную силу, ибо не было ни малейшего
повода к нарушению торжественных, с высоты престола данных обещаний.
558

РОССИЯ НАКАНУНЕДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
Мирная страна, под сенью своих законов, несмотря на свою скудную
природу и суровый климат, пользовалась полным внутренним
порядком и довольством. При восшествии на престол ныне царствующего
государя ее права были вновь подтверждены, так же как и при всех
предшественниках, как вдруг произошел неожиданный поворот.
Поход против Финляндии предпринят был еще в царствование
Александра III, и, вопреки русским обычаям, он начался с
тяжеловесного сочинения. Г. Ордин, произведенный за это в придворный чин,
издал объемистое исследование о завоевании Финляндии и о том
положении, которое было дано ей Александром I. По-видимому, оно
основывалось на архивных документах; но в действительности это было не
только крайне пристрастное, но и прямо лживое изложение, с
умолчанием одних фактов, превратным толкованием других и извращенным
представлением третьих. Тем не менее Академия наук признала это
сочинение достойным премии, чем взяла на себя тяжелый грех перед
отечеством и историей. За г. Ординым последовал г. Еленов и вся ватага
раболепствующих журналистов, для которых весь смысл патриотизма
заключается в насилии и притеснении других. Доказывали, что
Финляндия вовсе не есть соединенное с Россией государство, имеющее
свою особенную конституцию, а просто завоеванная провинция,
получившая некоторые права от милости русских монархов, которые
всегда могут отнять то, что они дали. Всенародно объявленные этими
монархами заверения и обещания ставились ни во что. Самые русские
основные законы или вовсе игнорировались, или толковались как
неловкая редакция. Уверяли, что под именем коренных законов Финляндии
русские государи, их утверждавшие, разумели вовсе не политические
учреждения, а лишь законы гражданские, церковные и
административные. Только финляндцы лживым толкованием пытались вывести
отсюда какие-либо политические права. Когда Александр I и его
преемники торжественно утверждали все права сословий, то в это не
включалось право участия в законодательстве и в обложении; путем
иезуитского умолчания подразумевалось: все права, кроме политических.
Пытались установить совершенно нелепое и бессмысленное различие
между коренными и основными законами, между конституциями и
конституцией. Когда же, наконец, никакие толкования не помогали,
ибо текст был совершенно очевидный, тогда прибегали к последней
уловке: уверяли, что русские государи были обмануты и сами не знали,
что подписывали, хотя для подобных нареканий никогда не
представлялось и тени доказательства. И русские цари и их советники, как
Сперанский и даже Аракчеев, изображались в виде кукол в руках
иноземных интриганов, единственно потому, что у них были более
возвышенные понятия о призвании государствами об интересах России, неже-
559

Б. H. Чичерин
ли те, которые бродят в головах наших холопствующих публицистов.
Те самые люди, которые ложь и клевету сделали главным орудием
своих действий, обвиняли во лжи и обмане ни в чем не повинных
финляндцев, которые искренно приняли дары русских монархов и свято
соблюдали данную им присягу верности.
Как ни бесстыдна была эта кампания, она возымела свое действие:
«Calomniez, calomniez toujours; il en restera quelque chose»*. Многие
русские государственные люди, иные сознательно, другие бессознательно,
усвоили себе эту точку зрения, которая приходилась им совершенно по
вкусу, ибо главным предметом их ненависти был конституционный
порядок, полагающий предел бюрократическому произволу.
Благоустройство Финляндии, под охраною закона, было живым уроком тому
бесконтрольному владычеству чиновничества, которое извратило все
лучшие создания Царя-Освободителя. Уже при Александре III
назначен был комитет для рассмотрения отношений Финляндии к России.
Однако он остался без последствий. Несмотря на свою склонность к
реакции, монарх был честный человек. Он понимал, что нарушение
торжественно данного обещания будет для него вечным упреком. Притом
окружающие несколько его побаивались и не смели приступать к нему с
явно лживыми объяснениями. Но по вступлении на престол Николая II
они увидели, что неопытного монарха можно подвинуть на что угодно,
уверив его, что это необходимо для пользы России и для возвеличения
самодержавия. Решительный шаг был сделан.
Как приготовление к замышляемому действию,
генерал-губернатором Финляндии назначен был генерал Бобриков, который с первого
шага объявил финляндцам, что отечество их вовсе не Финляндия, а Россия.
По-видимому, для генерала Бобрикова отечество есть нечто такое, что
меняется по приказанию начальства. Он этим себя обессмертил. Нужды
нет, что в Уставе о воинской повинности, в статье 123, сказано, что
«военные силы Финляндии имеют целью защищать Престол и Отечество, и
тем содействовать также и защите Империи», чем самым признается,
что их отечество вовсе не Россия, а Финляндия. Для русского генерала
закон имеет столь же мало значения, как и самые святые человеческие
чувства: приказано менять отечество, так слушайся и не рассуждай.
Наконец, как удар грома, последовал манифест 3-го февраля 1899
года, которым для общих дел Империи и Великого Княжества установ-
ляется особый законодательный порядок. Все такого рода дела
должны, с заключением Сейма, поступать на рассмотрение русского
Государственного совета, и затем мнение, утвержденное государем,
публикуется во всеобщее сведение. Этим сразу ниспровергались все
торжественно утвержденные права финляндского народа. По финляндской
* Клевещите, постоянно клевещите: что-нибудь от этого да останется {франц.). - Ред.
560

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
конституции, ни один закон, касающийся Финляндии, не может быть
изменен без согласия Сейма. Для изменения основных законов нужно
согласие всех четырех сословий. А здесь от них требуется только
заключение, которое поступает на дальнейшее обсуждение в русское
учреждение с чисто совещательным характером, после чего государь может
утвердить все что ему угодно. Так как, притом, самое определение дел,
общих Империи и Великому Княжеству, совершенно зависит от воли
монарха и под эту рубрику можно подвести все отрасли управления, и
военные дела, и торговые, и монету и почту, то понятно, что от
конституционных гарантий не останется ничего. Ограниченная монархия
превращается в неограниченную.
Несчастная страна застонала. Все ее вековые права, которыми она
дорожила, как святыней, которые составляли основу ее
благосостояния, ниспроверглись разом. Она мирно покоилась под державою
русских царей, полагаясь на самые торжественные, с высоты престола
данные обещания, и вдруг все это оказалось призраком. Почва
заколебалась под ногами; все залоги общественного благоустройства, прочного
порядка и мирного развития исчезли. Финляндский Сенат, перевесом
одного голоса, решил обнародовать манифест, но сделал представление
о его незаконности, а прокурор предъявил протест. Раздались протесты
и со стороны чинов. Председатели собраний просили аудиенции у
государя, но им было в этом отказано. По всей Финляндии начали собирать
адрес, под который подписались 523000 человек; для поднесения его
съехались в Петербург депутаты от всех общин; но и их отправили
домой, не допустивши до царя. Как противодействие этой всенародной
манифестации нашли в Выборгской губернии общину, состоящую из
1500 человек, в которой надеялись набрать подписи под
верноподданнический адрес. Их получили всего 7, но затем, всякими средствами,
наверстали еще некоторое число; тем не менее эту подложную бумагу
публиковали как выражение мнения целой общины, которой за это
изъявлена высочайшая благодарность. Наконец, в Петербург явилась даже
международная депутация с адресом в пользу Финляндии; разумеется,
и ее отказались принять. Если не хотели слушать подданных, то тем
более иностранцев.
Однако петербургское правительство не имело довольно мужества,
чтобы сознаться, что оно царское слово ставит ни во что. К насилию
присоединилось лицемерие. Людей раздавили, но их хотели уверить, что
их вовсе не трогают и что все их жалобы напрасны. Генерал Бобриков
разослал циркуляр, в котором он разъяснял населению, что никто не
думал нарушать финляндскую конституцию, что все подобные толкования
суть лживые происки злонамеренных людей, которые стараются
распространить в народе мнение, будто все законы, гражданские, церковные,
561

Б. H. Чичерин
административные и самое право собственности подвергаются
опасности, между тем как все местные законы Финляндии остаются
ненарушимыми и только для дел общих Финляндии и Империи установлены
новые правила. Хорошо это только] Кого можно было этим морочить?
Конечно, не финляндцев, которые очень хорошо знали, что все эти
уверения состоят в явном противоречии с истиной. Тем не менее этот
циркуляр получил одобрение свыше. Государя, очевидно, уверили, что
манифестом 3-го февраля вовсе не нарушается финляндская конституция. Это
убеждение выразилось и в высочайшем рескрипте генерал-губернатору,
изданном по закрытии сейма. В нем делается строгий выговор ландмар-
шалу и тальманам, которые дозволили себе неуместные суждения о
принятых мерах. Генерал-губернатору поручается объявить во всеобщее
сведение, что суждения эти неправильны и не соответствуют положению
дел, при коем Финляндия есть составная часть государства российского,
с ним нераздельная. «Я желаю также», - сказано далее, - «чтобы
финскому народу было известно, что, приняв при восшествии на Престол
священный долг пещись о благе всех народностей, Российской Державе
подвластных, Я признал за благо сохранить за Финляндией особый
строй внутреннего законодательства, дарованный ей Моими
Державными Предками. В то же время Я принял на Себя, как наследие прошлого,
заботу об определении, силою положительного закона, отношений
Великого Княжества к Российской Империи. В этих видах Мною
утверждены основные положения 3-го Февраля сего года, определяющие
правила об издании общегосударственных законов, касающихся
Финляндии». Этот порядок объявляется непоколебимым и впредь.
Между тем никогда предшествующие государи не присваивали
себе права по собственному усмотрению, силою положительного закона
определять отношения Финляндии к Империи. Эти отношения были
определены императором Александром I за себя и за своих
преемников и утверждались затем всеми последующими монархами. Они
состоят в том, что Финляндия составляет отдельное государство,
соединенное с Русской Империей, но имеющее свою особую конституцию и
свое особое законодательство. В силу этой конституции ни один закон,
касающийся Финляндии, не может быть издан без согласия чинов.
Присвоение себе такой власти русским императором есть прямое
нарушение с самого начала установленного им самим подтвержденного
права. Это совершенно очевидно для всякого, кто не хочет намеренно
закрывать глаза на истину. Газета «Тайме», приводя эти объяснения,
говорит, что они могут быть пригодны для погруженных в варварство
мужиков или для классов, которые не смеют думать из опасения
тайной полиции, но в образованных странах они могут вызвать только
улыбку презрения.
562

РОССИЯ НАКАНУНЕДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
Финляндская и русская печать, разумеется, не смели поднять голоса.
В Финляндии генерал-губернатор объявил, что он будет прилагать
самые строгие наказания к тем, кто осмелится толковать меры
правительства в их истинном смысле. В этом отношении финляндские законы
предоставляют администрации полный простор. Многие газеты
закрыты, другие принуждены молчать. О русской печати и говорить нечего.
«Вестник Европы» получил задним числом предостережение за статью,
напечатанную за несколько месяцев до манифеста, в которой г. Мехе-
лин доказывал, что при ходатайстве о внесении в основные законы
Финляндии некоторых статей Устава о воинской повинности 1878 года
никакого обмана не происходило. Предостережение было дано за
простое восстановление фактической истины, искаженной нашими финно-
фобами. Зато последним предоставлена была полная свобода, и они с
яростью накинулись в особенности на речи, произнесенные на сейме,
объявляя их неслыханной дерзостью, оскорбительною для русского
чувства. Действительно, привыкшим к раболепному жаргону наших
официальных адресов благородный язык свободных людей, сознающих
свое достоинство и свое право, должен казаться неслыханною
дерзостью. Но для русского чувства, не холопского, а здорового, это не
оскорбительно, а отрадно. Такой язык может служить нам поучением.
Систематическое рассеивание лжи не могло, однако, успокоить
население, которое хорошо знает и понимает истинное положение дел.
Чтобы вернее достигнуть цели, старались его разъединить, приманив к
русскому правительству беднейшую часть народа. Вдруг оказалось, что
в Финляндии есть значительная часть безземельных крестьян, о судьбе
которых доселе никто не заботился. Велено было из избытков
финляндской кассы ежегодно отчислять два миллиона марок для наделения их
землею. Едва ли, однако, эта макиавеллическая мера в состоянии будет
привязать финнов к русскому владычеству; они слишком хорошо
понимают, чем она вызвана и к чему она клонится. Возбужденного
национального чувства она не победит, а скорее заставит богатых и бедных,
финнов и шведов, теснее сплотиться против притесняющей их власти.
Не достигнет цели и организованная генералом Бобриковым обширная
система шпионства. Русских шпионов, рассылаемых по всей стране в
виде странствующих торговцев, население не хочет принимать, и казна
принуждена кормить их на свой счет. Все эти меры, имеющие в виду
развратить народ, с тем чтобы вернее его скрутить, падают только на
тех, кто их издает. Финляндия, без сомнения, будет сокрушена в
неравном споре. Что может маленькая страна против безграничной власти,
управляющей ста тридцатью миллионами людей? Условия теперь иные,
нежели при борьбе греков с персами и Нидерландов против Испании.
Цивилизация в этом отношении подвинула человечество не вперед, а
563

Б. H. Чичерин
назад. При господстве грубой силы в современном мире, всюду, на
Севере и на Юге, в Трансваале, как и в Финляндии, раздается один крик:
горе слабым! Тем не менее право носит в себе нравственную силу,
которая не нарушается безнаказанно. Единодушную стойкость народа,
который дорожит своими правами, не легко превозмочь. Окончательно
победителем выходит тот, кто умеет выдержать до конца.
Спрашивается: для кого и для чего нужна была вся эта система
насилия и лжи? Требовалась ли она интересами России? Но интерес
России состоит прежде всего в том, чтобы привязать к себе подвластные
народности, а не в том, чтобы отталкивать их от себя и делать их себе
врагами. Так понимали этот интерес Александр I и все его преемники.
Задача состояла в том, чтобы поставить покоренную страну в такое
положение, чтобы ей выгодно было оставаться в соединении с Россией, а
не стремиться к отторжению. Какие бы сплетни и россказни ни ходили
о нерасположении финляндцев к русским, нерасположении, которое
естественно вызывается опасением быть поглощенными русским
колоссом и может только усилиться принимаемыми в этом смысле мерами,
дело вовсе не в этих частных отношениях, весьма, впрочем,
разнообразного свойства, а в том, чтоб собственный интерес финляндцев
побуждать держаться связи с Империей. Если бы в них проявлялись
революционные стремления, то насильственное ниспровержение права могло
бы найти себе некоторое оправдание. Но ничего подобного нет; самые
злые их враги этого не утверждают. Под скипетром русских царей
Финляндия благоденствовала и, согласно с характером народа, всегда
оставалась верна своему долгу. Об этом неоднократно свидетельствовали
сами русские государи. Александр III, который вовсе не благоволил к
иноплеменникам и стремился к обрусению окраин, жаловал
финляндцев. Он любил ездить в финляндские шхеры, заезжал в Гельзингфорс, и
студенты делали ему овации. Единственное желание Финляндии
состоит в том, чтобы ее не трогали и позволили ей мирно развиваться под
охраною учреждений, дарованных ей русскими царями. Зачем же нужно
было всю эту мудрую и с таким постоянством, в течение почти целого
века, поддержанную политику опрокидывать разом, вносить смуту и
расстройство в мирную страну, делать себе из финляндцев врагов и
заставлять их, волею или неволею, видеть в России притеснителя и
обращать свои взоры в другую сторону? Этого ли требуют выгоды
русского государства? Можно сказать, что такая перемена политики не
только не вызывается интересами России, а идет им прямо наперекор. Те,
которые подвинули царя на такой способ действия, обнаружили
полное отсутствие политического смысла.
У России есть и другой интерес, еще важнейший - интерес
нравственный. Счастье подчиненных ее державе народов возвышает ее нрав-
564

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
ственное достоинство; Финляндия была лучшим перлом в ее венце. Но
еще важнее для нее то, чтобы на данные от ее имени обещания можно
было положиться, как на твердыню, чтобы царское слово не было
пустым звуком, а внушало бы к себе непоколебимое доверие, не только
посторонних, но прежде всего подвластных. Выше были приведены
слова Николая I. Между тем все это в глазах властвующей бюрократии
не имеет никакого веса. Для сановников, ныне стоящих во главе
управления, играть царским словом, подрывать к нему всякое доверие,
подвергать честь России поношению ровно ничего не значит. В деле Дер-
виза это презрение к самым элементарным требованиям нравственного
закона выразилось только в притеснении частного лица; здесь оно
коснулось престола и отечества. Когда монархи отдают себя в руки людей,
для которых правда и неправда, истина и ложь совершенно
безразличны, это рано или поздно отражается на них самих.
Но, может быть, военные соображения требуют этой ломки? Для
оценки этого аргумента достаточно указать на то, что пятитысячное
финляндское войско, в сравнении с русским, представляет каплю в
море. Каково бы ни было его устройство, ниспровергать из-за этой
безделицы весь существующий порядок есть опять-таки совершенная
нелепость. Россия имеет в Финляндии один интерес: это для нее - военная
позиция. Этот интерес вполне удовлетворяется тем, что она всегда
может занимать важнейшие пункты и в случае войны ввести сколько
угодно русского войска. В этом отношении желать больше нечего.
Нынешнее устройство финляндского войска основано на Уставе,
предложенном Сейму самим русским правительством и утвержденном государем,
следовательно, оно приноровлено к потребностям России. Те, которые
видят высшую государственную мудрость в однообразии, могут
считать отдельное местное войско такою аномалией, которую следует во
что бы ни стало уничтожить; но истинно государственный человек,
который знает, что политика состоит прежде всего в умении применяться
к разнообразию обстоятельств и в особенности щадить существующие
интересы, конечно, не увлечется такого рода соображениями.
Указывают на то, что Финляндия несет гораздо меньшие военные тягости,
нежели Россия; но не хотят знать, Финляндия не есть Россия. Она не играет
роли великой державы, а потому несправедливо было бы налагать на
нее то бремя, которое русский народ несет для поддержания своего
исторического значения. Предложенное русским правительством
уравнение повинности, притом с возложением увеличенных расходов на
средства бедной страны и с подчинением финских войск полному
произволу русского военного министра, есть высшая степень неправды. Если
хотят увеличения военной повинности в сносных размерах и, вообще,
если требуются частные изменения в уставе, то этого можно достигнуть
565

Б. H. Чичерин
законным путем, без ниспровержения существующих учреждений.
Созванный по этому случаю финляндский сейм в своем предложении
возвысил количество войска с 5000 до 12[000], что для бедной страны
составляет весьма тяжелое бремя. Слияние же финляндского войска с
русским путем насилия и беззакония может повести к результатам,
совершенно противоположным тем, которые ожидаются от подобной меры.
Если желают иметь в финляндском войске крепкую поддержку против
вторжения неприятеля, то надобно, прежде всего, чтобы Финляндия
была довольна, а принятые меры направлены к тому, чтобы возбудить
всеобщее неудовольствие. Хотят иметь надежное и преданное войско и
делают все, чтобы подорвать эту преданность. С какой стороны ни
возьми вопрос, кроме полного хаоса мыслей тут ничего не найдешь.
Нет, не государственные потребности и не военные соображения
вызвали те странные меры, которые разгромили несчастную страну и
внесли печаль в сердца мирных граждан. Корень их лежит в той ненависти,
которую бездушные бюрократы, раболепствующие сановники и
генералы, ничего не знающие, кроме кулачной расправы, питают ко всякому
законному порядку, ко всяким гарантиям права, ко всяким
ограничениям произвола. Благоустроенная Финляндия была им нестерпима;
надобно было во что ни стало ее раздавить - и ее раздавили. Скорбью и
стыдом наполняется сердце русского человека, когда перед его глазами
развертывается эта печальная картина; но еще более оно проникается
неизмеримою жалостью к юному венценосцу, опутанному сетью лжи,
вовлеченному на такой путь, из которого нет исхода. Чем смоет он то пятно,
которое он, по неведению, налагает на себя и на отечество?
С этим пятном Россия вступает в двадцатый век. Что сталось с тем
подъемом духа, с теми великими надеждами, с которыми она встретила
преобразования Царя-Освободителя? Все это разлетелось в прах. К
счастью, крепостного права уже не вернешь; это одно, что подает надежду
на лучшее будущее. Но если Россия уже не клеймена игом рабства, то
по-прежнему она, как и в дореформенное время,
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной
И всякой мерзости полна*.
Бедная Россия! А сколько в ней было хороших сил! Сколько
благородных стремлений! И как, в сущности, легко было бы правительству,
понимающему свое призвание, править этим добрым, умным,
податливым, но вместе энергическим и даровитым народом! Нужно только,
чтобы оно покровительствовало не тому, что есть в нем худшего, а то-
* А.С.Хомяков.
566

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
му, что есть лучшего, не раболепству и угодничеству, а здоровым и
независимым элементам. Нынешняя политика есть повторение политики
дореформенного времени; она неизбежно приведет к тем же
результатам; сперва к умственному и нравственному понижению
общественного уровня, что уже наступило, а затем к какой-нибудь катастрофе,
которая выбьет Россию из ложной колеи, в которой она застряла, и заставит
ее снова вступить на правильный путь закономерного развития.
Но катастрофа, во всяком случае, есть дело случайное. Она может
быть близкая или отдаленная; она может быть вызвана внутренними
смутами или внешними событиями: все это - тайна истории. Задача
мыслящей части русского общества состоит в том, чтобы заранее
приготовиться к лучшему порядку вещей. Надобно выяснить себе
настоящее положение дел, знать, чего следует желать и к чему идти. В
дореформенное время лучшие умы наметили уже всю программу будущих
преобразований; поэтому они и совершились легко. Обязанность
мыслящих людей в настоящее время состоит в том, чтобы точно так же
выяснить себе и обществу назревшие задачи русской жизни.
Эти задачи уже не те, которые предстояли в дореформенное время.
То, что тогда намечалось, теперь уже совершено. Исправить искажения
и возвратиться к нормальному порядку вещей не представляло бы
большой трудности; но надобно ясно уразуметь, при каких условиях это
возможно, а для этого нужно знать, где лежит главная причина зла.
Для всякого мыслящего наблюдателя современной русской жизни
очевидно, что главное зло, нас разъедающее, заключается в том
безграничном произволе, который царствует всюду, и в той сети лжи,
которою сверху донизу опутано русское общество. Корень того и другого
лежит в бюрократическом управлении, которое, не встречая сдержки,
подавляет все независимые силы и, более и более захватывая власть в
свои руки, растлевает всю русскую жизнь. Это - зло стародавнее, но
казалось, что мы нашли из него выход. Великое значение преобразований
Александра II заключалось именно в том, что, устрояя русское
государство на новых для него началах свободы и права, они давали
общественным силам возможность стать на свои ноги. Эти преобразования
обнимали, однако, не все стороны государственной жизни. Между тем
как внизу все перестроилось заново, наверху все оставалось
по-старому. На первых порах это было полезно, ибо всеобщая ломка могла
повести к общему крушению. Только при сохранении твердого центра,
который давал нужную точку опоры, преобразования могли
совершиться мирно и правильно. Но рано или поздно противоречие между
старым и новым должно было сказаться: или бюрократия должна была
подавить независимые общественные силы, или последние должны
были изменить приемы и привычки бюрократического управления. Ниги-
567

Б. H. Чичерин
диетическое движение дало карты в руки бюрократии, и она
воспользовалась этим для подавления общественных сил и для искажения
созданных реформою учреждений. Очевидно, что возвратиться к
нормальному порядку можно только положив предел бюрократическому
произволу.
Но ограничить бюрократию невозможно, не коснувшись той
власти, которой она служит орудием и которая еще чаще служит ей
орудием, т.е. неограниченной власти монарха. Пока последняя существует,
безграничный произвол на вершине всегда будет порождать такой же
произвол в подчиненных сферах. Законный порядок никогда не может
упрочиться там, где все зависит от личной воли и где каждое
облеченное властью лицо может поставить себя выше закона, прикрыть себя
Высочайшим повелением. Если законный порядок составляет самую
насущную потребность русского общества, то эта потребность может
быть удовлетворена только переходом от неограниченной монархии к
ограниченной. В этом и состоит истинное совершение реформ
Александра П. Иного исхода для России нет.
Против такого взгляда, без сомнения, поднимется вопль со стороны
всех теоретических и практических поклонников самодержавия,
которые видят в нем нечто такое, что неразрывно срослось с самою жизнью
русского народа. Нам давно на все лады повторяют, что русский народ
в одного царя верит, его одного любит, что для него царь такая же
святыня, как и самое Божество. Указывают на то, что самодержавие
создало, - устроило и просветило русскую землю, что оно связано со всеми
ее преданиями и ее развитием; уверяют, что без него Россия распадется
на клочки. Иные возводят даже этот национальный кумир в идеал
государственного устройства.
Из всех этих разглагольствований можно принять во внимание
весьма немногое. Раболепные толки о мистическом единении царя с
народом, которое существует будто бы только у нас и нигде более, тогда как
история западноевропейских стран представляет тому самые
назидательные примеры, следует предоставить официальным адресам,
чиновничьим донесениям и известного разряда газетным статьям. Серьезно
обсуждать вопрос можно только с политической точки зрения.
Самодержавие несомненно имело великое историческое значение,
как у западных народов, так и в особенности у нас. Оно собрало и
устроило русскую землю, насадило в ней просвещение; наконец, оно
освободило народ и поставило на ноги общественные силы. Но этим самым
оно совершило свое призвание. Неограниченная монархия есть образ
правления, пригодный для младенческих народов, а отнюдь не для
зрелых. Как скоро общественные силы начинают расти, так она
становится помехою развитию. Она может довести народ до известной, доволь-
568

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
но низкой ступени, но никак не далее. Высшее развитие совершается
уже в оппозицию неограниченной власти, которая хочет подавить
свободное движение жизни, но не в силах это сделать, ибо ребенок
вырастает, наконец, из пеленок. Когда же, вынужденная неотразимыми
жизненными потребностями, она водворяет, наконец, либеральные начала,
тем самым полагает основание своему упразднению. Провозглашение
всеобщей гражданской свободы есть знак, что общество созрело и
может стоять на своих ногах; за этим неизбежно должна следовать
свобода политическая. Раньше или позднее это совершится, зависит от
местных и временных условий; но это непременно должно быть, ибо это в
порядке вещей.
Те, которые ссылаются на тесную историческую связь между
монархом и народом, не хотят знать законов и условий исторического
развития. Воображать, что один и тот же образ правления пригоден для
народа, находящегося в крепостном состоянии, и для гражданского быта,
основанного на свободе, есть политический абсурд. Крепостное право,
так же как и самодержавие, имеет свое историческое назначение; оно
также содействует скреплению государства. Недаром оно, силою
вещей, установилось у нас при утверждении государственного порядка.
Оно тесно связано и с самым образом правления: крепостное право
внизу порождает крепостное право наверху, и обратно. Пока все
низшее население находится в рабстве, иного государственного устройства
быть не может, кроме аристократии или чистой монархии. Но
последняя ведет к единению, а первая к раздорам. Вследствие этого
установление неограниченной монархии, при этих условиях, становится
требованием государственной жизни и залогом высшего общественного
развития. Но как скоро крепостное право отменено внизу, так требуется
упразднение его и наверху. Тогда для народной жизни наступают иные
задачи; свобода предъявляет свои права. Когда подумаешь, что единая
воля иногда вовсе к тому не подготовленного лица, не имеющего ни
высоких способностей, всегда составляющих исключение, ни
надлежащего опыта в государственных делах, должна, по собственному
усмотрению, управлять пятьюдесятью или даже ста миллионами людей, со
всеми бесконечно сложными отношениями, вытекающими из свободы, то
все безумие подобного порядка вещей представляется с полною
ясностью. Тут нечего ссылаться на помощь Божию. Бог помогает не тем,
кто себя превозносит и не терпит границ своей воле, а тем, кто
смиренно сознает собственную слабость и свой произвол подчиняет закону. Из
истории мы знаем, что Бог не вдохновляет хватающихся за свою власть
самодержавных монархов: слишком часто они являются не
достойными своего положения и делают такие крупные ошибки, которые ведут
их к погибели, а государство к разорению.
569

Б. И. Чичерин
Для народа действительно большое благо, когда судьба его связана
с известною династией, которая умела приобрести любовь подданных.
Монархия есть одно из великих начал истории: но надобно, чтобы она
способна была принимать различные формы, сообразные с
потребностями развития, а не коснела на одной ступени, пригодной только для
младенческого общества. С развитием народной жизни
неограниченная монархия должна перейти в ограниченную; тогда только она может
остаться ее центром. Если же она не умеет приспособляться к новым
условиям, если она не понимает своего высокого призвания и упорно
стоит за безграничное своевластие, то любовь народа от нее
отвертывается, а мыслящая часть общества начинает смотреть на нее как на врага,
и тогда, рано или поздно, падение ее неизбежно. История представляет
тому поучительные примеры. После того обоготворения, которым
пользовался во Франции Людовик XIV и даже недостойный его
преемник, прошло немного лет, и монархия, не умевшая своевременно
преобразоваться и совершить нужные реформы, пала среди неистовых
криков парижской черни.
В России мы тоже видели, как в царствование Николая I вся
мыслящая часть русского народа смотрела на правительство как на своего
врага. Даже великие реформы Царя-Освободителя не могли излечить
общество от этого глубокого вкоренившегося недуга, и благодетель
своих подданных пал жертвою гнусного заговора. Последовавшая
затем реакция всего менее способна была залечить эти раны. Вместо того
чтобы опираться на здоровые общественные силы, правительство
высказывало им полное недоверие, а недоверие, в свою очередь, вызывает
недоверие. Между правительством и обществом образовалась глубокая
пропасть, которую не могут прикрыть льстивые заверения в
преданности и любви. Всякий живущий в России знает, что эти заверения - не что
иное как выражение официальной лжи, которая господствует у нас
сверху донизу. В действительности никто не доверяет правительству;
всякая его мера встречается с опасением. И это недоверие вполне
понятно при том нравственном уровне, на котором стоят у нас правящие
сферы. Самодержавная власть русских царей превратилась в игралище
личных интересов самого низменного свойства.
Выйти из этого положения она может только преобразовавшись
сама, после всех тех преобразований, которые она совершила в стране.
Установив всеобщую свободу, поставив общество на ноги, она
должна довершить свое дело, ограничив сама себя. Это и составляет
настоящую ее задачу. Только этим она может вырваться из той
растлевающей среды, которою она окружена; только этим путем возможно
водворение в России законного порядка и обуздание всюду давящего нас
произвола.
570

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ
Но готово ли русское общество к такой перемене? Не внесет ли она
еще большую смуту в без того уже расслабленный организм?
Если бы дело шло о замене неограниченной монархии
парламентским правлением, то, конечно, об этом при настоящих условиях не
может быть речи. Парламентское правление требует политической
опытности, образования, сложившихся партий. Всего этого у нас нет. Но
вопрос ставится гораздо проще. Требуется положить предел
неограниченной власти и вырвать монарха из развращающего влияния
господствующей бюрократии. А для этого достаточно созвать в столицу собрание
выборных, например, по два или по три человека от каждого
губернского земства, и дать ему обсуждение законов и бюджета. Если, рядом с
этим, преобразовать Государственный совет в Верховную палату,
очистив его от тех элементов, которые находятся там только по чину, то
конституционное устройство готово. Не нужно много ломать себе голову.
Но необходимо, чтобы выборное собрание непременно было
облечено правами. Совещательное собрание, мнению которого можно
следовать или не следовать, всегда будет в руках правящей бюрократии, а
ее-то именно и следует обуздать. Противовесом окружающему престол
чиновничеству может служить только вполне независимый орган, с
решающим голосом в общественных делах. Только собранием,
облеченным правами, может быть ограничена и самая воля монарха, а это и
есть первое условие законного порядка. Пока монарх не привыкнет к
мысли, что воля его не все может, что есть независимый от него закон,
с которым он должен сообразоваться, напрасно мечтать о каких-либо
гарантиях права и об обуздании чиновничьего произвола. Все пойдет
по-старому. Бесправное собрание скоро утомится бесплодною
деятельностью и явится лишь бессильною помехою бюрократическому
управлению, которое легко сумеет если не совершенно его устранить, то
низвести его к нулю.
Не следует опасаться, что облеченное правами собрание окажется
слишком притязательным. При настроении русского общества можно
скорее ожидать противоположной крайности. Оно явится слишком
податливым и не будет стоять в уровень со своим призванием.
Составленное из людей, мало сведущих и опытных в государственных делах, оно
часто окажется недостаточно подготовленным к их обсуждению. Но
это не беда, лишь бы создалась среда, в которой возможно правильное
политическое развитие. Опыт и знание приобретаются временем и
деятельностью. В собрании будут все-таки заседать здоровые и
независимые элементы общества, а не чиновники, преследующие свои личные
цели или угождающие начальству. В нем независимый человек будет
иметь возможность возвышать свой голос, и ему нельзя будет зажать
рот, как в настоящее время. Нужды и желания народа будут доходить
571

Б. H. Чичерин
до верховной власти через людей, близко с ними знакомых, а не через
искаженную призму чиновничьих донесений. Наконец, что, может
быть, всего важнее, русское общество будет призвано к политической
жизни, а это одно, что может вывести его из той умственной и
нравственной апатии, в которую оно ныне погружено. В нем проявится новый
подъем духа, когда оно будет призвано к решению новых, высших
задач. Лучшие силы в нем воспрянут, и самые молодые поколения будут
готовиться к плодотворной деятельности, вместо того чтобы напрасно
губить свои способности в социалистической агитации.
Можно ли, однако, надеяться, что такая перемена совершится в
более или менее близком будущем? Надобно признаться, что вероятия на
это мало.
Воображать, что монарх по собственному почину, в силу
великодушного побуждения ограничит свою власть, значит не знать
человеческой природы. Конечно, он может почувствовать всю тяжесть
лежащего на нем бремени; но обаяние власти так велико, что оно может
вознаградить за все ее невыгоды. К этому присоединяется влияние
окружающих, которых личные интересы все связаны с сохранением этой власти,
под сенью которой они проводят свои корыстные виды. Благовидных
же предлогов к ее сохранению всегда можно найти множество; и
народное чувство, и историческое призвание, и мнимая польза отечества, и
распадение государства на части, одним словом, все те признаки,
которые обыкновенно пускаются в ход, чтобы не допустить ограничения
произвола. Как противостоять таким искушениям?
С другой стороны, нельзя ожидать и каких-либо серьезных
революционных движений в России. Почвы для революции у нас нет, ибо
преобразования Александра II совершили у нас те перемены в
гражданском и общественном строе, которые вызывались потребностями
жизни. Теперь остается завершить их преобразованиями политическими;
но для такого шага в русском обществе нет достаточной внутренней
энергии. Волнения юношества и социалистическая пропаганда могут
только усилить реакцию. Высшие классы у нас разорены, средние
погружены в глубокое невежество. Апатичное и покорное русское
общество в настоящем своем состоянии не способно ни к какому
энергическому действию, ни к какой инициативе. Оно равнодушно смотрит на
все происходящие вокруг него насилия и неправды и не предъявляет ни
малейшего против них протеста. Только от медленного развития
общественного сознания можно ожидать более ясного понимания вещей и
более бескорыстного стремления к общему благу.
Нынешнее положение России во многом напоминает состояние
Пруссии в двадцатых и тридцатых годах настоящего столетия. После
совершенных Штейном12 великих преобразований и подъема духа, со-
572

РОССИЯ НАКАНУНЕ ДВАДЦА ТОГО СТОЛЕТИЯ
провождавшего отечественную войну, там снова водворилось
господство бюрократической рутины; в правительстве обнаружилось такое
же, как у нас, мелочное недоверие к земским учреждениям;
происходили те же волнения в университетах; принимались те же суровые меры
против студентов и профессоров; было такое же преследование печати.
Читая жизнеописание барона Штейна, можно иногда думать, что речь
идет о современной России. Разница состоит в том, что в Пруссии
было несравненно более образования, нежели у нас; было и уважение к
законному порядку, о котором в России нет и помину. Но и в Пруссии
дальновидные государственные люди предсказывали, что такая
политика не приведет к добру. Революция 1848 года, вспыхнувшая
вследствие внешнего толчка, шедшего из Франции, оправдала их ожидания.
Вся эта бюрократическая лавочка разом была снесена.
И у нас внешняя катастрофа может ускорить процесс
общественного сознания. Она может последовать нежданно, негаданно. Поводов к
столкновениям при нынешнем напряженном состоянии Европы
слишком много. Державы стоят во всеоружии друг против друга, постоянно
увеличивая свои военные силы, и всякая искра может произвести
пожар. При самом миролюбивом настроении правительство может быть
против воли вовлечено в войну. Если такое столкновение случится, то,
очевидно, оно произойдет между Россией и Францией, с одной
стороны, и Германией во главе тройственного союза, с другой.
Материальными силами обе стороны более или менее равны; но судьба народов
решается не одною материальной силой. В исторической борьбе
победителем выходит тот, кто носит в себе высшие духовные начала. Что же
могут противопоставить Россия и Франция организованной мощи
Германии, опирающейся на тот энергетический подъем народного духа,
который был последствием победы и объединения, Германии, в
которой железная дисциплина сочетается с широким развитием свободы?
Во Франции мы видим только внутренние неурядицы и разлад, в
России произвол и притеснения. Анархия и деспотизм - вот все, что эти две
державы могут сулить современному человечеству. Бесспорно, и в
нынешней Германии есть многие темные стороны: страшное развитие
милитаризма, бездушное подавление подчиненных народностей.
Реалистическая политика государственного человека, совершавшего ее
объединение, искоренила в некогда идеалистическом народе чувство
гуманности и справедливости. Победа Германии, в свою очередь, едва ли
принесет пользу человечеству. Но все же в ней есть культурные начала,
которые блекнут в руках волнующейся французской демократии и
совершенно отсутствуют в России. А главное, в ней есть подъем
народного духа, который во Франции принижен позорным поражением и раз-
рывается-на клочки внутренними раздорами партий, а в России совер-
573

Б. H. Чичерин
шенно подавлен гнетущим его деспотизмом. Чтобы выйти
победительницею из борьбы, Россия должна пробудить в себе этот дух, а это
возможно сделать только полной переменой всей внутренней политики.
Русский народ должен быть призван к новой жизни утверждением
среди него начал свободы и права. Неограниченная власть, составляющая
источник всякого произвола, должна уступить место
конституционному порядку, основанному на законе. Финляндия должна быть
восстановлена в правах, дарованных ей русскими монархами и неотъемлемо
ей принадлежащих. Но прежде всего надобно протянуть руку
раздавленному Россиею славянскому брату и поднять его из унижения, в
котором мы его держим. Только этим путем Россия может стать во главе
славянских народов, что придаст ей неизмеримую силу. Не как
представительница чисто материального могущества, основанного на
притеснении всех подвластных, а как носительница высших человеческих
начал, может она исполнить свое историческое призвание, выдвинуть
славянский вопрос и сокрушить гегемонию Германии.
Пробудится ли в ней сознание этого высокого назначения? Кто
знает те могучие силы, которые таятся в глубине русского духа, тот не
может в этом сомневаться. Обновление России после Крымской кампании
служит тому ручательством. Но придет ли это сознание путем
правильного внутреннего развития или будет оно куплено ценою потоков
крови и гибели многих поколений, покажет будущее. Может быть, и у нас
появится государственный человек вроде Кавура или Бисмарка,
который поймет задачи времени и сумеет двинуть Россию на путь,
указанный ей историей. Возможно и то, что появится царь, одушевленный
высоким нравственным чувством, который захочет быть благодетелем
подвластных ему народов. Во всяком случае оставаться при нынешнем
близоруком деспотизме, парализующем все народные силы, нет
возможности. Для того чтобы Россия могла идти вперед, необходимо,
чтобы произвольная власть заменилась властью, ограниченною законом и
обставленною независимыми учреждениями. Здание, воздвигнутое
Александром И, должно получить свое завершение; установленная им
гражданская свобода должна быть закреплена и упрочена свободою
политической. Рано ли или поздно, тем ли или другим путем это
совершится, но это непременно будет, ибо это лежит на необходимости
вещей. Сила событий неотразимо приведет к этому исходу. В этом
состоит задача двадцатого столетия.

П.И.Новгородцев
Б.Н.ЧИЧЕРИН
3 февраля 1904 года, в один из своих обычных приездов в Москву на
зимние месяцы, скончался Б.Н.Чичерин. Тягость этой утраты резкою
болью отозвалась в сердцах его многочисленных почитателей и друзей,
и горькое чувство невознаградимой потери усугублялось сознанием
того, что нам приходится хоронить одного из самых выдающихся русских
людей, одного из лучших вождей мысли, одного из самых стойких
поборников свободы и права.
Я не сомневаюсь в том, что такая оценка почившего писателя не
вызовет разногласий. Ученая деятельность Б.Н. давно уже оценена
критикой: его произведения считаются украшением русской науки; его имя
окружено редким почетом, как одно из самых дорогих и славных имен
русской ученой литературы. Таким же лестным почетом пользуется
имя Б.Н. как представителя гуманных и прогрессивных начал
гражданственности. Венки от различных групп студентов, в том числе от
студентов-поляков, возложенные на гроб почившего, телеграммы от Гель-
сингфорского и Краковского университетов служат трогательным
подтверждением того широкого и благодарного признания, которое
выпало на долю Б.Н. как «знаменитого учителя права»*.
Откладывая оценку Б.Н. как политического писателя до более
подробной статьи, я хотел бы в настоящей заметке напомнить лишь
главные даты его ученой деятельности. Один беглый перечень его трудов
служит красноречивым свидетельством разнообразия его научных
стремлений и неутомимой энергии его мысли.
Кандидат Московского университета, Б.Н. получил эту первую
ученую степень в 1849 г. В Московский же университет была представлена
его магистерская диссертация, появившаяся в печати и удостоенная
степени в 1856 году. Сочинение это, вышедшее под заглавием «Областные
* Слова телеграммы гсльсингфорсского универеитета к вдове Б.Н.
575

П. И. Новгородцев
учреждения России в XVII в.», сразу доставило автору почетную
известность. Подобно этому труду, и другие работы первых годов
относятся по преимуществу к истории русского права. Таковы статьи: «Обзор
исторического развития сельской общины в России», «Несвободные
состояния в древней России», «Еще о сельской общине», «Духовные и
договорные грамоты великих и удельных князей». Все эти статьи в 1858 г.
были изданы вместе под именем «Опытов по истории русского права».
«Опыты» эти представляют превосходный образец
историко-философской обработки русского права. Особенно любопытной является
попытка проследить закон исторического преемства общественных
союзов до государства включительно (в очерке о духовных и договорных
грамотах). Все эти исследования до сих пор не утратили своего
выдающегося значения. Другой ряд работ этого периода относится к
политическому быту Западной Европы. Сюда должны быть причислены
статьи: «О политической будущности Англии», «Старая французская
монархия и революция», «О французских крестьянах». Все они были
изданы в том же 1858 году под заглавием «Очерки Англии и Франции».
Написанные по поводу некоторых крупных явлений западной науки и
публицистики, они представляют собою образец основательной и глубокой
критики, переходящей в самостоятельное исследование. Уже здесь, в
этих ранних своих статьях, Б.Н. обнаружил свойственное ему
стремление взвешивать и оценивать различные элементы политической жизни в
их необходимом значении для органического развития государства и
общества. Решительный враг стеснительных политических мер и
беспрерывной опеки над обществом, Б.Н. признает, однако, что «истинный
либерализм состоит не в отрицании государственных начал», а в
правильном сочетании свободы с законным порядком.
Так намечена была его основная точка зрения на явления
политической жизни, которую сам Б.Н. обозначил именем «охранительного
либерализма» и которая лишь в позднейшую пору его писательской
деятельности получила ярко выраженный характер либерализма
оппозиционного.
В 1861 году начинается профессорская деятельность Б.Н. в
Московском университете, продолжавшаяся восемь лет. В эти годы большую
часть времени Б.Н. должен был употребить на выработку своего
университетского курса, который обнимал историю политических учений,
общее государственное право и русское государственное право.
Однако и в этот период своей деятельности Б.Н. успел напечатать несколько
ценных статей по текущим вопросам русской жизни, в которых явления
современности любопытно освещались при помощи научных данных.
Таковы, напр., статьи о «русском дворянстве», «о судебной реформе»,
«о земских учреждениях» и др. В 1862 г. они были изданы под общим
576

Б.Н.ЧИЧЕРИН
заглавием: «Несколько современных вопросов». Кроме того, за эти
годы Б.Н. подготовил и свою докторскую диссертацию «О народном
представительстве». Она была закончена печатанием в 1866 г., но еще
ранее этого, в 1865 г., петербургский юридический факультет поднес
Б.Н. диплом на звание доктора honoris causa.
В 1868 году Б.Н. должен был выйти в отставку, с протестом во имя
права и законной свободы, когда честь и совесть не позволяли ему
долее оставаться в университете. Так кончилась преподавательская
деятельность Б.Н. в полном расцвете его дарований и сил. Бывшие
слушатели профессора свидетельствуют о том огромном влиянии, которое он
имел на своих учеников, а курсы его, изданные впоследствии, служат
лучшим подтверждением того, с каким успехом осуществлял он
поставленный им себе идеал преподавания - «представить образец науки
строгой и спокойной, независимой от внешних партий, стремлений и
страстей, - науки, способной возвести человека в высшую область, где силы
духа мужают и приобретают высший полет».
Оставив кафедру, Б.Н. отдался ученой деятельности, которая с
небольшими перерывами продолжалась до конца его жизни. Уже в 1869
году вышел первый том одного из самых замечательных его
произведений «История политических учений». По словам предисловия к этому
труду, он представляет собою «плод двадцатилетней работы».
Четвертый том этого сочинения вышел в 1877 г., пятый был издан в 1902 г.
Изложение доводится до первой половины XIX века и, несмотря на
некоторые неизбежные пробелы, представляет собою до сих пор еще не
превзойденную попытку изложить в систематическом очерке развитие
учений о праве и государстве. Следующие крупные труды Б.Н. были
посвящены философии. В 1879 г. появилось его сочинение «Наука и
религия»; в 1880 году вышел критический очерк «Мистицизм в науке»
(посвященный разбору философских воззрений Влад. Соловьева). Сюда же
должны быть отнесены появившиеся в 90-х годах (в 92 и 94 гг.) два
сочинения: «Положительная философия и единство науки» и «Основания
логики и метафизики». В своих философских произведениях Б.Н.
является блестящим представителем гегельянства, создавшим на почве
гегелевской диалектики цельное построение человеческого знания. Исходя
из мысли, что высшая задача философии состоит в сочетании опыта и
умозрения, и полагая, что в системе Гегеля заложен твердый фундамент
умозрительных определений, подлежащий лишь некоторому
восполнению, Б.Н. с изумительной энергией выполнил предположенную им
философскую задачу. Для ее довершения он уже в преклонные годы
посвятил несколько лет занятию высшей математикой и естествознанием,
оставив и в этих областях следы своей работы в виде нескольких
специальных статей, предназначенных служить к подтверждению его фило-
19- 1614
577

П. И. Новгородцев
софских взглядов. Столь законченного и разностороннего применения
гегелевских начал не может указать и немецкая философская
литература. Для развития философской мысли в России особенное значение
имела критическая сторона работ Б.Н.: он был одним из первых,
выступивших у нас против англо-французского позитивизма и
разоблачивших шаткость его оснований.
Другие крупные труды 80-х и 90-х годов относятся к области права
и политики. Философский идеализм Б.Н. прямо и непосредственно
переводил в область конкретных определений действительной жизни. Его
философская точка зрения включала в себя требование, чтобы
идеальные начала оправдывались опытом действительности и чтобы
действительность освещалась и руководилась светом философских начал.
Отсюда его постоянный и живейший интерес к теоретической разработке
юридических и политических вопросов. Б.Н. посвятил этим вопросам
ряд таких солидных исследований, как «Собственность и государство»
(2 т.), «Курс государственной науки» (3 т.), «Философия права»; а
вместе с тем он постоянно отзывался на нужды текущей жизни
блестящими статьями, в которых глубокая эрудиция ученого сочеталась с
пафосом стойкого гражданина.
Такова была ученая деятельность Б.Н., удивительная по
неутомимой энергии и неослабевающей любви к науке. Начавшись под
благотворным влиянием лучших времен Московского университета, в
счастливую пору учительства Грановского1, Редкина2 и Кавелина1, она с
необычайным успехом продолжалась на протяжении более полувека,
оправдывая те предзнаменования, которые указали ей путь.
Тайна этого успеха и того особого уважения, которым окружено имя
Б.Н., заключается не только в его исключительных дарованиях, не
только в глубокой серьезности его научных стремлений, но также и в том
нравственном энтузиазме, который он всегда соединял с занятием
наукой. Б.Н. почерпал в науке не один запас сведений: он находил в ней
источник крепких убеждений и нравственных сил. Он верил, что наука
способна наполнить жизнь человека возвышенным содержанием и дать
высший полет силам духа. Он верил, что наука есть высшая наставница
жизни, которая одна может дать твердое руководство и для человека, и для
общества, которая уже и в настоящем состоянии своем представляет
богатую сокровищницу поучений и незыблемых начал. В этом отношении
Б.Н. свято сохранил заветы той эпохи, в которую он получил свое
научное крещение. Среди сомнений и колебаний последнего времени, среди
изменчивых настроений русского общества он сохранил неизменными
прекрасные заветы своей молодости и дожил до того, что под конец его
жизни к нему снова обратились молодые сердца, лучшие надежды
которых он благословлял своим ободряющим и как бы пророческим словом.
578

Б.Н.ЧИЧЕРИН
Велико и обширно научное наследие, оставленное Б.Н., и столь же
значительно общественное и нравственное значение его ученой
деятельности. Его труды долго еще будут служить для русского общества
и живым источником мысли, и ободряющим нравственным примером.
Во многом можно с ним не соглашаться, многое критиковать и
отрицать; но у него нельзя найти ничего такого, что не вытекало бы из
самого искреннего желания общего блага и самого серьезного изучения
предмета. Мыслитель непоколебимо-честный, неизменно верный себе и
проникнутый глубокой верой в озаряющую силу истины, он
представил нам образец науки самостоятельной и свободной, не поддающейся
мимолетным увлечениям времени и черпающей свои вдохновения в
глубочайших источниках исторического опыта и философской мысли.
Такая наука есть сама по себе твердый оплот против всех сомнений и
тревог дня; такая наука дает не только силу знания, но и силу
нравственную. Б.Н. был одним из лучших ее носителей, и это обеспечивает ему
неизменную признательность грядущих поколений.
19*

П.Б.Струве
Б.Н.ЧИЧЕРИН И
ЕГО МЕСТО В ИСТОРИИ РУССКОЙ
ОБРАЗОВАННОСТИ И ОБЩЕСТВЕННОСТИ*
(Речь, произнесенная в заседании Русского научного института
в Белграде)
Б.Н.Чичерин представляется мне самым
многосторонне образованным и многознающим из
всех русских, а может быть, и европейских
ученых настоящего времени.
Владимир Соловьев (1897г.)
I
Не может быть национального самосознания без исторической памяти.
Мы должны поэтому блюсти нашу историческую память и памятовать
о тех людях и делах, которыми одухотворялась и строилась русская
общественность.
Говоря недавно перед белградской публикой об Аксаковых, я
указывал на смешение кровей, из которого, как некий благородный плод,
получились эти славные деятели русской литературы. То же мы
встречаем в лице того великого русского ученого и
общественно-государственного деятеля, столетие рождения которого мы сегодня справляем.
Чичерины ведут свое происхождение от итальянца, приехавшего в
Москву в свите Софии Палеолог1, и в самом деле не было ли в суровой
логичности и в нравственной несгибаемости Бориса Николаевича
Чичерина чего-то подлинно римского?
Прежде всего несколько биографических данных о Б.Н.Чичерине.
Точные даты его рождения и смерти таковы: 25 мая 1828 г. - 3 февраля
1904 г. В 1849 г. Б.Н. кончает Московский университет по
юридическому факультету. В 1856 г. он получает степень магистра за сочинение
«Областные учреждения в России» ив 1861 г. делается профессором
государственного права в Московском университете - 28 октября этого
* «Россия и славянство», № 9. 26.1.1929.
580

Б.Н.ЧИЧЕРИН
исключительного в истории России года он читает свою исполненную
глубочайшей нравственной серьезности и сознания торжественности
исторического момента вступительную лекцию по курсу
государственного права. В 1866 г. Чичерин закончил книгу, долженствовавшую
явиться его докторской диссертацией — «О народном
представительстве», но еще ранее, в 1865 г., он от С.-Петербургского университета
получает степень почетного доктора прав. В 1868 г. Чичерин оставляет
Московский университет в знак протеста против нарушения прав
автономного университета. В 1869 г. выходит в свет том I его «Истории
политических учений», последний V том которой появляется в 1892 г. В
1882 г. Чичерин избирается в городские головы города Москвы. В
связи с коронационными торжествами 1883 г. Б.Н. произносит
замечательную речь, сдержанную, умеренную, консервативную, но не
понравившуюся реакционным силам, тогда возобладавшим, и Чичерин должен
оставить свой пост. Он окончательно, до самой смерти, удаляется в
частную жизнь. В 1893 г. Императорская академия наук избирает Б.Н. в
свои почетные члены. В конце XIX и начале XX века за границей (в
Берлине) появляется анонимно ряд публицистических произведений
Чичерина, которые не могли тогда увидеть свет в России. Из них
главнейшее: «Россия накануне 20-го столетия» - автор на заглавном листе
назвал себя «русским патриотом».
Человек, родившийся в первой трети XIX века и доживший до
начала XX века, Б.Н.Чичерин принадлежал к одному из самых блестящих
поколений русской общественности. Напомним, что он был только на
10 лет моложе Александра II, И.С.Тургенева, М.Н.Каткова2,
К.Д.Кавелина3 и Ф.И.Буслаева4, родившихся в 1818 г., на 8 лет моложе
С.М.Соловьева, на 5 лет моложе И.С.Аксакова5, на 2 года моложе
М.Е.Салтыкова-Щедрина и родился в один год с гр. Л.Н.Толстым, с знаменитым
историком русской литературы М.И.Сухомлиновым, с знаменитым
химиком A.M.Бутлеровым", с знаменитым публицистом
Н.Г.Чернышевским. Годом позже Чичерина родились физиолог И.М.Сеченов и
историк К.Н.Бестужев-Рюмин7, столетие которых исполняется в будущем
1929 году. Я называю рядом с Б.Н.Чичериным И.М.Сеченова и
К.Н.Бестужева-Рюмина не по чисто хронологической ассоциации.
Первый по своему материалистически-позитивистическому
мировоззрению представлял едва ли не прямую противоположность Чичерину,
который был ближе к людям 40-х гг., чем к своим сверстникам,
пятидесятникам и шестидесятникам. К.Н.Бестужев-Рюмин, наоборот, в своем
духовном и научном развитии был связан с семьей Чичериных. Бестужев-
Рюмин, который как домашний учитель провел два с половиной года в
имении Чичериных «Караул» Кирсановского уезда Тамбовской губ.,
дает такой отзыв об отце Б.Н.Чичерина: «Главную прелесть составлял
581

П.Б.Струве
хозяин. Ум Николая Васильевича был один из редких широких умов,
которому все доступно и который всегда избегает крайностей». В
воспоминаемую Бестужевым-Рюминым пору Б.Н.Чичерин по летам жил в
«Карауле» и однажды К.Н. пришлось провести там с ним целую зиму.
В отцовском имении Чичерин «писал свою знаменитую (магистерскую)
диссертацию», которую Бестужев-Рюмин читал еще в рукописи.
Чичерин «был тогда вполне гегелист, да и после немногое уступил: так, в
1855 году показывал он мне свою статью, в которой развиты были
почти все главные основы его „Науки религии"». Чичерин дал Бестужеву-
Рюмину «Логику» Гегеля, и тот по ней составил конспект*.
II
Б.Н.Чичерин был современником четырех царствований: Николая I,
Александра II, Александра III и Николая II. Он был ученый и
общественный деятель; профессор Московского университета и городской
голова города Москвы; историк и юрист; философ и обществовед. Его
учено-литературная производительность была громадна. Труды
Б.Н.Чичерина составляют целую библиотеку — его «История
политических учений» до сих пор в мировой научной литературе -
единственное столь монументальное и столь многообъемлющее в своей области
произведение. Как мыслитель, «Б.Н. с изумительной энергией
выполнял предположенную им философскую задачу. Для ее довершения он
уже в преклонные годы посвятил несколько лет занятию высшей
математикой и естествознанием, оставил и в этой области следы своей
работы в виде нескольких специальных статей, предназначенных служить
к подтверждению его философских взглядов. Столь законченного и
разностороннего применения гегелевских начал не может указать и
немецкая философская литература»**.
Человек, созревший в крупную силу в конце 40-х и начале 50-х
годов, Б.Н.Чичерин по университету - ученик прежде и больше всего
Т.Н.Грановского, прочувствованной хвалой которому, производящей
до сих пор сильнейшее впечатление, заканчивается вступительная
лекция Чичерина в Московском университете***.
Старшими соратниками и учителями по университету Чичерина -
так же как и Бестужева-Рюмина, - были К.Д.Кавелин, Н.В.Калачев8,
П.Г.Редкин9и С.М.Соловьев.
* См. «Воспоминания» К.Н.Бестужева-Рюмина в «Сборнике отделения русского языка
и словесности имп. Академии наук», т. 67 (1901), с. 36-37.
** П.И.Новгородцев в некрологе Б.Н.Чичерина, напечатанном в журнале «Научное
слово» за 1904 г.
'** Напечатана в сборнике «Несколько современных вопросов». Москва, 1862, с. 23-42.
582

Б.Н.ЧИЧЕРИН
Но Чичерин как умственная величина связан личным влиянием и
соотношением и с людьми последующих поколений. Правда, в
публицистике, т.е. журналистике, конца 50-х и 60-х гг. он был едва ли не одинок.
Но в науке и философии ему и тогда и позже суждено было оказывать
значительное влияние. Ближайшим учеником и соратником Чичерина
был известный историк Московского университета, которого мне
недавно пришлось вспоминать в нашей среде в связи с чествованием
памяти великого французского мыслителя, критика и историка,
Ипполита Тэна10. Я говорю о Владимире Ивановиче Герье". Он моложе
Чичерина на 9 лет. Вдвоем Чичерин и Герье написали остроумный и
основательный полемический трактат против народническо-экономических
идей кн. А.И.Васильчикова, защитника и пропагандиста общины.
Личным знакомством и общением Чичерин был связан с
Владимиром С. Соловьевым, который был на 25 лет его моложе, и с еще более
молодыми мыслителями, кн. Сергеем и Евгением Николаевичами
Трубецкими.
Несмотря на личное знакомство, весьма давнее, и на несомненное
личное общение, Б.Н.Чичерин и Влад. Серг. Соловьев дважды
довольно резко полемизировали. Впрочем, в 80-х гг. только Чичерин нападал
на Соловьева по поводу его докторской диссертации «Критика
отвлеченных начал», Соловьев же не отвечал Чичерину. В 90-х гг. они
обменялись полемическими статьями, и резкость этой полемики поражает
именно в 1897 г., когда оба, и Чичерин, и Соловьев, бывший ровно на
25 лет моложе Чичерина, стояли на вершине их прижизненной славы.
Соловьев, отбивавшийся от нападений Чичерина, при всем своем
почтении и к учености, и к политическим взглядам Чичерина, не скупился
на насмешки, почти переходившие в издевки, которые этот, быть может,
искуснейший в истории русской литературы полемист оправдывал в
данном случае «состоянием необходимой обороны» в идейном, но не
личном смысле.
В лице Пав. Ив. Новгородцева, который был на 38 лет моложе
Чичерина, последний протягивал руку своему отдаленному преемнику по
юридическому факультету. С другой стороны, по гегельянству
продолжателем Чичерина явился в наше время еще более молодой
преподаватель Московского университета и доктор государственного права того
же университета, автор едва ли не лучшей философской монографии о
Гегеле, Иван Александрович Ильинп.
Наконец, позвольте одно личное воспоминание и признание.
Последним представителем русской «радикальной» публицистики,
скрестившим шпаги с «либеральным консерватором» Чичериным, был ваш
покорнейший слуга. Это было сделано в статье, появившейся в 1897 г.
и до сих пор являющейся едва ли не единственным опытом историчес-
583

П.Б.Струве
кой оценки Чичерина как публициста и политика*. В своем
дальнейшем развитии я, полемизировавший с Чичериным «марксист»
(никогда, правда, не бывший правоверным, а наоборот, всегда являвшийся
еретиком в марксизме), пришел в своих собственных путях к
общественно-политическому мировоззрению, близкому ко взглядам
покойного московского ученого.
Впрочем, в 1897 году либеральные элементы учения Чичерина
встречали сочувствие и признание во всех прогрессивных кругах
русского общества, и это нашло себе отражение и в моей довольно
задорно, по-молодому написанной полемической статье против Чичерина.
Еще ярче это сочувствие выразилось в том некрологе Чичерина,
который я поместил в «Освобождении» за 1904 г. (№ 18 от 3 марта).
III
Осмысливая культурное и государственное развитие России, мы видим
в нем в своеобразном сочетании и переплетении две основные
проблемы:
свободы и власти.
Ради интересов государства государственная власть отчасти
допустила, отчасти сама произвела закрепощение массы населения
служилому сословию как носителю и орудию управления.
Так получилось граничившее с рабством русское крепостное право
и сословное расчленение русского общества.
А в интересах сосредоточения государственной силы сложилась в
России наименее, быть может, чем где-либо, ограниченная
индивидуальными и групповыми притязаниями государственная власть,
самодержавная монархия.
«Отличительная черта русской истории, - писал в 1862 г.
Б.Н.Чичерин**, - в сравнении с историей других европейских народов, состоит
в преобладании начала власти. Со времени призвания варягов, когда
новгородские послы, ровно тысячу лет тому назад, объявили
неспособность общества к самоуправлению и передали землю во власть
чужестранных князей, общественная инициатива играла у нас слишком
незначительную роль. Русский человек всегда был способнее подчиняться,
жертвовать собою, выносить на своих плечах тяжелое бремя, на него
возложенное, нежели становиться зачинателем какого бы то ни было
дела. Только в крайних случаях, когда государству грозило конечное
* «Чичерин и его обращение к прошлому» в «Новом слове» за 1897 г. Перепечатано в
сборнике моих статей «На разные темы», СПб., 1902, с. 84-120. В настоящем
изложении я широко пользуюсь материалом этой статьи.
** «Несколько современных вопросов», с. 166.
584

Б.Н.ЧИЧЕРИН
разрушение, народ вставал, как один человек, изгонял врагов, водворял
порядок и затем снова возлагал всю власть и всю деятельность на
правительство, возвращаясь к прежнему, страдательному положению, к
растительному процессу жизни. Власть расширяла, строила и
скрепляла громадное тело, которое сделалось русской империей. Власть стояла
во главе развития, власть насильно насаждала просвещение, обнимая
своею деятельностью всю жизнь народа - от государственного
устройства до частного быта. Величайший человек русской земли - Петр
Великий сосредоточивает в себе весь смысл нашей прошедшей истории. И
теперь еще этот характер не изменился: правительству принадлежит
инициатива и исполнение тех великих преобразований, которые
составляют честь и славу нашего века».
Перед русской общественной мыслью с первых времен ее
зарождения стали: 1) проблема освобождения лица и 2) упорядочения
государственного властвования, введения его в рамки правомерности и
соответствия с потребностями и желаниями населения.
Вот почему с тех пор, что возникла русская
общественно-политическая мысль, она движется вокруг этих проблем, и движется, так сказать,
по двум параллельным осям: по оси либерализма и по оси
консерватизма. Для индивидуальных сознаний эти оси по большей части никогда
не сближаются и не сходятся. Наоборот, по большей части они далеко
расходятся.
Но были в русском духовном развитии яркие и сильные
представители сближения и даже слияния осей либерализма и консерватизма.
Суть либерализма как идейного мотива заключается в утверждении
свободы лица. Суть консерватизма как идейного мотива состоит в
сознательном утверждении исторически данного порядка вещей как
драгоценного наследия и предания. И либерализм и консерватизм суть не
только идеи, но и настроения, точнее - сочетание сознанной идеи с
органическим, глубинным настроением.
Особое место Б.Н.Чичерина в истории русской культуры и
общественности определяется тем, что он представлял в ней самое
законченное, самое яркое выражение гармонического сочетания в одном лице
идейных мотивов либерализма и консерватизма. Это сочетание не
было и до Чичерина новостью в духовно-общественной истории России.
На свой особый лад это идейное сочетание выступает перед нами в
великой законодательнице XVIII века, Екатерине II. Своеобразное
воплощение оно же нашло в величавой фигуре знаменитого деятеля
четырех царствований, адмирала Н.С.Мордвинова" (род. 1754 fl845), и его
же мы встречаем у двух великих деятелей нашей культуры и
общественности, у зрелого Карамзина (род. 1766 fl 826) и созревшего Пушкина, и
у того даровитого и блестящего писателя-, который, будучи младшим
585

П. Б. Струве
другом-свойственником Карамзина и старшим другом-соратником
Пушкина, пережил первого на 52, а второго на 41 год, у князя
П.А.Вяземского (род. 1792 tl878). Вяземский едва ли не первый для России
вычеканил формулу «либеральный консерватизм», и притом именно в
применении не к кому иному, как к самому Пушкину.
Но если Екатерина II должна была, по своему положению
самодержавной монархини, быть преданной консерватизму и в последнюю
эпоху своего царствования вела даже реакционную политику, если
Н.С.Мордвинов, будучи в области политической либералом, в области
социальной всегда оставался консерватором и, скажем прямо,
«крепостником», если и Карамзин, и Пушкин и, позже их обоих, кн. Вяземский
утверждались в своем консерватизме по мере и в меру того, что они
духовно созревали, то Чичерин, рано созревший, духовный строй
которого почти сразу отлился в какую-то твердую и крепкую форму, был
всегда «либеральным консерватором», или «консервативным
либералом»*. В общественно-политических взглядах Чичерина, конечно,
наблюдается известное развитие. Выражаясь принятыми условными
терминами политики, мы можем, пожалуй, сказать, что Чичерин с начала
царствования Александра II по XX век «левел», но только потому, что,
будучи добросовестным наблюдателем и отзывчивым участником
исторического процесса, он воспринимал и осознавал этот процесс как
процесс глубоких, коренных изменений.
IV
В эпоху великих реформ, в конце 50-х и начале 60-х годов, Чичерин
поместился на крайнем правом фланге прогрессивного течения русской
жизни. Он был тогда гораздо «правее» М.Н.Каткова, резко
полемизируя в «Нашем времени» Н.Ф.Павлова14 с «Современной летописью» -
катковского «Русского вестника». Он смело выступил против Герцена в
его же «Колоколе», выступил тогда, когда общественное мнение было
за Герцена, и в этой полемике Чичерина с Герценом было гораздо
больше идейного содержания, чем в позднейшей борьбе Каткова с
издателем «Колокола»**.
* Так я охарактеризовал Чичерина еще в 1897 г. См. «На разные темы», с. 86.
** Замечательное «Письмо к издателю „Колокола"» было в нем напечатано в 1858 г. и
перепечатано, как «первый протест русского человека против направления этого
издателя» в 1862 г. в сборнике «Несколько современных вопросов». Исторически
любопытна и психологически характерна даваемая Чичериным, как современником,
характеристика герценовской публицистики. «В обществе юном, которое не привыкло еще
выдерживать внутренние бури и не успело приобрести мужественных добродетелей
гражданской жизни, страстная политическая пропаганда вреднее, нежели где-либо. У
нас общество должно купить себе право на свободу разумным самообладанием, а вы
к чему его приучаете? К раздражительности, к нетерпению, к неустойчивым
требованиям, к неразборчивости средств. Своими желчными выходками, своими не
знающими меры шутками и сарказмами, которые носят на себе заманчивый покров независи-
586

Б.Н.ЧИЧЕРИН
Против Каткова Чичерин в ту эпоху отстаивал сословный строй
аргументами реалистического консерватизма, твердо усвоившего себе,
однако, известные начала либерализма.
Явно под влиянием знаменитого немецкого государствоведа, тоже
гегельянца, Лоренца Штейна, московский профессор в своем
«охранительном либерализме», который он противопоставлял и «либерализму
уличному», и «либерализму оппозиционному»*, отправлялся от
реалистического тезиса, звучащего почти по-марксистски**: «всякая
политическая организация основана на распределении существующих в
народе общественных сил».
Интересно и знаменательно, что против чичеринского направления,
которое он сам сознавал и характеризовал как «особенное направление
в русской политической литературе» и в котором его противники видели
«несчастную доктрину», приносящую «все... в жертву государству»,
доктрину, по которой «все исходит из власти и все возвращается к ней», - в
русской публицистике той эпохи выступили не только «Современник»
в лице самого Чернышевского и «Русское слово» в лице совершенно
ныне забытого публициста Гиероглифова, но и не кто иной, как
главнейший публицист славянофильства Иван Аксаков. Юридическому
историзму Чичерина Аксаков противопоставил исповедание
естественного права***. Тут перед нами столкновение не только мировоззрений, не
только мироощущений, но и темпераментов. Сейчас могут сказать, что
Иван Аксаков был неправ, характеризуя общественно-политическое
мировоззрение Чичерина как «несчастную доктрину», с точки зрения
которой «нет места, вне порядка государственности, никакому
свободному творчеству народного духа». Чичерин вовсе не был и в ту эпоху
ослепленным глашатаем «мертвого государственного механизма», как
утверждал Аксаков. Идеи порядка и свободы имели для Чичерина
одинаковое обаяние.
«Общественное мнение, - писал он тогда, - не бюрократия,
обязанная исполнять и поддерживать данные ей предписания; это -
самостоятельная сила, выражение свободной общественной мысли. Охранитель-
мости суждений, вы потакаете тому легкомысленному отношению к политическим
вопросам, которое и так уже слишком у нас в ходу. Нам нужно независимое
общественное мнение - это едва ли не первая наша потребность; но общественное мнение
умудренное, стойкое, с серьезным взглядом на вещи, с крепким закалом политической
мысли, общественное мнение, которое могло бы служить правительству и опорою в
благих начинаниях, и благоразумною задержкою при ложном направлении» (с. 17-18).
Для этой полемики сейчас уже вполне наступила история и историческая оценка, чего
еще нельзя было сказать в 1897 г.
* См. статью «Различные виды либерализма» в сборнике «Несколько современных
вопросов», с. 185-201.
** Это неудивительно, ибо, как я показал в свое время, экономическое истолкование
истории сложилось у Маркса под влиянием Лоренца Штейна.
*** Об этом см. в моей указанной статье о Чичерине, где приведены цитаты из
Чернышевского, Гиероглифова и Ивана Аксакова.
587

77. Б. Струве
ная партия в обществе может выражать одобрение только тому, что
согласно с ее собственными началами. В ней не найдут сочувствия ни
реакция, ни заискивание популярности, ни подавление свободы, ни
скороспелые нововведения. Но она не станет легкомысленно ополчаться на
власть, подрывать ее кредит, глумиться над мелочами, упуская из вида
существенное, поднимать вопль во имя частных интересов, забывая
общую пользу. Охранительная партия, преимущественно перед другими,
должна быть готова поддерживать власть, когда это только возможно,
потому, что сила власти - первое условие общественного порядка»*.
V
Утверждая, что «исторические начала всегда служат для
охранительной партии самою твердою точкой опоры», Чичерин в то же время
хорошо понимал, что «исторические начала изнашиваются, слабеют,
теряют прежнее свое значение» и что поэтому «держаться их во что бы то
ни стало, при изменившихся обстоятельствах, при новом строении
жизни, значит лишать себя всякой надежды на успех... Если старый
камень силою векового трения обратился в песок, безумно утверждать на
нем здание»**. Чичериным и тогда владела одна «единственная» и
основная мысль либерального консерватизма: «сочетание порядка и
свободы в применении к историческому развитию и современным
потребностям»***.
Консервативный либерализм Чичерина, чуждый и народнической
сентиментальности Кавелина****, и позднейших мнимо
консервативных крайностей Каткова, не имел ни тогда, ни позже никакого успеха
ни в правящих сферах, ни в общественном мнении. Правда, в
Петербурге в 60-х годах в бюрократических кругах иногда превозносили
московского государствоведа, называя его le grand***** Чичерин******, но
там никогда не следовали всерьез за его указаниями в их полноте и по
их духу.
В царствование Александра II Чичерин совершенно определенно в
интереснейшей рукописной записке, подлинник которой в начале XX в.
я держал в своих руках, категорически высказался в пользу русско-
польского примирения и никогда не одобрял антипольской политики
* «Несколько современных вопросов», с. 168-169.
**Там же, с. 155.
*** Там же, с. 7-8.
**** У Кавелина было сильнейшее отталкивание от Чичерина, которого он в своих
письмах презрительно называл «квадратной головой», но, конечно, Чичерин и
умственной силой, и знаниями неизмеримо превосходил Кавелина.
***** великий (франц.). - Ред.
****** См. «Ив. Серг. Аксаков в его письмах», ч. II, т. 4. СПб., 1896, с. 244. Приведено в
моей статье о Чичерине.
588

Б.Н.ЧИЧЕРИН
русского правительства. В таком же духе гораздо позже он выступил с
критикой и осуждением антифинляндской политики царствования
Александра III и Николая II*.
В эпоху Лорис-Меликова15 Чичерин составил записку, в которой
рекомендовал власти конституционную реформу. К этому же сводится и
основной смысл его с присущим ему блеском написанного
произведения «Россия накануне 20-го столетия», изданного на рубеже этого
столетия в Берлине и явившегося как бы политическим завещанием
знаменитого русского государствоведа.
Вообще историческую позицию Чичерина можно изобразить так:
поскольку он верил в реформаторскую роль исторической власти, т.е. в
эпоху великих реформ, в 50-х и 60-х годах, Чичерин выступал как
либеральный консерватор, решительно борясь с крайностями либерального
и радикального общественного мнения. Поскольку же власть стала
упорствовать в реакции, Чичерин выступал как консервативный
либерал против реакционной власти, в интересах государства отстаивая
либеральные начала, защищая уже осуществленные реформы и требуя в
царствование Александра III и, особенно энергично и последовательно,
в царствование Николая II, коренного преобразования нашего
государственного строя.
Таким образом, Чичерин в своем духовно-общественном делании
никогда не переставал неразрывно сочетать консерватизм и
либерализм, являя в этом отношении самую законченную и яркую фигуру в
истории духовного и политического развития России.
Как ясно Чичерин понимал значение начала свободы для будущего
России, показывают следующие его слова, сказанные в самый разгар
освободительных реформ, именно тогда, когда он выяснял русскому
обществу, «что такое охранительные начала?» (так и озаглавлена
цитируемая нами статья):
«В руках консерваторов-рутинистов существующий порядок
обречен на падение... Насилие производит раздражение или равнодушие.
Только мысль, созревшая в самом человеке, дает ту силу воли, то
самообладание, которые необходимы для разумной деятельности. Поэтому
в настоящее время (1862 г.! - П.С), в том положении, в котором
находится Россия, дело первостепенной важности - возникновение в
обществе независимых сил, которые бы поставили себе задачею охранение
порядка и противодействие безрассудным требованиям и
анархическому брожению умов. Только энергия разумного и либерального
консерватизма может спасти русское общество от бесконечного шатания. Ес-
* Указания на эту записку и извлечения из нее можно найти у Барсукова в огромном
своде фактов из духовной и общественной истории России, опубликованном под
названием «Жизнь и труды М.П.Погодина»^
589

П.Б.Струве
ли эта энергия появится не только в правительстве, но и в самом
народе, Россия может без опасения глядеть на свое будущее»*.
Эти слова звучат в наши дни не только как свидетельство
современника, или исторический документ, но и как подлинное историческое
пророчество о крушении, постигшем Россию.
* «Несколько современных вопросов», с. 151 и с. 162. Любопытно отметить, что этот
сборник интереснейших и блестяще написанных публицистических статей Чичерина,
выпущенный в свет в 1862 г., в 1897 г., т.е. через 35 лет, не был распродан и
продавался у издателя К.Т.Солдатенкова, - факт, показывающий, как равнодушна была
русская читающая публика к политическим идеям такого мыслителя, как Чичерин.

П.И. Новгородцев
НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ
В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
(К вопросу о возрождении естественного права)*
«Если бы высшая моральная цель права
оставалась только благочестивым пожеланием, мы
во всяком случае не обманываемся, установляя
правило о необходимости к ней стремиться.
Таков наш нравственный долг, а принимать
нравственный закон в нечто обманчивое - значило
бы высказывать низкое желание отрешиться от
всякого разума и зачислить себя - в своих
основоположениях - наряду с остальным животным
миром в один и тот же механизм природы».
Kant. Rechtslehre, Beschluss
I
Когда в 1896 году в русской юридической литературе были сделаны
первые заявления о необходимости возрождения естественного
права**, эти заявления были встречены с недоверием и сомнением.
Казалось странным и невероятным, чтобы идея, столь решительно
осужденная всем движением мысли XIX века, когда-либо снова воскресла в
качестве законного необходимого понятия философии права. Самый
термин «естественное право» представлялся для современного взгляда
таким невозможным и незаконным сочетанием слов, что одного этого
казалось достаточным, для того чтобы вместе с термином отвергнуть и
самую идею, которую снова выдвигали под этим старым обозначением.
А между тем внимательное изучение новейшей литературы тогда
уже могло навести на мысль, что в этом возрождении
естественно-правовой идеи сказывалась некоторая живая и настоятельная потребность,
* В настоящем 1902 году появилось на русском языке три статьи, касающихся этого
вопроса: враждебная школа естественного права - М.М.Ковалевского' («Вестник
воспитания», февр., напечатана ранее по-французски в 1900 г.), сочувственная - В.М.Гессена2
(«Право», №№ 10 и 11) и примирительная - Н.И.Кареева' («Русск. богатство», апр.). Я
принял во внимание эти статьи при составлении настоящего очерка, в котором я хотел
переработать и развить взгляды, высказанные мною ранее по этому предмету.
** Я говорю о заявлениях, сделанных Л.И. Пстражицким4 в его статье «Введение в науку
политики права» («Киевские у ни вер. известия», авг. и окт. 1896 г.) и автором
настоящего очерка в его книге «Историческая школа юристов» (1896 г., сент.). Г. Петражицкий
высказывался и ранее в том же духе в своих немецких сочинениях (начиная с 1893 г.).
591

П. И. Новгородцев
я сказал бы даже - некоторый необходимый закон научного развития.
Здесь повторился довольно обычный факт возрождения известной
идеи, временно устраненной противоположным направлением мысли,
но по существу своему представляющей необходимое звено в известной
системе понятий.
Направление, которое устранило идею естественного права и которое
в настоящее время само требует известных ограничений, может быть
обозначено как историзм. XIX век вообще отмечен распространением
историзма, и когда теперь приходится говорить о научных
направлениях истекшего столетия, несомненно самым ярким и крупным следует
признать именно это. Везде, во всех областях знания историческая метода
приобрела господствующее положение; вопросы о происхождении, о
генезисе, об эволюции получили первенствующее значение и вытеснили все
прочие, и еще не так давно английский юрист Дайси5 шутливо замечал:
«в наше время лучше быть обвиненным в ереси или даже уличенным в
мелком воровстве, чем быть заподозренным в недостаточно
„историческом" складе ума или в сомнениях насчет универсального значения
исторической методы». Приложение исторической методы, быть может, еще
далеко не везде дало необходимые результаты и далеко не всегда
совершалось с достаточной глубиной; но как миросозерцание, как принцип,
историзм несомненно достиг своего апогея, а вместе с тем и такой
универсальности своих притязаний, которая явно обнаруживала их
чрезмерность и должна была вызвать реакцию. А эта реакция сама собою
должна была привести к возрождению тех идей и приемов мысли, которые
были отвергнуты или забыты под влиянием предшествующих увлечений.
Необходимость этого возрождения еще более усиливалась тем
обстоятельством, что историческое направление, по своему
первоначальному происхождению, было не только научной доктриной, но также и
определенным настроением. За ним скрывалось
морально-практическое миросозерцание той эпохи, которая не хотела более верить в
творчество личности, в могущество разума, в силу законодательного
почина, одним словом, во все те слова и лозунги, которые составляли
священное credo просветительной философии XVIII века и придавали ее
произведениям такой поднимающий, пророческий тон. Представители
историзма, в противоположность этому, говорили о внутренних,
незаметно действующих силах истории, о естественном совершенстве ее
собственных органических созиданий, о необходимости для отдельных
лиц преклониться пред этим общим ходом истории и признать его
неотвратимость и его благодетельность. Позднейшее развитие мысли
сняло с этого созерцания покровы реакционной романтики и ввело всю
совокупность исторических понятий в более спокойное русло
объективно-научного течения; но те новые формулы, которые затем последо-
592

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
вательно вводились в число основ исторической методы, были как
будто бы только подкреплением того первоначального взгляда, согласно с
которым для исторического созерцания общий ход событий есть все, а
личность - ничто. Прежняя формула об органическом действии
национального духа сменилась потом более конкретным представлением о
значении среды и эпохи, далее среда была разложена на классы, а
классы на группы; но как бы ни видоизменялось основное понятие,
сущность его оставалась все та же: представление о связи личности с
некоторой объемлющей ее средой, объясняющей ее жизнь, ее стремления, ее
идеалы. А это представление было косвенной поддержкой для той
проповеди о смирении личности пред общим ходом событий, с которой
историческое созерцание выступило первоначально.
Я не хочу здесь отрицать некоторых исключений, пытавшихся в
пределах исторического воззрения отстоять значение личности. Еще менее
приходит мне в голову из-за практических выводов умалять высокие
научные заслуги методы. Само собою разумеется, что ценность
научных принципов не может измеряться тем или другим практическим
последствием, которое из них выводят. И если, в частности, говорить об
историческом принципе, то несомненно, что в научном своем
приложении он давал тем более блистательные результаты, чем более он
сохранял свойственные ему особенности. Историческое понимание явлений
становилось тем глубже и полнее, чем более оно проникалось
стремлением рассматривать все явления в процессе их закономерного развития
и приводить их в связь со всей совокупностью обусловливающих их
причин. Сущность исторического принципа заключалась ведь не в чем
ином, как в исследовании всех явлений и всех ценностей - чтобы
употребить выражение, получающее и у нас право гражданства, - с точки
зрения их развития в условиях известной среды и эпохи.
Не случайным поэтому явилось то обстоятельство, что дальнейшее
развитие исторической методы лишь подчеркивало и закрепляло
первоначальное стремление историзма ввести личность в круг непреклонной
закономерности и связать ее неразрывной связью с окружающей
обстановкой. Личность все более исчезала, стушевывалась пред средою, и
настоящим объектом исторического изучения все более становилась жизнь
масс. С исторической точки зрения самые возвышенные проявления
личности, как и самые элементарные ее потребности, должны одинаково
объясняться общими условиями окружающей среды. Героические
подвиги и гениальные мысли не менее, чем среднее дело среднего человека,
должны приводиться в связь с незримой, но плодотворной работой масс,
подготовляющей в недрах своих эффектное появление гениев и героев.
Дальнейшая разработка исторической методологии должна
определить, в какей мере и в каких формах все эти стремления историзма мо-
593

П. И. Новгородце«
гут быть санкционированы более глубоким философским
исследованием. Работы Зиммеля6, Ксенополя7 и в особенности Риккерта8, недавно
закончившего свое замечательное сочинение по теории исторического
познания, обещают дать нам в этом отношении несравненно более, чем
довольно утомительные споры Лампрехта" с новоранкианцами*. Но
уже теперь ясно обозначается, что в одном пункте историческая метода
несомненно хватила через край и превысила свою компетенцию. Я
имею в виду ее отношение к ценностям, к тем безусловным идеалам и
стремлениям, носителем которых является человек.
Было вполне законно и необходимо, когда историки постарались
ввести эти идеалы и стремления в сферу своего специального
рассмотрения и подвергнуть их анализу со стороны их временного
исторического выражения в различные эпохи. Но исследование этой
исторической оболочки идеальных ценностей могло ли приводить к какому-либо
заключению и о самой их сущности? Можно ли было говорить, что
изменчивость человеческих идеалов, наблюдаемая в истории,
характеризует и самую их основу; что те безусловные ценности, которые
философия издавна связывала с безусловной человеческой личностью,
изменчивы и относительны по самому своему существу? Трудно понять,
каким образом элементарное философское разграничение вопросов о
временном развитии и внутреннем значении явлений осталось чуждым
для многих представителей историзма. Но как раз на забвении этого
разграничения или на недостаточном внимании к нему утверждается до
бесконечности часто повторяющийся взгляд, что истина, красота,
добро изменчивы и относительны, как все в истории, и что достаточным
удостоверением этой изменчивости служат наблюдения над сменой их
исторических выражений. Вместе с понятием о безусловной и
автономной человеческой личности и все эти ценности, вытекающие из ее
безусловной природы, были поглощены в потоке исторического развития и
поставлены в связь с материальной жизнью масс.
Для последовательно идущего исторического рассмотрения этот
вывод был вполне естественным, но это не значит, что он был совершенно
основательным. Понятие личности и связанных с нею безусловных
начал чуждо и недоступно для исторической методы. Она может подойти
к этим началам только со стороны, приблизиться только к их
поверхности. Далее должен начаться особый философский анализ. И если
историческое созерцание, забывши свои границы, пытается его отвергнуть,
отвергая вместе с ним и подлежащие его ведению абсолютные ценности,
здесь совершается незаконное превышение компетенции. Философия
должна восстановить свои права и указать истории ее пределы.
* Не могу не упомянуть здесь недавно вышедшей в свет книги Ласка'" (Dr. Emil Lask. Fich-
tes Idealismus und die Geschichte. Tübingen u. Leipzig, 1902 г.), важной для нас по своим
соображениям о методологической связи понятий общества и истории. См. S. 240 ЛГ.
594

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
Неудивительно, если первые указания этого рода были сделаны со
стороны писателей, интересовавшихся постановкой моральной
проблемы. Для моральной философии была в особенности чувствительна эта
попытка претворить идеальные ценности в относительные и
временные, условные по своему происхождению и значению. Ведь это значило
отказаться от того, что издавна признавалось основой нравственности.
Легче было примириться с относительностью теоретических
положений, тем более что в этой области никому не приходило в голову
провести до конца точку зрения исторического релятивизма и доказать,
например, что все научные аксиомы и законы изменчивы и относительны.
Но в применении к нравственным понятиям эту мысль проводили с
особенным старанием, доказывая, что вся нравственность выросла из
ничего, на почве простого эгоизма и расчета, приспособленных
долговременным процессом эволюции к разумному и целесообразному
проявлению для достижения общих целей. Выросшая из эгоизма, постоянно
изменяющаяся, совершенно условная, нравственность утрачивала черты
абсолютного долженствования, присущего самой сущности человека и
составляющего внутренний закон его воли. Таким образом самое
дорогое убеждение морального сознания - вера в безусловное нравственное
призвание личности - подрывалась в корне. Нравственная философия
должна была восстать против этих святотатственных посягательств и
выступить на защиту той своей основы, без которой она немыслима. А
в то время как философия нравственного идеализма выступала на
защиту самостоятельного нравственного начала и безусловного права
личности возвышаться над историей и произносить над ней свой суд и свою
оценку, там и здесь совершались глубокие процессы жизни,
предвозвещавшие грядущее творчество новых форм. Снова чувствовалось веяние
созидательного духа истории. Мысль невольно призывалась к тому,
чтобы думать о задачах и призвании личности, чрез которую
совершается прогресс истории. От прошлого она обращалась к будущему. И как
обыкновенно это бывает, то будущее, которое оставалось желанным, но
неопределенным и неясным, заставляло думать о правильной
постановке целей и средств, о выяснении идеалов и стремлений.
Вот в каком сочетании старых начал и новых задач следует, как мне
кажется, объяснять совершающееся на наших глазах возрождение
естественного права. Идея естественного права явилась лишь частным
отражением более общего миросозерцания и более широкого морально-
практического настроения. Еще прежде чем о ней заговорили новейшие
юристы, она нашла для себя место среди политических идей
прогрессивных партий. В России она была недавно усвоена теми
публицистами, которые с одинаковой чуткостью относились и к текущим запросам
жизни, и к проблемам общего философского мировоззрения. Но для ее
595

П. И. Новгородцев
возрождения в пределах юриспруденции были еще и свои специальные
поводы, о которых здесь также необходимо упомянуть.
II
Говоря об этих специальных поводах, я имею в виду главным образом
немецкую юридическую литературу, в которой за последнее время с
большой настойчивостью повторяют о необходимости новых научных
путей. Вот уже скоро десять лет* , как стали говорить, что юридическая
наука хотя и выполняет некоторую важную и насущную работу, но не
выполняет всего того, что можно и должно от нее требовать. Стали
раздаваться упреки в уклонении от некоторых важных и высоких задач,
пренебрегаемых современной юриспруденцией к ущербу и для общего
блага, и для ее собственной репутации. Для того, кто сколько-нибудь
знаком с развитием юридической литературы за последние годы, не
может быть никакого сомнения, что эти упреки стоят в ближайшей связи
с одним крупным явлением в области немецкого законодательства. Я
говорю о введении в Германии общего гражданского кодекса,
который, удовлетворяя давнишним желаниям немецких патриотов, должен
был положить конец разнообразию местных прав и господству права
римского. Само собою, что этот крупный факт должен был сразу
привести в движение всех мыслящих юристов. Для составления нового
кодекса должна была совершиться колоссальная законодательная работа,
к которой были привлечены самые выдающиеся ученые и практики
Германии и которая продолжалась около 20 лет. Для наличной
юридической науки такая работа всегда является пробным камнем: в ней
обнаруживается, как и чем сильна текущая мысль и чего ей не хватает;
обнаруживается характер ее идеалов и стремлений, ее бедность или богатство в
этом отношении. Все это должно было обнаружиться и здесь. И что же,
когда появился первый проект кодекса, - плод прилежной 14-летней
работы, - последовало всеобщее разочарование. Стали говорить о том,
что проект отличается отсутствием живого творчества и рабским
подражанием римским образцам; его назвали, ввиду этого, извлечением из
пандект, разделенным по параграфам. После того проект был еще раз
переделан и усовершенствован; но и в этом втором издании он опять
продолжал вызывать сетования по поводу своего римского характера и
по поводу недостатка новых и смелых стремлений, отвечающих новым
потребностям времени. Объяснение этих недостатков проекта критики
его видели в существующих приемах юриспруденции, в ее излишней
преданности авторитетам, в отсутствии у нее критического чутья. Здесь
* Я считаю с 1893 г., когда появилось в немецкой литературе первое заявление этого
рода, принадлежавшее Петражицкому. Цитируемые ниже сходные заявления Офнера,
Менгера" и Нейкампа относятся к 1894 и 1895 годам.
596

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
я могу говорить словами одного из этих критиков, нападавших на
проект, Антона Менгера: «60-70 лет в немецкой науке права господствовал
почти безусловный принцип авторитета, была заглушаема всякая
критика существующего. Чего же можно было ожидать после этого от
составителей гражданского уложения, как не извлечения из пандект,
разделенного по параграфам? Наука, проникнутая верой в авторитет,
может, конечно, удовлетворять потребностям мелкого научного обихода;
но для решения великих задач ей прежде всего необходим свободный
критический дух по отношению к существующим мнениям и
учреждениям».
Голос Менгера не был единичным. Наряду с ним в том же духе
высказались и другие. Их общее мнение состояло в том, что наука права
должна стать более свободной по своим стремлениям, более широкой по
своим задачам, более научной по приемам. Виндшейд назвал как-то
юриспруденцию служанкой законодательства, - служанкой с короной власти,
прибавлял он в утешение юристам. Теперь требуют, чтобы этому
рабству был положен конец. Корона на голове служанки, замечает Офнер,
может только обозначать, чем была или чем должна быть эта служанка;
знаком ее действительного положения остаются цепи. А между тем наука
должна быть свободна; доктрина, которая находится в услужении,
отказывается от значения науки. Пока юриспруденция, заключает Офнер, не
покинет своего ложного пути и будет оставаться только истолкователь-
ницей действующего законодательства, она не может быть научной. Она
должна усвоить более широкую точку зрения социального изучения и
принять участие в благородной задаче преобразования права*. Офнер,
как и Менгер, одинаково требуют, чтобы наука права расширила свой
кругозор и свои задачи в сторону творчества новых правовых форм.
Для нас особенно любопытно отметить, что эти стремления не
остались чужды и представителям исторической школы. Так Нейкамп,
объявляя себя сторонником исторического направления, в то же время
примыкает к тем новейшим юристам, которые упрекают свою науку в
недостатке преобразовательных стремлений. Повторяя и продолжая мысли,
еще ранее его высказанные Иерингом12, Меркелем, Гёльдером и Офне-
ром, Нейкамп старается связать преобразовательную функцию
юриспруденции с основными посылками исторической школы. Савиньи13
устранил из юриспруденции вопрос о преобразовании права, считая этот
вопрос вытекающим из основ естественно-правовой философии, и в этом
отношении последующая наука осталась верной его примеру. Но в этом
была его ошибка, стоявшая в противоречии с духом его учения. Он сам
говорил, что развитие права не знает остановки, что оно будет так же
продолжаться в будущем, как совершалось в прошлом, - по тому же за-
* Ofner. Studien socialer Jurisprudenz. Wien, 1894, SS. 1-29, особенно SS. 5 и 21.
597

П. И. Новгородцев
кону внутренней необходимости. Но в таком случае, замечает Нейкамп,
юриспруденция должна так же обращать свой взор к будущему, как и к
прошлому. Из истории права, из ее внутренних законов она должна
выводить те пути, по которым пойдет его дальнейшее развитие, и эта
задача есть настоящая органическая часть юридической науки*.
Пренебрежение ею со стороны юристов доказывает, насколько их наука далека от
своих насущных задач и от интересов действительной жизни**.
Но, быть может, самые горячие упреки были сделаны
юриспруденции не в Германии, а в России, на страницах нового юридического
журнала, который характерно назвал себя «Вестником права». В передовой
статье, которой открылся этот журнал, припоминались заслуги старой
науки права, когда в ней господствовало направление естественного
права, когда она жила в союзе и дружбе с философией. Эта старая
наука права «боролась за свободу, за равенство, за мир, правду и
братство между людьми и народами. Мощное слово ее разрушало вековые
предрассудки и суеверия в праве, насаждало просвещенное и гуманное
истинное право и справедливость». Обращаясь затем к современной
науке права, петербургский журнал спрашивает: «кого и на какие дела
воодушевляют учения теперешней юриспруденции? Куда она ведет
человечество? Никуда она его не ведет, ибо никто ее руководства не
слушает и не ждет. Вне ее круга, своего рода ремесленного цеха, никто,
по-видимому, не знает и не интересуется знать, чем она занимается, какие
темы она обсуждает и как она их решает». Из дальнейших разъяснений
мы узнаем, что и здесь главный недостаток юриспруденции
усматривается в том, что в ней заглушён критический дух и глубокие
философские стремления, что в ней возобладали практические интересы и
работа ее сделалась мелкой, цеховой и замкнутой. Нужно создать особую
дисциплину - политику права, нужно возродить дух критики и
идеальных стремлений; тогда произойдет «возвращение к заветам лучших и
славных времен науки права». Она усвоит себе опять творческую
функцию, усвоит твердые принципы и будет вновь служить «вечному
идеалу любви к человеку и высшей справедливости»***.
В свое время за этими смелыми и красноречивыми тирадами
неподписанного введения усмотрели влияние того русского ученого, для
которого немецкая школа была только лучшим поводом проявить
оригинальную свежесть мысли и свободное отношение к старым авторитетам.
Русский критик скрывал, очевидно, за собою того писателя, который с
удивительной силой диалектики старался раскрыть пробелы
существующей методы и заставить говорить о себе лучших юристов Германии.
* Neukamp. Einleitung in eine Entwicklungsgeschichte des Rechts. Berlin, 1895, SS. 61 IT.
** Ibid., S. XIV.
*** «Вестник права», 1899 г., янв.
598

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
Я считаю излишним умножать количество приведенных цитат
другими сходными заявлениями. Но я не могу не упомянуть здесь о том
удивительном росте интереса к идее естественного права, на который
уже было указано в блестящей статье В.М.Гессена: «Возрождение
естественного права»*. Каждый год приносит нам то новое и авторитетное
осуждение исторической школы, то попытку новой разработки
проблемы естественного права. Возрождение интересующей нас доктрины и
критическое отношение к старым основам юриспруденции в последние
годы может быть отмечено и во Франции. В 1899 г. дижонский
профессор Жени опубликовал свой интересный труд («Méthode d'interprétation
et sources en droit privé»), который представляет протест против
традиционной юриспруденции**. В 1900 г. Танон и Деландр высказались
против односторонностей историзма и социологизма, исключающих
идеальные построения***; а в настоящем, 1902 г., новый юридический
журнал, издающийся во Франции, уже предложил своим читателям
статью Салейля, характеризующую возрождение естественного права в
немецкой и французской литературе****. Что касается Германии, то и
здесь мы можем указать за два последние года интересные
литературные новости. Упомяну в особенности брошюру Бюлова*****,
доказывающего немецким юристам, что они слишком много изучали историю
права, отвлекшую их от живых задач действительности; отмечу статью
* См.: «Право», №№ 10 и 11. Статья вышла также отдельной брошюрой.
** Отношение deny к естественному праву им самим формулируется на с. 473-491.
Интересно, что и у него мы находим то же сознание «социальной миссии» права.
*** Этюд Тапоп'а носит заглавие: «L évolution du droil et la conscience sociale» (Paris,
1900). Критикуя односторонность исторической школы, автор отстаивает вместе с
тем принципиальное изучение права, хотя и стремится поставить это изучение на
почву исторических данных. В этом смысле он занимает положение, сходное с
Нейкампом, о котором сочувственно отзывается (с. 41). Критика Деландра (Des-
landres. La crise de la science politique, в журнале «Revue du droit public et de la
science politique» за 1900 г.) направлена против социологии и против односторонней
юридической методы во имя живой и настоятельной потребности политики к
выяснению путей будущего. Указывая «l'insuffisance radicale de la méthode
sociologique» («крайнюю недостаточность социологического метода» (франц.). - Ред.),
он в сущности формулирует проблему естественного права, когда говорит: «la
science politique ne peut donc pas se borner à la description du passé et du présent, elle ne
peut pas n'être qu'explicative et descriptive, clic doit apprécier le présent, elle doit aussi
se tourner vers l'avenir et inventer» (p. 276) («политическая наука не может, стало
быть, ограничиваться описанием прошлого и настоящего, она не может быть
только объяснительной и описательной, она должна оценивать настоящее,
поворачиваться к будущему и сочинять» (франц.). - Ред.). Это то же самое
требование, которое беспрестанно повторяется за последнее время юристами.
**** Статья Салейля (Saleilles) озаглавлена «École historique et droit naturel d'après
quelques ouvrages récents», a новый журнал называется «Revue trimestrielle de droit
civil». Судя по вступительной статье Эсмена («La jurisprudence el la doctrine»),
журнал ставит для изучения гражданского права требование расширения
перспектив и усвоения новых приемов.
***** Bülov О. Heilere und ernste Betrachtungen über die Rechtswissenschaft (в первом
анонимном издании того же 1901 г.: «Briefe eines Unbekannten über die
Rechtswissenschaft»), см. особенно четвертое и пятос-письмо.
599

77. И. Новгородцев
Л.Савиньи о методе естественного права* и, наконец, новую книгу
Штаммлера14, пытающегося, независимо от Жени, но в том же духе,
внести свет высших принципов и обобщений в обработку и применение
положительного права**. Работы Штаммлера и Жени и
предшествующие им по времени труды Петражицкого как нельзя лучше
свидетельствуют, что новое движение в юриспруденции не ограничивается
одними общими заявлениями, но старается придать своим началам
практическое приложение. Теперь уже невозможно сомневаться в том, что
юриспруденция стоит накануне нового формулирования своих задач и
приемов. Трудно ожидать, конечно, чтобы это реформаторское
движение сразу охватило весь юридический мир. Успех в этом отношении
зависит не столько от отдельных опытов и заявлений, сколько от общей
подготовленности юристов к участию в той созидательной работе, к
которой их призывают. Для того чтобы быть к этому готовой,
юридическая наука не только должна воспринять более глубокие
философские стремления, но сверх того еще и проникнуться живым чутьем
действительности, умением слышать неумолкающее биение жизни и
отзываться на великие задачи времени. Созидательная работа мысли в
области правовых идеалов не может прекратиться, но она может остаться
чуждой для юристов. Однако крупной и знаменательной работа
юриспруденции может быть только тогда, когда она исходит от идеальных
начал и вдохновляется ими; когда она, свободно обозревая свой
материал, возвышается над ним во имя высших принципов. Без этого ей
остается полезная, конечно, но чисто техническая задача приспособления
законодательного материала для нужд практического оборота.
Возвращаясь еще раз к приведенным выше заявлениям о
необходимости восполнить задачи юриспруденции разработкой путей будущего
развития права, я отмечу, что эти заявления связывают обыкновенно
указываемую ими новую задачу с однохарактерным стремлением
старого естественного права. Даже Нейкамп говорит, что тот важный
вопрос, который он поднимает, давно уже разрабатывался естественно-
правовой доктриной (S. 67). Таким образом, прямо или косвенно
авторы этих заявлений приходят к признанию заслуг естественного права.
Если не все они хотят возрождения его методы, то все требуют
восстановления той проблемы, которая всегда была для него центральной,
т.е. проблемы преобразования права. Дух созидания и творчества,
который повеял в немецкой юриспруденции при подготовке нового
гражданского уложения, невольно отразился на понимании задач науки.
* Savigny L.v. Das Naturrcchlsproblcm und die Methode seiner Lösung, в журн. Schmollcr's
Jahrbuch für Gesetzgebung, Verwaltung und Volkswirtschaft, 1901. Bd. XXV, Zweit. Heft,
S. 25 ff.
** Я говорю о недавно появившемся сочинении Штаммлера: «Die Lehre von dem richtigen
Rechte», Berlin, 1902. О способе применения принципов нормального права к
объяснению действующего права см. S. 201 ff.
600

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
Старые рамки исторической школы оказываются узкими; требуются
новые пути и приемы. Но подготовление гражданского кодекса было
для этого только частным поводом. У тех юристов, которые более
сознательно и твердо выступали с предложением новых научных
перспектив, чувствовалось сознание некоторых коренных запросов текущей
эпохи, с которыми юрист должен считаться. Для них было ясно, что
речь идет не о мелких технических поправках, которые вполне
выполнимы при помощи средств наличной науки, а о серьезной
принципиальной переработке многих частей права. Было очевидно, что гражданское
законодательство должно вступить в новую эру, и промелькнувшая там
и здесь мысль о социальных задачах частного права свидетельствовала
о том, что юристы не остались чужды предчувствию новой эры. Но
именно эта потребность принципиальной переработки права
наталкивала на мысль о создании новой юридической дисциплины. Тут уже
недостаточны были технические средства юриспруденции. Необходима
была гораздо более широкая система научных понятий и средств, для
того чтобы выйти за черту мелкой техники.
Таким образом, мы приходим к заключению, что и в немецкой
литературе возрождение естественного права вызывается глубокой
потребностью жизни, которая, настойчиво заявляя о себе, обращает мысль к
новым перспективам. Если теперь идея естественного права делает, по
словам В.М.Гессена, «с каждым годом, почти с каждым днем,
чудовищно-быстрые успехи», то это объясняется тем, что дни исключительного
историзма сочтены. Принципиальная обработка правовых принципов,
выяснение идеалов будущего, преобразование права в свете новых
жизненных начал требует особых приемов мысли и особой научной
подготовки. Одной истории права, даже и в той постановке, о которой
говорит Нейкамп, здесь недостаточно. Напротив, тут прямо требуется
разрыв с традициями исключительного историзма и переход к новым
точкам зрения. Требуется именно возрождение естественного права с его
априорной методой, с идеальными стремлениями, с признанием
самостоятельного значения за нравственным началом и нормативным
рассмотрением. Вот пункт, который необходимо выяснить подробнее.
III
Совершающееся на наших глазах возрождение естественного права,
как мы видели, находится в связи с тем предчувствием новых
жизненных форм, которое невольно обращает мысль от настоящего к
будущему. Эта связь естественно-правовой доктрины с созиданием новых
правовых форм, объясняя ее распространение в наше время, вместе с тем
раскрывает и ту постоянную потребность, которая и прежде неизменно
601

П. И. Новгородцев
приводила к естественно-правовым построениям. Это - потребность
сознательно идти навстречу будущему и осуществлять в нем, еще
неопределенном и как бы находящемся в нашей власти, наши идеальные
стремления и надежды. Особенно ярко сказывается эта потребность в
эпохи кризисов и переломов, когда старые формы жизни явно
обнаруживают свою ветхость, когда обществом овладевает нетерпеливая
жажда новых порядков. Но в большей или меньшей степени необходимость
изменений и усовершенствований в праве чувствуется постоянно, в
связи с постоянным изменением жизни. Те законы и учреждения, которые
в каждом обществе охраняются властью и судами и составляют его
положительное право, никогда не могут быть совершенными. Они
никогда не могут примирить интересы разнообразных групп, составляющих
общество, и еще менее того могут они раз навсегда определить
справедливый уклад жизни, не нуждающийся ни в каких изменениях с течением
времени. Жизнь постоянно уходит вперед и требует для себя новых
определений. Отсюда постоянное недовольство существующим, еще не
успевшим измениться правом; отсюда и требования лучшего, идеального,
естественного права. Мысль человеческая имеет это свойство жить не
только в настоящем, но и в будущем, переносить в него свои идеалы и
стремления, и в этом смысле естественно-правовые построения
являются неотъемлемым свойством нашего духа и свидетельством его
высшего призвания. Общество, которое перестало бы создавать идеальные
построения, было бы мертвым обществом; эти построения каждый раз
показывают, что в нем есть дух жив, есть движение нравственного
чувства и сознания. И всегда эти построения приводятся в связь с правом
как той формой общественной жизни, которая определяет внешние
условия ее бытия, имеющие огромное значение и для нравственного
развития. Внешние правовые формы далеко не безразличны для наших
нравственных целей: от качества этих форм, от их соответствия
нравственному началу зависит, находит ли человек в данной среде гнетущую
его необеспеченность свободы или счастливую возможность
беспрепятственно развивать свои силы. Из этой связи внешней общественной
формы с нравственными стремлениями лиц неизбежно вытекает
потребность совершенствовать право, приближая его к идеальным целям.
В историческом развитии естественно-правовой доктрины этот
момент идеального построения соединялся еще с другим моментом,
который находился с ним в связи, но не был с ним однороден. Устанавливая
идеальные требования, часто говорили, что они вытекают из самой
природы; отсюда и название: естественное право. Этому
предположению о существовании права, вытекающего из природы, способствовало
между прочим и то наблюдение, что среди определений каждого права
есть известные положения, как бы не зависящие от произвола людей и
602

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
предначертанные самой природой. Таковы, например, нормы,
определяющие различие людей в зависимости от возраста, разделение вещей на
различные юридические категории в связи с различием их естественных
свойств и т.п. Это наблюдение заставляло в самом действующем праве
открывать следы права естественного и отличать в юридических
установлениях неизменные и естественные определения от изменчивых и
произвольных. Таким образом, концепция естественного права издавна
имела двоякий состав: она покоилась на практическом требовании более
совершенного права и на теоретическом наблюдении естественной
необходимости известных правоположений. Эти два элемента могли
поддерживать друг друга, но не могли быть сведены один к другому: в первом
случае естественное право ставится над положительным, во втором - оно
является лишь известной частью положительного права; в одном случае
оно рассматривается как идеальная норма, еще не осуществившаяся в
данном праве и, может быть, даже ни в одном из существующих прав; в
другом - как общераспространенный факт, присущий каждому праву.
Очевидно, что были различные понятия, далеко не однородные по
своему философскому значению. То обстоятельство, что они часто
смешивались и неправильно сближались, не препятствовало тому первому -
идеальному и нормативному - элементу выступать с особенной яркостью,
но оно часто наделяло его такими чертами, которые порождали
недоразумения относительно самого его существа. Предположение, что
естественное право предначертано самой природой и что прямым
свидетельством тому служит распространение некоторых его частей у всех народов,
приводило к мысли, что можно и все его положения вывести из
неизменных велений природы и таким образом создать систему норм, пригодную
для всеобщего распространения в качестве вечного и неизменного
образца. Это заключение о естественном праве, неизменном для всех времен и
народов, вовсе не стояло в неразрывной связи с той первой мыслью о
возможности и необходимости идеальных построений. Было бы не трудно
доказать ссылками на историю философии права, что очень многие
философы еще задолго до исторической школы и XIX-го столетия
прекрасно понимали изменчивость правовых идеалов. Сплошное обвинение всех
их в том, что они признавали правовой идеал с чертами безусловного и
неизменного содержания, есть одно из тех поспешных обобщений,
которые, сотни раз повторяясь без проверки, приобретают, как бы по
давности, право истины, не принадлежавшее им ранее. Заключение некоторых
о неизменности идеальных норм превратилось в обвинение против всех,
и впоследствии на этом недоразумении историческая школа основала
свою легкую победу над естественным правом.
Я хотел бы здесь в особенности подчеркнуть, что правильное
понимание естественно-правовой идеи возможно только при том условии, ес-
603

П. И. Новгородцев
ли мы будем иметь в виду историческую двойственность нашей
доктрины и вытекавшее отсюда смешение понятий. Никто из современных
сторонников школы не думает реабилитировать старые заблуждения ее, и
когда новейшим юристам бросают упрек в стремлении «воскресить
учение о jus, quod natura omnia animalia docuit»*, то на это легко ответить
ссылкой на невозможность отвечать за чужие ошибки. Я не знаю, кто
будет в наше время поддерживать эту весьма неглубокую философию
Ульпиана15 или даже более позднее учение о прирожденном человеку
чувстве справедливости, не изменяющемся с течением времени в своем
содержании. Столь привычная теперь формула «естественного права с
изменчивым содержанием»**, введенная впервые Штаммлером, равно
как и название «эволюционное естественное право», недавно
употребленное проф. Гессеном, достаточно говорят о том, насколько
современные представители школы считаются с бесспорным фактом
изменчивости правовых идеалов. Я постараюсь показать ниже***, что в данном
случае они не только отдают должное историческому взгляду, но не
менее того находятся в соответствии с основами своей собственной
морально-философской точки зрения, которая прямо этого требует****.
Но нас могут спросить, где же здесь разрыв с историческим
созерцанием. Историзм нисколько не отвергает необходимого появления
правовых идеалов, и если кто допустил, что они изменяются с течением
времени, в связи со всем ходом жизни, тот как будто бы отрекся от
всякого родства со старой естественно-правовой школой? Разве Нейкамп
не показал еще недавно возможности постановки того же вопроса о
новых формах права на почве исторической школы. И разве другие
историки и социологи до него и после него не ставили этой же самой
проблемы, не прибегая ни к каким естественно-правовым понятиям и
совершенно чуждые стремлению воскресить доктрину, для которой, как
им казалось, нет более возврата?
Поставив эти вопросы, я подошел к самому важному пункту своего
изложения. Речь идет здесь о том, чтобы произвести точное размежева-
* законе, которому учит вся живая природа (;шт.). - Ред.
** Как показывает статья Салейля, эта формула начинает усваиваться и французской
литературой - «le droit nalurcl à contenu variable».
***Cm.c.631.
**** Упрек естественному праву, цитированный в тексте, мы нашли в статье
М.М.Ковалевского. Если почтенный ученый в этом именно смысле понимает необходимость
для социологии «вступить в открытую борьбу» с возродившейся доктриной
естественного права, то эта борьба была бы совершенно понятной, если бы только она не
была запоздалой, ввиду отсутствия в наше время эпигонов не только Ульпиана, но
даже и Гуго Гроция'\ Что касается действительных основ современной
естественно-правовой доктрины, то они нисколько не затронуты статьей проф. Ковалевского, если не
считать его мимолетного упоминания о категорическом императиве Канта и
замечаний о связи этой доктрины с метафизикой. Но теперь уже нельзя, как 20 лет назад,
одним произнесением слова «метафизика» осудить то или другое учение. С тех пор и в
России философское развитие сделало некоторые успехи, и старая манера заменять в
отношении к метафизике аргументы словами никого более не удовлетворяет.
604

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
ние нашей философской доктрины от позитивно-исторического
взгляда. Необходимо показать, что для решения вопросов, которые ставила
прежде и ставит теперь естественно-правовая школа, одной
исторической методы недостаточно, что тут мы вступаем в особую область,
самостоятельную по своим приемам и задачам и совершенно не
совпадающую с областью исторического изучения. Для этого прежде всего
следует ясно поставить естественно-правовую проблему и затем показать
отношение к ней исторического созерцания.
Мы видели, что основной вопрос естественного права есть вопрос о
праве будущего. Но всякий раз, когда этот вопрос ставился в своей
настоящей строгости и чистоте, будущее приводилось в связь с известным
нравственным идеалом. Потребность, которою вызывалось его
построение, состояла в том, что настоящее представлялось в том или другом
отношении несовершенным. Поэтому от будущего права ожидали не
простого результата данных условий, а результата идеального и
желательного. Мысль обращалась не к тому, что будет в силу естественных причин,
а к тому, что должно быть в соответствии с нравственным законом. По
основному смыслу проблемы, построение будущего было вместе с тем и
оценкой настоящего, а эта оценка производилась не с точки зрения
причинной исторической последовательности, а с точки зрения
нравственного долженствования. То или другое явление могло быть исторически
неизбежным, а естественное право, в силу своего морального идеала,
объявляло его нравственно негодным. Таким образом, ясно и отчетливо
поставленный вопрос естественного права имеет совершенно особый и
самостоятельный смысл, резко отличающий его от чисто исторического
вопроса о развитии права. Задача состоит в данном случае вовсе не в том,
чтобы дать теорию правообразования, объясняющую естественное
развитие правовых институтов, а чтобы установить моральные требования,
предписывающие идеальные пути развития. Цель заключается не в
объяснении, а в оценке явлений, совершаемой независимо от того, как эти
явления развивались в прошлом и как они имеют развиваться в будущем.
Соответственно с вопросом, и метода естественного права имеет
особый и самостоятельный характер. Предназначенная к тому, чтобы
дать критерий для оценки истории, она не может почерпать своих
исходных начал из самой же истории. На вопрос о том, что должно быть,
знание того, что было и что есть, не может дать ответа. Здесь
необходимо обратиться к априорным указаниям нравственного сознания,
которое в своем независимом от всякого опыта существе содержит данные
для оценки любого опытного материала*.
* Я вынужден здесь повторить с возможной краткостью некоторые основные положения
моральной философии. Более подробное изложение этих начал я имел случай дать в
своей Книге: «Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве» (М., 1901 г.), в главе,
посвященной Канту.
605

П. И. Новгородцев
Таково значение естественно-правовой проблемы. Для
исторического созерцания, сохраняющего верность своим принципам, возможно
троякое отношение к этой проблеме. Оно может или миновать ее, как
лежащую вне границ его компетенции, или совершенно ее отвергнуть
как незаконную, или, наконец, заменить ее некоторой другой
проблемой, сходной с нею по виду, но различной по существу.
Первый выход есть, с нашей точки зрения, единственно
правильный. Нравственная проблема неразрешима в терминах историзма и
недоступна позитивной методе. Оставаясь в своих собственных пределах,
историзм не может сказать ничего ни за, ни против этой проблемы, для
утверждения или отрицания которой требуется особое философское, и
в частности гносеологическое доказательство: данные истории имеют
здесь весьма относительное значение. Единственный довод, который
историческое направление приводит против самостоятельности
нравственной проблемы, есть эмпирическое наблюдение над исторической
изменчивостью нравственных понятий. Отсюда заключают, что вся
нравственность есть продукт истории, всецело зависящий от
временных и местных условий. На этом основании считают возможным
разложить нравственный идеал, весь и без остатка, на совокупность
обусловливающих его эмпирических элементов, и самое понятие должного
свести к известному виду естественной необходимости. Но здесь
происходит та же самая ошибка, как в том случае, когда пытаются объяснить
человеческое сознание материальными условиями и выдать его за
известное свойство материи. Незаметный для поверхностной мысли
логический скачок принимается за естественный переход понятий, между
которыми на самом деле непроходимая бездна.
Второй выход историзма, состоящий в отрицании естественного
права, есть уже превышение компетенции. В наиболее последовательной
форме это отрицание совершается там, где отвергается не только
метода, но и самая проблема естественного права как проблема
нравственной оценки, переходящей от существующего к долженствующему. Такое
полное отрицание естественно-правовой проблемы мы и находим в
воззрениях старой исторической школы юристов. Савиньи думал, что
выдвинутая им точка зрения исторической необходимости и
закономерности исключает самую возможность оценки и критики права: если все
право создается действием неотвратимых исторических сил, то казалось,
что всякая попытка критиковать исторический процесс не более
основательна, чем попытка критиковать стихийные процессы природы.
Критикуем ли мы бурю или непогоду? Говоря словами Спинозы, явления
природы можно находить неудобными или неприятными, но для критики их
нет места. Такова была точка зрения первоначальной исторической
школы, которая хотела покончить со всякой сознательной оценкой и
606

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
критикой права. Она предлагала философам, желавшим предначертать
будущее, роль простых наблюдателей исторического процесса. Если все
в истории осуществляется само собою и в надлежащее время, для
человека остается только созерцать результаты исторического развития и
заносить в свои летописи то, что совершается с неизбежной и роковой силой,
помимо его воли и, может быть, вопреки его желанию.
Таково было воззрение Савиньи. Но самым лучшим опровержением
его взгляда и подтверждением неустранимости нравственной оценки
является то обстоятельство, что он из своей исторической точки зрения
сделал категорию оценки и основу для заключений о должном.
Закономерное и естественное развитие права он объявил единственно
разумным, а всякую попытку от него отойти - уклонением законодателя от
своего призвания. Незаметно для себя самого он вводил опять то самое
понятие, которое отвергал. Он вводил его под прикрытием
исторического взгляда и, следовательно, с ущербом для его истинного значения,
но тем не менее отвергнутая категория появлялась снова,
свидетельствуя о своей неустранимости.
Обсуждая теперь воззрение Савиньи, мы легко можем видеть, в чем
заключалась его ошибка. Сравнивая образование правовых норм и
положений и вообще всякие исторические процессы с процессами
природы, он забывал, что право образуется если и закономерно, то через
людей и при посредстве их воли. Как деятель исторического процесса,
человек невольно спрашивает о том пути, по которому ему следует идти,
и если самое решение его стоит в связи с известными историческими
условиями, то оно постановляется сознательно, с критикой других
взглядов, с выбором собственной точки зрения. Говорят, что человек
должен следовать за историей, за ее указаниями, но что значит -
следовать за историей? Если бы в каждый данный момент, в каждую эпоху
история давала нам законченные и готовые результаты своего развития,
это было бы еще возможно; тогда бы нам стоило только прочесть эти
результаты, как последнюю страницу законченной книги, и на основании
их действовать. Но этого-то как раз и не бывает. История - не спокойно
развертывающийся свиток событий, не книга, которую можно читать от
одного вывода к другому. Это прежде всего борьба; как выражался в
свое время Гегель, это - суровая и тяжелая работа духа над собою, это -
диалектический процесс, идущий от противоречия к противоречию. В
каждую эпоху она представляет нам смесь старого и нового,
отживающего и нарождающегося, дурного и хорошего. Поставленный среди
этих противоречий, среди этой жизненной борьбы, человек невольно
призывается к тому, чтобы отдавать отчет в совершающемся перед ним
процессе, оценивать разнообразные исторические течения и
становиться на ту или другую сторону; говоря иначе, он невольно призывается к
607

П. И. Новгородцев
сознательной оценке существующего и к идеальным построениям. Он
не может отстранить от себя эту мысль, что будущее зависит и от его
содействия, и чем менее обеспеченным кажется ему желанный
результат, тем с большей страстью готов он вложить в его осуществление
свою мысль и свою волю. Это естественное стремление человека, быть
может, нигде не проявляется так ясно, как в той области, которая
интересовала Савиньи, т.е. в области права. Законодательство, призванное
регулировать жизнь, само зависит от ее потребностей, но эти
потребности отражаются в нем, проходя чрез призму законодательного
творчества. Тут с особенной ясностью проявляется огромная роль
сознательной мысли и вдумчивой прозорливости. Вот почему так понятно
стремление практиков и теоретиков прийти на помощь законодательному
творчеству и внести свою долю участия в благодарную работу
созидания новых форм. Вот почему так ломаются копья, так разгораются
страсти, когда заходит речь об этих новых формах. Пусть историки
говорят, что они явятся неизбежным результатом неотвратимых причин:
наша мысль никогда не оставит этого убеждения, что в числе этих
причин имеет значение и наша воля.
Это убеждение настолько естественно, властно и непобедимо, что и
в пределах исторической школы оно должно было найти свое
признание. Я перехожу, таким образом, к тому третьему выходу, который
состоит в попытке историзма по-своему разрешить возникающую здесь
проблему. Я уже заметил выше, что в этом случае в действительности
происходит некоторая подмена: на место одной проблемы ставится
другая, по существу от нее различная. Естественно-правовая проблема,
как было разъяснено выше, есть проблема моральная. Здесь
спрашивается не о том, что будет в силу исторической необходимости, а о том,
что должно быть в соответствии с нравственной нормой. Вот почему
эта проблема остается неразрешимой для историзма, который имеет
дело только с естественным соотношением причин и следствий. Если,
однако, он ставит вопрос о будущих формах права, то, оставаясь
последовательным, он должен устранить из своих суждений все признаки
моральной квалификации. Так обыкновенно и случается, и это, по
крайней мере, последовательно. Гораздо менее последовательно поступают
те историки, которые думают, что они могут на своей собственной
почве разрешить ту же моральную проблему и, следовательно, ставить
вопрос не только о будущем, но и о долженствующем быть праве.
Юридическая литература недавнего прошлого представляет нам примеры
того и другого рода. Нейкамп ставит вопрос о будущем праве, стараясь
снять с него всякие следы моральной проблемы; Меркель делает опыт
разрешения моральной проблемы в терминах историзма. Я сначала
остановлюсь на втором воззрении, которое является менее последова-
608

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
тельным, чтобы затем перейти к первому, которое должно быть
признано совершенно недостаточным.
Меркель настолько мало чуждается терминов моральной
философии, что мы находим даже у него обычное понятие «высших критериев
для оценки права» (die obersten Werthmasse Шг die Beurtheilung des
Rechts). Но он думает, что эти критерии, как находящиеся в пределах
возможного развития данных условий, должны выводиться из
рассмотрения действительности: отсюда мы заключаем, какое именно из
возможных направлений развития следует поддерживать. Представление о
долженствующем есть последствие нашего суждения о существующем.
Кажется, нет необходимости разбирать подробно это странное
сочетание понятий, незаконность которого бросается в глаза с первого
взгляда. Наука о существующем не может дать никаких критериев для
оценки. Она нарушила бы свой объективный характер, если бы она
бралась судить и оценивать. Если в своих выводах она и пользуется
понятиями нормального развития и нормального типа - Меркель эти
именно понятия считает опорой для выводов о долженствующем, - то
она нисколько не связывает с этим словоупотреблением моральных
заключений: здесь имеются в виду лишь обобщения из сделанных
наблюдений, без всяких признаков их оценки. Поэтому понятие нормального
развития может применяться наукою и к явлениям
нравственно-безразличным или даже несогласным с нравственностью. И только тогда это
понятие переходит в разряд моральных суждений, когда оно находит
для себя опору в нашем нравственном сознании. Отсюда, и только
отсюда, мы можем заключить, какое из возможных направлений развития
следует поддерживать. Наука о существующем ничего не говорит на
этот счет: она бесстрастно исследует добро и зло как явления
одинаково естественные, одинаково обусловленные известными причинами.
Греша против строгих начал объективной науки, Меркель наносит
ущерб и характеру нравственности. Не с ореолом безусловного
долженствования, а с простым признаком относительной нормальности
являются у него суждения морали. Они не противопоставляются
существующему, как властные и безусловные императивы, а вставляются в
число других элементов опытной действительности, столь же
относительных и условных, как и все прочие. А это значит снять с морали то ее
свойство, которое составляет ее сущность. Для
позитивно-исторической точки зрения, отрицающей всякие другие способы познания,
ничего другого и не остается: она может признать моральную проблему,
только уничтожив ее существо*.
* Более подробное изложение взглядов Меркеля я дал в своей книге «Историческая
школа юристов» (М., 1896). —
7220 - 1614
609

П. И. Новгородцев
Гораздо последовательнее воззрение Нейкампа. Он старательно
избегает всякой близости к естественному праву, и если тем не менее
ставит вопрос о будущем, то делает это в терминах строгой науки. Он не
знает принципов оценки, а только законы развития. Из законов
развития права в прошлом следует выводить указания для будущего. Ней-
камп ясно видит, что история права, как она обычно понимается и
разрабатывается, никаких точных указаний этого рода не дает. Поэтому
он считает необходимым создание особой «истории развития права»
(Entwicklungsgeschichte des Rechts), которая откроет законы правового
развития и послужит опорой для заключений о будущем. Об этом тем
легче говорить, чем далее от нас проектируемая наука, остающаяся
пока мечтою. Но если обсуждать самый проект, то он окажется не более
как неудачной мечтою создать нечто среднее между историей и
социологией. Представлять историю в виде «науки естественных законов»
можно только при полном незнакомстве с современной теорией
исторического познания. После того как Виндельбанд17 и Риккерт
блистательно разрешили задачу размежевания истории и естествознания,
говорить об этом значит повторять явно обнаруженное недоразумение.
Столь же мало возможно говорить теперь о способности истории, в
каком бы усовершенствованном виде она ни предлагалась,
предсказывать будущее. В этом последнем отношении проект Нейкампа
подвергается сомнению и со стороны историков-позитивистов: сошлюсь на
пример М.М.Ковалевского.
Но оставляя в стороне несбыточность мечты, можем ли мы сказать,
что в случае своего осуществления она заменила бы нам естественно-
правовую проблему об идеальном праве? Не совершается ли здесь
подстановка понятий, которая идет вразрез с сущностью вопроса? Именно
благодаря осторожности Нейкампа, старающегося не выходить из
рамок историзма, мы ясно видим, что эта подстановка действительно
совершена.
Говоря о будущем праве, он имеет в виду то, что будет по
естественным законам. Он упускает при этом из виду, что это будущее не всегда
есть лучшее: то, что вытекает из данных условий, может оказаться
иногда печальным торжеством силы и несправедливости. Но когда
сознание наше обращается к будущему, оно ожидает не каких бы то ни было
форм, а идеальных и лучших. Оно может иногда с ясностью видеть, что
для этих ожиданий нет опор в действительности; тогда оно отрекается
от этого будущего, как и от настоящего, и ждет, что чаяния его,
выражаясь словами Платона, осуществятся если не здесь, так в какой-нибудь
другой стране. Ясно, что вопрос о нравственном идеале не имеет
ничего общего с вопросом о закономерном историческом результате. То,
что предлагает Нейкамп, совершенно недостаточно.
610

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
Между прочим, это видно и из его собственных рассуждений. Он сам
признает, что даже и та усовершенствованная история права, о которой
он мечтает, способна дать нам не безусловную уверенность, а только
обоснованное ожидание (S. 75). Если это ожидание не оправдывается,
мы ощущаем нарушение нашего правового чувства (S. 60). Но что же
означает эта последняя возможность: что ожидание наше было не
основательно или что развитие права приняло ход, не указанный ему
естественными законами? Казалось бы, что в истории все совершается по
естественным законам. Каким же образом возможно противопоставлять ей
какие-то обоснованные ожидания? Незаметно для себя Нейкамп, до
этого пункта верный историзму, отдает здесь слабую дань моральной
точке зрения. Под именем «обоснованного ожидания», которое может и не
сбыться, вопреки нашему чувству права, он вводит какую-то тень
морального идеала, но не более чем тень, ибо он еще решительнее Мерке-
ля уничтожает в ней жизненную силу нравственного стремления.
В определениях Нейкампа раскрывается еще одна слабая сторона
историзма, берущего на себя непосильные ему задачи. Стремясь
определить судьбу дальнейшего развития права, история может опираться
исключительно на примеры прошлого и на данные условия. Отсюда
нельзя вывести ничего, кроме самых гипотетических предположений,
или, как выражается Нейкамп, «обоснованных ожиданий». Утверждать
на этих предположениях свой нравственный идеал значило бы лишать
его настоящей широты и твердости. Часто случается, что именно
тонкие историки оказываются неспособными перешагнуть в мысли ту
грань, которая отделяет настоящее от будущего. Привязанная к
настоящему и прошлому, мысль о будущем теряет крылья и смелость полета.
А между тем особенность прогрессивного развития состоит именно в
том, что будущее осуществляет не ту возможность, которая
представлялась практически выполнимой и вытекающей из данных условий, а ту,
которая кажется новой и неслыханной, которая отпугивала
умудренных опытом и знающих практические условия людей, когда она
начинала преподноситься в неясных грезах и смелых замыслах утопистам и
мечтателям. Творчество жизни шире ограниченного человеческого
опыта, и потому постоянно случается, что утопическая теория бывает
более дальновидной, чем трезвая практика.
Когда моральная философия ставит ту же самую проблему о
будущем праве, она не отправляется от примеров прошлого и не берется
предсказывать. Ее источник - требования морального сознания.
Размышляя о будущем с этой точки зрения, мы не говорим, что мы его
знаем: мы его требуем; мы хотим вложить часть своей мысли и надежды в
неопределенную перспективу грядущего. Та естественная
необходимость, которая стоит в противоречии с_нравственным идеалом, здесь
7, 20*
611

П. И. Новгородцев
просто отрицается. Задача состоит в том, чтобы установить
безусловную заповедь для нравственных стремлений. Для силы этой заповеди
непосредственный практический успех не имеет значения: fais ce que
dois, advienne que pourra*.
Рассматривая возможные отношения историзма к
нравственно-правовой проблеме, мы говорили до сих пор об истории в собственном
смысле слова, но дело нисколько не поправляется от того, что
недоступную для истории задачу пытаются возложить на то продолжение и
восполнение истории, которое носит название социологии.
Современная теория познания сильно поколебала надежды, возлагавшиеся на
эту науку ранее, и в частности она совершенно подорвала кредит
социологии как науки, способной предвидеть социальное будущее.
Нисколько не отрицая важности социологических обобщений и их
известной пользы для практики, мы, однако, и здесь должны повторить то
заключение, которое выведено нами по отношению к фундаменту
социологии - к истории. Неспособная предсказывать будущее, она не может
и обсуждать его с моральной точки зрения. Будучи наукой причин и
последствий, она лишена возможности устанавливать требования и
нормы: вопрос о должном выходит из ее сферы. Оставаясь объективной
теорией, она скажет нам, например, что в одном случае следует, вероятно,
ожидать «победы эгалитарной свободы над режимом монополии и
произвола», а в другом - «изменения политических порядков к пользе
правящих классов и в смысле ограничения суверенитета масс», но в каком
отношении эти результаты стоят к нашим нравственным идеалам, этого
она не может сказать. Оба результата, с точки зрения объективной
науки, одинаково необходимы или, чтобы выразиться старым и
вышедшим теперь из употребления термином позитивистов, - оба они будут
соответствовать «общему консенсусу социального организма». И если
оставаться в пределах этого взгляда, то всякий «консенсус», всякая
конкретная форма его проявления одинаково правомерна, поскольку она
одинаково необходима и естественна при данных условиях.
Нравственный вопрос здесь просто устраняется, и если бы социолог отдал
предпочтение одной форме пред другою, он уклонился бы этим самым от пути
исторического релятивизма и допустил бы в своих суждениях масштаб
для оценки. Тут можно говорить только о формах более сложных и
менее сложных, более жизнеспособных и менее жизнеспособных, но не
далее; а все подобные категории не имеют никакого отношения к этике.
Более жизнеспособный и приспособленный вовсе не то же, что лучший
и этически ценный. Чтобы вспомнить пример из естествознания,
приведенный у Гексли18, - при известных условиях развития наиболее приспо-
* делай, что должен, и будь что будет {франц.). - Ред.
612

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
собленными к жизни повсюду могут оказаться лишайники. Все это
повторялось много раз, и едва ли требует более подробного разъяснения*.
Односторонность социологии, индифферентной к моральному
вопросу, в свое время хорошо была указана русской социологической
школой. Но вместо того чтобы признать эту односторонность
необходимой и законной, русские социологи так называемой субъективной
школы попытались ее исправить при помощи восполнения самой
социологии. Они признали, говоря словами их авторитетного представителя,
проф. Кареева, что «одно объективное изучение общественных явлений
и форм без субъективной их оценки и идеального представления о том,
каково должно быть общество, не может дать полного
социологического понимания». Поэтому они требовали, чтобы юридические,
политические и экономические явления изучались в связи с их значением для
отдельных лиц. Это требование, поскольку в нем заключается стремление
отстоять от объективизма науки проблему моральной оценки, выгодно
отличает субъективных социологов от тех объективистов, которые не
только устраняют из своей сферы, но и совершенно отрицают этический
элемент. Неосновательная «замена этицизма историзмом» всегда
находила в них решительных противников**. Во время недавнего
господства позитивизма они с большой чуткостью указывали на всю
незаконность устранения моральной проблемы, и в этом заключается их
несомненная заслуга. Но их ошибка, теперь уже неоспоримо разъясненная
критикой, состояла в том, что вместо строгого разграничения
этического элемента от научного они допускали их сочетание. Отсюда
проистекала неудачная концепция субъективной социологии и удивительная по
своей философской несостоятельности идея «субъективного метода».
Понятно, что в целом это построение должно было вызвать протесты и
со стороны позитивной науки, и со стороны моральной философии, ибо
правильное соотношение этих двух областей состоит в их полном
разграничении. Мораль проявляет свою особенность именно в том, что она
судит независимо от закономерности, раскрываемой наукой; она имеет
свою собственную закономерность. С другой стороны, наука по
необходимости должна быть индифферентна к выводимым из нее результатам:
она ищет законов, раскрывает причины явлений и кроме этого ничего не
знает. Надо с полной точностью провести это разграничение, чтобы
прийти к сознанию, что нравственная оценка нисколько не расширяет
* Вместо многих ссылок укажу здесь на недавние замечания Rickert'a, «Die Grenzen der
nalurwissenschafl. Bcgriffsbildung». Tübingen und Leipzig, 1902, S. 616 ff.
** В этом смысле проф. Карссв в своей последней статье (о естественном праве) с полной
ясностью показал всю недостаточность попытки М.М.Ковалевского заменить
естественно-правовую проблему исторической точкой зрения и объяснить равнодушие
немецких юристов к важнейшей своей миссии - содействовать развитию новых форм
права -,тем, что они «недостаточно изучали историю права» (см. цитир. статью проф.
Кареева. «Русск. богатство», апр. 1902. с. 13-14).
20 - 1614
613

77. И. Новгородцев
«социологического понимания». Скорее следует сказать, что, применяя
эту оценку, мы отвлекаемся от социологического познания, отходим от
него, так как смысл ее состоит в том, чтобы утверждать свое значение,
несмотря на причинную связь событий и на их естественный ход.
Прямым результатом допущенной субъективистами неточности
понятий явилась неправильная постановка моральной проблемы.
Сближенная с основами позитивизма, она не могла быть развита во всей
своей полноте. Субъективисты не столько поставили, сколько
почувствовали задачу, и еще менее того они ее разрешили. Вот почему
современным сторонникам естественно-правовой идеи приходится искать
для себя опоры не в русской социологической литературе - как
предлагает это проф. Кареев, - а в более глубоких источниках философского
идеализма. Будучи лишь частным последствием целой системы
философских понятий, эта идея никоим образом не может найти для себя
надлежащей поддержки в том направлении, философские проблемы
которого совершенно лишают его перспективы на дальнейшее развитие:
оно всецело становится достоянием истории.
IV
Мы рассмотрели возможные отношения историзма к
естественно-правовой проблеме и пришли к заключению, что проблема эта остается
для него несоизмеримой. Все равно, видоизменяя или заменяя ее,
историзм в конце концов ее устраняет. Социология тут нисколько не
поможет, и когда она пытается расширить себя путем внесения этического
элемента, она подрывает этим свои собственные основы. Для
исторической методы оказывается неуловимым самое существо морали, и она не
может к нему подойти, не нарушая своей компетенции и не выходя из
своих границ.
Это нисколько не устраняет возможности исторического изучения
проявлений морали. Напротив, здесь открывается благодарное поле для
исследований, весьма любопытных по предмету и вполне доступных для
исторического анализа. Так, например, никоим образом нельзя
отрицать значения тех работ, которые стремятся установить преемственную
связь между различными формами нравственного сознания и показать,
в какой зависимости находилось их развитие от изменявшихся
исторических условий. Когда затем исследования этого рода обобщаются в
известные социологические выводы, это является только вполне законным
продолжением правильно поставленной работы. Однако в этих
обобщениях есть одна опасность, которую мы должны теперь выяснить.
Составляя одно из преувеличений историзма, она является вместе с тем
большим ущербом для правильного понимания моральной проблемы, и мы
614

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
тем менее можем пройти ее молчанием, что отсюда открывается новая
перспектива на интересующую нас идею естественного права.
Я имею здесь в виду те заключения историзма, которые были
особенно поддержаны в нем влиянием позитивной социологии. Историки
часто говорят о социологической методе как о крупнейшем
приобретении своей методологии, и поскольку в этом понятии содержится
требование углубления исторического анализа, нельзя не согласиться, что
позитивизм принес в этом отношении свою долю пользы. Вместе с
другими сродными течениями мысли он прочно утвердил среди историков
стремление изучать все отдельные явления общественной жизни в связи
со всем ее строем, в общем контексте исторического процесса. Кто
станет отрицать важность этого приема, столь счастливо примененного в
различных областях исторической науки? Но вместе с этим важным
указанием позитивизм нередко сообщал усвоившим его направлениям
и свои ошибочные заключения, в которых уже не было ничего
научного. С некоторыми здоровыми научными тенденциями он соединял еще
особую «положительную философию», которая, по верному замечанию
Б.Н.Чичерина, не имела ничего общего с положительной наукой. Для
того чтобы разобраться в этом сочетании плодотворных стремлений с
ложными выводами и началами, требовался философский анализ, но
его-то как раз и недоставало в эпоху первого увлечения позитивизмом,
когда философия находилась в величайшем пренебрежении. Этим
объясняется совершенно непонятное для нашего поколения
распространение среди наших предшественников системы позитивизма, со всеми ее
поверхностными утверждениями. Мы остановимся здесь вкратце на
этих утверждениях, поскольку они касаются нашей темы.
Применение позитивно-социологической методы к изучению
морали и права выразилось в том, что и они стали рассматриваться как
явления общественные и исторические, в связи со всем целым социальной
жизни и в процессе их последовательного изменения, под влиянием
изменений этого целого. По точному смыслу этой задачи, получаемые
таким образом заключения опираются на предположение известного
единства социальной жизни, с которым отдельные явления приводятся
в связь. В свете этого единства каждое явление находит свое
социологическое объяснение и становится понятнее как социальный факт.
Принимая в этих пределах социологическое объяснение морали и
права, мы должны, однако, требовать, чтобы отсюда не выводилось
заключений, для которых нет достаточных оснований в принятых
посылках. Откуда следует, в самом деле, что социологическое объяснение
исчерпывает самую сущность явлений или - чтобы выразиться менее
ответственным в глазах позитивистов оборотом речи, - что это
объяснение освещает предмет со всех сторон? А_между тем именно такой вывод
20*
615

П. И. Новгородцев
мы встречаем у позитивистов. Из того обстоятельства, что право и
мораль могут рассматриваться как явления исторические и общественные,
они вывели удивительный результат, что в этом состоит и самая
сущность этих явлений. Говоря точнее, они пришли к выводу, что
нравственная область всецело представляет собою продукт исторического
процесса и общественного воспитания. Хорошо знакомый юристам
пример такого выведения дан Иерингом в его сочинении: «Zweck im
Recht». Не принадлежа собственно к социологической школе, но
близкий к ней по духу, он пытался доказать, что все нравственные
установления могут быть объяснены одним общественным развитием, помимо
всяких первоначальных задатков*. В этом же состоит и обычный ход
рассуждений социологов-позитивистов. Как удачно изображает их
приемы г. Кистяковский19, последовательные эволюционисты
«показывают сперва, как никакой нравственности не существовало; затем
следят, каким образом на почве этого первобытного состояния,
лишенного всякого зерна того, что мы называем нравственностью, постепенно
появляются зародыши нравственных отношений и представлений.
Последние, наконец, развиваются постепенно в целую систему
нравственных воззрений». Побудительными причинами этого развития
считаются условия общественной жизни, ее практические потребности и цели.
Основная ошибка этого воззрения, придававшего столь всемогущий
смысл идее общественной эволюции, уже давно указывалась
философами, которые оставались чуждыми позитивистским предрассудкам.
Давно уже было разъяснено, как мало возможно путем эволюции объяснять
развитие всего из ничего и забывать, что развитие чего-либо
становится непонятным, если не допустить существования «субстрата, уже
заключающего в себе хотя бы в потенции элементы того, что
впоследствии разовьется»**. Перешагнув это затруднение и признав
нравственность историческим наслоением, позитивно-историческое воззрение
уже с неизбежной последовательностью наделило ее чертами полной
относительности и условности. Практическое установление для
практических целей, зарождающееся и меняющееся в соответствии с этими целя-
* В русской литературе это воззрение еще не так давно было формулировано проф. Гам-
баровым в предисловии к изданному под его редакцией «Сборнику по общественно-
юридическим наукам» (СПб., 1899).
** Я укажу, напр., на Зигварта, еще в 1886 г. писавшего по поводу «Zweck im Recht»
Иеринга: «Wenn gesagt wird, dass die Natur dem Menschen den nackten Egoismus
eingepflanzt hat und die Geschichte allein die sittliche Gesinnung hervorbringe, so ist damit
ein Gegensatz zwischen Natur und Geschichte aufgestellt, der die Geschichte selbst
unerklärlich zu machen droht» («Когда говорят, что природа вложила в человека голый
эгоизм и что только история порождает нравственное чувство, то тем самым
утверждается противоположность природы и истории, грозящая сделать саму историю
необъяснимой» (нем.). - Ред.) («Vorfragen der Ethik», S. 44). Сошлюсь также на Rud.
Eucken, давшего в своем сочинении: «Grundbegriffe der Gegenwart» интересный анализ
идеи развития (см. рубрику: «Entwicklung»). На русском языке см. ценные замечания
г. Кистяковского в его чрезвычайно содержательной статье: «Категория
необходимости и справедливости» (журн. «Жизнь», 1900 г.. июнь, с. 142).
616

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
ми, приспособляющееся ко времени и среде, к целому социальной
жизни, - вот представление позитивистов о нравственности, поясняющее
точнее, что именно следует разуметь под их утверждением, что она
представляет собой явление исключительно историческое и общественное.
Так вполне законное социологическое рассмотрение превращается в
крайне претенциозное, выдающее себя за объяснение «последних основ
права и общества». Вместо того чтобы остаться в соответствующих его
существу скромных границах, социологизм занимает здесь некоторую
универсальную позицию, исключающую всякие другие точки зрения.
Считая свое объяснение окончательным, он не допускает никаких
других: это единственный законный и притом исчерпывающий путь к
исследованию морали и права. В этом виде социологическая метода
должна вызвать против себя возражения и подвергнуться необходимым
ограничениям.
Прежде всего необходимо заметить, что исключительность
социологического рассмотрения, долженствующего будто бы вытеснить всякие
иные способы исследования, есть чисто мнимая. Историки и
социологи, вышедшие из школы Конта, слишком часто грешили в сторону
поверхностного догматизма употребляемых понятий, и это особенно
сказалось в данном случае. Основные категории социологии, и прежде
всего самый предмет социологического исследования, требуют
тщательной философской критики и проверки. Здесь необходимо сложное и
детальное теоретико-познавательное и методологическое исследование,
которое только теперь начинает с успехом выполняться философским
анализом; а позитивисты старой школы даже и не подозревали о его
необходимости. Этим объясняется, что уже первый шаг их социологии
есть грубая гносеологическая ошибка. Эта ошибка состоит в наивно-
реалистическом утверждении объективного характера изучаемых
фактов и связей. Социальное целое, как и всякая подлежащая нашему
познанию действительность, представлялась им как некоторое твердое,
независимо от нас существующее бытие, еще до нашего познания
определенное в своих признаках. Связи, которые обнаруживаются в
пределах этого целого, представлялись как результат объективных
соотношений и проявлений отдельных социальных факторов. Для объяснения
этих соотношений приходило на помощь понятие гармонии или, что то
же, солидарности, консенсуса. Старым социологам казалось, как
кажется и до сих пор, что это совершенно ясные категории, не требующие
никакого теоретико-познавательного анализа. Здесь повторялась
обычная ошибка догматического мышления, прибегавшего для
разъяснения известных явлений к некоторым как будто бы простым и
понятным величинам, которые на поверку сами оказывались требующими
разъяснения и сложными. Ъ этом отношении понятие солидарности, по-
617

П. И. Новгородцев
скольку ему придается смысл реального явления, недалеко отстоит от
понятий национального духа или исторической традиции, при помощи
которых прежние историки любили объяснять различные факты
народной жизни. У самого основателя позитивной социологии мы находим
относительно этого понятия такие выражения, которые менее всего
способны служить точным обозначением строго определенного предмета
науки. Так, Конт говорит об «очевидной самопроизвольной гармонии,
которая должна всегда стремиться господствовать между целым и
частями общественной системы»; он говорит о том, что отдельные явления
«соприкасаются между собой и стремятся прийти в состояние
гармонии». Из этих определений следует, что солидарность общественных
явлений не есть закон, принудительно господствующий над ними, а только
известное «стремление», «тенденция». Наблюдая социальные феномены,
мы действительно замечаем между ними известные черты согласия или
солидарности; так, например, понятия и нравы, с одной стороны,
политические учреждения, с другой, - в данное время и в данном месте всегда
до известной степени солидарны. Но столь же неизменно замечаем мы и
нарушения этой солидарности, случаи дисгармонии, разлада, борьбы.
Это столь мало укрылось от взгляда Конта, что он принимал даже
возможность особых эпох движения, которым свойственны кризисы,
борьба*. Но разве эти кризисы не подготовляются в предшествующие эпохи
порядка и видимой гармонии? Возможны ли тут резкие разграничения?
Анализируя далее понятие солидарности, мы должны прийти к
заключению, что это не есть ни социальный закон, ни объективное
состояние социальных явлений, как думают позитивисты. С точки зрения
теоретико-познавательного критицизма, это - не более как наша
субъективная категория, как построение нашей мысли. Рассматривать
явления в состоянии гармонии и покоя или же в состоянии прогресса и
движения - это лишь особые способы исследования, особые
познавательные приемы. Рассматривая социальные феномены со стороны их
согласия, мы сознательно устраняем противоречащие элементы, которые не
важны для этой точки зрения. Так, например, останавливаясь на
гармонии экономических форм, политических учреждений и нравственных
идей в известную эпоху, мы намеренно игнорируем тот факт, что поли-
* В связи с этим стоит известное деление Конта на статику и динамику. Сбивчивость
этого деления хорошо указана в статье проф. Виппера «Несколько замечаний о теории
исторического познания» («Вопр. филос. и псих.», июнь 1900 г.). Цитируемая здесь статья
представляет интересную попытку указать глубокую важность перехода от
позитивизма к теоретико-познавательному критицизму в области точной исторической науки.
Позитивизм признается несостоятельным не только современной философией, но и
современной наукой. В этом же смысле, как критика, исходящая от представителя
опытной науки, может быть также чрезвычайно поучительна статья проф. Вернадского «О
научном мировоззрении», основанная на тонком и глубоком понимании природы
науки и ее отношения к религии и философии. См.: «Вопр. филос. и псих.», 1902 г.
618

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
тические учреждения могут отставать от экономических форм, а
нравственные идеи в смелом предчувствии будущего могут заходить
значительно далее, чем требуют экономические условия. И это
несоответствие не есть исключение, а постоянный факт социальной жизни, столь же
необходимый, как и наблюдаемое равновесие общественных явлений.
Отсюда бы следовало заключить, что «консенсус» или солидарность
социальной жизни есть лишь известная субъективная категория, и для
того чтобы она сделалась настоящим научным приобретением, ей
следовало бы дать гораздо более точное определение. Ее необходимо
подвергнуть предварительно гносеологической и методологической
обработке и перенести весь вопрос с почвы наивного реализма на почву
теоретико-познавательного критицизма.
Я коснулся здесь этого пункта только для того, чтобы сказать,
насколько ошибочно представление позитивистов, будто бы так
называемое социологическое рассмотрение явлений есть единственное истинно-
научное. Как только мы приходим к убеждению - а к этому нас приводит
все современное теоретико-познавательное движение, - что
социологическое рассмотрение есть лишь известный угол зрения, известный прием
научной абстракции, мы должны допустить, что это рассмотрение
нисколько не исключает других возможных точек зрения. В конкретной
действительности социальная жизнь представляет вовсе не эту
абстрактную гармонию, а пестрое сочетание различных явлений, которые могут
быть изучаемы и помимо этой гармонии. Нет никакого логического
основания к тому, чтобы отвергать законность того изолированного
изучения различных социальных элементов, которое Конт считал
нерациональным и бесплодным, иллюстрируя свою мысль примером
политической экономии. Изолированное изучение известных свойств предметов и
их причинных соотношений составляет обычный прием точных наук, и
ссылка на политическую экономию служит прямым опровержением той
мысли, которую Конт хотел доказать. Столь же мало имеется оснований
утверждать, будто бы социологическое рассмотрение имеет за собою
преимущество большей глубины, будто бы оно приводит к последним
основаниям социальных явлений. Напротив, гораздо скорее следовало
бы сказать, что в некоторых важнейших вопросах оно останавливается
на пороге проблемы, к разрешению которой оно не может приступить,
не оставляя своей почвы. Это именно следует сказать по отношению к
нравственному вопросу. Социологическое рассмотрение берет только
внешнюю изменчивость нравственных явлений, в зависимости от
общего хода социальной жизни. Но эта изменчивость нисколько не
определяет существа нравственности. Для того чтобы понять это существо, мы
должны оставить почву социологии и обратиться к другим способам
изучения. Как скоро мы убедились, что исключительный характер соци-
619

П. И. Новгородцев
ологического изучения есть чистая фантазия, ничто не препятствует нам
признать наряду с этим другие способы рассмотрения, нисколько не
вытесняемые социологической методой и нисколько не менее важные.
Отсюда становится понятной та формула, которую мы
противопоставляем позитивно-социологическому направлению: нравственность
(как и право) может и должна изучаться не только как историческое и
общественное явление, но также как внутренне-психическое
индивидуальное переживание, как норма или принцип личности. Рядом с
социологическим изучением должно быть признано
индивидуально-психологическое и нормативно-этическое; нравственность должна быть понята не
только со стороны своей исторической изменчивости, но также как
явление и закон личной жизни, как внутренняя абсолютная ценность. Все это
термины и понятия, совершенно недоступные социологии: для того
чтобы к ним перейти, надо ее оставить. Неудивительно, если юристам и
историкам, воспитанным на позитивизме, это изучение права и морали,
как явлений индивидуальных, кажется просто бесплодной диалектикой:
для того чтобы оценить это изучение, надо быть знакомым с
философией и отрешиться от предрассудков старой социологической школы.
Само собой разумеется, что психологическое и этическое изучение
морали и права, строго отграничивая себя от социологического
изучения, не хочет ни соперничать с этим последним, ни заменять его: у них
просто различные пути и задачи исследования. Вот почему простым
недоразумением является упрек нашему воззрению в том, что оно является
«несоциологичным»: требовать здесь социологизма так же мало
уместно, как, например, в математике. Нужно оставить навсегда эту мысль,
будто бы социология есть какая-то наука наук, без которой в известной
области явлений нельзя ступить и шага: это просто один из возможных
способов изучения, имеющий строго определенную сферу применения*.
Защищая изучение права вне сферы социологии, мы не хотим
утверждать, чтобы это изучение осталось совершенно чуждым для
позитивистов. В этом отношении надо сделать в особенности исключение
для юристов, которые не могли не знать столь неясной для многих
историков стороны своего предмета, составляющей специальную задачу
юридического изучения. В так называемой юридической догме, методо-
* В статье проф. Кареева (о естественном праве) я нахожу следующее характерное место:
«слишком уже нссоциологична мысль, считаемая г. Гессеном за „безусловно-верную",
что „право есть психологическое, внутренне-человеческое явление", тогда как на
самом деле это может быть сказано только о правоссознании, к области которого
относится и естественное право, отнюдь не о правопорядке, который вместе с государством
есть уже социологическое, вне индивидуального сознания, но в самой общественной
жизни существующее явление». Помимо того, что здесь содержится частичное
признание нашего взгляда (по отношению к «правосознанию, к области которого относится и
естественное право»), там, где требуется социологичноеть (в представлении о
правопорядке и государстве), упускается из вида, что на почве принимаемого нами
социологического номинализма ни о каком явлении нельзя сказать: «вне индивидуального
сознания, но в самой общественной жизни существующее явление».
620

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
логически совершенно независимой от истории и социологии, юристы
имели известный пример нормативного рассмотрения и всегда
отстаивали свою особую формальную точку зрения на правовые нормы, как не
имеющую ничего общего с социологическим объяснением содержания
этих норм. Одностороннее социологическое понимание права не
помешало Иерингу дать в III части «Духа римского права» блестящий
образец разработки юридической техники, которая представляет
совокупность самостоятельных логических приемов для обработки догмы права.
В русской литературе можно найти по этому поводу очень ценные
замечания у проф. Муромцева2", который, несмотря на свою приверженность
позитивно-социологическому направлению, остался, благодаря своей
юридической подготовке, верен началу нормативного рассмотрения.
Отправляясь от совершенно точного разграничения юридического
принципа и юридического закона, из которых первый «указывает, что должно
быть по мнению людей, а второй - что есть в силу природы человека,
общества и мира», проф. Муромцев писал: «смешение двух точек зрения,
догматической и научно-исторической, составляет в нашей науке
результат ложно-направленного стремления применить к ней требования
высшего научного метода... Прежняя юриспруденция, как бы совершенна
она ни была, оставила нам прочное основание догматики, не
допускающее чересчур небрежного обращения с собою. Реформа, в которой
нуждается юриспруденция, состоит не в отрицании старых целей, которые
всегда были и будут конечными целями ее, но в дополнении этих целей,
ради более успешного достижения их, новыми целями и
соответствующими средствами. Все, что касается до построения „науки"
гражданского права в строгом значении этого имени, приходится созидать прежде
всего не внутри динамики, а вне ее и притом рядом с нею»*. Из этого
видно, что почтенный ученый совершенно ясно представлял отношение
новых приемов социологического исследования к старым. Нельзя, однако,
не сказать, что «стремление применить к юриспруденции требования
высшего научного метода» и проф. Муромцева приводило к некоторым
ошибочным результатам, стоявшим в противоречии с
отвлеченно-нормативной сущностью юриспруденции. Так, в различных местах его более
позднего труда: «Определение и основное разделение права» (1879 г.)
проглядывает стремление устранить представление о праве как об
отвлеченном предмете и превратить мыслимую юридическую связь в
фактическую, «соответствующую конкретной действительности»**. Это
отразилось, например, на учениях о преемстве и восстановлении прав, за
которыми проф. Муромцев отказывался признать реальный смысл***. Меж-
* «Очерки общей теории гражданского права». М, 1877, с. 83.
** См.: §§19, 25, 40.
*** В свое время на этот пункт уже было указано философской критикой: я говорю о
замечаниях Б.Н.Чичерина.
621

77. И. Новгородцев
ду тем ясное понимание нормативной стороны права заставляет
настаивать как раз на противоположном взгляде, что право есть отвлеченная
мыслимая связь, далеко не соответствующая конкретной
действительности, которая не покрывает и не исчерпывает той мыслимой связи и в
случаях нарушения права может становиться с ней в противоречие.
Конкретная жизнь вносит много изменений, дополнений и корректур в
отвлеченные требования права, которые, как еще недавно разъяснял Иел-
линек21, имеют отношение не к конкретному бытию, а к абстрактному
долженствованию. Пример этого авторитетного и для наших
позитивистов ученого должен был бы окончательно убедить их в том, что
изолированное изучение нормативной стороны права есть совершенно
законный прием исследования, имеющий все права на существование, наряду
с историко-социологическим изучением.
Мне могут заметить, ссылаясь на мною же приведенные примеры,
что юристы всегда это отлично понимали. Но сделанная выше выписка
из проф. Муромцева свидетельствует о том, что в эпоху господства
позитивизма чувствовалась опасность незаконного внесения новых
приемов исследования в специальную область юриспруденции. Против
этого и восставал проф. Муромцев, разъясняя, что новые приемы
должны восполнить, а не вытеснить старые. А что это предостережение
имело свои основания, об этом свидетельствуют, между прочим, выводы,
сделанные многими юристами из книги проф. Сергеевича22 «Задача и
метода государственных наук» (1871 г.). Судьба этой книги настолько
поучительна для рассматриваемого нами вопроса, что мы не можем не
сказать о ней несколько слов.
В свое время эта книга, принадлежавшая перу признанного и весьма
авторитетного писателя, пользовалась огромной популярностью.
Каждый юрист еще лет 20 тому назад считал своим долгом прочесть ее и
усвоить, как некоторый vademecum*, обязательный для того, кто хочет
иметь ясное представление о задачах науки. В университетских курсах
по этой книге излагали отделы методологии; из нее учились, как надо
строить на новых позитивных основаниях науку права, предполагая,
что эти новые основания должны совершенно вытеснить старую
формальную юриспруденцию и философию права. Тут была целая
программа, составленная в духе Конта и Милля. Она была предложена
собственно для государственников, но встретила сочувственный прием
также среди криминалистов и цивилистов. Но если мы спросим теперь
себя: где результаты этой программы? пошла ли действительно
юридическая наука по этому пути? была ли она переработана на новых
началах? - то мы должны ответить на эти вопросы отрицательно. В
сущности, далее программы дело не пошло, все ограничилось первыми листа-
* руководство, пособие; настольная книга (лат.). - Ред.
622

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
ми курсов и добрыми пожеланиями. Всего менее программа
позитивной методологии нашла для себя применение в той области, для
которой она была предложена проф. Сергеевичем, т.е. в области
государственного права. Старая государственная наука школы Блюнчлив и
Моля, представлявшая пеструю амальгаму юридического и политического
элементов с историческим и философским, действительно устарела и
оставлена всеми; в критике ее проф. Сергеевич был совершенно прав;
но новая наука государственного права пошла по такому пути,
которого совершенно не предвидели в 70-х гг.: она усвоила так называемое
юридическое направление Лабанда и Иеллинека, которое лишний раз и
на новом примере блестяще доказывает, сколь плодотворно может
быть изолированное изучение известной стороны предмета, что бы ни
говорили об этом позитивисты. Несмотря на сильную оппозицию Гир-
ке24 и Штёрка*, несмотря на попытку осудить это направление как «ци-
вилистическое» и неподходящее к публичному праву, оно может
считаться теперь господствующим. Таким образом, вопреки ожиданиям
позитивистов, последние годы ознаменовались в юриспруденции
новым торжеством нормативно-формалистической методы, между тем
как проект разработки государственной науки в духе Конта и Милля
так и остался в стадии проекта. Надо ли прибавлять, что и в других
юридических дисциплинах, имевших за собою более определенное
прошлое, нормативная метода удержалась в полной силе? Программа
позитивизма, около 20 лет составлявшая у нас своего рода катехизис,
теперь совершенно забыта юристами. Ее даже не считают нужным
критиковать, а просто не следуют ей. Книгу Сергеевича уже теперь
приходится отряхивать от слоя пыли, свидетельствующего о ее редком
употреблении. Последние могикане позитивизма тщетно пытаются в
случайных статьях напомнить забытые положения Конта. Господство в
философской области принадлежит не им, и живая работа мысли
совершается в другом направлении и на других основаниях.
Возвращаясь к вопросу о постановке нормативного рассмотрения, я
должен прибавить, что если позитивизм не помешал некоторым
юристам признать его законность в пределах юриспруденции, то во всяком
случае он воспрепятствовал провести нормативный принцип с полной
последовательностью. Областью положительного, действующего
права применение нормативного принципа никоим образом не может
ограничиться. Если социологическое рассмотрение права как социально-
* Я имею здесь в виду известные статьи этих писателей, посвященные критике нового
направления в государственном праве. Все необходимые указания см. у Stoerk'a, «Zur
Methodik des offentl. Rechts». Separatabdruck aus Grunhut's Zeitschrift. Wien, 1885.
Недавняя критика Деландра (в «Revue du droit public», mai-juin 1900) имеет значение лишь
в том_отношении, что показывает невозможность ограничиться одной юридической
методой. —
623

П. И. Новгородцев
го явления необходимо должно привести его в связь с другими
сторонами общественной жизни, то, с другой стороны, и нормативное
рассмотрение, философски поставленное, должно продолжить свои линии в ту
глубину человеческого сознания, из которой черпают свою силу все
нормы. Для потребностей практического оборота может быть
достаточна та юридическая техника, которую так мастерски характеризует
Иеринг; но философская обработка идеи права должна вести нас далее,
в сторону моральной проблемы во всем ее объеме и глубине, и, как
разъяснено уже было выше, только здесь может найти для себя опору
идея естественного права.
Здесь-то мы снова приходим к нашей формуле, что право должно
быть понято не только как факт социальной жизни, но также как
норма и принцип личности. В этом именно смысле брала его старая
философия права, от которой сохранилось и для нашего времени много
ценных результатов, и в этом смысле оно всегда будет подвергаться
исследованию теми, кто захочет проникнуть в его внутреннюю сущность,
кто захочет дойти до его последних оснований. Вот почему мы не
можем не приветствовать возрождающегося в наши дни интереса к этой
внутренней сущности права, независимой от временных условий его
общественного развития и от определений положительного закона. В
нашей русской литературе мы должны в особенности упомянуть
интересную попытку проф. Петражицкого освободить философскую
разработку права от гипноза со стороны положительного закона и
практического оборота, «суживающего и искажающего теоретический
горизонт зрения». Мы нисколько не сомневаемся в том, что работа
уважаемого ученого оставит по себе заметный след и его «психологическая
теория права» займет почетное место в литературе. Но для ее завершения
необходимо, как на это уже было указано критикой, чтобы эта
психологическая теория перешла в этическую. Пока мы остаемся в пределах
психологических наблюдений, мы не выходим из области
существующего: дело ограничивается в таком случае установлением
конститутивных признаков правосознания, причем по необходимости приходится
брать правосознание во всем разнообразии его проявлений, как бы ни
были они случайны. Для того чтобы определить регулятивные его
начала - а без этого никакая философия права немыслима, - требуется
переход к этике, к учению о должном. Проф. Петражицкий пока этого
шага не делает, но это, возможно, только в первой части его работы,
посвященной выяснению предварительных понятий. По плану автора,
за этой частью должна последовать вторая - политика права, и здесь
необходимость этического элемента скажется сама собою: для
политики прежде всего необходимо выяснить вопрос о цели права и
определить ее с точки зрения должного. Это будет только соответствовать той
624

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
горячей поддержке, которую находят в авторе идеи нравственного
идеализма и естественного права. А без этого все исследование рисковало
бы остаться в обычных рамках эмпирических обобщений и повторить
основную ошибку позитивизма по отношению к моральной проблеме.
Таким образом, психологическая теория необходимо должна перейти в
этическую теорию. Я бы сказал, что это три стадии подъема в развитии
нормативного начала:'
1. Формально-позитивная догматика, не выходящая из сферы
обработки действующего права. Ее завершением является так называемая
философия положительного права, в последнее время выдвинутая в
особенности Меркелем и Бергбомом и имеющая целью на почве
исторического положительного права вывести все определения философии
права. Эта точка зрения вполне уживается с позитивизмом, поскольку
он делает отступление в пользу изолированного изучения известных
явлений; но она не идет в глубь индивидуального правосознания и
остается на поверхности нормативных определений, не достигая их
жизненного корня.
2. Эмпирический анализ идеи права как внутренне-психического
индивидуального переживания. Блестящим образчиком такого анализа
служит теория проф. Петражицкого. Здесь совершается необходимое
расширение теоретического поля зрения, но это не более как путь и
ступень, оставаясь на которых мы еще не можем прийти от эмпирических
явлений к идеальным началам.
3. Этическая теория права, классические примеры которой даны нам
в системах великих немецких идеалистов и которая связывает
философию права со всем философским миросозерцанием, т.е. вводит ее в
естественную связь понятий. Только здесь совершается необходимое
завершение нормативного понимания права. Эта третья ступень
логически вытекает из самого понятия права как нормативного требования.
Философский анализ этого понятия должен привести к основам этого
требования, и притом к нравственным основам, поскольку каждая
норма, каждое «ты должен» порождает вопрос о нравственной основе
этого долженствования.
Нам следует теперь характеризовать основные черты этого
философского взгляда. В пределах краткой статьи не может быть и речи об
исчерпывающем развитии этой теории: мы имеем в виду только
необходимое указание ее основ, без которого невозможно обойтись при
разъяснении существа естественно-правовой проблемы*.
* В этом заключительном параграфе я развиваю и продолжаю тс положения, к
которым я пришел в своем труде «Кант и Гегель в ил-учениях о праве и государстве».
625

П. И. Новгородцев
V
Формулу философского изучения права мы уже установили выше: это
изучение берет право не как историческое и общественное явление - эта
точка зрения вполне уместна, но недостаточна, - а как явление и закон
личной жизни, как внутреннюю абсолютную ценность.
Поставив вопрос на почву этики, мы этим самым оправдали как
индивидуализм, так и абсолютизм защищаемого воззрения. Ибо
индивидуализм является исходным пунктом всех моральных определений, а
абсолютизм - той неизменной формой их, которая вместе с тем
характеризует и самую их сущность.
Индивидуализм является в такой мере принадлежностью этики, что
эти два понятия можно признать синонимами. Как область свободы,
этика прежде всего предполагает самоопределение личности. Первое и
основное определение этики есть определение сознательной
обязанности, а такая обязанность может иметь смысл только в отношении к
личности как к единственному источнику сознательных решений.
Определения морали получают свой смысл, свою реальность только как
индивидуальные переживания личности. Если эти определения касаются
интересов целого и приводят к организованному сотрудничеству многих
для достижения общих целей, то эти цели ощущаются и сознаются
опять-таки отдельными лицами. Самоопределяющаяся личность - это
тот пункт, тот фокус, преломляясь в котором общественные цели и
требования приобретают нравственный характер. Это - почва, на которой
воздвигается высшее благо нравственного мира, «царство лиц как
целей», по выражению Канта; это - нравственная основа
общественности. Вне общественных союзов личность не может проявить всей
полноты, всего содержания нравственных целей, но, с другой стороны, вне
автономной личности нет и вовсе нравственности. В этом именно
состоит отличие нравственного общения людей от общественной жизни
животных: сочетание отдельных сил для достижения общих целей и
пожертвование собою для других встречается и в мире животных, но
только в человеческом мире служение общим целям принимает
характер сознательного долга, а жертва для других становится нравственным
подвигом. Личность - это грань между царством необходимости и
царством свободы, а нравственное призвание ее впервые обнаруживает для
человека его бесконечные задачи и его причастность миру свободы.
Против индивидуализма как принципа морали нельзя возражать
указанием на то, что личность только при помощи общественного
воспитания становится моральной, что только общественная среда дает
нравственному закону и его конкретное содержание, и силу для его
осуществления. Этический индивидуализм вовсе не имеет в виду отрицать
626

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
необходимость социальной среды для проявления нравственного
закона. Напротив, как только мы формулировали нравственную норму
личности как закон всеобщего долженствования, а это и есть основная
формула морали, мы этим самым уже предположили существование не
одной, а нескольких личностей и поставили категорический императив в
известную связь с остальным миром. Категорический императив
обращается к отдельной личности, но он ставит ей такие требования,
которые исходят из представления о высшем объективном порядке.
Индивидуализм вовсе не имеет в виду исчерпать все возможные последствия
морального закона, а только указать безусловную основу
нравственного долженствования, без которой нет и не может быть нравственности.
Но он нисколько не утверждает, что нравственность имеет и начало, и
конец в субъективном сознании лиц и является всецело внутренним
подвигом отдельного человека. Он не отрицает ни значения общих
учреждений, ни важности общественных мер, которые, являясь выражением
нравственных стремлений, создают для нравственного развития лиц
соответствующую нравственную атмосферу и таким образом укрепляют
дело нравственного прогресса. Но нравственный индивидуализм
указывает для этого прогресса направление и цель: развитие общественной
среды имеет своей конечной задачей возвышение нравственного
достоинства и нравственного самосознания лиц; этим определяется
нормальное отношение общества к своим членам.
Воззрения, которые настаивают на социальной сущности морали,
смешивают условия нравственного развития с его основанием, средства
с целью. От этого упрека не свободно и глубокомысленное построение
Гегеля, видевшего в обществе не только воспитывающую человека
среду, но и самостоятельный нравственный организм, по отношению к
которому лица являются только преходящими явлениями. Между тем
следует сказать как раз наоборот, что основанием и целью является не
общество, а лицо. Так называемый общественный организм не имеет
самостоятельного бытия; он существует только в лицах: это -
единственные реальности, через которые проявляется дух общения.
Общественный организм есть не более как отвлечение, под которым понимается
совокупность отдельных лиц*. Вот почему, хотя только совместная
жизнь с вытекающей из нее общностью чувствований и переживаний
дает содержание и подкрепление нравственному сознанию лиц, но эти
переживания и чувствования для каждого из членов общения только
тогда получают моральный характер, когда они проходят чрез его
личное сознание: никакого другого сознания, где бы они могли приобрести
значение автономных обязанностей, нет.
* Я не могу не упомянуть здесь превосходных разъяснений, которые даны в книге
Б.Н.Чичерина: «Философия права», см. кн. IV. —
627

П. И. Новгородцев
Сознание этой связи моральной идеи с индивидуалистическим
принципом составляет движущий момент в том расцвете
индивидуалистических теорий, который мы теперь несомненно переживаем. Я не
говорю здесь о том частичном признании идеи личности, которое мы
находим у некоторых историков и социологов. Попытки указать «роль
личности в истории» или разъяснить, что с ростом общества
возрастает и личность, имеют совершенно другое значение, чем тот этический
индивидуализм, о котором здесь идет речь. Когда мы читаем,
например, у Зиммеля или у Дюркгейма о прогрессивном росте личности, то
мы знаем, что за этим в сущности скрывается социологическое
воззрение о зависимости его от роста общества*. Мы знаем, что для
Дюркгейма, применяющего к исследованию морали методу позитивных наук,
личность остается не более как органом общества, а для Зиммеля -
точкой скрещивания различных социальных воздействий. Для того и
другого воззрения, как для всякого социологического понимания
личности, в ней не может быть иного содержания и значения, кроме того,
которое она имеет как часть социального целого. Задача ставится здесь
именно так, чтобы рассматривать личность в этой связи с целым, и
всякое признание за ней известной роли в образовании этого целого
должно быть сделано только с этой же точки зрения. Как бы мы ни изменяли
здесь термины и формулы, все же эта роль будет сводиться к значению
передаточной инстанции общего движения, - ускоряющей или
замедляющей это движение, но в безусловной зависимости от способности
среды к этому ускорению или замедлению. Одним словом, что бы ни
говорили историки и социологи о значении личности, в пределах
социологического взгляда она должна остаться замкнутой в цепь исторической
закономерности. Вопрос о моральном значении и моральном призвании
личности как свободного центра нравственных определений здесь
сознательно устраняется. Вот почему нам кажется непонятным, когда на
почве этого взгляда развивают идею о неотъемлемых правах человека и
гражданина, т.е. о безусловном нравственном значении личности. Там,
где личность берется как звено общего движения, ее положение
определяется всецело временными условиями среды.
Но подобное социологическое определение личности не есть
единственно возможное. Кроме этого, личность подлежит определению со
стороны этики и метафизики. К этому и склоняется то возрождение
индивидуализма, о котором мы заметили выше. Особенно
знаменательным я считаю течение, столь заметно проявившееся на родине
социологии, во Франции, со времени Ренувье25. Этот тонкий и проницательный
мыслитель основательно связал свою защиту индивидуализма с опро-
* Я имею здесь в виду сочинение Зиммеля «Über sociale Differenzierung», Leipzig, 1890 и
сочинение Дюркгейма «De la division du travail social». Paris, 1893.
628

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
вержением «химеры безусловного значения причинности» («la chimère
du principe de causalité poussée à l'absolu»). Этим самым он поставил
проблему на почву морали, как явление нравственной свободы. В этом
смысле личность как бы вырывается из истории, из естественного хода
событий и провозглашается свободным и абсолютным центром
самостоятельных определений. Из других горячих сторонников
индивидуализма, следовавших за Ренувье, я в особенности назову Анри Мишеля и
Бёдана, которые имеют ближайшее отношение к политике и праву*.
Значение личности получает и для них особый моральный характер,
невыразимый в терминах позитивной социологии. У нас в России на
защиту индивидуализма восстал в своих произведениях Б.Н.Чичерин, и к
тому же приводит новейшее идеалистическое течение, которое
утверждается теперь как господствующее. Индивидуалистическая идея наших
дней представляется лишь частным проявлением той общей реакции
против универсального значения историзма и позитивизма, о которой
мы говорили ранее. Все это черты общего возрождения метафизики и
моральной философии, которая в разных видах всюду заявляет о своей
самостоятельности. Правильно понятая, эта философия нисколько не
устраняет историзма и социологизма, а только отводит им то место,
которое должно им принадлежать, - место правомерного, но не
единственного способа рассмотрения социальных явлений.
Мы сказали выше, что нормативно-этическое рассмотрение берет
нравственное начало как внутреннюю абсолютную ценность. Оно
сознательно противопоставляет себя историческому взгляду и, в полной
противоположности с утверждаемой этим взглядом относительностью
нравственных явлений, говорит об их абсолютной основе.
Предшествующие замечания дают нам возможность разъяснить, в каком смысле
следует понимать этот абсолютизм. Те, кто о нем говорят, нисколько не
думают отрицать очевидной изменчивости нравственных воззрений,
изменяющихся с течением времени в соответствии с переменами в
общественной среде. Понятие абсолютной ценности нравственного
долженствования имеет совершенно иной смысл. Это - абсолютизм не
факта, а идеи, не проявления, а сущности, не конкретного содержания, а
отвлеченной формы. Абсолютизм нравственного закона относится к той
форме всеобщего долженствования, в которой он только и может
мыслиться. Содержание нравственных законов может меняться, но всегда
за ними остается эта форма - не условных советов, а безусловных
предписаний, форма категорических императивов. Проистекая из глубины
нравственного сознания, эта форма является в нем, как неизменное
* Сочинение Renouvicr, имеющее ближайшее отношение к нашему предмету, носит
заглавие: «La science de la morale» (1869). См. о нем подробнее у Henri Michel, «L'idée de
l'état». Paris, 1896, p. 595-622. Книга Beudant «Le droit individuel et l'état», Il-me edition.
Paris, 189 К
629

П. И. Новгородцев
стремление к воплощению нравственного идеала. Ступени этого
воплощения могут быть различны, но всегда в них проявляется одна и та же
тенденция - найти содержание для безусловного нравственного закона,
во временном акте проявить силу бесконечного порыва. В
изменяющихся нравственных воззрениях, как бы разнообразны они ни были,
мы всегда найдем отражение этой бесконечной цели, стремление к этой
абсолютной форме.
Этим характером безусловного нравственного долженствования
отличается и та основа нравственного закона, которую следует признать
в понятии личности. Безусловно связанное с идеей нравственности, как
ее необходимое предположение, оно определяет и ее неизменную цель.
Но само по себе оно не дает никаких конкретных указаний; эти
последние проистекают из разнообразных исторических условий, в которые
ставится личность.
В опровержение безусловности нравственного закона часто
ссылаются на то, что в сознании человечества он уясняется только
постепенно, как плод более зрелой культуры. Но на этом основании можно
было бы отрицать и безусловность научной истины. Здесь упускается из
вида, что открытие или признание известного закона не создает его
значения, а только формулирует его. Как справедливо замечает г. Ки-
стяковский, эволюционисты принимают процесс, путем которого
постепенно уясняются и приводятся к сознанию человечества известные
принципы, за развитие самих же этих принципов. «Определенное
нравственное предписание может быть только в известный момент открыто,
так или иначе формулировано и затем применяться в различных
обществах. Но само значение его совершенно не зависит от того или
другого применения. То, что какие-нибудь ашанти и зулусы, что дети или
идиоты ничего не знают об этом, так же мало касается его как
нравственного предписания, как то, что о нем не знают животные, или то, что
о нем никто еще не мог знать, когда наша солнечная система являлась
хаотической массой атомов»*.
Но, повторяю, утверждаемый моральной философией абсолютизм
нравственного закона относится к его форме и основе, а не к его
содержанию. Отсюда вытекает та существенная особенность этого закона,
согласно которой он является не вылитой раз навсегда формулой, а
прежде всего критикой и проблемой, «вечным исканием и
беспокойством», как выражался Гегель. В моральном сознании дано бесконечное
стремление, дана безусловная форма, но содержание для этой формы
должно быть найдено, и потому моральная жизнь является постоянным
творчеством. Здесь каждый для себя должен искать и находить, быть
может выполняя ту же задачу, которую до него уже разрешили другие.
* См. цитир. выше статью в жур. «Жизнь», с. 144-145.
630

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
Этот характер постоянного искания и творчества относится не
только к индивидуальным решениям, но также и к социальным идеалам. И
здесь прежде всего выступает критический и формальный характер
нравственного долженствования. Отсюда только мы можем понять
настоящий характер связи нравственного закона с содержанием. Как
закон безусловного долженствования, категорический императив есть
форма и призыв к исканию. Эта форма должна быть исполнена, и
призыв должен привести к определенному результату. Но никогда эта
абсолютная форма не может быть заполнена адекватным содержанием, и
никогда нравственный призыв не может удовлетвориться достигнутым
результатом. В указании на этот основной факт нравственной жизни
состоит глубоко важное значение той постановки нравственной
проблемы, которую она получила у Канта.
Согласно чисто формальному характеру высшего нравственного
критерия, Кант должен был отвергнуть возможность безусловного
нравственного содержания, которое могло бы претендовать на вечное
признание. Идея личного или социального идеала, неизменного в
своих определениях, этим самым подрывалась в корне. Вечным остается
лишь требование относительно согласия разума с собою и верности
человека своей разумно-нравственной природе. Выражаясь современным
языком, формальный нравственный принцип есть признание идеи
вечного развития и совершенствования. Вот почему мы заметили выше*,
что представление об изменчивости, о развитии нравственных идеалов
есть не только принадлежность исторического созерцания, но также и
основной вывод моральной философии. Формальный принцип морали
устраняет одинаково и этический консерватизм, и этическую утопию
земного совершенства. Он осуждает и попытки определить безусловное
и неподвижное содержание нравственного идеала, и представление о
возможности всеобщей гармонии интересов и сил, достигаемой
осуществлением этого идеала в действительности. Он осуждает одинаково и
чрезмерность надежд, и упорство сомнений. Вера в возможность найти
социальный идеал с безусловно-совершенным содержанием побуждает
одних возлагать на лучшее будущее преувеличенные ожидания, а
других, обнаруживающих в этом ожидаемом будущем известные
недостатки, - подвергать его безусловному отрицанию. Но то и другое
отношение основано на ложном представлении, будто бы в каком-нибудь
конкретном идеале может воплотиться абсолютная нравственная идея.
Между этой абсолютной идеей и самой высокой из достигнутых
ступеней ее воплощения всегда будет несоответствие, но это должно служить
не к безусловному отрицанию достигнутой ступени и не к сомнениям в
возможности прогресса, а к усовершенствованию данного и к исканию
* См. с. 604.
631

П. И. Новгородцев
высшего. Всего менее это отрицание и сомнение, направленное на
высшие стадии развития, может быть оправдано с точки зрения низших
стадий, для которых эти высшие остаются только целью стремлений. У
скептиков и практиков тут происходит очевидный софизм: вместо того
чтобы критиковать свою собственную действительность в целях ее
усовершенствования, они критикуют неизбежные несовершенства чужой и
высшей действительности, для того чтобы, отвергнув ее для себя,
удержаться на данной стадии, по существу еще более далекой от идеала.
Этот вид скептического консерватизма находит для себя безусловное
осуждение с точки зрения нравственного идеализма. Скептическое
отрицание прогрессивных стремлений под тем предлогом, что они все
равно не устранят всех бедствий, есть следствие того
эвдемонистического направления, которое спокойствие общественной жизни ставит
выше нравственного прогресса и мирный сон предпочитает деятельной
тревоге духа. Но тот, кто продумает нравственную проблему до конца
и вполне, не может колебаться в выборе между спокойной жизнью и
достойной жизнью: нравственный закон указывает только один путь к
своему осуществлению, и этот путь есть вечное искание и стремление.
Но иногда тревога за будущее проникает и в настроение более
крупных и даже возвышенных мыслителей, которые мечтают в таком случае
об изобретении могущественных консервативных средств. Нелегко
примириться с мыслью, что тому целому, к которому мы принадлежим,
может грозить опасность распадения или конца. Но нет в человеческой
власти таких средств, которые могли бы предотвратить неизбежный
процесс развития и уничтожения, а если бы такие средства и могли быть
найдены, их следовало бы отвергнуть с нравственной точки зрения. Ибо
никак нельзя доказать, чтобы для общества и даже для всего
человечества нравственный вопрос решался иначе, чем для отдельной
человеческой личности. А для отдельной личности он решается так, что
достойное и нравственно-ценное существование должно быть предпочтено
продолжительному и спокойному существованию. Для нравственного
идеализма иного решения быть не может. Жизнь, с этой точки зрения,
принадлежит человеку не для того, чтобы просто жить, а чтобы жить
достойным образом, чтобы выполнить свое нравственное призвание.
Все высказанные здесь определения утверждают нас в мысли, что
идея естественного права с изменяющимся содержанием есть прямой
вывод из основных понятий нравственного идеализма. Как выражение
бесконечных стремлений, нравственная идея не удовлетворяется
никаким данным содержанием, никаким достигнутым совершенством, но
постоянно стремится к высшему и большему. Это нисколько не
исключает положительного отношения к известным конкретным целям и
стремлениям. Нравственная идея требует направлять наши стремления
632

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
на возможно высшую конкретную цель, и пока не откроются
дальнейшие перспективы, в осуществлении этой цели заключается
единственный возможный путь к воплощению в жизни нравственного закона.
Будучи по существу критическим и формальным, моральный принцип
нисколько не устраняет возможности своего сочетания с временными
конкретными целями. Он исключает только одно: чтобы какая-либо
конкретная цель объявлялась вечной и последней. Всякий данный идеал
морали допускает «оговорку о возможности высшей цели, к которой
мы должны будем обратиться, если высший взгляд ее откроет»*.
Из этого вытекает, что нравственная идея всегда заключает в себе
преобладание критических стремлений над положительными
указаниями. И действительно, самые возвышенные идеальные построения
нередко бывали сильны своим критическим духом и слабы
положительными предначертаниями. Но не следует умалять значения этих
построений указанием на преобладание в них критического элемента.
Напротив, было бы гораздо правильнее подчеркнуть созидательную силу
этой критики - die schaffende Lust der Zerstörung**. Часто говорят, что
критика неуместна, если она не сопровождается ясно поставленной
практической целью и подробным планом будущего. Но можно ли
ставить эти две задачи на одну линию? Практическое осуществление
нравственных стремлений в общественной жизни есть задача величайшей
сложности, выполнение которой находится в связи с коллективным
процессом истории. Личность может заявить здесь свои нравственные
требования, но она не может ни предначертать всех подробностей их
выполнения, ни заменить своей индивидуальной мыслью совокупного
действия масс. Нравственные требования, обращаемые к будущему,
опираются на осуждение настоящего, уже обнаружившего свои недостатки,
уже ясного в своих несовершенствах, но ожидаемое будущее никогда не
может быть ясным в своих конкретных чертах. Однако неясность
практических подробностей не ослабляет силы нравственных требований и
критических стремлений. Там, где речь идет о долженствующем быть,
проистекающие отсюда суждения высказываются с самозаконной
независимостью, без отношения к условиям их осуществления.
Мы указали выше на возможность сочетания формального
нравственного принципа с конкретными целями и стремлениями. Но пока мы
остаемся на почве безусловных моральных определений, мы лишены
возможности остановиться на каких-либо конкретных целях. Это
нисколько не говорит против важности отвлеченных определений. Мы,
напротив, хотели бы подчеркнуть их огромное значение, столь часто
ускользающее от внимания как практиков, так и теоретиков, занимаю-
* Ср. Natewp. Socialpädagogik. Stuttgart, 1899, S. 44г
** созидательная страсть к разрушению (нем.). - Ред.
21 - 1614
633

П. И. Новгородцев
щихся разработкой специальных областей общественной науки.
Только отсюда специальная работа и практическая деятельность могут
получить философски обоснованные принципиальные указания, только
отсюда возможно почерпнуть представление о надлежащем понимании
нравственной задачи. Отвлеченный анализ идеи должного, по
справедливому замечанию Виндельбанда, не дает советов для решения
вопросов дня, но зато он вознаграждает напоминанием о том, что будет
иметь значение одинаково в конце дней, как и в их начале. Для тех, кто
хотел бы убедиться, насколько плодотворным может быть подобный
анализ, мы рекомендуем прочесть хотя бы ту статью Виндельбанда, из
которой взяты приведенные слова, - «Vom Princip der Moral» (в
сборнике «Präludien»), или же известную главу Штаммлера (в сочинении
«Wirtschaft und Recht»): «Vom socialen Ideal».
Однако, признавая за этим анализом глубоко важное значение, мы
нисколько не ограничиваем этим задачи идеальных построений.
Отвлеченная моральная философия указывает только общие цели и основные
принципы; она дает нравственной воле только общее направление. Но
сущность нравственной воли проявляется не в одной возвышенности ее
идеалов, а также и в потребности действия. Нравственный закон не
может остаться только отвлеченной нормой: он должен найти свое
осуществление во внешнем мире. Здесь перед нами раскрывается новая
сторона моральной проблемы, которая приводит ее в связь с миром
действительных отношений; и так как осуществление нравственного закона
при данных условиях зависит не только от нашей воли и силы ее
нравственных стремлений, но также и от наличных средств, то.здесь
представление о нравственном долженствовании должно быть восполнено
изучением причинных соотношений. Как справедливо замечает Зиг-
варт, в своем непосредственном применении этика тотчас же переходит
в педагогику и политику, которые имеют целью определить
целесообразное пользование данными силами при данных условиях*.
Для нас в особенности важно отметить, что при этом сочетании
безусловных нравственных начал с миром действительных отношений мы
вместе с тем должны восполнить принцип этического индивидуализма
понятием общественного развития. Основание и цель нравственности
есть личность, но развитие личности совершается в условиях
общественной среды. Вот почему нравственный закон не может остаться
индифферентным к этим условиям, но должен требовать приспособления
их к своим целям. Общество, по своему существу, есть не ограничение
личности, а ее расширение и восполнение. Но для того чтобы оно
соответствовало своему существу и своей цели, оно должно быть соответст-
* Sigwart, Logik, Bd. II, S. 746, Freiburg, 1893.
634

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
вующим образом организовано, и в этом заключается великая задача
социального прогресса.
Понять значение социального прогресса для целей самой личности
составляет заслугу новейшей моральной философии. В этом именно
заключается огромный шаг, который был сделан философией Гегеля. Но
здесь легко было впасть в преувеличение и принять средство за цель.
Это и случилось с Гегелем, который в развитии общества видел
самобытный процесс, отражающий проявление абсолютного духа. Между
тем правильное соотношение состоит в том, чтобы видеть в
общественной организации и социальном прогрессе только средства к развитию
лиц. Как замечает Б.Н.Чичерин, возражая Гегелю, «истинным
выражением духа являются не формальные и мертвые учреждения, а живое
лицо, обладающее сознанием и волею... В этом именно и состоит
существо духа, что орудиями его являются разумные и свободные лица. Они
составляют самую цель союзов»*.
В сочетании нравственного начала с условиями общественного
развития заключается задача объективной этики, которая рассматривает
вопрос об условиях осуществления нравственного закона. Здесь-то мы
встречаемся с проблемой естественного права в ее практической
постановке. Когда ставится вопрос об организации общества, мы
необходимо вступаем в область политики и права: это и есть сфера естественно-
правовых построений. Свои исходные начала, свои высшие принципы
естественное право получает от моральной философии, и таким
образом первая линия его определений слагается из отвлеченных
требований морального закона. Но это только первая линия: далее необходимо
изучение конкретных условий и построение идеала, к ним
приближающегося. Это уже вопрос не о цели, а о средствах. На помощь этике здесь
должна прийти совокупность всех тех наук, которые изучают
причинные соотношения общественной жизни: и политическая экономия, и
социология, и юриспруденция, и история должны быть приняты во
внимание и привлечены к разрешению сложного вопроса о социальном
прогрессе. Но не следует забывать, что значение этих наук в данном
случае чисто служебное: они должны явиться арсеналом средств для тех
целей, которые указываются этикой. Первенство принадлежит
нравственному долженствованию: причинные соотношения берутся только в
соответствии с этим высшим и первенствующим принципом. Строить
систему нравственных определений в обратном порядке, начинать от
условий и причин и затем уже переходить к принципам и целям, - как
на этом между прочим настаивал позитивизм, - значит ставить вопрос
на совершенно ложную почву: тут есть опасность полного извращения
нравственной проблемы. Вместо того чтобы получить широкую и
* «Философия права». М, 1900. с. 225. ~~
21*
635

П. И. Новгородцев
принципиальную постановку, она рискует погрязнуть в узкой сфере
данного опыта и в мелких соображениях практической жизни.
И прежде всего здесь есть опасность утратить ту абсолютную основу
естественного права, которая раскрывается нам в моральной идее
личности. В качестве идеала, создаваемого в виду несовершенств
существующего порядка, естественное право может служить для самых
различных стремлений; но с давних пор оно сроднилось с индивидуализмом
как с наиболее законной формой своего выражения, и в этом виде, на
этой почве оно получило свое широкое развитие. Дело в том, что вместе
с протестом против положительного права естественно-правовая идея
всегда несет с собой и протест против власти, от которой исходят
положительные законы. В качестве границы для этой власти можно было
указывать на высший нравственный закон, на волю Божию, как это
часто делали в Средние века, но еще чаще в качестве противовеса власти
выставлялись притязания отдельных лиц. Такой именно смысл имеют
естественно-правовые теории Нового времени, формулировавшие
впервые идею неотчуждаемых прав личности. Рассматриваемое с этой точки
зрения, естественное право является выражением того самостоятельного
абсолютного значения личности, которое должно принадлежать ей при
всяких формах политического устройства. В этом виде оно является
более чем требованием лучшего законодательства: оно представляет
протест личности против государственного абсолютизма, напоминающий о
той безусловной моральной основе, которая является единственным
правомерным фундаментом для общества и государства*.
На этой основе должны быть установлены и выведены все
нормальные соотношения общественности, и в этом выведении опытная наука об
обществе может оказать огромную услугу. Не из нее почерпает
моральная идея свои лучшие вдохновения, свои смелые перспективы, но она
может из нее почерпнуть представление о практических средствах для
осуществления своих целей. Прошло то время, когда философы предлагали
идеальные построения в виде красивого полета фантазии, в виде
произвольной мечты, отрешенной от действительности. Научность, научный
дух проникают всюду; и естественное право, если оно должно
возродиться как живая идея, а не как антикварный продукт времен давно
минувших, должно не только опираться на углубленный философский анализ,
но еще и войти в союз с наукой. Оно должно выступить во всеоружии
всех данных человеческой мысли, для того чтобы смело бороться с
общественным злом и очищать путь нравственного прогресса.
* Ср. мою статью: «Право естественное» в Словаре Брокгауза и Ефрона, т. XXIV, с. 887.
Энергическое и блестящее формулирование этого начала, как основы естественного
права, я нахожу у П.Б.Струвс в его статье: «В чем же истинный национализм». См. его
сборник статей: «На разные темы». СПб., 1902.
636

НРАВСТВЕННЫЙ ИДЕАЛИЗМ В ФИЛОСОФИИ ПРАВА
Говоря об этой желательной постановке естественного права, я не
могу не упомянуть здесь, что шаги в этом направлении уже делаются.
Достаточно назвать Штаммлера и в особенности Петражицкого,
которому принадлежит мало оцененная в нашей литературе заслуга придать
доктрине естественного права характер твердой и опирающейся на
широкий научный базис дисциплины. Во многом можно не соглашаться с
его идеей политики права, можно упрекать ее в неразработанности
философских основ, но ей нельзя отказать ни в плодотворности замысла,
ни в смелости перспектив.
Но признавая значение этих начинаний и их соответствие с
требованиями времени, мы никоим образом не должны забывать, что их успех
все же зависит от ясности исходных начал, которые могут быть даны
только философией. Только в союзе науки с философией может быть
разрешена проблема, которая неизбежно приводит к более общим
вопросам миросозерцания.
Здесь мы приблизились к самому заветному, самому дорогому
убеждению современной моральной философии. Мы говорили выше о том,
что принципы нравственного долженствования и причинной
необходимости должны быть сближены, поставлены в связь, и для всех знакомых
с философией это утверждение могло уже указать на известное
отношение наше к тому вопросу, который здесь возникает. Философия Канта,
впервые с полной ясностью проведшая грань между бытием и
долженствованием, вместе с тем установила между этими областями
безысходный и безнадежный дуализм. Нравственная идея оказывалась
возвышенной, но недосягаемой целью стремлений. Задача нашего времени,
как и эпохи непосредственных преемников Канта, состоит в том, чтобы
понять связь двух областей и их конечную гармонию. Эта задача
выводит нас за границы как положительной науки, так и моральной
философии: мы вступаем здесь в область метафизики. В высшем
метафизическом синтезе, в предположении конечной объективной цели, начала
бытия и долженствования сочетаются высшей связью. Причинная
необходимость, естественный ход событий могут противоречить и
противодействовать нравственному закону, но только в пределах
ограниченного опыта. Конечное торжество принадлежит высшей гармонии.
Отсюда нравственная задача, и в частности идея естественного
права, получают свое высшее подкрепление. Сила нравственных
построений и твердость надежд опираются на такой фундамент, который
незыблем для временных разочарований и преходящих неудач. Каковы
бы ни были эти неудачи и разочарования, в служении высшему благу, в
сознании нравственного закона мы находим верный путь к
освобождению от призрачной силы преходящих явлений и к радостному
признанию абсолютных начал. —

Приложение
Л.Б. Каменев
ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
(П.Милюков1. Год борьбы. Публицистическая хроника)
1.
Г. Милюков выпустил книгу публицистической хроники, озаглавив ее
«Год борьбы». Надо его поблагодарить за эту книгу - это большая
жертва, принесенная г. Милюковым на алтарь истории... российской
словесности. Да не подумает читатель, что жертва эта принесена г.
Милюковым сознательно. Отнюдь нет. Скорее напротив: г. Милюков
рассчитывал и рассчитывает, что эта книга должна стать методом
проверки и оправдания поведения той партии, с деятельностью которой
сливалась деятельность ее автора. Для себя лично г. Милюков результатами
проверки доволен: «он не находит, чтоб ему следовало особенно
стыдиться результата произведенного экзамена» - «в основе суждений
лежит некоторая руководящая идея», и он предоставляет читателю
решить лишь, насколько эта идея, этот «критерий суждений и оценок
„наложен извне или взят из самой сущности обсуждаемых фактов"». Перед
судом г. Милюкова произведения его политической мудрости блестяще
сдали свой экзамен зрелости. Так же ли блестяще выдержат эти
«публицистические отрывки» испытание, которое уготовил им г. Милюков,
собрав их воедино и бросив в виде объемистого тома на суд публики?
Эта публика не знает русского либерализма как доктрины, как
политической системы, как тактической линии. Так, недавно еще появился
либерализм, как политическая партия, на арене русской истории, а
публика что-то с трудом вспоминает, как и когда он родился, кто стоял у его
колыбели, когда и как он боролся за существование. Но она
любопытна - эта публика, и естественно будет, если она станет искать ответов на
свои вопросы о судьбах русского либерализма в книге г. Милюкова.
Мы опасаемся, что книга эта не много даст той публике, которая
захочет познакомиться с учением русского политического реализма, ибо
собрать всю груду своих ошибок, уже ясных, сгруппировать свои расчеты
и предсказания, носящие на себе следы недвусмысленного прикоснове-
638

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
ния злой, для г. Милюкова злой, истории, обнажить корни своих
несбывшихся пророчеств, дать точную копию с собственной фигуры -
политика лавировавшего и невылавировавшего, барахтавшегося и невы-
барахтавшегося, вынесенного на момент наверх теми низами, против
движения которых он не уставал воевать, и сброшенного вниз теми
верхами, на которых почили его надежды, и подобный сборник печальных
анекдотов и трагикомических приключений выставить как оправдание,
как оплот против неумолимой истории - это значит сказать, что у
русского либерализма не существует истории, что, пожалуй, не существует
и самого либерализма, если понимать «либерализм» не только как
ярлык для мирных сотрудников контрреволюционных сил. Русский
либерализм как политическое и общественное движение не имеет
собственной истории, ибо он никогда не был движением политическим и
общественным. История российского либерализма вся целиком умещается в
истории российской контрреволюции.
* * *
Г. Милюков - талантливый человек. Некоторые статьи, вошедшие в его
книгу, когда-нибудь, быть может, будут почитаться образчиками
политической прозы. Беда его лишь в том, что политика его особого рода:
это прежде всего и после всего дипломатия. Его искусство писать - есть
искусство печатно вести переговоры, причем старушка история ни разу
еще не дала ему возможности вести эти переговоры при сочувствующей
аудитории. Наоборот, - переговоры приходилось скрывать, вести их
надо было так, чтобы сокровенный смысл их был ясен лишь
посвященным. Ради непосвященных приходилось закутывать их как можно
лучше в байковые одеяла конституционной законности и законной
«непримиримости». Только теперь, читая статьи г. Милюкова подряд, одну за
другой, в хронологическом порядке, можно почувствовать ту
внутреннюю дрессировку, ту тонкость обоняния, которая давала возможность
г. Милюкову день за днем разговаривать со страниц «Права» и «Речи»
с владыками России, с кн. Святополком2, с гр. Витте3, с ген. Треповым4
и т.д. Всегда и постоянно, при всех условиях, правительство - любимый
собеседник г. Милюкова. И он умеет с ним говорить. Он говорит с ним
и тогда, когда оттуда, с этих недоступных высот, готов грянуть гром, и
после грома, когда готовы его слушать и когда не слушают, когда
ласкают и когда гонят вон; он тщательно выбирает слова и оттачивает
фразы, он иногда грозит, чаще предупреждает об опасностях, идущих
снизу, убеждает, разъясняет, ловит на слове, играет на самолюбии,
пытается поссорить гр. Витте с Треповым и монархистов звездной палаты
с Горемыкиным3, ждет исправления. Он лучший публицист
к[онституционно]-д[емократической] партии, потому что лучший пар-
639

Л.Б.Каменев
ламентер. Уступчивость г. Струве, коленопреклоненность г. Родичева6,
«тон» г. Набокова7 - эти существенные качества людей, охваченных
горячкой примирения, но плохих дипломатов, г. Милюков научился
заменять достоинствами хорошего дипломата - выдержкой и
рассудительностью шахматиста. Не его вина, если его обычные партнеры
оказывались не только шахматистами. Он играет по-своему честно и
думал, что честностью гарантировал себя от ударов кулаком по самой
доске. Не его вина и в том, что после такого удара ему приходилось
немедленно же лезть под стол, чтоб там искать почти обеспеченный
выигрыш. Он берет все, что можно, и там, где находит.
Русский либерализм не имеет истории. Не имеет он и публицистики.
Ибо ему нечего защищать, кроме своего неутолимого желания быть
собеседником «верхов». А здесь достаточно дипломатии.
Теперь, в книге г. Милюкова, этот либерализм жаждет
«оправдания». Он пользуется передышкой революции, чтобы бросить ей вызов,
в длинном свитке перечисляя те удары, которые нанесла ему «улица».
И «улица» вправе спросить его: кому он служил и что сеял.
Читатель извинит нас, если мы ограничим свою задачу именно
этими вопросами и не будем затруднять его полемикой с самим г.
Милюковым. Это было бы безнадежным предприятием. Полемика с г.
Милюковым по поводу данной его книги необходимо свелась бы к
выяснению наших с г. Милюковым разногласий по поводу движущих сил и
хода российской революции. А если бы даже мы и чувствовали
некоторую потребность в ревизии наших взглядов на этот предмет, то
производить ее в связи или даже по поводу книги г. Милюкова нет никаких
оснований. Хотя книга его и названа «Годом борьбы», г. Милюков не
удосужился хотя бы раз вплотную заняться анализом той
действительной борьбы, которая шла на русской земле. Анализ состояния духа
высших сфер, анализ актов, оттуда исходивших, наконец, анализ партий,
групп и слоев, стоящих правее к.-д., отнял у г. Милюкова время,
потребное на изучение движения широких масс. В результате об этом
движении, об этой «стороне» революции г. Милюков ничего не знает.
Революция и массы для него элементы посторонние, всегда опасные, всегда
портящие его чертежи, всегда задерживающие ход шахматной игры,
всегда явления, требующие «лечения» патентованными способами
либерализма, и на случай их появления на той арене, где действует г.
Милюков, у него один прием - уйти в сторону. У человека, который
практикует по поводу революции этот прием, нельзя научиться ее пониманию.
Революции нечему учиться у проторговавшегося либерала, достаточно
лицемерного, чтобы назвать свое ремесло маклера - «борьбой»,
достаточно откровенного, чтобы не скрывать, что «обезоружить
революцию» - его постоянная задача.
640

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
2.
Есть миф - он очень усердно распространялся еще очень недавно, - что
элементы, из которых создана была партия к.-д., способны, хотя бы
спорадически, становиться на точку зрения революции. Ходило предание,
что именно в эпоху дооктябрьскую и в самые октябрьские дни партия
сочувствовала революционной борьбе народа и готова была связать с
ней свою судьбу. Г. Милюков задался целью опровергнуть это
несомненно ложное представление. С этой целью он предпослал сборнику
своих статей 1905-1906 гг. статью 1904 г., посвященную «задачам
земского схода 6-9 ноября 1904 г.». Статья эта поистине может быть названа
«пролегоменами ко всякой будущей дипломатии», и хотя г. Милюков
после нее далеко ушел вперед, она по праву занимает свое место в
сборнике. В этой статье в наличности весь тот арсенал, которым и
впоследствии действовал г. Милюков, и если здесь нет еще элементов чисто
контрреволюционной позиции, то только потому, что г. Милюков в те
времена, в ноябре 1904 г., и не подозревал самой ее возможности.
Г. Милюков приписывал съезду 6 ноября чрезвычайное значение -
«и по его характеру и по моменту созыва, и по содержанию вопросов,
подлежащих его решению». Г. Милюков знал уже тогда об
«общегосударственной необходимости» и «общем подъеме настроения». Казалось
бы, человеку, познавшему эти две серьезные вещи, естественно было
обратить внимание на те средства, которые помогли бы «настроению»
отлиться в какие-нибудь серьезные формы сплочения и действования;
естественно было бы обратиться к тому морю, которое, видимо,
начинало бурлить и выходить из берегов, в развитии самого этого движения
искать методов воплощения в жизнь «общегосударственной
необходимости». Пусть буржуазный демократ разошелся бы с демократом
небуржуазным в оценке желательных методов и понимания размеров
«необходимости» - вся российская история толкала его туда, где
совершался этот подъем, и требовала, чтобы он там, внизу, закладывал
фундамент надвигавшейся борьбы. Организованность вражеской силы
требовала от серьезно готовившихся к серьезной борьбе немедленной
работы в сторону организации народных масс. Разыгрывалась прелюдия
российской революции, и тот, кто хотел читать в ее книге, должен быть
там прочесть именно это.
Г. Милюков не хотел развернуть даже первых ее страниц. Два слова
блистали своим отсутствием в статье, трактовавшей о «наболевшем
крике жизни»: народные массы и принцип организации сил для борьбы.
В чем же коренились силы съезда? - В том, отвечал г. Милюков, что «на
этот раз созыв земских людей получил- официальную санкцию», «что в
641

Л.Б.Каменев
этом нельзя не видеть прямого указания свыше», «что голос совещания
может иметь авторитет в глазах власти», «что взгляд администрации
изменился», и из этих-то данных будущий лидер «демократической»
партии выводил, что «все условия для серьезного общественного
заявления* - теперь налицо», «рамки устранены и путы сняты». Таков
анализ положения, сделанный г. Милюковым накануне 1905 г.
Ну-с, а каковы были тогда перспективы г. Милюкова, на что
надеялся он, когда говорил об «общегосударственной необходимости»?
Увы, эти перспективы и эти надежды не выходят за пределы
приобретения совещанием «авторитета в глазах власти». Вот альфа и омега
политической мудрости г. Милюкова.
С этим багажом и пустился наш политический деятель по бурным
волнам русской революции. Полное игнорирование роли массы,
отрицание других движущих сил в этом процессе переустройства России,
кроме «взглядов администрации» и «авторитетного» для нее голоса
«земских людей».
И он остался верен этому арсеналу, его, казалось ему, достаточно,
чтобы играть роль преемника старой власти. Если этой роли ему не
пришлось сыграть, то не потому, чтобы он изменил своему арсеналу,
своим взглядам на взаимоотношение различных элементов
общественного движения, а потому, что арсенал изменил ему и оказался в руках
его соседей справа.
«Путы сняты», - провозгласил г. Милюков в преддверии того года,
который целиком ушел на спор о том, разобьет ли их народ или нет. Но
напрасно было бы предположение, что г. Милюков готов был учиться у
жизни и что последовавшие факты способны были заставить его
пересмотреть свою схему. Г. Милюков постоянен... в своей верности схемам.
12-го декабря, через четыре недели после песнопения г. Милюкова, он
мог из хорошо осведомленного источника убедиться, что, вопреки его
мнению и схеме, «взгляды администрации» не переменились, а «путы»
желают бороться за существование. А 9-го января он мог убедиться и в
том, что на политической арене оказывается не только земец и кн. Свя-
тополк, а и элементы, совершенно чуждые беседам первых двух.
В продолжение 2 месяцев схема г. Милюкова оказалась нарушенной
с двух концов. Первое построение профессора истории оказалось
немедленно отброшенным в мусорную яму. Но что за дело до этого
нашему публицисту: жизнь не может надеяться, что в ней будет искать он
директив своего политического поведения, и если она не хочет идти по
той схеме, которая кажется наилучшей русскому либерализму, то он
всегда найдет профессора истории, который расскажет о ней так, как
ему угодно. Послушайте, как он укладывает ее в ложе своих схем. Речь
* Т.е. для заявления о необходимости конституции.
642

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
идет о депутации кн. С. Трубецкого" к царю 6-го июня 1905 г.
Вспоминая эту дату, г. Милюков устанавливает вехи в истории последних лет:
«После 6-го июня эпоха „представлений" окончилась: „воля царская -
созвать выборных от народа" - объявлена непреклонной; дело
народного представительства в принципе выиграно... В ряду побед 6-е июня
занимает переходное место между 6-м ноября и 17-м октября. 6-го ноября
страна получила впервые возможность громко формулировать свои
желания. 6-го июня она услыхала на них такой же громкий ответ,
равносильный обязательству»...* Помилосердствуйте, г. хроникер: ведь вы
забыли о том, что ответ на 6-го ноября был дан 12-го декабря, что
между 12-м декабря и 6-м июня было 9-е января и целая полоса стачек,
демонстраций и прочих проявлений массовой борьбы, что, наконец,
понадобился «октябрь» для того, чтобы хоть «в принципе», но
действительно, на «улице» выиграть то, что вам казалось выигранным кн.
Трубецким на аудиенции, и ноябрь-декабрь, чтобы это «в принципе
выигранное» удержать... на недолгий срок. Чтобы покончить с 6-м июня,
приведем еще одно «разъяснение» истории, сделанное нашим
хроникером: по его сведениям - в ту эпоху «велась при дворе упорная борьба за
характер народного представительства. Очень сильно было влияние,
добивавшееся представительства сословного с преобладанием
дворянства... Решительный удар этой идее нанес кн. Трубецкой в том
знаменитом месте своей речи, которая увещевала русского царя и т.д.»**. Жаль,
что результатом этого увещевания явился закон... 6-го августа. Это так
нарушает историю г-на Милюкова!..
На ее сцене имеют право существовать и двигаться лишь две
фигуры: первая - это, покуда еще, «администрация», вторая - покуда еще,
земец. Для остальных нет и не должно быть места, и г. Милюков
положит все свои силы на то, чтобы охранить эту сцену от напора «улицы».
И единственная форма, в которой г. Милюков мыслит исторический
процесс, - это «взаимодействие» этих двух сил, единственных
творческих сил, которые знает его история. Все формы, которые выходят за
пределы этого «взаимодействия», заранее осуждены г. Милюковым.
Всякое противоречие общественного развития может и должно быть
решено взаимодействием «власти» и «общества»; вмешательство
«улицы» во всяком случае должно быть предупреждено - таков принцип,
положенный в основу практики «либерализма в революции».
Как вы видите, это - до большой степени пустая форма, которая
должна была еще быть заполнена конкретным социально-политическим
содержанием. Мы польстили бы и либерализму и либеральному
профессору, если бы предположили, что тот или другой способен господство-
* «Год борьбы», с. 11. (Курсив наш.)
** Ibid. ~
643

Л.Б.Каменев
вать над ним, что либеральные слои русского общества способны
определить содержание русской революции. И тот и другой могут лишь
пытаться приспособить это содержание к своим целям и... всегда сидеть у
разбитого корыта этих попыток. Социальное содержание русск[ой]
революции дается не сразу, а лишь разворачивается в процессе классовой
борьбы, и г. Милюков в этом отношении был всегда послушным рабом
истории. Он смело может сказать, что если он никогда не пытался вести
ее за собой, то зато всегда покорно бежал за ее колесницей,
сосредоточенно вглядываясь в то, что открывала она следующим сзади.
«Задняя» истории всегда давала ему конкретное содержание его
формул, и тут находил он указания на те социальные слои, которые
гарантировали бы ему устойчивость его политических методов.
История за последние годы поворачивалась у нас достаточно энергично и
часто, но ни разу г. Милюкову не пришлось увидеть ее лица. Не ее
вина поэтому, что г. Милюков не прочел ее знамений и всегда
оказывался на той дороге, с которой она уже ушла. Г. Милюков очень зол на нее.
Как мы видели, первая же попытка его пойти ей навстречу сразу же
была ею отброшена: попытка и надежда - сладкая надежда русского
либерализма - «охранить» народ от «революционных бурь», получив
«конституцию» при помощи влияния «авторитетного голоса земских
людей» на «администрацию», получила почти одновременно два удара -
справа и слева - 12-го декабря и 9-го января. Земец и его «авторитет для
власти» сам по себе, оказалось, не обладал достаточной «силой», чтобы
стать противовесом революционному методу решений противоречий
жизни, и, т[аким] обр[азом], отнюдь не обеспечивал г. Милюкову
мирного исхода спора. Ни задачи, ни схема г. Милюкова не могли, конечно, от
этого измениться, но на старую роль надо было искать новых
персонажей, которые способны были бы, по возможности не расширяя
политической платформы земцев 9-го ноября 1904 г. и не выходя за пределы их
способа «делать революцию», создать в союзе с земщиной более
широкий и более надежный буфер против ясных теперь и для г. Милюкова
более широких и более глубоких возможностей революционного развития
событий.
После 9-го января российскому либерализму приходилось покинуть
свое «подполье» - залы земских собраний и квартиры кн. Долгоруковых
и г. Набоковых* и вне их искать свою армию «мирного развития» - это
прямо диктовалось потребностями неизбежной теперь конкуренции с
армией революции.
Последняя стала реальностью для либерализма в день «кровавого
воскресенья», и для борьбы с этим днем он взял его форму - массовый
характер движения, а указ 18-го февраля - эта оттянутая и сквозь зубы
* Места заседаний земского съезда 9.XI.1904 г. и предшествующих.
644

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
пробормоченная формулировка испуга правительства перед массовым
движением - дал г. Милюкову официальное, т.е. наиавторитетное для
профессора истории, удостоверение в том, что «армия» так же нужна
тому, кто «спасает», как и тому, кто «ниспровергает». С тех пор г.
Милюков ищет свою «массу».
История вдвинула 9-го января в разгоравшийся процесс русск[ой]
революции 2 слова: борьба и пролетариат - широкая массовая борьба
с основами старого порядка под прямым руководством пролетариата;
г-н профессор сумел выучить из этого великого урока и предвестника и
противопоставить ему крохотную идейку для придворного
употребления: массовидная «борьба» на законной арене для влияния на
правительство под политическим руководством земщины.
18-е февраля, «признав очередной задачей созыв доверенных людей
для предварительной разработки» министерских предположений, - дало
этой идейке официальную санкцию и... реальную почву*, и г. Милюков,
временно выбитый из седла, опять почувствовал себя на крепких ногах и
опять в ногу с историей: г-н Милюков всегда чувствует себя пророком,
когда идет на полшага впереди официальных церемониймейстеров.
Очередная задача г. Милюкова была разрешена им с гениальной
простотой. Она формулировалась так: противопоставить массе,
собравшейся в процессе частичных выступлений зимы, весны и лета 1905 г. под
знамя решительной борьбы с основами старого порядка, свою «массу»
под знаменем поддержки благожелательных реформ правительства
и дальнейшего толкания его по пути «благожелательства», иначе
говоря - модернизировать «борьбу» земцев 9-го ноября, придать ей массо-
видный характер. Решение, естественно, должно было заключаться в
том, чтобы привести в подданство земщине «солидную»
интеллигенцию, всего быстрее способную усвоить платформу последней и всего
менее склонную выйти из сферы тех методов предупреждения
революции, которые она практиковала. Это была «масса» г. Милюкова.
Реальным базисом, на котором должен был произойти этот процесс,
являлось «обещание» 18-го февраля. В зависимости от этой
«реальности» и «реальнейшим» из орудий сохранения сцены истории от
вторжения «улицы» должны были считаться выборы в обещанное учреждение.
Формой, в которой этот процесс протекал, было «союзное»
движение лета 1905 г.
Действительно, все статьи г. Милюкова этой эпохи под внешней
оболочкой обсуждения вопроса о профессионально-интеллигентских союзах
прямо посвящены подготовке выборов в то учреждение, обещание
созыва которого дано было под непосредственным впечатлением 9-го января.
* Так, по крайней мере, полагал г. Милюков. Он отказался от своего взгляда на
«реальность» почвы указа 18-го февраля лишь после того, как прочел манифест 17-го октября.
645

Л. Б. Каменев
Таков факт. Вся эпоха начиная с 9-го января и до 17-го октября
отразилась в политических писаниях г. Милюкова, как... подготовка к
выборам в булыгинскую9 Думу. Вне этих пределов ему не дано было
видеть и чувствовать. Немудрено, что когда г. Милюков готов был уже
пожать плоды своего исторического предвидения и расчета, история
опять выбила у него из рук все карты и развернула новую арену,
полную самых ярких неожиданностей для г. Милюкова.
Все это может показаться... странным. Как? Готовиться к 17-му
октября подготовкой выборов в булыгинскую Думу? Идти навстречу
крушению самодержавия подчеркиванием своей лояльности? Пропустить
мимо ушей все признаки и в сладком мираже законосовещательной
канцелярии увидеть средство не допустить революцию? Закладывать
фундамент партии свободы народной участием в депутации 6-го июня?
Готовиться ответить на 6-е августа участием в выборах и вступить в
октябрьские дни, неся с собой в задних карманах фрака проект
монархической конституции?
Но послушайте г. Милюкова. Его статьи правдиво расскажут вам
печальную повесть о рыцаре народной свободы, завязшем в
придорожном болоте, где подобрала его революция октябрьских дней.
Г. Милюков не без обиняков рассказывает о том, что
представляется ему главной целью общественного движения середины 1905 г. До
недавнего времени, пишет он 21 апреля 1905 г., «не было прямого повода
ставить на очередное практическое решение известные политические
вопросы, так как никаких надежд на их немедленное разрешение не
было. Теперь, по мере того как коренная политическая реформа
становится предметом очередного законодательства (вот где кроется источник
надежд г. Милюкова)... основные вопросы программы выдвигаются на
первый план»*. «При предстоящей выборной кампании местные
(«союзные») группы могли бы сыграть в высшей степени важную и
незаменимую роль»**. Он не знает для «союзного» движения других задач и
целей, кроме помощи правительству в его попытках сооружения булы-
гинской плотины пробуждению масс. Еще яснее вскрывается
понимание г-ом Милюковым очередных задач в летние месяцы 1905 г., когда
он, уже без обиняков, рассказывает, на какие элементы рассчитывает
он в предстоящей политической кампании. Задача союзов, пишет г. М.
5 мая, «объединить такие элементы, которые... в действующие теперь
партии не могли войти. Эти элементы... суть элементы средние между
правыми и левыми***, т.е. те, «которым не хватает своеобразной
„правоты" правых и решительности левых».
* Ibid., с. 35.
** Ibid., с. 52.
*** Ibid., с. 45.
646

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
Подготовлять выборы, опираясь на те «средние» элементы,
которым не хватает «решительности» для действительной борьбы за
действительное народное представительство, - в этом заключались
политические задачи русского либерализма в середине 1905 г., как их
формулировал г. М. Объективно - это была попытка применить оттяжной
пластырь к процессу нарастания революционных сил, попытка
использовать «конституционные уступки» самодержавия для организации
«общества» против революционизировавшегося народа. Естественно,
что на этом пути русск[ий] либерализм нашел попутчика. Этим
попутчиком было... само самодержавие, стремившееся дополнить старый
плевевский арсенал взнуздания народа новыми орудиями его
порабощения. Естественным посредником между двумя попутчиками должна
была стать «земщина». И надо отдать справедливость г. Милюкову - он
всегда понимал это провиденциальное назначение «земских людей»,
понял его и теперь... В рамках булыгинских предприятий земщина
должна послужить цементом объединения «общества» и «власти»
против революционной борьбы масс.
Во имя политических интересов земщины и от ее имени г. Милюков
не только пытается сорганизовать «средние» элементы в стороне от
борьбы, не только подменяет для этих групп задачи борьбы со старым
порядком - задачами поддержки земщины в ее договорах с
правительством старого порядка. Он сознательно стремится сделать из этих
элементов оплот против партий, стоящих на точке зрения борьбы. Тут
контрреволюционные уши г. Милюкова вырисовываются уже достаточно
ясно, уже... ибо революция была еще впереди. Из союзов г. Милюков
пытается создать аппарат для оттягивания известных групп от крайних
партий. Не случайность, что именно на этом вопросе начинает г. М.
свою полемику, с тех пор не прекращающуюся, с социал-демократией.
«Прошло то время, когда говорили в России только самые смелые и
развивались только самые крайние программы... Все громче звучат более
умеренные и практические голоса», - ликует г. Милюков*. Несчастный
историк! Он не подозревал, что само положение постоянного
«советчика правительства» будет для него легализовано лишь победой или,
точнее, - полупобедой этих «самых смелых» и «крайних» и история
заставит его воздать им хвалу, лживую хвалу лживого либерализма.
«Умеренность» и «практичность» уже торжествуют, но они не
потеряли еще надежду использовать «смелых» и «крайних»... во имя
«умеренных» и «практичных». Земский служака умненько ведет свою роль
маклера между теми и другими, и само ликование - еще только
неожиданно вырвавшийся вздох надежды. «Без них не обойтись», - внушает
г. М. своим соратникам по «умеренности» и с чисто профессорской до-
* На с. 53. Статья относится к июлю-август)П905-г. (дата у г. Милюкова не обозначена).
647

Л.Б.Каменев
бросовестностью, незаметно переходящей в откровенный цинизм,
выясняет одному из них, непонятливому и уже испуганному
Кузьмину-Караваеву10 - на что «они» нужны. «Одно мы знаем довольно твердо:
именно, что „сила" может быть сохранена земской группой только в
союзе с интеллигенцией... Если мнение общества есть сила, в таком
случае кое-что все-таки надо же (это очень хорошо: кое-что, все-таки,
надо же...) делать, чтобы сохранить эту силу на своей стороне»... И далее.
«Это особенно нужно именно теперь, потому что никогда... земская
группа не нуждалась так в общественном кредите... как именно в
настоящую минуту... Земцы пойдут в законосовещательное учреждение... и
общество... все-таки могло бы примиряться с их вступлением в Думу,
если бы»... если бы гг. Кузьмины-Караваевы и Трубецкие помогали
г. Милюкову его обрабатывать, а не разбалтывали во всеуслышанье
земские «идеалы» и «идеи»... Вот они, корни... партии народной
свободы! Вот она... революционная борьба членов партии народной свободы
накануне 17-го октября! Вот цель и смысл их участия в
«революционных организациях», дооктябрьских союзах!
Попытка использовать ярко-оппозиционное настроение различных
слоев населения для организации контрреволюционных выборов,
контрреволюционной «земщины» в законосовещательную канцелярию
самодержавия для ознакомления «власти» с рекомендуемыми
«доверенными людьми» методами предотвращения крестьянской жакерии и
пролетарской борьбы - такова была сознательная задача, которой
верой и правдой служил тогда либерализм.
Мы не ошибемся, если сформулируем общественное значение этой
работы - как попытку остановить революционную мобилизацию
страны, попытку, явно противопоставленную тому процессу, который
привел страну к 17 октября.
Эта попытка, как мы видели, поставлена на рельсы той же схемы
г. Милюкова: «законная» власть и земщина, «влияющая» на нее. Схема
эта осложнена лишь тем, что для «влияния» найден канал в виде
законосовещательного учреждения, а для земщины найдена широкая и
прочная опора в виде «солидной» интеллигенции.
Легко представить, что, когда к августу эта последняя задача
казалась г. Милюкову более или менее выполненной, он с восторгом
ухватился за предложенный г-ном Булыгиным 6-го августа канал для
приведения в соприкосновение «власти» и «земщины», в виде учреждений
Государственной] думы. Если со стороны г. Милюкова и не заметно
полного удовольствия по сему поводу, то потому только, что грубое
нарушение в этом акте прав и стремлений «интеллигенции» внушает
ему опасение на счет прочности налаженного с трудом «блока», а
впрочем... г. Милюков так доволен, что его метод предотвращения револю-
648

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
ционного воспитания масс начинает приниматься «наверху», что
торопится поставить точку. «Революция» вниз закончена созданием союза
земщины с «интеллигенцией», революция вверх - официальным
признанием совместной работы первой с «властью».
Итак, «теперь приходится присмотреться к конституции 6-го
августа поближе - уже не с точки зрения архитектора, а с точки зрения
жильцов вновь воздвигнутого государственного сооружения»* (курсив
наш). Г. Милюков собрался жить в новом здании серьезно и солидно, а
потому осматривает помещение старательно. Фундамент постройки
кажется ему узковатым, окна также пропускают света не слишком
много, он боится падения долгожданного здания. Но к кому апеллировать
за необходимым ремонтом? Сам он и за себя и за друзей с первых слов
отказался от точки зрения архитектора. К хозяину, конечно! И он
почтительно указывает хозяину, «что может обеспечить этому акту
устойчивость и долговечность**.
«Устойчивость и долговечность» Думы 6-го августа - вот что
заботит г. Милюкова. На какой предмет? - естественно спросить. Если
г. Милюков опасается возврата к старому, то - буквально двумя
строчками выше сентенции насчет «устойчивости и долговечности» - он, не
без исторической прозорливости, решил, «что от него (акта) возврата
нет назад», если же на счет будущего, то... от кого собирался г.
Милюков охранять акт 6-го августа?
Г. Милюков не собирался быть архитектором, но жизнь, все ближе
подходя к октябрьским дням, видимо, донесла и до его слуха весть о
новых «архитекторах»; борьба между старыми и новыми «архитекторами»
надвигалась, и г. Милюков торопится предупредить старых о грядущей
грозе и торопит, торопит их расширять фундамент. «Хозяин» и жилец,
торгуясь и ворча, толкуют о громоотводах, ибо гром уже гремит...
«Нужно гораздо, несравненно более дать Думе „прав и
полномочий", чтобы явилась для нее возможность „спокойной деятельности" в
рамках закона и чтобы люди перестали искать „косвенных" (читай:
революционных) путей» (курсив наш)***. От этих-то «людей», не
перестающих искать «путей» полной победы над старым режимом, путей
неизбежно революционных, и предлагал г. Милюков спасать
«устойчивость и долговечность» создания 6-го августа. Критикуя его, он
критиковал неспособность старого режима гарантировать себя от полной
над собой победы революционного народа.
И он спасал старое не только переговорами с его
«недальновидными» агентами, но и обманом своей демократической аудитории.
* Ст. «Государственный] акт 6 авг. 1905 г.» («Право», август, № 31).
** Там же, с. 68. _
*** Ibid., с. 66.
649

Л. Б. Каменея
Г. Милюков посвятил акту 6-го августа две статьи: одну он
поместил в «солидном» «Праве», другую в «демократическом» «Сыне
Отечества». В первом говорил с хозяевами; мы слышали сейчас этот
предостерегающий голос: я чувствую ветер - он разобьет окна, я слышу
подземные толчки - они разрушат здание на узком фундаменте.
Торопитесь предупредить!
Во втором он говорил в пространство, думая, что говорит к
неведомой ему стихии новых строителей. Уже в «Праве» его устами русский
либерализм лгал русскому народу о положении дел, уже тогда
систематический обман становился неизбежным политическим орудием
либерализма в его отношении к массе; ища «прямых путей» борьбы с
революционными путями разрешения вопросов русской жизни, либерализм
пришел к лжи и на ней пытался утвердить свое существование. Свои
переговоры с «хозяином» он заканчивает ложью для плебса: «теперь
после 6-го августа в России нет более бюрократического строя, и
сохранение его приемов было бы необъяснимым и непонятным»... это «было
бы такого рода противоречием, в котором еще не был повинен
существующий строй»*.
И на страницах «демократического» органа он продолжает свою
ложь... для демократии: необходимо стоять на той точке зрения, что все
это (раскрытые окна, расширение фундамента, отрицание
«бюрократических приемов», кратко - «конституция») само собой вытекает... «из
существования народного представительства 6-го августа»; это
значило: успокойтесь! для того чтобы растворить окна, достаточно
уверенности, что окна растворять позволяется...
Дрожа за судьбу «канала» 6-го августа, он торгуется за его
расширение с «верхами» и боится, чтобы оно не было результатом открытой
борьбы масс. Между содержанием учреждений 6-го августа и народной
борьбой с ним он ставит свою либеральную ложь и охраняет
«конституционную уступку» самодержавия от напора «улицы» своим
призывом - успокойтесь, политическая свобода сама собой вытекает из...
юридического анализа бумаги 6-го августа. Фактически, настаивая
перед «верхами» на расширении «канала» во имя «успокоения» низов и
успокаивая низы во имя того, что «канал» расширится благоволением
верхов, русский либерализм ежеминутно левой рукой разрушал то, что
делала правая, и всегда и неизменно охранял старый порядок от
революционной борьбы народа.
На службу этой задаче был поставлен либерализм и самый акт 6-го
августа...
Либерализм оказался не в состоянии укрепить эту позицию, и
революция отбирала их у него одну за другой.
* Ibid., с. 68.
650

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
С трудом состряпанный «блок» видимо расползался: «третий
элемент», опираясь на подымавшуюся волну, явно начинал бороться с
политической гегемонией земщины, а в акте 6-го авг[уста] оказались в
наличности все элементы, необходимые для окончательного разрыва.
Земщина шла в Думу, «союзы» пытались идти налево. Г. Милюков ясно
видел, что каждый шаг земщины по направлению к Думе отделяет ее от ее
аудитории, что ей грозит остаться одинокой, - и не мог не идти за ней
старый служака земщины, дошел с ней вплоть до булыгинской Думы.
Построения г. Милюкова видимо рушились. Он укрепил их на
«обещаниях» - они обманули; социальные группы - земцы и верхний слой
интеллигенции, в которых он видел естественных руководителей
движения, видимо, капитулировали перед ним, один - уходя направо,
другие - связывая свою судьбу с грядущим строителем. Со своими
методами политического действия приходилось ждать, когда правительство
вернется с улицы в кабинет. Подымавшийся ветер сорвал карты со
стола г. Милюкова. Игра была проиграна. Когда грянул гром,
организатору мирной контрреволюционной оппозиции пришлось поклониться
«мирному и организованному» характеру того движения, которое
свело на нет его контрреволюционную работу. «Улица» опять испортила
чертежи профессора истории.
Но г. Милюков не знает и знать не хочет массы - он верен своей
схеме.
Некоторые карты г. Милюкова, унесенные разыгравшейся бурей,
оказались в руках гр. Витте; когда заработали типографские станки -
г. Милюков начал игру сначала. Роман г. Милюкова с гр. Витте -
интереснейший робер в его невыигранных партиях.
* * *
В лице гр. Витте история, казалось, давала г. Милюкову именно
того партнера, который был ему нужен. С точки зрения г. Милюкова
естественно было увидеть в нем ту форму власти, которая легче других
входила в его схему, хотя бы уже тем, что из ее рук вышли те попытки
«улучшить» здание, которые так необходимы были для дальнейшей
игры г. Милюкова. Из октябрьских дней г. Милюков взял, как отправную
точку этой игры, - бумагу 17 октября. На этой-то бумаге пытается он
теперь обосновать новую попытку контрреволюции. Он опять
хватается за «заднюю» истории, тщетно стараясь накинуть на нее петлю
соглашения между гр. Витте и обывателем. Та система, которая должна
привести к желаемому результату, построена им по образцу только что
разбитой: «лучшая часть правительства», с одной стороны, оформленный
блок земщины с «солидной» интеллигенцией, с другой, - эти две силы
651

Л. Б. Каменев
на почве новых обещаний 17 октября должны «искренне и правдиво»
договориться о положении препон «расходившейся» революции.
Для г. Милюкова ничего не переменилось: в его представлении
творческие силы остались прежними, методы их взаимного влияния -
тоже. На фоне борьбы народных масс эта схема лишь детализируется:
сборное правительство разделяется на «худшие» и «лучшие» элементы;
земщина 9 ноября и «союзы» середины 1905 г., получив из рук народа
возможность партийной организации, оформляются в партию
обывателя - к.-д.; договор с властью является сознательно провозглашенной
целью. Общая и постоянная задача г. Милюкова - борьба с революцией -
принимает теперь форму открытой войны со всякой мобилизацией
общественных сил во имя расширения завоеваний 17 октября. Если до
17 октября г. Милюков маневрировал во имя того, чтобы «обойтись»
без революции, то теперь его задачей становится задержать ее
дальнейшее развитие. С этой именно точки зрения подходит он и к оценке
«правительства 17 октября».
Он понимает, как маловыгодно для него создавшееся положение: о,
если «не лилась бы кровь и не создалось бы того плотного,
непроницаемого слоя ненависти, который отделяет теперь правителей от
управляемых и лежит роковым препятствием делу умиротворения России»*. Он
ищет кругом себя элементов для засыпки этой пропасти. Главные
надежды, конечно, на правительство: «правительство с манифестом
17 окт[ября] получило крупнейший козырь в борьбе с революцией -
„козырной туз"», - цитирует г. Милюков публициста «Русского
государства» и прибавляет - «прекрасное сравнение». Великолепно. В
руках у гр. Витте в игре против революции «козырной туз». В руках
г. Милюкова тоже недурная карта: «сознательные элементы общества...
не подвергшиеся революционному гипнозу». Этими двумя картами
пытается воспользоваться либерализм, чтоб уничтожить горчайший для
него факт русской жизни: «непроницаемый слой ненависти» между
«управляемыми» и «правителями». Через манифест и «сознательность»
этих элементов лежит дорога от революционной борьбы народа с
самодержавием к мирному сотрудничеству с властью. Либерализм знает эту
дорогу и подхватывает гастрономическое указание бутербродного
публициста «Русск[ого] государства» насчет «сервировки» того «блюда, на
котором был положен драгоценный плод русской жизни» - манифест
17 октября; отсюда выводит он свою либеральную мораль -17-ое
октября «надо „сервировать" как следует, чтобы революция „не вышибла
блюдо из рук" правительства и не „использовала в своих целях"
правительственных актов»** (курсив наш). И г. Милюков энергично работа-
* Ibid., с. 73.
** Ibid., с. 190.
652

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
ет на обе стороны для того, чтобы обезопасить от новых толчков снизу
раскрывающуюся дорогу сотрудничества, чтобы создать для
правительства возможность сохранить «блюдо» в своих руках, чтобы
устранить возможность для революции его «использовать» в интересах
народных масс. От Витте он не требует ничего, кроме «искренности и
прямоты». От «сознательных элементов» он требует: «спасти революцию
от нее самой», организоваться, чтобы «овладеть движением», вырвать
его из рук «крайних». Таким-то образом подготовлялся тот мусор,
которым профессор истории готов был засыпать развертывающуюся
пропасть между самодержавием и революцией. Была создана и
специальная формула того политического учреждения, которое должно было
помочь правительству удержать «блюдо» в своих руках: оно
называлось «Думой с учредительными функциями».
Этот любопытный плод профессорской мудрости превосходно
отражает позиции г. Милюкова и его партии в тот момент. Смысл этого
учреждения ясен: кадеты во главе с г. Милюковым не хотели, да и не
могли сделать ни шагу назад от 17 октября, вместе с тем с изданием этого
акта их основной целью стало поставить точку в революции - не делать
ни шага и вперед. Они поэтому явились единственными певцами
октябрьской полупобеды*. Полупобеда народа над старой властью -
естественная и желанная почва для примирителей во что бы то ни стало.
Полупобеда, покуда положение держалось бы на этой точке, делала их
хозяевами положения. И единственным недостатком этого положения
была его неустойчивость. Та или другая сторона должна была перейти
в наступление. На полупобеде ничего нельзя было строить, кроме
продолжения борьбы, - г. Милюков хотел построить на этом песке храм
сотрудничества со старой властью, в виде Думы с «учредительными
функциями». Кто же должен был наградить виттевскую Думу
учредительными функциями? Революция? Конечно, нет! Победоносная революция
наградила бы ее «полнотой власти», а об этом «и речи нет», - заявляет
г. Милюков. Нет! Дума с учредительными функциями - вполне мирное
собрание, которому существующая власть добровольно делегирует
строго определенные функции**.
«Дума с учредительными функциями» - это палата соглашения,
«добровольно» созванная существующей властью на основе народной
полупобеды для предотвращения возможности его полной победы.
К этому идеалу и думал идти г. Милюков в союзе с гр. Витте, в его
осуществлении он и видел плоды 17-го октября.
* Я пользуюсь здесь тем определением октябрьских дней, которое уже в ноябре на
страницах «Новой жизни» дано было Лениным и которое одно только давало
возможность стать на верный путь в разрешении дальнейших тактических задач русской
революции. — -
** Ibid., с. 155.
653

Л. Б. Каменев
В марте 1906 г. «по поводу слухов об отставке» гр. Витте, когда и для
Милюкова стало ясно, что звезда Витте закатывается, он приподнял
завесу над своими отношениями к Витте в октябрьско-декабрьские дни.
«Теперь, пишет г. Милюков, - контрассигнируя указ об отставке
Витте, - имя гр. Витте останется в памяти истории в сопровождении имен
Чухнина и Дубасова11, Дурново12 и полк[овника] Римана et tutti quanti*.
Тогда, в октябре и в ноябре, оно могло бы быть окружено другими
именами»**, именами Милюкова и Шилова11, гр. Гейдена14 и Струве, Пет-
рункевича15 и кн. Трубецкого, конечно... И, окружив плотным кольцом
гр. Витте, «может быть, теперь мы бы уже благополучно перевалили
через критический момент великого исторического перелома, а имя гр.
Витте стояло бы в ряду таких имен, как Кавур16, Бисмарк, Гамбетта17»***.
Так растил свои белые лилии г. Милюков, покуда не пришел
суровый месяц декабрь, чтобы побить их морозом гражданской войны.
Этот месяц учел его работу за октябрь-ноябрь: г. Милюков употребил
эти два месяца для того, чтобы прикрывать своими надеждами,
переговорами, своим торгом подготовку гр. Витте к московским,
прибалтийским, уральским, кавказским, сибирским и др. победам. Гр. Витте
держал г. Милюкова при себе до тех пор, покуда ему необходимо было
собраться с силами для нападения на народ; когда правительственные
силы оказались оправившимися от октябрьского разгрома, гр. Витте без
рассуждений отбросил в сторону поползновения г. Милюкова своим
ответом земской депутации, о котором г. Милюков писал 2 декабря: «с
тех пор как Витте попросил поддержки, сколько воды утекло», и 3-го
декабря арестом Совета раб[очих] депутатов открыл боевые действия.
Из игры г. Милюкова против революции был вынут таким образом
«козырной туз»; гр. Витте взял себе в соратники по «сервировке блюда»
не г. Милюкова и его поддержку, а гг. Дубасова и Дурново и их
пулеметы. В ответ на это г. Милюков провозгласил преступлением...
подготовку народного отпора наступлению реакции****. Неизбежно
развившаяся из неустойчивого равновесия октябрьской полупобеды
декабрьская борьба г. Милюковым понята была как «гениальная» провокация
гр. Витте. Против неизбежного при данном соотношении
общественных сил стремления народных масс довести борьбу до конца и
окончательно свалить врага г. Милюков выступил с теорией, по которой вся
октябрьско-декабрьская революция объяснялась ловким планом Витте.
А так как г. Милюков не желал оказаться в числе провоцированных, то
он и отказал в своем «сочувствии» тому движению, которое субъектив-
* и прочие, и прочие (лат.). - Ред.
** Ibid., с. 194.
*** Ibid., с. 193.
фффф статья «Своевременна ли всеобщая политическая] забастовка», написанная 8
декабря, кончается призывом «остановиться», обращенным к пролетариату.
654

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
но было неизбежной попыткой довести революцию до конца,
объективно же было сопротивлением народных масс против наступления
реакции. Логикой исторического положения люди, желавшие стоять на
почве 17-го и только на этой почве, были приведены к тому, что
оказались в обозе г. Витте в его борьбе с плодами октябрьских дней. Когда
пришла пора в декабре защищать октябрь, русский либерализм 8
декабря объявил эту защиту «преступлением», 15-го решил - «мы должны
принять задачу так, как поставили ее обстоятельства; мы должны взять
избирательный закон 11-го декабря»*... и 17'-го противопоставил
лозунгу народной борьбы и сопротивления свой лозунг: «давайте делать
выборы»**. Даже защищать 17-е октября рус[ский] либерализм не хотел,
раз эта защита связана была с ростом политической самодеятельности
народных масс; с гр. Витте он готов был идти даже назад от октября,
раз это обещало откинуть назад массы. Это было трагедией рус[ского]
либерализма. Пропасть между старым порядком и революцией все
росла. Цена успокоения масс на либеральном рынке сообразно этому все
повышалась, а правительство не давало и минимальной цены. Между
все возраставшими возможностями революции и прямым путем
правительственного наступления рус[ский] либерализм естественно
сворачивал на этот второй путь. Привязанный к колеснице правительства
общностью борьбы с революцией, он покорно бежал за ним, укоряя его
лишь в одном: «в руках правительства был превосходный шанс
действительно умиротворить значительную часть общественного мнения
страны. Как всегда, правительство этот шанс упустило»***. И,
призывая при зареве декабря «делать выборы», он брал на себя эту задачу -
умиротворения общества, которая, вопреки его надеждам, оказалась не
по плечу его недавнему союзнику - Витте.
Г. Милюков объяснил подробно на II съезде к.-д. партии,
собравшемся через 2 недели после написания сейчас цитированных статей его,
что, выкидывая в эпоху гражданской борьбы свой лозунг выборов, - он
не знал и не мог знать, установится ли для них в результате битв
реальная почва и как она будет выглядеть, не знал и того вообще, будет ли
Дума и какова она будет; он надеется лишь, что выборы - это война
гражданской войне, что этот лозунг зовет народные массы к ее
прекращению, «к введению политической деятельности в легальные рамки».
Он там же пояснил, что в декабрьские дни его позиция была позицией
«среднего обывателя», того самого, который, «испугавшись
революционеров, все-таки не поверил и правительству»****, того самого,
которому «хаос» революционной борьбы пролетариата «внушил ужас про-
* Ibid., с. 171.
** Ibid., с. 85.
*** Ibid., с. 80.
**** Ша., с. 109. —
655

Л. Б. Каменев
тив революционного террора», и в еще большей степени - «страх перед
террором правительственным». Милюков, укоряющий правительство
за неумение использовать свои «шансы» и «пролетариат» в
«преступлениях» против «права и закона» - это персонифицированный
обыватель, обыватель, познавший себя в суровые дни гражданской войны. И
когда Витте своими «одолениями и победами» создавал реальную
возможность выборов в Думу, он делал дело г. Милюкова, как Милюков
хотел делать дело гр. Витте, когда звал от декабрьской борьбы за
октябрьские позиции - к выборам. Исход декабря вернул г. Милюкова
графу Витте; гр. Витте вернул г. Милюкову равновесие: массы и
революционная борьба, хотя и не теми методами, которые рекомендовал
г. Милюков, оказались отодвинутыми в сторону, и арена истории
осталась за г. Милюковым и... за победителем. «Схема» опять начинает
действовать, но теперь уже г. Милюков стоит на твердой почве; под шум
декабрьской борьбы он нащупал свою опорную точку - испуганного и
окончательно порвавшего с революцией обывателя. От его имени
говорит теперь г. Милюков с гр. Витте. Но прежде надо окончательно
ликвидировать додекабрьский период своей собственной идейной
биографии. Мы знаем: для того чтобы возобновить прерванную игру, г.
Милюкову не много надо было ликвидировать: он и раньше делал по
существу контрреволюционную работу, но она прикрыта была рядом фраз,
долженствовавших служить мостом между ним и демократией,
связывавших его - идеолога старой земщины - с оппозиционной
обывательщиной. Программа и тактика русского либерализма была всегда лишь
формулировкой «либеральных» методов охранения старого порядка от
революции. Эти методы всегда отражали поэтому широту пропасти,
развертывавшейся между «правительством» и «народом». Чем шире
становилась пропасть, тем способнее становился либерализм искать
даже героических лекарств от революции. И всякая «победа» старого
порядка над революцией давала ему желанную возможность спустить
цену за свой «либеральный» «секрет спасти Россию от революции».
После декабрьских побед он спешит ликвидировать старые
«фразы», чтобы предложить себя правительству на сходных условиях.
Граф Витте полагал, что ему удалось ликвидировать русскую
революцию; г. Милюков спешит ликвидировать в своей программе и
тактике весь тот налет, который наложил на них период бури и натиска.
Целый ряд статей за январь-февраль 1906 г. посвящен этой работе
самоочистки, для того чтобы уже в очищенном виде броситься в новую
кампанию переговоров. Когда в январе 1906 г. Милюков признал, что
он не знает «иных кампаний и иных способов» «сосчитаться», кроме
выборов, когда он принял эту «кампанию» так, как дали ее победы
соратников гр. Витте, когда он устанавливал свое отношение к самой Думе
656

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
только и исключительно в зависимости от успеха обывателя на этой
арене*, когда в феврале он выяснял, что «к.-д. партия есть по существу
партия парламентская и, как большая политическая партия, она возможна
только при известной степени простора для мирной политической
деятельности», и в то же время давал ясно понять, что эта степень простора
уже существует, - он сознательно санкционировал «победы» Витте.
Когда он в ряде статей пытался ограничить себя от правых, в лице
кн. Трубецкого и союза 17 октября, для того чтобы закончить это
разграничение признанием по адресу кн. Трубецкого, что «границу между
его тактикой... и тактикой партии (к.-д.) провести довольно трудно»**,
и по адресу г. Брянчанинова из «союза 17 октября», что его постановка,
в сущности, совершенно одинакова с постановкой вопроса об
«учредительном собрании» к.-д. партией***, то это знаменует, конечно, не что
иное как предложение по адресу гр. Витте возобновить октябрьско-но-
ябрьские переговоры, прерванные декабрем, но теперь уже на фоне
задушенных последним попыток «улицы».
Контрреволюционная коалиция власти и либерализма может быть
осуществлена теперь, после декабря, легче: таков политический вывод
г. Милюкова из того факта, что «власть» в декабре показала, что она
покуда еще «сильнее» народа. И он стремится показать гр. Витте, что
окружить себя «другими именами», именами либеральных радетелей
народной свободы, он может теперь за более дешевую цену, чем до
декабря. Гр. Витте мог смело поздравить себя с декабрьскими победами;
либерализм предлагал себя теперь почти даром, за ту цену, за которую
были приобретены уже гг. Трубецкие и союз 17 октября.
Победителей не судят! И г. Милюков готов забыть прошлое гр.
Витте, чтобы только опять получить его в партнеры. С этих пор и вплоть
до выяснения избирательных успехов к.-д. вся политическая мудрость
правительства, по Милюкову, должна заключаться в принципе: не
дразнить обывателя. Он тщательно следит за этим обывателем и
неукоснительно докладывает своей политической возлюбленной - Витте - о всех
тревожных признаках: «средний обыватель проникается чувством
недоверия. Обращаем на это внимание кого следует. Ведь так легко
успокоить среднего обывателя! И так много от него зависит». Но, ах! «они»
не умеют успокаивать его: «они» подделывают выборы, создают
«министерскую» партию, преподносят обывателю акты 20 февраля, не
желают расстаться с Дурново и Треповым; уверения в скромности
обывательских пожеланий плохо на них действуют.
* В зависимости от успеха нашего в избирательной компании будет находиться и наше
отношение к будущей Думе, говорил Милюков в своем докладе II съезду к.-д. партии.
См. с. 107.
** Ibfd., с. 132. _
*** Ibid., с. 161.
657

Л.Б.Каменев
Видимо, гр. Витте не нуждался в поддержке г. Милюкова, раз
значение пулеметов было так блестяще подтверждено и применение этого
«средства» так блестяще оправдалось на судьбе либерализма. Volens
nolens* приходилось опять осложнять арсенал своих средств воздействия
на правительство угрозами: так «делать выборы» приняло форму
воздействия на гр. Витте: в нем ведь одном гарантия того, что выборы, т.е.
право на политическое существование обывателя, действительно будут.
Как укреплять конституцию, не обращаясь к массе и ее «эксцессам»?
Существует только один способ решения так поставленного
вопроса: обращаться к власти. Этот метод укрепления конституции и
демонстрирует г. Милюков. Уверения в скромности чередуются с пуганием
правительства нескромными. Через день после статьи, посвященной
указаниям: «так легко успокоить обывателя», - на столе гр. Витте
лежит уже статья о «тревожных признаках», о «признаках подъема»...
* * *
Выборы были сделаны. 17-22 марта раздается ликующая песнь
обывателя. В поистине блестящей статье с гр. Витте снимается ореол
помазанника истории. Неблагодарный обыватель, учтя в свою пользу
плоды политической работы гр. Витте, построив свой храм на жертвах
декабря, в порыве ликования хочет идти дальше один. «Гению истории
они больше не нужны». «Сегодня они бессильны бороться против
жизни... Завтра... может быть, завтра они сами отойдут в область теней,
дурных воспоминаний безвозвратного прошлого...» «Завтра она
заговорит!.. Больше того, она заговорит властно». Как? Неужели вместе с
гр. Витте отставлена и старая схема? Г. Милюков хочет идти дальше
один, он собирается говорить с «верхами» властно? Он нашел силы для
борьбы! Он отвергает путь «взаимодействия»? Либерализм нашел в
себе силу перестать быть рабом власти? Нет! конечно, нет. Это
мелькнуло лишь перед ним, это он захлебнулся, поднятый на мгновение ввысь
на плечах истории. Но это лишь мгновение. Вот он рысцой уже бежит
назад, под гору, к ногам гр. Витте с очами, воздетыми кверху. Ибо,
опять-таки, где искать упрочения Думы, не обращаясь к массе и ее
«эксцессам», как не у власти, и кто же может обеспечить правильный и
непрерывный ход переговоров, как не великий маг и чародей, укротитель
революций, старая опора российского либерализма, человек,
расчистивший арену для кадетских выборов, - граф Витте. Пусть известия о
петербургских и московских избирательных победах дали возможность
г. Милюкову поставить над ним крест; сам этот «крест» был у г. Милю-
* волсй-нсволсй (лат.). - Ред.
658

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
кова не методом борьбы, а методом переговоров: г. Милюкову нужен
«посредник» во что бы то ни стало, и он не знает лучшего, чем гр.
Витте. «Да, граф Витте ненадежный посредник, ненадежный на обе
стороны, потому что ни одна ему не верит. А есть кто-нибудь в запасе более
надежный? Мы таких не знаем... Отставка гр. Витте равносильна
потере последнего шанса сговориться», - пишет г. Милюков накануне
открытия кадетской Думы, 18 апреля*.
Кадетская Дума и гр. Витте - г. Милюков готовился подать это
блюдо с такой помпой, которая навсегда бы обессилила в России
революцию. Г. Милюков брал на себя задачу втянуть в рамки легальной
«парламентской» работы революционную массу и ее партии, гр. Витте
должен был позаботиться, чтобы «большинству в будущей Думе была
дана возможность провести конституционную реформу парламентским
путем». При этих условиях перед г-ном Милюковым раскрывались
лучезарные перспективы окончательной ликвидации революции на почве
закрепления октябрьской полупобеды. Профессорская формула этого
закрепления - «учредительные функции Думы» опять появляются на
сцену, как платформа переговоров. Смысл этой формулы все тот же -
на поприще мирной парламентской работы закрепить народную
полупобеду; это та же попытка: «не дать революции возможности
использовать» полупобеду для подготовки победы полной. Героическое
сопротивление декабря удержало политическое положение в том же
неустойчивом равновесии, не дав старому порядку эскамотировать все плоды
октября. И вновь эта формула отражала и всю двусмысленность
неустойчивого равновесия, и всю глубину надежд известных групп
населения, певцом которых был г. М[илюков], сохранить это положение, и
всю бездну политической мудрости людей, надеявшихся удержать
колеблющееся положение... его точной юридической формулировкой.
Думая, что он идет впереди истории, г. Милюков опять оказался в ее
хвосте. Он боялся новой неизбежной борьбы и на обломках старых
попыток опять закладывал фундамент контрреволюционной постройки -
ради той же цели: спасти правительство от победоносной революции;
спасти своих хозяев, «умеренных и практичных» помещиков и
заводчиков, от неизбежных последствий роста сознательности «улицы».
* * *
В этой новой главе истории каждому была суждена своя роль:
правительство должно было идти по пути отобрания у народа плодов его
полупобеды; народные массы не могли ни отказаться от них, ни
собрать достаточно сил, чтобы немедленно же отразить готовящееся на-
* 1ЫА, с. 305.
659

Л. Б. Каменев
падение; г. Милюков не мог не играть на руку первому, прилагая во имя
защиты «конституции» от революции все силы к тому, чтобы оставить
конституцию без охраны. Правительство шло к своей цели тем, что
устранило от активной роли того, кому в этом вопросе не доверяло, -
любимого собеседника г. Милюкова, гр. Витте, и, выдвинув взамен ему,
навстречу Думе, гг. Горемыкина, Столыпина16, Стишинского, Гурко и
Павлова, оно подошло к своей цели 9 июля. Народные массы шли к
своей цели, облекая в своем сознании властью безвластную Думу,
предписывая ей биться до конца за «всю землю и всю волю»; они
подытожили свои силы в Свеаборге, Кронштадте и июльской забастовке.
Г-н Милюков шел к своей цели своим обычным путем организации
антиреволюционных элементов для борьбы с революцией методом
соглашения с правительством. Сообразно с положением, установленным
гр. Витте в декабре-январе, старая схема и старые методы борьбы
г. Милюкова приняли форму законной «борьбы» кадетской Думы с
«худшими элементами бюрократии» за влияние на правительственный
центр, иначе, форму прямых переговоров г. Милюкова насчет этих
условий, при которых он принял бы на себя обязанности могильщика
русской революции. Не вина г. Милюкова, а беда его в том, что
хорошо рассчитанный план не только не привел его к этой роли, но и помог
другим претендентам на нее более или менее комфортабельно
расположиться на этой позиции. Г. Милюкову нельзя отказать в том, что роль
эту он подготовлял для себя тщательно и рачительно: русский
либерализм сделал все, что было в его силах, чтобы подготовить
«могильщику» революции триумфальное шествие, чтобы обезопасить это шествие
от всяких неожиданностей - снизу, и, если этим путем прошел не
г. Милюков, а г. Столыпин и если против него г. Милюкову пришлось
самому (о, ирония!) вызывать те силы, которые он загодя усыплял, - то
это уже вина той истории, которая для г. Милюкова идет
«неисповедимыми путями», которая подсунула карту революции в руки ее врага.
История кадетской политики в 1-й Думе еще у всех на памяти, и мы
не будем подробно следить за ее развитием. Подготовительные работы,
произведенные здесь г. Милюковым, велики. Прежде всего требовалось
сгладить, как можно тщательнее, ту дорогу, которой г. Милюков
надеялся прийти к положению официально признанного спасителя
монархии: следовало обезопасить себя от конфликтов с договаривавшейся
стороной - нужна была новая «чистка» тактики применительно к
новому положению, нужно было новое явное отграничение от всего не
«умеренного» и не «практичного». Теперь, когда деятельность кадетов в
1 -й Думе грозит при их ближайшем участии перейти чуть ли не в
героическую легенду, быть может полезно напомнить, к чему они шли, эти
обыватели, заступившие место героев.
660

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
24 марта г. Милюков обещает рассказать, «что есть
преувеличенного в страхе правящих сфер перед партией к.-д.». Оказывается - все
преувеличено и страхи напрасны. С жаром доказывает г. Милюков, что
«русская оппозиция» не собирается «нарушать условий мирной
борьбы», а наоборот, ставит своей задачей введение этой «борьбы» в
«легальные рамки». Доказательством этого служит, во-первых, то, что
никогда элементы к.-д. партии не стремились ни к какому
«ниспровержению», а только к «реформе», и, во-вторых, что эта партия и теперь
берется лишь за ту работу, которая «может вестись в терминах „реформ",
а не в терминах „ниспровержения"» и для которой «существующие
законы дают полную возможность». И он старательно подчеркивает, что
«практика „учредительных функций" Думы ничем и никому грозить не
может» (курс[ив] наш), что «ничего революционного в работе
оппозиции в Думе нет», что Дума не будет противополагать себя
правительству, если правительство не выступит против нее агрессивно. «Мы не
только не разрушители, мы единственный оплот против „разрушителей"», -
так рекомендует себя г. Милюков правительству накануне созыва Думы.
10 апреля, в виду проекта основных законов, г. Милюков комментирует
сейчас цитированные слова: «мы взывали к благоразумию правящих
сфер и старались найти ту общую почву, на которой острый
политический кризис мог бы разрешиться в мирных и легальных формах».
Отношение г. Милюкова к апрельскому займу должно было подтвердить эту
аутохарактеристику на деле. Этой же цели должна была послужить и
новая формулировка его отношения к «левым», к «революции», даже в той
незлобивой форме, как она представлена была гг. «беззаглавцами».
«Руки прочь!» - гаркнул г. Милюков налево, когда наивные люди оттуда
попытались преподать «руководящей партии» некоторые советы: «мы
не будем руководиться никакими внушениями со стороны». Мы не
нуждаемся в вас для ведения переговоров, покуда не израсходован весь
запас нашего авторитета для правительства, вынесенный нами из
избирательной кампании! Так в статьях под заглавием «Элементы конфликта»
г. Милюков формулировал «возможности соглашения».
К открытию Думы игра была налажена, предстояло ее разыграть. В
основу игры было положено отделение министерства от «высших сфер».
В этой кабинетской выдумке не было ни грана реализма, но она имела
для г. Милюкова большой смысл. Это отделение давало ему
возможность иметь какую-либо тактику, кроме революционной, ибо, не
отделяя одно от другого, он не мог бы ничего предложить, кроме
«бланкистской» роли Думы. Апелляция к высшей власти во имя ее интересов
стала, таким образом, естественным путем борьбы с революцией.
Надежды на Витте уплыли, для того чтобы дать место надеждам на
монархию, и г. М[илюков] готов видедь уже в самой отставке гр. Витте
661

Л.Б.Каменев
стремление верхов избежать войны с Думой: «понята, наконец, -
радуется г. Милюков, - эта нехитрая мысль: если нужно и желательно
предупредить конфликт между Думой и министерством, то всего лучше,
чтобы они друг с другом не встречались... и сделан естественный вывод
из нее, что весь кабинет должен получить отставку»*. О, пророк! В
смене г. Витте на г. Горемыкина он увидел предупреждение конфликта!
Самая вершина власти становится прибежищем надежд либерализма,
потерявшего графа Витте.
Лица, уполномоченные для переговоров столь важных, должны
пользоваться «полным доверием» и практиковать «всю свободу воли»:
всякий контроль, даже со стороны самой партии к.-д., был бы
вмешательством**, которое грозило порвать тонкую паутину г. Милюкова.
Основой переговоров, для которых так необходима «вся свобода
воли», должен служить отказ даже от «речи о немедленном и формальном
переустройстве всего учреждения Думы и Совета по закону 20
февраля», от всякой попытки «изменить принципиальные основы взаимных
отношений между законодательной и верховной властью»*** (кур[сив]
наш); партия должна остаться «в рамках учреждений 20 февраля». На
этой основе переговоры должны быть осуществлены в процессе
нормальной повседневной работы, «выводящей деятельность партии за
узкие пределы, которыми хотели бы ограничить ее деятельность в Думе
строгие последователи идеи о правильном представительстве». Причем
еще не надо забывать, что в интересах этих переговоров надо, чтобы и
эта работа не помешала тому, «чтобы народные представители имели
возможность остаться в Думе в течение более или менее
продолжительного времени». Формальный отказ от борьбы с 20-м февраля, отказ от
отрицания «органической» работы, наконец, отказ от всякой попытки
изменить те «отношения» между верховной властью и «парламентом»,
которые установила первая после декабрьских побед**** - это было,
конечно, основным условием, - должны были стать первыми ступенями
той лестницы, на которой либерализм думал спуститься от избирателя к
власти. Это были предварительные условия, создававшие возможность
переговоров. Либерализм подписал их авансом. Весь тот авторитет,
который либерализм получил в избирательной кампании, был им
употреблен для того, чтобы сделать значительнее для «верхов» свою подпись
* Ibid., с. 309.
** Ibid., с. 315.
Читатель, быть может, заметил уже, что здесь, как и в других местах, г. Милюков
лишь переводил на политический язык ту «философическую» работу, в которой гг.
«критики» вроде Бердяева. Булгакова, Т[уган]-Барановского et tutti quanti загодя
искали «нравственного оправдания» для будущей политики торговцев народной
свободой.
*** Ibid., с. 332.
**** В апрельских «основных законах», о которых г. Милюков благоразумно
умалчивает и которые принимает без всякой попытки борьбы.
662

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
под отказом от народной борьбы за «изменение отношений между
законодательной (Думой гр. Витте) - и верховной властью». Отказавшись от
этой борьбы, сложив у ног хозяев безвластной Думы свои избирательные
трофеи, либерализм без борьбы сдался на милость победителя.
И с упорством маньяка г. Милюков изо дня в день твердит, что от
милости «хозяев» ждет он своего признания. 28 апреля, в день открытия
Думы, либерализм рукоплещет «конституционному монарху» в Зимнем
дворце и сажает на председательское место в Таврическом г.
Муромцева19 - «этот последний якорь спасения для тех, кто надеется на
возможность мирного исхода» (с. 402-403); 3 мая он устами г. Милюкова зовет
«сильную власть», которая бы «использовала» «доверие к
правительству» и на которую могло бы «опереться» парламентское большинство.
Он обещает отвести «все живые силы народа» на мельницу
переговоров, если только сверху дадут ему возможность работать (с. 406); 4-го
он зовет к «законодательной» работе, отвергая работу «подземных
сил», чтобы 5-го отрезать себя от желания создать из Думы «носителя
чрезвычайной власти, порожденной чрезвычайными
обстоятельствами». 6-го он раскрывает свои карты на обе стороны, заявляя, что
«политика, рекомендуемая адресом Думы, есть, безусловно, политика
„поддержания власти"», и поясняя, что «для успеха этой работы
(поддержания власти. - Ю.К.) опаснее всего было бы, если бы
внепарламентская поддержка приняла форму внепарламентского давления». В
его игре стране отведена только одна роль - «поддержать думский
адрес - думскую политику „поддержания" власти - многочисленными
отражениями солидарности с ним» (с. 408-[40]9). 10 мая он ставит и
благополучно решает коренной для его политической судьбы вопрос о том,
«можно ли остановить революцию и при каких условиях может она
остановиться в своем логическом развитии» (с. 350), и длинно и
обстоятельно объясняет «короне», что «неустойчивость положения
конституционной партии неизбежно повлечет за собой дальнейшее ее, т.е.
революции, развитие». Эта партия должна в «короне» получить твердую
точку опоры, чтобы с успехом применить свои методы лечения
«разбушевавшихся стихий», чтобы помешать сделать из Думы «агитационную
трибуну революции», чтобы сама она не стала «жертвой своего
исторического положения между двумя крайностями». И он мечет громы
против «безответственных» сторонников короны... за то «роковое
непонимание, за то непонятное ослепление, за ту узость и ограниченность, с
которыми они пропускают последний благоприятный момент, чтобы
избежать новых катастроф...».
Так пытается г. Милюков связать судьбы своей партии с судьбой
«короны». 17-го он предупреждает ее, что если она хочет держать
«вопросы открытыми вправо, то ведь открывается новая возможность ре-
663

Л.Б.Каменев
шений влево». И тут же под дамокловым мечем этой последней
возможности формулирует свои средства «остановить революцию» и спасти от
нее «корону» и себя: - «недоверие страны, высказанное ее
организованным представительством, должно послужить регулятором доверия
монарха» (с. 483); «цель может быть достигнута лишь решительным
шагом короны: ее обращением к представителям парламентского
большинства» (с. 446). Цель? - Какая это цель? Г. Милюков еще раз
формулирует ее: «мы уже перешли к формам симуляции борьбы, и все наши
усилия должны состоять в том, чтобы удержаться на этой почве...»
(с. 483) народного обмана и торговли народной свободой.
Так выросла идея кадетского министерства как средства
симулировать народную борьбу со старым порядком, как средство спасти
монархию и монархическую конституцию от «катастроф».
Но и для того чтобы реализовать это слабительное революции,
либерализм не знает других средств, кроме представления свидетельства о
своей благонадежности.
Не получив еще в свои руки даже намека на то, что ему будет
предоставлена возможность борьбы с революцией из министерского
кабинета, только конкурируя еще с гг. Горемыкиным и Столыпиным за право
войти туда, он уже охраняет нынешних хозяев его от призраков
действительной борьбы. Он старается удержать от этой борьбы Думу:
«оставаясь строго в пределах предоставленных ей прав, Дума бесспорно
принудит министерство уйти в отставку»; «мы должны показывать (кур[сив]
наш) министерству, что вместе с ним работать не можем» (статья 23 мая).
Даже пройти к власти г. Милюков пытается ползком. Он не умеет
доказывать, ибо доказывать можно лишь апеллируя к массовой борьбе, и
потому ограничивается показыванием. Верит ли г. Милюков, что эта
ползучая тактика может увенчаться успехом, что в данном случае можно
обойтись без «доказательств»? Если и не верит, то должен верить или
хоть показывать вид, что верит. Ибо неверие в благодатную силу
«показываний» и «прав Думы» фатально отдавало решение вопроса «улице»,
а «вопрос должен быть решен здесь, в зале Таврического дворца».
Через день, 25 мая, идя своим путем к «власти», г. Милюков пишет:
«мы не хотим ни „поднимать ада", ни помогать... совершать те
подготовительные меры, которые, по их* мнению, могут им пригодиться для
достижения этой цели». И если какое-либо из месяц тому назад данных
народу обещаний стоит в противоречии с этой тактикой, то долой его;
долой всеобщее голосование для земельных комитетов, «ибо составить
их путем всеобщего голосования - значило бы готовить их не для
мирного разрешения на местах земельного вопроса, а для чего-то
совершенно другого» (с. 459); ведь «демократичность» партии существует
* Речь идет о революционных партиях.
664

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
для «мира», а не наоборот; долой и точное представительство в них
крестьянских и помещичьих интересов, ибо крестьянские интересы
должны пасть ниц перед государственными расчетами г. Милюкова,
ткущего «ткань конституционного правосознания». «Эту ткань хотим мы
укреплять, а не возвращаться к силе „Ахерона"», - и г. Милюков ткет...
27-го он гордо заявляет, что настоящее и будущее принадлежит ему и
его тканью: в будущем он не видит борьбы, кроме «симулированной»;
«великая воспитательная роль Думы» заключается в том, что она дает
перевес «реалистическим» взглядам над «утопическими», переговорам с
властью над борьбой с ней, «эволюции» над «революцией»... О великий
филистер России! Величайший из ее филистеров! Пройдет еще месяц -
«ткань» будет порвана, и он побежит искать у русского народа
остатков революционной энергии; этот расточитель будет просить у него
силы девственного порыва...
Но покуда он пытается делать свое дело растления и вплетает в свою
ткань переговоров все новые элементы: губернаторская агитация
против Думы и позиция меньшевиков социал-демократов, «понимание»
которых, по Милюкову, «совершенно одинаково с пониманием
либеральных партий», признаки начинающейся жакерии и визит
английской эскадры - все в ловких руках его превращается в аргумент за
неизбежность для короны искать спасения от революции в лояльном
обывателе, ею обеспокоенном.
«Они (министры) ведут дело к жакерии и революции», - все чаще
раздается предостерегающий по адресу «короны» крик г. Милюкова. А
мы... «мы знаем, где лежит главное течение жизни», «известный нам
„секрет" этого течения может выручить страну автоматически
(кур[сив] наш) из безвыходного положения». Но кроме нас в этот
«секрет» верит людей «меньше, чем мне хотелось бы» (с. 364), и затягивание
переговоров, отсутствие хотя бы минимальных признаков уступок
грозит сорвать нас с нашего якоря. 8 июня в двух статьях Милюков берет
самую высокую ноту. Налицо, «к сожалению, новый прилив - вполне
осязательный и очевидный факт». «Он подлежит учету», он должен
быть использован. Из этого прилива или «старинная народная
лояльность вынесет идею царя связанной с идеей народного
представительства», или «вода прилива» скоро смешается с кровью и снесет и самую
мельницу (Думу), и ораторов (крайние партии), и «сердцевину старого
народного понимания» (идею монархии). Скорее же, скорей, вы
теряете последние шансы. «Поддержка „законной" власти представляется
прямо необходимой...». «Надо направить волну в русло», чтоб
«избежать опустошительного наводнения». Если не принять
предохранительных мер и дать ей развиться, «какая бы группа ни оказалась на ее
гребне - хотя бы это была сама Госуд[арственная]^гума, - роль ее фа-
22- 1614
665

Л. Б. Каменев
тально (курс[ив] наш) будет „бланкистской"»; история пойдет
«бланкистским» путем «восстания и захвата власти». Пусть же «корона»
торопится спасать страну от этого пути: Дума уже «дошла до крайних
пределов своих прав» и неспособна одна на сопротивление. Пусть
«корона» торопится выбирать между союзом с Горемыкиным, губящим
своей политикой идею монархии, не умеющим задержать «поток», и
кадетским министерством, знающим секрет, как задержать разлив
инсценированием не-революционной не-борьбы в русле не-демократических
реформ и этим потушить революционную борьбу народа за власть.
...На этот истерический вопль обывателя, кинувшегося в объятия
«старинной народной лояльности» в паническом ужасе перед
«тревожными признаками», было отвечено - «подождите, мы подумаем»*.
С этих пор и до последних дней Думы - до последних страниц его
книги - у г. Милюкова мы уже не услышим ничего насчет подъема, не
будет уже больше угроз и путания: г. Милюков терпеливо ждет
результатов от обдумывающих «верхов», неукоснительно исполняя
порученное ему дело: доказать, что кадетское министерство действительно
было бы способно справиться с революцией, и покуда ограждать
министерство существующее от «рискованных шагов Думы и народа».
Покуда г. Столыпин работал над созданием реальных опор своей
власти, русский либерализм готовился к думскому министерству и жил
в тумане этой сладкой мечты. Покуда наверху «думают», он
продолжает рекомендовать себя: 22 июня он настаивает на необходимости дать
денег министерству, 24-го он обещает, что «Дума будет орудием
умиротворения страны или ее не будет вовсе; но орудием для водворения
хаоса она не будет»; иначе - мы отдадим Думу в руки правительства, но
в руки революции не отдадим ни в каком случае. 25-го он
предостерегает трудовиков от организованного закрепления связей Думы с
населением и, от лица главенствующей партии, отказывается от подобной
связи с населением. И параллельно этому он пишет программу
будущего министерства. 18-го он занят счастливо разрешаемым им вопросом
о «прочности» кадетского министерства в Думе, о большинстве,
которое здесь его поддерживало бы.
За 10 дней до появления «фатальной» фигуры г. Столыпина в роли
г. Милюкова шансы последнего, по его собственному расчету, стоят
очень высоко, и он дает подробное объяснение по этому поводу.
* Когда мы писали статью, только топ статей г-на Милюкова до и после 8 июня дал нам
понять, что 8 июня за кулисами Думы произошла какая-то попытка какой-то сделки
между к.-д. и «сферами». Теперь, в только что вышедшем кадетском сборнике «Первая
Государственная дума», в[ып]. 1, г-н Винавер даст документальные сведения об этой
сделке, вполне подтверждая наши соображения о том, чем диктовалась к.-д. их позиция
с 8 июня по день разгона Думы (см. особенно с. 249, 251-[25]2, 267 указ. сб.). Так
рельефно отражаются на самом тоне кадетской публицистики «веяния» из высших сфер.
666

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
Кадетское министерство - это «способ не продолжить революцию, а
прекратить ее». Но достигнет ли этот способ цели? За это Милюкову
ручается... слабость русской революции: «она не так сильна, чтоб
благонадежные защитники „политической свободы" должны были
сложить руки...» (курс[ив] наш). «„Черные" и „красные" должны
смолкнуть перед средним течением, которое пробивает себе все более
широкое русло». «Задача наша - разоружить революцию, заинтересовать ее
в сохранении старого порядка». С этим планом он и обращается «к тем,
кто желает, чтобы кадеты попробовали разоружить революцию», в
данном случае к Д.Ф.Трепову.
29-го у него есть точные сведения о том, что на министерских
скамьях «общий лозунг теперь - не мешать работе Думы»: дело, видимо, на
мази, и Милюков 30-го предлагает свои услуги для того, чтобы
остановить «нарастание боевого настроения»*. 5-го июля он - уже почти
хозяин положения - обращается через Плеханова к меньшевикам
социал-демократам с предложением «поддерживать думское министерство»; он
еще в беседе с Треповым делал попытки втянуть меньшевиков в
круговорот своих с ним переговоров, как аргумент, как пример, как
характерное указание, как первый опыт приучения крайних; теперь он диктует им
уже и вывод: «приходится идти в хвосте буржуазной политики».
О, ирония судьбы! Г. Столыпин прервал нашего профессора как раз
в тот момент, когда последний хотел пожать все плоды слабости
революции. «Это я могу сделать сама», - сказала корона. «Раб сделал свое
дело и может идти».
9 июля либерализм пожинал плоды своей собственной работы. Он
оказался пустой марионеткой в руках того, кто заставил своего
конкурента расчистить себе дорогу и потом с презрением от него отвернулся.
Г-н Милюков работал во имя реакции; он не должен был удивляться,
когда она пришла в своем чистом виде. Свои «либеральные» надежды
он построил на слабости революции и пытался ослаблять ее еще
больше во имя этих надежд. И реакция не только не мешала ему питать этих
надежд, покуда она учитывала их политические результаты, - она со-
* Кстати приведу для характеристики тогдашнего состояния либерализма один факт, о
котором сообщает г. Винавер. 5 июня пятью кадетами по постановлению комитета
фракции было внесено в Думу предложение о примерном распределении думских
занятий, как «повод, - пишет г. Винавер, для объявления правительству, что планы его для
нас ясны, что всякую попытку учредить нам каникулы мы будем считать за роспуск
Думы и за нарушение конституции». «Но... после 8 июня паническое настроение по
поводу каникул... сменилось на время возбуждением и ожиданием решительного поворота
п другую сторону; обсуждение нашего заявления стало бессильным, и мы в конце
концов решили снять его; оно снято с очереди 4 июня,_за четыре дня до роспуска ДумьА»
Уж на что, кажется, умные люди, а оказалось - сеть хитрее!..
22*
667

Л.Б.Каменев
знательно и умно поддерживала эти надежды либерализма, чтоб
заставить его работать на себя. И именно тогда, когда в руках либерализма
волею гр. Витте оказалась думская позиция, когда либерализм мог
казаться правительству опаснее чем когда-либо, оно пустило в ход этот
прием приучения и приманивания. Оно знало, видимо, качества
либерализма русского обывателя. Нескольких ласковых похлопываний
оказалось достаточно, чтобы сделать из него послушное орудие, которое в
каждую минуту можно было пустить против революции. Правой рукой
г. Столыпин строил свои крепости, левой заводил послушный
либеральный органчик, так хорошо прикрывавший грохот
замышлявшегося переворота нежными напевами о кадетском министерстве и великих
возможностях «легальной оппозиции в пределах предоставленных
прав». В течение месяца реакция грубо «водила за нос» либерализм, а
он верой и правдой служил ей, прикрывая ее, обманывая народ,
каждую минуту становясь между властью и народной борьбой с ней. Во
имя принципа мирной контрреволюции он пытался развращать
народную борьбу и всюду, где мог, сеял семена холопства, расчищая дорогу
реакции tout court*. Поманив либерализм надеждой на
сотрудничество, реакция в течение месяца, с 8 июня до роспуска Думы, имела в нем
верного слугу - не за страх, а за совесть - и, обобрав его, бросила на
посмешище истории, пройдя на его плечах к своей цели. Так, идя к своей
задаче - «обезоружить революцию», либерализм вооружал реакцию.
И когда г. Милюков попробовал подменить карты и в Выборге
пытался переменить амплуа раба власти на положение хозяина
революции, она не пошла к нему на службу. Это было недурно задумано: идти
к власти ползком и быть принесенным к ней на плечах нового
«мирного и организованного» движения. Это было бы мастерским ударом -
столкнуть счастливого соперника и предстать перед «короной» в роли
ее спасителя.
Но история погнала его назад. Он вернулся из Выборга, чтоб свое
право на политическое существование получить из рук Столыпина, как
раньше получал его из рук Святополка и Витте.
3.
Картина истории русского либерализма за 1904-[1]906 гг., данная его
лидером, достаточно выразительна, чтоб не нуждаться в пространных
комментариях. Г. Милюков действительно вправе был ожидать, как
делает он в предисловии, что «ни читатель-друг, ни читатель-противник
не откажут признать, что в основе (его) суждений лежит некоторая ру-
* просто-напросто {франц.). - Ред.
668

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
ководящая идея и что эта идея дает для политических объяснений
путеводную нить». Да, в «основе» русск[ого] либерализма «лежит некоторая
руководящая идея» - в этом нельзя ему отказать. Прослеживая судьбы
либерализма в революции, мы могли убедиться, что русск[ий]
либерализм, как он дан нам революционной эпохой, есть создание
политического доктринерства, прежде всего. Трудно было бы найти
политическое течение более догматичное, более узкое, проявлявшее большую
неспособность выйти из пределов своих схем, чем русск[ий] либерализм.
Только упорная верность своим схемам, только сознательное
отворачивание от всех уроков жизни, ежеминутно опрокидывавшей все
построения либерализма, и спасает его от окончательной прострации.
Русский либерализм может двигаться лишь в пределах строго
очерченных, ходить лишь по одной дороге. Зная лишь одну дорогу,
органически неспособный выйти из пределов одного метода, либерализм
должен был стать рабом своей «дороги», верным данником своего
«метода»; доктрина и схема владеют им. Пусть доктрина эта - самая
узенькая, а схема - самая коротенькая, от глаз наблюдателя не скроется, что
своему маленькому божку либерализм идолопоклонствует со всем
усердием и всем отчаянием дикаря, захваченного грозой. Партия русск[ого]
либерализма - наиболее фетишистская партия, неукоснительно
разбивающая себе лоб во славу своей догмы. Ее фетиш - предотвращение и
«обезоруженье» революции.
Мы не будем вдаваться в анализ тех социальных условий, которые
заставили русскую крупную и среднюю буржуазию, «солидную»
интеллигенцию отвернуться от российской буржуазной революции. Это уже
достаточно выяснено. Говоря кратко, причины этого лежат в том, что
революционное решение великого спора между старой и новой Россией
открывает, открывает заведомо для завтрашних ее хозяев, такие
возможности для общественных «низов», которые отнюдь не гарантируют
безмятежного существования «верхов». Предвестником и главнейшим
условием таких отнюдь не вдохновляющих нашего «tiers état»* на
революционную борьбу перспектив является то обстоятельство, что всякий шаг на
пути революционного решения проблемы сегодняшнего дня передает
главную роль в руки «могильщика буржуазного строя» - пролетариата.
Наш либерализм твердо знает, как хорошо воспитывает массы
революция, и, боясь политического воспитания масс, не может не видеть уже
теперь, даже в революции буржуазной, своего опаснейшего врага.
«Обезоружить революцию» - это крылатое словечко г. Милюкова и
значит лишить «революцию» ее великих воспитывающих элементов,
значит подменить революцию буржуазными реформами. Это - та вели-
* третье Сословие {франц.). - Ред. — -
669

Л.Б.Каменев
кая задача либерализма, в которой он видит свое право на
существование и во имя которой он требует себе признания со стороны нынешних
владык России. В этом разгадка всей позиции либерализма, в этом его
традиция, его жизнь, его надежды, его доктрина и его фетиш.
Какими бы то ни было средствами и во что бы то ни стало -
избежать революционных путей, во-первых; не допустить раскрытия всех
возможностей буржуазной революции, во-вторых, - такова
«руководящая идея» либерализма в революции. Либерализм не интересуется
вопросом, возможно ли это, есть ли почва в современной России для
подмены буржуазной революции - буржуазными реформами; он не
останавливается на вопросе о том, где те социальные элементы, на которые
он мог бы опереться, идя к своей цели. Для решения он берет все, что
подвертывается под руку, - кн. Святополка и его «доверие», манифест
18 февраля и его «обещание», «увещевание» 6-го июня ([1]905 г.) и
канцелярию 6-го августа, 17 октября и Витте-Д у басовские «одоления»...
вплоть до апелляции к интересам монархии. На этих плечах хочет он
пройти к «охранению народа от революции». И если почвы для его
задачи нет, если Святополк, Булыгин, Витте и Столыпин не только не
везут его к его цели, а на его плечах идут к своей, то он гипнотизирует
себя, ибо он не может перестать служить своему фетишу. Он должен
верить, что «средний путь» существует, ибо только этим путем может он
ходить, - и он верит, несмотря ни на что. Поэтому-то он так упорно
возвращается к своей доктрине всякий раз, когда она повергнута в
прах. Вне доктрины о возможности путем сверху идущих
недемократических реформ избежать и задержать революционное воспитание и
политическую самодеятельность демократии - нет русск[ого]
либерализма. В этом вся его политическая мудрость, весь его хваленый
«реализм», учащий, как жертвовать «либеральными» принципами,
программой, своими, наконец, общими задачами - задаче
«обезоруживания революции» во что бы то ни стало. В этом кроются и его методы
участия в исторической жизни страны.
Либерализм видит и знает лишь одну «законную» власть,
способную сделать его дело. У самого него, вне совместной работы с
существующей властью, нет никаких средств воплотить свою «идею» в жизнь.
Против процесса политического воспитания и революционирования
демократии он не может выставить ничего, кроме предупреждающей
работы «законодательства».
В борьбе против неизбежного исторического процесса он имеет
одного союзника - уже существующий и борющийся за свое
существование аппарат власти, он лелеет одну надежду: на то, что «правильно
понятые» интересы этого аппарата должны дать, наконец, почву для
«искренней» коалиции существующей власти и «либерализма» против де-
670

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
мократии. Существующая власть должна явиться опорным базисом
антидемократического и антиреволюционного либерализма, раз он
отвергает самый принцип революционной борьбы.
Борясь с революционной демократией, либерализм тем самым
борется против вырывания власти из рук агентов старого порядка. И
если он хочет реформировать эту власть на свой л ад -, чтобы приспособить
ее к задаче могильщика революции, то, естественно* это может быть
лишь результатом прямого соглашения. По учению русского
либерализма - власть если и не от Бога, то от благоволения высших сфер,, и
только ими хочет он быть к ней призван. Тут перед нами новый круг -
либерализма в тактике: законодательными манипуляциями можно
предотвратить революцию и ликвидировать ее; только существующая власть
может это сделать, только поддержка ее на этом пути может привести
либерализм к его цели и только из рук существующей власти может
либерализм получить свои орудия борьбы с революцией. Поэтому-то
поддержка потуг приспособляющегося старого строя против нового -
единственная дорога либерализма. Отрезав себя от задачи демократии -
создать новую власть, власть «народа», творимую только в
революционной борьбе, либерализм нашел свою - в поддержке старой. Принцип
сохранения старой власти стал принципом политического поведения
либерализма, когда он должен был в области тактики сделать вывод из
своей доктрины: идти к подмену революции демократии -
буржуазными реформами оказалось невозможным, не опираясь на старую
феодальную, отрицающую и реформы, и революцию власть. Это та
дорога, которой прошел либерализм, идя от «доверия» Святополка через
«обещание» Булыгина к «разрешению» Витте, к «чуть-чуть» не
министерству в эпоху Думы, чтоб встретить на своем пути фигуру г.
Столыпина. Этот последний попытался перевернуть формулу либерализма:
то, что хотите и можете сделать вы, опираясь на нас, я пытаюсь сделать
сам, опираясь на вас; и по-нашему это звучит ничуть не хуже или, если
хотите, не лучше, чем звучало в устах г. Милюкова.
Чтоб получить свою собственную формулу отраженной из уст
г. Столыпина, либерализм пытался привести в подданство этой формуле
все, что революция обнаружила контрреволюционного. Его
«путеводная нить» вела его от надежд на министров через надежды на
министерство (графа Витте) к надеждам на центр «старинной народной
лояльности» и от «земщины» через «солидную» интеллигенцию к
растерявшемуся обывателю, который отличался от той и другой лишь тем, что его
полная политическая бесформенность и бесхарактерность давала лучший
фон для провозглашения этого принципа «народной лояльности».
Контрреволюционные задачи, контрреволюционная тактика и
контрреволюционная аудитория - таковы элементы, создавшие рус-
671

Л.Б.Каменев
ский либерализм. Переговоры с существующей властью - таковы его
методы действия. В этом своем виде он целиком пошел на потребу той
контрреволюции, которая теперь в лице уже не прикрашенного октяб-
ризма может больше взять у старой власти, потому что хочет и
обещает ей больше дать.
Кадетизм хотел дать старой власти организацию «мирной» и
«либеральной» контрреволюции. Эта работа потерпела крушение, когда у
власти оказалось достаточно сил, чтобы организовать
контрреволюцию воинствующую.
Проторговавшийся либерализм остался не у дел, когда у реакции
накопилось достаточно сил, чтобы позвать к себе своего
прирожденного сотрудника - октябризм. Теперь они попробуют подменить
революцию - реформами.
Но либерализм верен своим схемам. Он готовится снова сыграть на
«мирную» контрреволюцию... И его ждет новый удар по вновь
расставленным им шахматам.

Примечания
Часть I
Эмиль Фаге (1847-1916) - французский литературный критик и историк
философии, автор множества исследований по политической философии
Просвещения и XIX века. В настоящем издании публикуется текст, представляющий
собой главы 1-8 из его книги «Либерализм», вышедшей в 1902 году (перевод
выполнен по изд.: Faguet Е. Le Libéralisme. P., 1902).
1 Цитата из «Общественного договора» Руссо (гл. 1) - Руссо Ж-Ж. Об
общественном договоре, или принципы политического права // Руссо Ж.-Ж. Об
общественном договоре. Трактаты. М., 1998, с. 198.
: Идея исторической обусловленности общественных явлений тройственной
причиной - «расой, средой и моментом» - была очень популярна на рубеже
столетий и принадлежала французскому философу-позитивисту и историку
И. Тэну (1828-1893).
1 Имеются в виду Декларации 1789 и 1793 гг.
4 Буржуа Леон (1851-1925) - политический деятель, председатель радикальной
партии, идеолог солидаризма, пытающегося избежать одновременно
крайностей абсолютного индивидуализма и социализма коллективистского толка.
s Бональд Луи Габриель Амбруаз де (1754-1840) - представитель консервативно-
теократического направления в политической философии Франции XIX
столетия.
6 Малъбрати Николя де (1638-1715) - французский философ картезианской
ориентации, чьи философские построения основаны на различении двух
субстанций - материи и мыслящего духа, которые не способны воздействовать друг
на друга без участия божественной воли.
I Констан де Ребек Бенжамен Апри (1767-1830) - французский писатель,
публицист.
" П.Беранже. Моя Республика. Пер. М.Л.Михайлова.
,; Арио Антуан (1612-1694) - философ и теолог, глава и защитник янсенистов в
дебатах с иезуитами; вел ожесточенную полемику с Мальбраншем по вопросу
о божественной благодати. Являл собой образец философа-резонера.
10 Нантский эдикт, предоставлявший протестантам свободу вероисповедания,
был принят Генрихом IV в 1598 г. и отменен Людовиком XIV в 1685 г.
II В 1820 г. парижским ремесленником Лувелем был зарезан сын графа д'Артуа,
наследник престола. Этим воспользовались роялисты, чтобы свергнуть
ненавистное правительство, слабость которого явилась причиной этого убийства.
Герберт Самуэль (1870-1963) - британский политик и философ, один из
лидеров либеральной партии.
Печатается по: Самуэль Г. Либерализм. Опыт изложения принципов и
программы современного либерализма в Англии. М., 1906. Перевод дается в новой
редакции.
1 Бёрк Эдмунд (1729-1797) - английский философ, публицист, политический
деятель.
673

Примечания
Леонард Т. Гобхаус (1864-1929) - английский философ и социолог.
Печатается по: Hobhouse L.T. Liberalism. London, 1934 (1-е издание 1911 г.).
1 Хабеас Корпус Акт - один из основных конституционных законов
Великобритании, принятый в 1679 г.
2 Локк Д. Сочинения, т. III, с. 274-275.
' Королевская династия, правившая в Шотландии (1371-1714) и в Англии
(1603-1649; 1660-1714).
4 Георг III (1738-1820) - английский король ганноверской династии с 1760 г.
5 Кобден Ричард (1804-1865) - глава манчестерской школы фритредеров
(сторонников свободной торговли).
6 Меттерних (Меттерних-Виннебург) Клеменс, князь (1773-1859) - министр
иностранных дел и фактически глава правительства Австрии в 1809-1821 гг.,
канцлер в 1821-1848.
7 Пейн Гамас(1737-1809)-английский просветитель радикального направления.
8 Бентам Иеремия (1748-1809) - английский философ-утилитарист, правовед.
9 Миллъ Джеймс (1773-1836) - философ, экономист, психолог. Друг и ученик
Бентама.
10 Морли Джон, виконт (1838-1923) - английский государственный деятель и
литератор.
" Уокер А. (1799-1875) - американский бизнесмен и экономист.
'- Шефтсбери Антоны Эшли Купер, граф (1801-1885) - английский
государственный деятель, реформатор.
11 БрайтДжон. Барон Браупюн (1786-1869) - английский писатель, ближайший
соратник Кобдена.
14 ГобхаусДж.К (1786-1869) -британский администратор и либеральный
парламентарий.
15 Джордж Генри (1839-1897) - американский экономист, создатель теории
единого налога.
16 Гладстон Уильям Юарт (1809-1898) - премьер-министр Великобритании в
1868-1874, 1880-1885, 1886, 1892-1894 гг., лидер либеральной партии с 1868 г.
17 Милль Джон Стюарт (1806-1873) - философ-утилитарист, экономист; сын
Джеймса Милля.
" Пиль Роберт (1788-1850), премьер-министр Великобритании в 1834-1835 и
1841-1846 гг.
19 Имеется в виду эпизод англо-бурской войны.
20 Солсбери Роберт Артур Толбот, маркиз (1830-1903) - премьер-министр
Великобритании в 1885-1892 гг. (с перерывом), лидер консерваторов.
21 Кемпбелл-Баннерман Генри (1836-1908) - британский государственный деятель,
премьер-министр в 1905-1908 гг.
22 Гамалиель - вероятно, имеется в виду Гамалиил (Гамалиель) I (I в.), видный
фарисей, ученый, первым удостоившийся титула «раббан» («учитель»).
Апостол Павел называл его своим учителем.
23 Карлейль Томас (1795-1881) - знаменитый публицист, написал биографию
скромного очеркиста, священника Стерлинга.
24 Грин Томас Хилл (1836-1882) - английский социалист-утопист,
философ-неогегельянец, критик позитивизма и утилитаризма.
25 Бутс Чарльз (1840-1916), английский судовладелец и социолог.
16 Роунтри Уильям (1836-1925), английский статистик.
27 Георг II (1683-1760) - английский король ганноверской династии.
28 Виктория (1819-1901) - английская королева с 1837 г. Последняя
представительница ганноверской династии.
29 Браунинг Роберт (1812-1881) — английский поэт.
30 Моррис Уильям (1834-1896) - английский поэт, дизайнер, социалист-утопист.
674

Примечания
31 Тойнби Арнольд (1852-1883) - английский историк и экономист, автор
влиятельного труда «Промышленный переворот в Англии в 18 столетии» (1884).
Рус. перевод 1898.
м Фабианское общество - организация умеренных социалистов, созданная в
1824 г. В начале XX века вошла в лейбористскую партию на правах
коллективного члена.
11 Гомруль (Home Rule, букв. - самоуправление), программа самоуправления
Ирландии в рамках Британской империи.
14 Парнелл Чарльз Стюарт (1846-1891) - ирландский националист, лидер
движения за гомруль - самоуправление Ирландии в 1877-1890 гг.
и Вебб Сидней (1859-1947) и Беатриса (1858-1943) - английские экономисты и
историки рабочего движения.
Эрнст Трёльч (1865-1923) - немецкий философ, историк, теолог.
Статья впервые публикуется на русском языке. Перевод сделан по изданию:
Troeltsch Е. Deutscher Geist und Westeuropa. Gesammelte kulturphilosophische
Aufsätze und Reden. Hrsg. von Hans Baron. Tübingen, 1925, S. 80-107. X. Барон,
издавший в 1925 г. указанное собрание сочинений и речей Э.Трёльча по
философии культуры, составил статью о немецкой идее свободы из отрывка из статьи
«Немецкое будущее», напечатанной в собрании сочинений Э.Трёльча по
современной истории («Deutsche Zukunft» // Sammlung von Schriften zur Zeitgeschichte.
Verlag G.Fischer. Berlin, 1916, S. 84-88) и из статьи, опубликованной в сборнике
«Немецкая свобода» («Die deutsche Freiheit» // Sammelwerk von v.Harnack,
Meinecke, Gering, Troeltsch, Hintze. Verlag A.Perthes. Gotha, 1917, S. 86-91).
Сверка перевода выполнена А.Б.Григорьевым.
1 Борхардт Рудольф (1877-1945) - немецкий писатель, историк культуры.
2 Штейн Генрих Фридрих Карл (Stein Heinrich Karl Reichsfreiherr vom und zum)
(1757-1831) - видный прусский государственный деятель.
1 Шарнгорст Герхард Иоганн Давид фон (1755-1813) - прусский военный
деятель, генерал; с 1807 г. председатель «реорганизационной военной комиссии»
и директор военного департамента; провел реорганизацию прусской армии,
превратив ее в национальную армию, комплектующуюся на основе всеобщей
воинской повинности; в 1810 г. отправлен в отставку.
4 Бойэн Германн фон (1771-1848) - генералфельдмаршал, директор военного
департамента Пруссии в 1810-1812, 1814-1819; 1841-1847 гг.
■' Науманн Йозеф Фридрих (1860-1919) - немецкий теолог-протестант,
публицист, политический деятель, сторонник плана создания
центрально-европейской германской империи.
Томаш Масарик (1850-1937) - президент Чехословакии в 1918-1935 гг.
Философ-позитивист религиозно-этического направления.
Печатается по: Masaryk T.G. Rusko a Evropa. Studie о duchovnich proudech v
Rusku. D. 2. Skici k ruské filozofii dëjin a nâbozestvi. Druhâcast. Praha, 1996, S. 323-
337. В публикации снята разбивка на параграфы. Впервые опубликовано:
«Вопросы философии», 1997, № 10.
1 Имеется в виду Испания. Первая испанская конституция 1812 г. была названа
ее составителями либеральной.
2 Фебронианизм ~ учение, трактующее папство как исторический продукт, а не
богоустановленный институт. Галликанство - религиозно-политическое
движение за автономию французской католической церкви по отношению к
папству.
675

Примечания
3 Штейн Генрих Фридрих Карл фон (1757-1831) и Гарденберг Карл Август фон
(1750-1822) - государственные деятели Пруссии.
4 Сиейес (Сьейес) Эмманюэль Жозеф (1748-1836) - французский публицист,
политик-теоретик времен Великой французской революции, автор знаменитой
брошюры «Что такое третье сословие?»
5 Бентам Иеремия - см. прим. 8 к работе Л.Гобхауса.
* Милль Джон Стюарт - см. прим. 17 к той же работе.
7 Мелье Жан (1664-1729) - французский философ, представитель утопического
коммунизма. Священник.
' Морелли - французский утопический коммунист XVIII в.
9 Мабли Габриэль Бонно де (1709-1785) - французский коммунист-утопист.
10 Констан Бенжамен - см. прим. 7 к работе Э.Фаге.
" Берджесс Джон Уильям (1844-1931) - американский политолог.
12 Ку Фуминь (1857-1928) - китайский философ и историк.
11 Лойсон Шарль (1791-1820)- французский писатель и государственный деятель.
14 Лагард Пауль Антон де (1827-1891) - немецкий востоковед, философ и
культуролог.
15 Бугле Селестин (1870-1940) - французский социолог.
16 Науманн Фридрих - см. прим. 5 к работе Э.Трёльча.
17 Брентано Луи (1844-1931) - немецкий экономист.
" Барт Пауль (1858-1922) - немецкий социолог и философ.
19 Моммзен Теодор (1817-1903) - немецкий историк.
20 Диль Карл (1864-1943) - немецкий предприниматель.
21 См.: Герцен А.И. Былое и думы. Соч. в 2-х томах. Т. 2. М., 1986, с. 258-259.
22 Полевой Николай Алексеевич (1796-1856) - русский прозаик, критик, издатель.
21 Тургенев Николай Иванович (1789-1871) - русский декабрист, экономист.
24 Лорис-Меликов Михаил Тариелович (1825-1888) - русский военный и
государственный деятель.
2* Драгоманов Михаил Петрович (1841-1895) - русский этнограф, политический
деятель либерального толка. Выступал за культурно-национальную
автономию Украины.
26 Нелегальная политическая организация либеральной направленности,
созданная в январе 1904 г. в Петербурге, зародыш партии конституционных
демократов (кадетов).
27 Муромцев Сергей Андреевич (1850-1910) - русский юрист и политический
деятель.
л Газета «Речь» (1906-1918).
29 Грановский А.Д. (1841-1889) - русский историк государственной школы,
либерал.
30 Так в оригинале. Имеется в виду австро-прусская война 1866 г.
31 Погодин Александр Львович (1872-1949) - славист, специалист по
сравнительному славяноведению.
Гвидо Де Руджеро (1888-1948), итальянский историк философии.
Антифашист. В 1944 г. - министр общественного образования. Автор книги «История
философии» (4 тома, 1948-1952).
Печатается по: De Ruggiero G. The history of european liberalism. L., 1927
(авторизованный перевод Р.Дж. Коллингвуда).
1 Бёрк Эдмунд - см. прим. 1 к работе Г.Самуэля.
2 Имеется в виду Декларация прав человека и гражданина, принятая
Учредительным собранием Франции в 1789 г.
3 Бентам Иеремия - см. прим. 8 к работе Л. Гобхауса.
4 Gnaeeuma Сильвио (1822-1893) - итальянский философ-гегельянец и
государственный деятель.
676

Примечания
5 Гнейст Рудольф фон (1816-1895) - немецкий юрист и политик.
b Трейчке Генрих (1834-1890) - немецкий историк.
7 Констан Бенжамен - см. прим. 7 к работе Э.Фаге.
' Милль Джон Стюарт - см. прим. 17 к работе Л.Гобхауса.
9 Токвиль Алексис де (1805-1859) - французский историк, социолог и
политический деятель, министр иностранных дел (1849), лидер консервативной Партии
порядка.
10 «Тридцать девять статей» - свод догматов англиканской церкви.
11 Фебронианизм - см. прим. 2 к работе Т.Масарика; йозефинизм - политика,
направленная на реформирование католической церкви в буржуазном духе.
12 Гибеллины и гвельфы - политические направления в Италии XII-XV вв.,
возникшие в связи с борьбой за господство в Италии между «Священной
Римской империей» и папством. Гвельфы защищали интересы римских пап, а
гибеллины - императора и феодалов.
" «Силлабус» (от позднелат. sillabus - перечень) - приложение к энциклике
Пия IX (1864), где в 80 параграфах перечисляются «главные заблуждения и
ложные учения», осужденные Пием IX в его энцикликах, посланиях и др.
14 Энциклика «Liberias praestantis simum», в которой речь идет о церкви как
хранительнице свободы, была издана Львом XIII 20 июня 1888 г.
и Местр Жозеф Мари де, граф (1753-1821) - французский публицист,
политический деятель и религиозный философ.
16 Ренан Эрнст (1823-1892) - французский историк и философ-позитивист, автор
знаменитой лекции «Что такое нация?», прочитанной в Сорбонне.
17 Великая война - имеется в виду Первая мировая война.
18 Фурье Шарль (1772-1837) - французский утопический социалист.
19 Илоты - рабы в Спарте.
м Сиейес - см. прим. 4 к работе Т.Масарика.
Джон Мейнард Кейнс (1883-1946) - английский экономист и публицист.
Работы «Я - либерал?» и «Взгляд на Россию» (1925) печатаются по: Keynes J.M.
The collected writings. L., 1984-1985, v. 9.
1 Аристократическая ветвь англиканства.
- Пуанкаре Раймон (1860-1934) - президент Франции в 1913 - янв. 1920 гг.,
премьер-министр в 1912 - янв. 1913, 1922-1924 и 1926-1929 гг.
1 Болдуин Стэнли (1867-1947) - премьер-министр Великобритании в 1923-1924,
1924-1929, 1935-1937 гг.
4 Цит по: Троцкий Л. Литература и революция. М., 1923, с. 143-144; 174.
5 Кулидж Калвин ( 1872-1933) - 30-й президент США ( 1923-1929) от
республиканской партии; вице-президент в 1921-1923 гг.
6 Имеется в виду Первая мировая война.
Бенедетто Кроче (1866-1952) - крупнейший итальянский философ, историк,
литературный критик.
Печатается по: Сгосе В. Etica е politica. Bari, Laterza, 1967, p. 235-243.
Либеризм и либерализм
1 Бастиа Фредерик (1801-1850) - французский экономист либерального
направления.
- См. в настоящем томе.
677

Примечания
Либеральная концепция как концепция жизни
I Силлабусы - название двух опубликованных Римской Курией каталогов
ошибок в вере, нравственности и политике, осужденных папами. См. также прим.
13 к работе Г. Де Руджеро.
- Манцони Алессандро (ум. 1873 г.) - представитель либерального католичества
в Италии.
' Гладстон - см. прим. 16 к работе Л.Гобхауса.
4 18 брюмера (9 ноября) 1799 власть во Франции в результате государственного
переворота захватил Наполеон Бонапарт; 2 декабря 1851 г. государственный
переворот совершил его племянник, Луи-Наполеон Бонапарт.
5 Меттерних - см. прим. 6 к работе Л.Гобхауса.
6 Фонтенель Бернар Ле Бовье де (1657-1757) - французский писатель, ученый
популяризатор.
Джон Дьюи (1859-1952) - американский философ, психолог и педагог.
Президент американской психологической и философской ассоциации. Видный
представитель философии инструментализма. Один из влиятельнейших мыслителей
США в XX веке.
Печатается по: Dewey J. Liberalism and Social Action. N.Y., 1935.
1 Хук Сидни (1902-1989) - американский философ, исследователь марксизма.
Представитель «демократического социализма».
2 Бентам Иеремия - см. прим. 8 к работе Л.Гобхауса.
3 Милли - см. прим. 9 и 17 к той же работе.
4 Уоллес Грехем (1858-1932) - английский публицист и социолог.
4 Дайси Альфред Вунн (1835-1922) - английский правовед, автор книги «Основы
государственного права Англии» (рус. пер. - М., 1907).
6 Уильберфорс Уильям (1759-1833) - английский филантроп, борец за
освобождение негров и отмену работорговли.
7 Кларксон Томас (1760-1846) - английский аболиционист, автор книги
«История возникновения, развития и отмены работорговли» (1808).
* Маколей Томас Б. (1800-1859) - английский историк и государственный
деятель, публицист.
9 Фрай Элизабет (1782-1845) - английская филантропка, сторонница тюремных
реформ, облегчающих участь заключенных.
10 Мор Ханна (1745-1833) - английская писательница, автор поэмы «Рабство».
" Лорд Шефтсбери - см. прим. 12 к работе Л. Гобхауса.
13 Колридж Сэмюэль Тэйлор (1772-1834) - английский поэт и литературный
критик.
II Вордснорт Уильям (1770-1850)- английский поэт-романтик.
14 Карлейль Томас (1795-1881) - английский историк, философ, публицист.
и Рёскин Джон (1819-1900) - английский писатель, теоретик искусства.
16 Моррис Уильям - см. прим. 30 к работе Л.Гобхауса.
17 Грин Томас Хилл - см. прим. 24 к работе Л.Гобхауса.
18 Ассоцианизм (ассоциативная психология) - одно из основных направлений
психологии XVII-XIX вв., принимавшее в качестве главного объяснительного
принципа понятие ассоциации.
19 Эллис Хейвлок (1859-1939) - британский психолог, автор 7-томной
«Психологии секса» (1898-1923).
20 Веблен Торстейн (1857-1929) - американский экономист, социолог.
21 Джордж Генри - см. прим. 15 к работе Л.Гобхауса.
22 См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2 изд. Т. 18, с. 164.
678

Примечания
Фридрих Август фон Хайек (1899-1975) - английский экономист,
представитель Лондонской школы политической экономии. С 1970 г.
профессор-консультант Зальцбургского университета (Австрия).
Печатается по: Hayek F.A. Individualism: True and False. In: idem.
Individualism and Economic Order. Chicago, 1948.
1 Токвиль Алексис de - см. прим. 9 к работе Г. Де Руджеро.
2 Мандевиль Бернард (1670-1733) -английский писатель. Его наиболее известное
произведение, «Басня о пчелах», было опубликовано в 1714 г.
1 Такер Джошуа (1712-1799) - английский священник и экономист.
'Фергюсон Адам (1723-1816) - шотландский философ, представитель школы
«здравого смысла».
3 Бе'рк Эдмунд - см. прим. 1 к работе Г.Самуэля.
6 Актон Джон Эмерих (1834-1902) - английский историк, государственный
деятель, публицист.
7 Физиократы - представители классической буржуазной политической
экономии 2-й половины XVIII в во Франции (Ф.Кенэ, А.Р.Тюрго и др.).
Часть II
В последующих публикациях сохранены некоторые особенности орфографии
и пунктуации оригиналов.
Максим Максимович Ковалевский (1851-1916) - русский правовед и социолог.
Дух законов
Печатается по изд.: Ковалевский М.М. Вступительная статья // Монтескье Ш.
О духе законов. СПб., изд. Л.В.Пантелеева, 1900, с. 1-Х CI.
1 Монтескье Шарль Луи, барон (1689-1755) - французский просветитель и
правовед. Основные сочинения: «Персидские письма» (1721), «О духе законов»
(1748).
- Делольм Жан Луи (1740-1806) - швейцарский публицист, адвокат.
' Беккариа Чезаре (1738-1794) - итальянский просветитель, юрист, автор
трактата «О преступлении и наказании».
4 Мирабо Опоре Габриэль Рикети, граф (1749-1791) -деятель Французской
революции. Депутат Генеральных штатов от третьего сословия.
5 Рабо Жан Поль Сент Этьен (1743-1793) - французский политический деятель.
6 Мунъе Жан Жозеф (1758-1806) - французский государственный деятель,
адвокат.
7 Мале лю Пан Якоб (1749-1800) - швейцарский журналист-роялист.
8 Сталь Анна Луиза Жермена de (1766-1830) - французская писательница.
' Констан de Ребек Бенжамен Анри (1767-1817) - французский
писатель-публицист.
10 Гвиччардини Франческо (1483-1540) - итальянский историк,
философ-гуманист.
11 Фортескью Джон (ок. 1394 - ок. 1476) - английский политический деятель,
юрист.
12 Боден Жан (1530-1596) - французский правовед, политический мыслитель.
" Кондорсе (Кондорсэ) Жан Антуан Никола, маркиз (1743-1794) - французский
философ, математик, хоциолог, политический деятель.
679

Примечания
14 Граций Гуго де Гроот (1583-1645) - голландский юрист, социолог,
государственный деятель, один из основателей теории естественного права и науки
международного права.
15 Пуффендорф Самуэль (1632-1694) - немецкий юрист, представитель
естественно-правового, учения в Германии.
16 Соломоний, Юний Брут, Мариана - европейские юристы XVI в.
17 Гранин Иоганн Георг (1632-1703) - немецкий классический филолог.
18 Вико Джамбаттиста (1668-1744) - итальянский социолог. Главное
сочинение - «Основания новой науки об общей природе вещей» (1725).
19 Сидни Альгернон (1622-1683) - английский республиканец.
:<> Лильбери Джон (ок. 1614 - 1657) руководитель и идеолог левеллеров
(уравнителей) в период английской революции XVII в.
31 Буленвилье Генрих, граф (1658-1722) - французский историк.
- Контарини Амвросий - знатный венецианец.
-' Джаннотти (1494-1563) - итальянский историк, государственный деятель.
14 Ботеро Джиованни (1540-1617) - итальянский экономист-демограф.
25 Шарден Жан (1643-1713)-французский путешественник.
26 Коммин Филипп де (1447-1511) - французский историк.
-1 Вальполь (Уолпол) Роберт, граф (1676-1745) - премьер-министр
Великобритании в 1721-1742 гг., лидер вигов.
;" Д'Аржансон (1722-?) - представитель старинной дворянской фамилии,
собиратель книг.
29 Фюстель де Куланж Нума Дени (1830-1889) - французский историк
феодализма в Западной Европе. Представитель эволюционного направления в
исторической науке.
10 Ренан Жозеф Эрнст (1823-1892) - французский писатель, историк
христианства и ислама.
" Тэн Ипполит (1828-1893) - французский литературовед, философ.
32 Тацит (ок. 58 - ок. 117) - римский историк.
33 ЛафитоЖозеф Ф/7ансуа( 1670-1740)-французский миссионер, один из первых
исследователей быта североамериканских индейцев.
34 Бахофен Иоганн Якоб (1815-1887) - швейцарский историк права.
" Макленан Джон Фергюсон (1827-1881)- шотландский социолог.
36 Савиньи Фридрих Карл (1779-1861) - немецкий юрист, глава исторической
школы права.
37 Эйхгорн Иоганн Альбрехт Фридрих (1779-1856) - прусский государственный
деятель.
38 Бокль Генри Томас (1821-1862) - английский историк и социолог, автор
«Истории цивилизации в Англии» (русский перевод 1861 г.).
39 Полибий (ок. 200 - ок. 120 до н.э.) - древнегреческий историк, сторонник
римского государственного устройства.
40 Гаррингтон (Харрингтон) Джеймс (1611-1677) - английский публицист, автор
утопии «Республика Океания» (1656).
41 Бональд Луи Габриэль Амбруаз де (1754-1840) - французский политический
деятель и публицист, философ-традиционалист.
4- Дестю де Траси Аптуан Луи Клод (1754-1840) - французский политический
деятель и публицист, философ-традиционалист.
43 Сорен Жозеф (1706-1781) - французский поэт. Друг и корреспондент Гельвеция.
44 Блекстон Уильям (1723-1780) - английский юрист, историк английского права.
43 Бертолини Франческа (1836-1909) - итальянский историк.
46 Сиейес Эмманюэль Жозеф (1748-1836) - деятель Французской революции
1789 г., один из основателей Якобинского клуба.
47 Кенэ Франсуа (1694-1774) - французский экономист, основоположник школы
физиократов.
48 ГурнеЖан Клод Венсан (1712-1759) - французский экономист, примыкал к
физиократам.
680

Примечания
49 Мабли Габриэль Бонно де (1709-1785) - французский коммунист-утопист.
*' Морелли (годы жизни неизвестны) - представитель французского
утопического коммунизма.
51 Бастиа Фредерик (1801-1850) - французский экономист, сторонник свободы
торговли, автор «экономических софизмов».
52 Лабулэ Эдуард РепеЛефевр (1811-1883) -французский ученый, публицист и
политический деятель.
" Сей Жан Батист (1767-1832) - французский экономист, последователь Адама
Смита.
4 Марат Жан Поль (1743-1793) - один из вождей якобинцев, издатель газеты
«Друг народа».
55 Сорель Альбер (1842-1906) - французский историк, исследователь внешней
политики Франции в период 1789-1815 гг.
56 Лихтенбергер Фридрих Август (род. 1832)-французский протестант, богослов.
57 ЛоДжон (1671-1729) - шотландский финансист, организатор знаменитой
финансовой аферы.
58 Ливии Тит (59 г. до н.э. - 17 г. н.э.) - римский историк, автор «Истории Рима
от основания города».
19 Иннокентий XII (1615-1700) - римский папа (1691-1700), церковный
реформатор.
60 Мелон Жан Франсуа (ум. 1738) - французский экономист, секретарь Джона Ло.
61 Кольбер Жан Батист (1619-1683) - министр финансов Франции с 1665 г.
62 ДютоЛуи (1730-1812) - французский литератор и дипломат. Историограф
английского короля.
05 Чайльд Иешуа (1630-1699) - английский купец и экономист.
64 Вобан Себастьян ле Претр де. маркиз (1633-1707) - французский военный
инженер, маршал Франции.
65 Тюрго Анн Робер Жак (1727-1781) - французский государственный деятель,
экономист-физиократ, философ-просветитель.
66 Бентам Иеремия (1748-1832) - английский философ-утилитарист, социолог,
юрист.
Предисловие к русскому переводу книги В. Вильсона «Государство»
Печатается по: Вильсон В. Государство. Прошлое и настоящее
конституционных учреждений. М., Саблин, 1905. (Перевод под ред. А.С.Ященко.)
1 Вильсон Томас Вудро (1856-1924) - президент США (1913-1921) от
демократической партии.
: Констан Бенжамеи - см. прим. 9 к работе М.М.Ковалевского «Дух законов».
л Токвиль Алексис де (1805-1859) - французский историк и политический деятель.
4 БрайсДжеймс, виконт (1838-1922)-британский политик, дипломат и историк.
* Адаме Герберт Бакстер (1850-1901) - американский историк.
" Блюнчли Иоганн Каспар (1808-1881) - швейцарский юрист, представитель
' органической школы права.
7 Книс Карл (1821-1898) - немецкий экономист, один из основателей
исторической школы политэкономии.
1 Бентам Иеремия - см. прим. 66 к «Духу законов».
9 Остин Джон (1790-1859) - английский юрист, последователь И.Бентама.
10 Милль Джон Стюарт (1806-1873) - английский философ, экономист и
общественный деятель.
681

Примечания
Борис Николаевич Чичерин (1828-1904) - русский философ, историк, правовед
и общественный деятель.
Печатается по: Чичерин Б.Н. Россия накануне двадцатого столетия. Берлин,
издание Гуго Штейница, 41901.
1 Лагарп Фредерик Сезар де (1754-1838) - швейцарский политический деятель,
сторонник идей Просвещения. В 1784-1795 - воспитатель будущего русского
императора Александра I.
: Никитенко Александр Васильевич (1804-1877) - русский литературный критик,
историк литературы, цензор. Его книга «Записки и дневник» (тт. 1-3, 1893)
содержит большой литературный и исторический материал.
1 Валуев Петр Александрович, граф (1815-1890) - русский государственный
деятель.
4 Катков Михаил Никифорович (1818-1887) - русский публицист,
монархист-охранитель.
5 Муравьев Михаил Николаевич, граф (1796-1866) - русский государственный
деятель, в 1863-1865 - губернатор Северо-Западного края. За жестокое
подавление Польского восстания 1863 г. прозван «вешателем».
6 Лорис-Меликов Михаил Тариелович, граф (1825-1888) - русский
государственный деятель. Министр внутренних дел.
7 Толстой Дмитрий Андреевич, граф (1823-1889) - русский государственный
деятель. В 1865-1880 гг. - обер-прокурор Синода. В 1866-1880 гг. - министр
народного просвещения.
" Деляпов Иван Давидович, граф (1818-1897)-русский государственный деятель.
С 1882 г. министр народного просвещения.
' Уваров Сергей Семенович, граф (1786-1855) - русский государственный деятель.
Президент Петербургской Академии наук с 1818 г. В 1833-1849 гг. - министр
народного просвещения.
10 Строганов Сергей Григорьевич, граф (1794-1886) - русский государственный
деятель.
" Путятин Ефимий Васильевич, граф (1804-1883) - русский адмирал. В 1861 г.
министр народного просвещения.
12 Леонтьев Константин Николаевич (1831-1891) - русский писатель, публицист,
литературный критик.
11 Соловьев Сергей Михайлович (1820-1879) - русский историк, член
Петербургской Академии наук.
14 Победоносцев Константин Петрович (1827-1907) - русский государственный
деятель.
" Бунге Иван Христианович (1823-1895) - русский государственный деятель,
либеральный экономист. Академик Петербургской Академии наук (1890). В
1881-1886 гг. министр финансов.
16 Цехановецкий Григорий Матвеевич (1833-1898) - русский экономист,
статистик.
17 Игнатьев Павел Николаевич, граф (1797-1879/1880) - русский государственный
деятель. В 1872-1879 гг. - председатель Комитета министров.
18 Сергей Александрович, великий князь (1857-1905) - сын императора
Александра II. В 1891-1905 гг. - генерал-губернатор Москвы. Убит террористом.
19 Лекки Уильям Эдуард Хартпол (1838-1903) - английский историк.
20 Громека Степан Степанович (1823-1877) - русский публицист. С конца 60-х
годов - губернатор.
:| Самарин Юрий Федорович (1819-1876) - общественный деятель, историк,
публицист.
" Пирогов Николай Иванович (1810-1881) - русский анатом, хирург, педагог,
общественный деятель.
682

Примечания
-' Бергман Эрнст (1836-1907) - немецкий хирург.
24 Кавур Камилло Бенсо (1810-1861) - итальянский государственный деятель.
Глава итальянского правительства (1861).
2' Абаза Александр Агеевич (1821-1895) - русский государственный деятель; в
1880-1881 - министр финансов.
26 Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853-1902) - министр внутренних дел России
(1900). Убит террористом.
27 Боголепов Николай Павлович (1846-1901) - министр народного просвещения
России с 1898.
2" Ванновский Петр Семенович (1822-1904) - русский государственный деятель; в
1881-1892 военный министр, в 1901-1902 - министр народного просвещения.
29 Румянцев Николай Петрович, граф (1754-1826) - русский государственный
деятель, дипломат. В 1807-1814 гг. - министр иностранных дел.
*' Сперанский Михаил Михайлович, граф (1772-1839) - русский государственный
деятель, с 1808 г. ближайший советник Александра I.
51 Закревский Арсений Андреевич, граф (1783-1865) - русский государственный
деятель. В 1828-1831 гг. - министр внутренних дел. В 1848-1859 гг. - московский
генерал-губернатор.
12 Штейн Генрих (1757-1831) - прусский буржуазный реформатор.
Павел Иванович Новгородцев (1886-1924) - русский философ, правовед и
общественный деятель.
Написанный им некролог Б.Н.Чичерина печатается по: «Научное слово»,
1904, №3, с. 116-120.
1 Грановский Тимофей Николаевич (1813-1855) - русский историк, мыслитель,
просветитель.
2 Редкий Петр Григорьевич (1808-1891) - русский историк философии права и
государства, историк философии, юрист, педагог и общественный деятель.
1 Кавелин Константин Дмитриевич (1818-1885) - русский философ, историк и
правовед.
Петр Бернгардович Струве (1870-1944) - русский политик, экономист, историк
и философ.
Печатается по: Струве П.Б. Социальная и экономичексая история России с
древнейших времен и до нашего, в связи с развитием русской культуры и ростом
российской государственности. Париж, 1952, с. 323-331.
1 Софья Палеолог - жена Ивана III Васильевича.
2 Катков М.Н. - см. прим. 4 к работе Б.Н.Чичерина.
' Кавелин К.Д. - см. прим. 3 к предыдущей работе.
4 Буслаев Федор Иванович (1818-1897) - русский филолог и искусствовед.
' Аксаков Иван Сергеевич (1823-1886) - русский публицист, издатель,
славянофил.
6 Бутлеров Александр Михайлович (1828-1886) - русский химик, академик
Петербургской Академии наук.
7 Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1829-1897)-русский историк.
Возглавлял высшие женские курсы, названные его именем (Петербург).
8 Калачов Николай Васильевич (1819-1885) - русский историк и правовед.
Архивист.
9 Редкий П.Г. - см. прим. 2 к предыдущей работе.
10 Тэн Ипполит - см. прим. 31 к работе М.М.Ковалевского «Дух законов».
" Герье Владимир Иванович (1837-1919) —русский историк, организатор высших
женских курсов в Москве.
683

Примечания
12 Ильин Иван Александрович (1883-1954) - русский правовед и философ.
11 Мордвинов Николай Семенович, граф (1754-1845) - русский адмирал;
государственный и общественный деятель.
14 Павлов Николай Филиппович (1803-1864) - русский писатель.
15 Лорис-Меликов М.Т. -см. прим. 6 к работе Б.Н.Чичерина.
П.И.Новгородцев. Нравственный идеализм в философии права.
Печатается по: «Проблемы идеализма». М, 1902, с. 236-296.
1 Ковалевский М. М. - см. о нем выше, с. 679.
3 Гессен Владимир Иосифович (1866-1943) - русский юрист, публицист.
1 Кареев Николай Иванович (1850-1931) - русский историк и социолог.
4 Петражицкий Лев Иосифович (1867-1931) - юрист, профессор Петербургского
и с 1918 г. Варшавского университетов.
5 Дайси Альфред Вунн (1835-1922) - английский правовед, автор книги «Основы
государственного права Англии» (рус. пер. - М., 1907).
6 Зиммель Георг (1858-1918) - немецкий философ, социолог.
7 Ксенопол Александр (1847-1920) - румынский историк-позитивист.
" Риккерт Генрих (1863-1936) - немецкий философ, один из основателей баден-
ской школы неокантианства.
9 Лампрехт Карл (1856-1915) - немецкий консервативный историк.
10 Ласк Эмиль (1875-1915) - немецкий философ, ученик Риккерта.
" Менгер Антон (1841-1916) - австрийский социолог. Историк
социалистических идей.
'- Иеринг Рудольф фон (1818-1892) - немецкий юрист.
11 Савиньи Ф.К - см. прим. 36 к работе М.М.Ковалевского.
14 Штаммлер Рудольф (1856-1938) - немецкий теоретик права, сторонник мар-
бургской школы неокантианства.
и Ульпиан (ок. 170-228) - римский юрист, сторонник концепции естественного
права.
16 Гроций Гуго - см. прим. 14 к работе М.М.Ковалевского «Дух законов».
17 Виндельбанд Вильгельм (1848-1915) - немецкий философ, глава баденской
школы неокантианства. Историк философии.
18 Гексли (Хаксли) Томас Генри (1825-1895) - английский биолог. Популяризатор
учения Дарвина.
" Кистяковский Богдан Алексеевич (1868-1920) - русский социолог и правовед.
Один из авторов «Вех».
*' Муромцев Сергей Андреевич (1850 -1910) - русский юрист, публицист, земский
деятель. Председатель I Государственной Думы.
21 Иеллинек (Еллинек) Георг (1851-1911) - немецкий юрист.
~ Сергеевич Василий Иванович (1832-1910) - русский юрист, глава
государственной юридической школы в России.
:' Блюнчли И.К. - см. прим. 6 к «Предисловию» М.М.Ковалевского к книге
В.Вильсона.
■4 Гирке Отто фон (1841-1921) - немецкий юрист, последователь исторической
школы права.
2< Ренувье Шарль (1815-1903) - французский философ, глава французской
школы неокантианства. Историк философии.
684

Примечания
Приложение
Лев Борисович Каменев (1883-1936) - советский государственный деятель.
Печатается по: «Зарницы», 1907, № 1, с. 39-88.
1 Милюков Павел Николаевич (1859-1943) - русский историк, публицист,
политический деятель. Один из организаторов партии кадетов. В 1917 г. - министр
иностранных дел Временного правительства.
- Святополк-Мирский Петр Данилович, князь (1857-1914) - генерал-лейтенант;
русский государственный деятель. Министр внутренних дел России (авг.
1904-янв. 1905).
3 Витте Сергей Юльевич, граф (1849-1915) - русский государственный деятель.
Председатель кабинета министров с 1903 г.
4 Треков Александр Федорович (1862-1928) - русский государственный деятель; в
1916 - председатель Совета министров России.
' Горемыкип Иван Логгинович (1839-1917) - русский государственный деятель.
Председатель Совета Министров (с апр. по июль 1906, 1911-1916).
6 Родичев Федор Измаилович (1853-1932) - земский деятель, юрист. Один из
лидеров партии кадетов.
' Набоков Владимир Дмитриевич (1869-1922) - один из лидеров кадетов, юрист,
публицист, депутат I Государственной думы.
8 Трубецкой Сергей Николаевич, князь (1862-1905) - русский религиозный
философ, публицист, общественный деятель.
9 Булыгин А. Г. (1851-1919) - министр внутренних дел России с 22 янв. по 22 окт.
1905 г.
10 Кузьмин-Караваев Владимир Дмитриевич (1859-1927) - русский общественный
деятель, военный юрист, писатель. Депутат Государственной думы.
" Дубасов Федор Васильевич (1845-1912) - русский адмирал, командующий
Тихоокеанской эскадрой (1897-1899). В 1905-1906 - московский генерал-
губернатор.
12 Дурново Иван Николаевич (1834-1903) - русский государственный деятель. С
1895 г. председатель кабинета министров.
13 Шипов Дмитрий Николаевич (1851-1920) - земский деятель, октябрист.
14 Гейден Петр Александрович, граф (1840-1907) - земский деятель. С 1895 г.
президент Вольного экономического общества.
и Петрункевич Иван Ильич (1843-1928) - земский деятель, юрист, организатор
земских съездов. В 1904-1905 гг. - председатель «Союза освобождения».
16 Столыпин Петр Аркадьевич (1862-1911) - русский государственный деятель.
Реформатор. Председатель Совета министров в 1906 г. Убит террористом.
17 Кавур - см. прим. 24 к работе Б.Н.Чичерина.
" Гамбетта Леон (1838-1882) - премьер-министр и министр иностранных дел
Франции в 1881-1882 гг.
19 Муромцев С А. - см. прим. 20 к работе П.И.Новгородцева «Нравственный
идеализм в философии права».

Указатель имен
А
Абрамов М.А. 10,28
Абаза A.A. 538, 683
Август, римский император 444
Адаме Г. 501
Аксаков И.С. 535, 581,587
Актон Д.Э. 387, 399, 406-409, 679
Александр Македонский 441
Александр I, российский император
204, 210, 211, 504, 505, 507, 553-557,
559, 562, 564
Александр II, российский император
212-214, 507-509, 512, 514-516, 522,
523, 530, 532, 534, 536, 540, 557, 558,
560, 566-568, 570, 572, 574, 581, 582,
586,589
Александр III, российский император
528, 529, 531, 532, 534, 536, 538-540,
559, 560, 564, 582, 589
Анаксимен 7
Аракчеев A.A. 504, 559
Аржансон д' 450, 680
Аристотель 431, 432, 449, 459
Арно А. 71,673
Арон Р. 26
Артуа д' 78, 673
Аттила 308
Б
Бабёф Г. 64
Бакс Э.Б. 10
Бакунин М.А. 212,219
Барон X. 675
Барсуков Н.П. 588
Барт П. 209, 676
БастиаФ. 321,472, 677,681
Бахофен И.Я. 457, 680
Беккариа Ч. 414, 679
Белинский В.Г. 211
Бенкерсгук 415
Бенн A.B. 394
Бентам И. 12, 23, 107-112, 124, 203,
211, 249, 337-342, 348, 352, 355, 371,
374, 490, 501, 674, 676, 678, 681
Беранже П.Ж. 70, 673
Бервик 425
Бергбом 625
Бергман Э. 533, 683
Берджесс Д.У. 206, 676
Бердяев H.A. 27, 662
Берри дю 77
Бертолини Ф. 470, 680
Бестужев-Рюмин К.Н. 581, 582, 683
Бёдан 629
Бёрк Э. 12, 80, 220, 277, 387-390, 403,
410, 673, 676, 679
Бисмарк О. фон 193,205, 217, 232, 308,
574, 654
Блекстон У. 470, 680
Блюнчли (Блунчли) И.К. 501, 623, 684
Бобриков 560, 561
Боголепов Н.П.545, 683
Боден Ж. 416,449, 454, 461, 679
Бодо 388
Бойэн Г. фон 192, 675
Бокль Г.Т. 460, 680
Болдуин С. 306, 677
Бональд Л.Г.А. де 48, 77, 465, 466, 673,
680
Борхардт Р. 184, 675
БотероД. 427, 461,680
БрайсД. 500,681
БрайтД. 116, 181,674
Брандес 368
Браунинг Р. 161, 674
Брентано Л. 209, 676
Брисон Г. 394
Бруннер П. 433
Брянчанинов 657
Буагильбер П. 489
Бугле С. 209, 676
Булгаков С.Н. 662
Буленвилье Г. 425, 433, 439, 680
Булыгин А.Г. 648, 670, 671, 685
686

Указатель имен
Бунге И.Х. 520, 682
Буржуа Л. 37, 673
Буслаев Ф.И. 581,683
Бутлеров A.M. 581,683
БутсЧ. 146,674
Бэкон Ф. 372, 373
Бюлов О. 599
В
Валериан, римский император 444
Валуев П.А. 506, 682
Вальдгрев 425
Вальполь (Уолпол) Р. 440, 680
Ванновский П.С. 547, 548, 683
Варей-Сомьер 47
Васильчиков 583
ВеббБ. 170,675
ВеббС. 170,675
ВебленФ. 351,678
Велепольский А. 512
Вернадский В.И. 618
Виан 472
Вико Д. 391, 423, 424, 431, 460, 680
Виктория, английская королева 151,
674
Вильсон В. 491, 499, 500, 501, 681
Винавер 666, 667
Виндельбанд В. 610, 634, 684
Виндшейд 597
Виппер Р.Ю. 618
Витте СЮ. 639, 651, 653-663, 668, 670,
671, 685
Вобан С. ле Претр де 484, 489, 681
Вольтер 32,201,205,210,417,432,437,
447, 449, 463
Вордсворт У. 343, 344, 678
Вяземский П.Я. 586
Г
Галлиен, римский император 444
Гамалиель (Гамалиил) 128, 674
Гамбаров 616
Гамбетта Л. 654, 685
Ганушкин М.В. 456
Ганото 485
Гарденберг К.А. фон 202, 676
Гаррингтон (Харрингтон) Д. 461, 462,
680
Гаусс К. 148
Гвиччардини Ф. 416, 679
Гегель Г.В.Ф. 9, 10, 13, 14, 24, 25, 192,
212, 224, 356, 501, 577, 582, 583, 605,
607, 625, 627, 630, 635
Гейден П.А. 654, 685
Гейман 424
Гексли (Хаксли) Т.Г. 612, 685
Гельвеций К.А. 416, 446, 469, 680
Генрих IV, французский король 673
Георг I, английский король 419
Георг II, английский король 151, 469,
674
Георг III, английский король 91,674
Гердер И.Г. 202
Герцен А.И. 210-212, 219, 505, 514, 587,
676
Герье В.И. 583, 683
Гессен В.И. 591, 599, 601, 604, 620, 684
Гёльдер 597
Гёте И.В. фон 208
Гиероглифов 587
Гиппократ 454
Гирке О. фон 623, 684
Гитлер А. 11
Гладстон У.Ю. 8,18, 122,123,167,169-
171,327,674,678
Гнейст Р. фон 236, 677
ГоббсТ. 18, 416, 418-420, 450
Гобсон Д.А. 8
ГобхаусДж. К. 117,674
Гобхаус Л.Т. 10,11,14, 16, 83, 323,674,
676-678
Гоголь Н.В. 211
Гончаров И.А. 211
Гопкинс Дж. 501
Горемыкин И.Л. 639, 660, 662, 664,
666, 684
Готоман 418, 463
ГравинИ.Г.421,424,680
Грановский А.Д. 212, 216, 676
Грановский Т.Н. 578, 582, 683
Григорьев А.Б. 675
Грин Т.Х. 9, 22, 24, 131, 133, 169, 345,
674, 678
ГромекаС.С. 531,682
Гроссе 456
Гроций Г. 418, 419, 604, 680, 684
Грубе 533
Гуаско 469
Гумбольдт В. фон 405
Гурко 660
687

Указатель имен
ГурнэЖ.К.В. 471,680
Густав III, шведский король 552
Д
Дайси A.B. 342, 592, 678, 684
Даниэльсон 556
Дарвин Ч. 204, 356
Де Руджеро Г. 12-15, 22, 220, 226, 676,
678, 679
Декарт Р. 391,392,416
Деландр 599, 623
Делольм Ж.Л. 414, 470, 679
Делянов И.Д. 517, 519, 520, 545, 682
Дер 489
Дервиз Д.Г. фон 538, 539
Дервиз П.Г. фон 538
Дервиз фон, сын П.Г. фон Дервиза
538, 539, 565
Дестю де Траси А. 465, 466, 469, 471,
472, 680
Джаннотти 427, 461, 680
Джефферсон Т. 383
Джил ас М. 14
Джордж Г. 120, 169, 369, 674, 678
Дибелиус В. 405
Дидро Д. 210, 417,503
Диль К. 210, 676
Диоклетиан, римский император 480
Долгоруков 530, 535
Достоевский Ф.М. 215
Драгоманов М.П. 213, 676
Дубасов Ф.В. 654, 670, 685
Дурново И.Н. 654, 658, 685
Дьюи Д. 23-25, 331,678
Дюлор 457
Дюпен 417
Дюркгейм Э. 628
ДготоЛ. 477, 479, 681
Е
Екатерина II, российская
императрица 202, 210, 211,414,469, 471,
SOSSOS, 552, 553, 585, 586
Еленов 559
Елизавета, российская императрица
504, 552
Ж
Жени 599, 600
3
Закари 343
Закревский A.A. 557, 683
Замойский 512
ЗигвартК. 616, 634
Зиммель Г. 594, 628, 684
Зиновьев Г.Е. 315, 319
И
Иван Антонович, российский
император 504
Игнатьев П.Н. 529, 682
Иеллинек (Еллинек) Г. 622, 623, 684
Иеринг Р. фон 597, 616, 621, 684
Иисус Христос 53, 54
Ильин И.А. 583, 587, 684
Иннокентий XII, римский папа 476,
681
Иосиф II, австрийский император 202
Иоханнет 267
Иуда Искариот 475
К
Кавелин К.Д. 212, 578, 581, 582, 588,
683
Кавур К.Б. 204, 534, 574, 654, 683, 685
Калачов Н.В. 582, 683
Каменев Л.Б. 638, 685
Кан Ювей 207, 208
КаннанЭ. 391
Кант И. 9, 12, 16, 17, 192, 202, 205, 218,
224, 604, 605, 625, 626, 631, 637
Карамзин Н.М. 585, 586
Кареев Н.И. 591, 613, 614, 620, 684
Карл VII, французский король 433
Карл XII, шведский король
КарлейльТ. 130, 217, 343, 344, 674, 678
Катков М.Н. 212, 213, 216, 512, 515,
516-519, 533, 535, 536, 581, 587, 588,
682, 683
Кей Ф.Б. 391
Кейнс Дж.М. 20, 295, 305, 677
Кемпбелл-Баннерман Г. 124, 170, 674
КенэФ. 471,679, 680
Кергалл 487
КинеЭ. 451
Кистяковский Б.А. 616, 630, 684
Кларк С. 24
Кларксон Т. 343, 678
688

Указатель имей
Книс К. 501
Кобден Р. 95, 112-116, 119, 120, 161,
167, 171, 177, 181,674
Ковалевский М.М. 25, 26, 413, 591,
604,610,613,679,684
Коллингвуд Р.Дж. 9, 676
Колридж СТ. 343, 344, 348, 678
Кольбер Ж.Б. 478,681
Коммин де Ф. 434, 680
Коммонс 302, 303
КонвейМ. 318
Кондорсе Ж. 203, 417, 471, 679
Констан Б. 52, 205, 208, 211, 239, 414,
494,673,677,679,681
Константин Николаевич, великий
князь 506
КонтО. 369, 391, 423,460, 617-620,622,
623
Контарини А. 427, 461, 679
Коробьин 538-539
Кох Г. 424
Кромвель О. 434, 490
Кропоткин П.А. 214
Кроне Б. 15-19,320,324,677
Ксенократ 477
Ксенопол А. 594, 684
Ку Фуминь 207, 676
Кузьмин-Караваев В.Д. 648, 685
Кулидж К. 307, 677
Кульпепер 481
Кьюсней 394
Л
Лабанд 623
ЛабулэЭ.Р. 417, 472, 681
Лавров П.Л. 213
Лагард П.А. де 208, 503, 676
Лагарп Ф.С. де 503, 682
Ламартин А. 50
Лампрехт К. 594, 684
Ласк Э. 594, 684
Лассаль Ф. 248
Лаура 487
Лафито Ж.Ф. 457, 680
Лев XIII, римский папа 262, 677
Лейбниц Г.В. 187
Лекки У.Э.Х. 530, 682
Лелянов 541, 542
Ленин В.И. 305, 308, 312, 653
Леонтьев К.Н. 213/518, 682
Лернер А.П. 390
ЛессингГ.Э. 187,202
Ликург 78, 483
Лильберн Д. 425, 680
Линкольн А. 383
Лихтенбергер Ф.А. 473, 681
Ло Д. 473, 474, 479, 480, 483, 681
Лойсон Ш. 208, 676
Локк Дж. 23, 90, 103, 191, 201, 204, 205,
333-335, 337, 341, 345, 387, 416, 419,
424,425,450,461,483,674
Ломени Л. де 485
Лорис-Меликов М.Т. 213, 514, 516,
517,522,598,676,682,684
Лувель 77, 78, 673
Лувуа 435
Луи-Филипп, французский король 275
Луначарский A.B. 10
Луцати 487
Людовик XI, французский король
432-434
Людовик XIII, французский король
435
Людовик XIV, французский король
50, 56, 57, 73, 187, 270, 432, 435, 436,
464, 477, 570, 673
Людовик XV, французский король 50,
56, 570
Людовик XVI, французский король 56
M
Мабли Г.Б. де 203, 471, 474, 676, 681
Магомет 93, 308
Макиавелли Н. 416, 461
Макленан Д.Ф. 457, 680
Маколей Т. 209, 343, 678
Мале лю Пан Я. 414, 471, 679
Мальбранш Н. де 48, 392, 673
Манассеин 528, 534, 538, 539, 543
Мандевиль Б. 387, 391, 679
Манцони А. 325, 678
Марат Ж.П. 470, 472, 473, 681
Мариана418, 680
Марий Г. 443
Марквартсен 500
Маркс К. 25, 121, 207, 248, 351, 356,
379, 535, 586, 678
Масарик Т.Г. 27, 201-219, 675-677
Мелон Ж.Ф. 473,478,479,488,489,681
Мёльс Ж. 203, 676
689

Указатель имен
Менгер А. 596, 597, 684
Менгер К. 388
Менделеев Д.И. 213
Меркель 597, 608-611,625
Мерсье де ла Ривьер 417
Местр Ж. де 267, 677
Метгерних К. 98, 204, 207, 328, 674,
678
Мизес Л. фон 19
Милль Д.С. 9, 10, 122, 124-127, 129,
131, 203, 244, 337, 338, 344, 345, 347,
348, 353-355, 393, 405, 407, 501, 622,
623, 674, 676-678, 681
Милль Дж. 109, 112, 337, 344, 674, 678
Мильтон Д. 446
Милюков П.Н. 215, 216, 638-672, 685
Мирабо О.Г.Р. 414, 471, 679
Михайлов М.Л. 673
Михайловский Н.К. 213
Мицкевич А. 547
Мишель А. 629
МишлеЖ. 210
Моисей 78
Моммзен Т. 209, 676
Монтень М. де 469
Монтескье Ш.Л. 26, 32, 35, 75, 394,
413-502,679
Мор X. 343, 678
Мордвинов Н.С. 585, 586, 684
Морелли 203, 388, 471, 676, 681
Морли Д. 112,674
Моррис У. 169, 344, 674, 678
Мотт де ла 56
МуньеЖ. 414, 471,679
Муравьев М.Н. 512, 544, 682
Муромцев С. А. 214, 621, 622, 676, 684,
685
Мусин-Пушкин 541, 542
Муссолини Б. 11, 14, 307
H
Набоков В.Д. 640, 644, 685
Наполеон I (Наполеон Бонапарт),
французский император 50, 204,
205,211,328,678
Наполеон III (Луи Наполеон
Бонапарт), французский император
50, 678
НауманнФ. 194,209,214,675,676
Нейкамп 596-601, 604, 608-611
Некрасов H.A. 212
Нечаев С.Г. 514
Никитенко A.B. 505, 682
Николаи 520
Николай I, российский император
204, 211, 505-507, 509, 519, 523, 530,
533, 540, 545, 556, 557, 565, 570, 582
Николай II, российский император
540,541,560,562,582,589
Новгородцев П.И. 26, 27, 218, 219,
575,582,583,591,684,685
Ньютон И. 161,380
О
Олимпиодор Алхимик 7
Ордин 559
Осборн A.M. 388
Остин Д. 501,681
Островский 520
Оуэн Р. 343
Офнер 596, 597
П
Павлов 660
Павлов Н.Ф. 587, 684
Палатин 431
Парнелл Ч. 170, 675
ПейнТ. 103, 104,674
Пестель П. 211,217
Петр III, российский император 504
Петр I Великий, российский
император 55, 210, 212, 552
Петр, апостол 86
Петражицкий Л.И. 591, 596, 600, 624,
625, 637, 684
Петрункевич И.И. 654, 685
Пий VII, римский папа 204
Пий IX, римский папа 677
Пиль Р. 122,424,425,674
Пирогов H.H. 533, 682
Писарев Д.И. 215
Платон 192,431,610
Плейс 115
Победоносцев К.Н. 213, 519, 520, 532,
538, 539, 548, 682
Погодин А.Л. 217, 676
Погодин М.П. 588
Полевой H.A. 211,676
690

Указатель имен
Полибий461,680
Помпеи Г. 443
Попгтель, епископ 531
Поппер K.P. 389
Прибрам К. 389
Пуанкаре Р. 306, 677
Путятин Е.В. 517,682
Пуффендорф С. 418, 419, 680
Пушкин A.C. 211,585, 586
Р
Рабо Сент-Этьен 414, 471
Равен 390
Радищев А.Н. 210
Распутин Г.Е. 306
Редкий П.Г. 578, 582, 683
РенанЭ. 37,451,677, 680
Ренувье Ш. 628, 629, 684
Рёскин Д. 343, 344, 678
Рив Г. 388
Ривен 390
РиккертГ. 594, 610, 684
Рико 432
Риман 654
Ришелье А.Ж., французский кардинал
434, 435, 485
Роган де, французский кардинал 56
РодичевФ.И. 640,685
Розенталь Д. 392
Росси 494
Роунтри У. 146, 147, 674
Руге А. 207
Рузвельт Ф.Д. 24
Румянцев Н.П. 554, 683
Руссо Ж.Ж. 32-34, 70, 103, 203, 205,
210, 237, 242, 388, 391, 392, 414, 418,
421,450,470,471,474,673
С
Савиньи Ф.К. 458, 597, 600, 606-608,
680, 684
Салейль Ф.К.599, 604
Салтыков-Щедрин М.Е. 581
Самарин Ю.Ф. 532, 533, 682
Самуэль Г. 8, 79, 673, 676, 679
Святополк-Мирский П.Д. 639, 642,
668, 670, 671, 685
Сей Ж.Б. 472, 681
Сен-Пьер 422
Сен-Симон К.А. 403
Сергеевич В.И. 622, 623, 684
Сергей Александрович, великий князь
530, 682
Сеченов И.М. 581
Сидни (Сидней) А. 424, 425, 461, 680
Сиейес Э.Ж. 202, 205,281, 676, 677, 680
Симашко, епископ 531
Сипягин Д.С. 543, 682
Скотт В.Р. 394
Слюсарев Г. Г. 392
Смит А. 24, 112, 202, 203, 212, 335-338,
387-391,394
Солдатенков К.Т. 589
Соловьев B.C. 26, 577, 580, 583
Соловьев СМ. 518, 581, 582
Соломоний 418, 680
Солсбери Р. 124, 674
СорельА. 390,473, 681
Сорен Ж. 469, 680
Софья Палеолог 580, 683
Спавента С. 231,676
Спенсер Г. 47, 98, 342, 352, 356, 393
Сперанский М.М. 211, 555, 559, 683
Спиноза Б. 416, 419, 420, 606
Спренгтпортен 553
Сталь мадам де 414, 465, 466, 679
Станислав, король польский 469
Степун Ф.А. 20
Стерлинг 130
Стишинский 660
Столыпин П.А. 215, 660, 664, 666-668,
671,685
Строганов С. Г. 517,682
Струве П.Б. 215-217, 580, 636, 640, 654,
683
Сулла 75, 443
Сухомлинов М.И. 581
Т
Такер Д. 387, 390, 679
Танон 599
Тацит 456, 458, 463, 680
Тиберий, римский император 444
Тит Ливии 475, 681
Тойнби А. 169, 675
Токвиль А. де 245, 385, 387-389, 397,
403, 406, 500, 677, 679, 681
Толстой Д.А. 516-520, 522, 523, 682
Толстой Л.Н. 141, 306, 529, 581
691

Указатель имен
Торквемада Т. 93
ТрейманР. 418
Трейчке Г. 237, 677
Трепов Д.Ф. 639, 658, 667, 685
ТрёльчЭ. 183,675
Троцкий Л.Д. 306, 677
Трубецкой С.Н. 643, 648, 654, 657, t
Туган-Барановский М.И. 662
Тургенев И.С. 581
Тургеневы.И. 211,213,676
ТэнИ.451,583, 680, 683
ТюргоА. Р. 490, 679, 681
Тян Фан 207
У
Уваров С.С. 216, 217, 517,' 682
Уилберфорс У. 343, 678
Ульпиан 604, 684
УокерА. 115,674
Уоллес Г. 339, 678
Уэлдон 192,675
Ф
Фаге Э. 11, 31, 92, 104, 673, 676, 677
Фейербах Л. 212
Фергюсон А. 387, 389, 390, 679
Филипп Орлеанский 432, 436, 464, 481
Флери, кардинал 481
Фома Аквинскнй 461
Фонтенель Б. де 328, 678 <
Форбонэ471
Фортескью Д. 416, 461, 679
Фрай Э. 343, 678
Франк 432
Франк С.Л. 27
Франко Ф. 11
Франц I, австрийский император 204
Фридрих II Великий, прусский король
193,202,436
Фридрих III, германский король 204
Фридрих Вильгельм III, прусский
король 507
Фриман 463
Фурье Ш. 276, 677
Фюстель де Куланж Н. 451, 680
X
ХайекФ. 19,20,385,679
Хатчесон Ф. 19, 24
Холмс 342
Хомяков A.C. 506, 566
Хук С. 331,678
ц
Цехановецкий Г.М. 520, 682
Цицерон М.Т. 431
Ч
Чаадаев П.Я. 211
Чайльд И. 481
Чернышевский Н.Г. 213, 214, 510, 581,
587
Черути 414, 471
Черчилль У. 9
Честерфильд Ф. 426
Чичерин Б.Н. 25, 26,212, 214, 503, 575-
590, 615, 622, 627, 629, 635, 682, 683,
685
Чичерин Н.В. 582
Чухнин 654
Ш
Шарден Ж. 432, 680
Шарнгорст Г.И.Д. фон 192,675
ШатцА. 388, 389, 391
Шекспир В. 161
Шефтсбери А. 116, 329, 343, 674, 678
Шиллер Ф. 202
Шипов Д.Н. 654, 685
Шнейдер Г. В. 331
Шоу Б. 306
Штаммлер Р. 600, 604, 634, 637, 684
Штейн Г. фон 202, 572, 573, 676, 683
Штейн Л. 586
Штёрк 623
Штраус Д.Ф. 205
Э
Эзоп 477
Эйхгорн И.А.Ф. 458, 680
Эллис X. 349, 678
Энгельс Ф. 248, 678
Эсмен 599
Ю
Юлий Цезарь 75, 443
692

Указатель имен
Юм Д. 9, 18, 19, 23, 24, 202, 341, 387,
394, 490
Юний Брут 418, 680
Якоби Ф.Г. 205
Acton D. 400, 407-409
В
Baron H. 675
Bisset R. 387
Blackwell B.H. 385
Bonar R. 392
Bouiller F. 391
Bülov O. 599
Burke E. 388, 390, 394
Buyllia 487
Geny 599
Gierke O. von 86
Goldsheid R. 394
Gooch 461
H
Halevy E. 394
Hayek F. 679
Hirst F.W. 112
Hobhouse L.T. 674
Janet P. 391
К
Kant I. 591
Kaye F. В. 391
KeynesJ.M. 677
Koch G. 435
Cobden R. 112
Cosentini 424
Croce В. 677
D
Daire 479
De Ruggiero G. 226, 676
Descartes R. 392
Deslandres 599
Dewey J. 678
Dibelius W. 405
Dunn W.C. 387
Dutot 479
EukenR. 616
Lask E. 594
Lerner 399
Locke J. 398
M
Mandevill B. 391
Masaryk T. 675
Morley 112
N
Natorp P. 633
Neukamp 598
О
Ofner 597
Faguet E. 673
Ferguson A. 390
Ferrari G. 391
Figgis 385
Pietsch T. 425
Pribram K. 389
693

Указатель имен
Renouvier Ch. 629 Tanon 599
Rickert H. 613 Tocqueville A. de 388, 409
Treumann R. 418
S Troeitsch E. 675
Saleilles F.K. 599 Tucker J. 390
Savigny L. von 600
Schatz A. 390 V
Schmoller 600 Vermeil E. 406
Sigwart K. 634 Vian 426
Smith A. 390
Spa venta S. 231 Указатель подготовлен при участии
Stoerk 623 В. Цыплакова

О СВОБОДЕ
Антология мировой либеральной мысли
(I половина XX века)