НАСШОНАЛЬНЫЙ
ОБШЕСТВЕННО-
НАУЧНЫЙ
Фона
л
АКАДЕМИЯ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ
НАУКИ


Антология
МИРОВОЙ
ПОЛИТИ¬
ЧЕСКОЙ
мысли
в пяти
ТОМАХ
Руководитель проекта — Г. Ю. СЕМИГИН Заместитель руководителя проекта — Л. И. АЛИСОВА Ответственный секретарь — В. С. БАЕВ Редакционно-научный совет: Председатель совета — Г. Ю. Семигин, доктор политических наук, действительный член Академии политической науки Заместитель председателя совета — В. А. Кулинченко, доктор философских наук, действительный член Академии политической науки Члены совета — Л. Н. Алисова, доктор политических наук, действительный член Академии политической науки А. В. Дмитриев, доктор философских наук, член- корреспондент Российской Академии Наук, президент Академии политической науки В. С. Комаровский, доктор философских наук, действительный член Академии политической науки Е. А. Тимофеев, кандидат философских наук, действительный член Академии политической науки
I
том
Зарубежная
ПОЛИТИЧЕСКАЯ
МЫСЛЬ:
истоки
И ЭВОЛЮЦИЯ
II
том
Зарубежная
ПОЛИТИЧЕСКАЯ
МЫСЛЬ
XX в.
III
том
Политическая
мысль
В РОССИИ Х-первая половина XIX в.
IV
том
Политическая
мысль
В РОССИИ Вторая половина XIX - XX в.
V
том
Политические
документы


II
том
Зарубежная
ПОЛИТИЧЕСКАЯ
мысль.
XX в.
МОСКВА. “МЫСЛЬ” 1997


ББК 67
А 72
Редакционная коллегия второго тома
Ответственный редактор Т. А. АЛЕКСЕЕВА, доктор философских наук
Редакторы-составители:
Г. К. АШИН, доктор философских наук
Е.Г.МОРОЗОВА, кандидат исторических наук
Художник
В. А. КОРОЛЬКОВ
Рекомендовано Министерством общего и профессионального образования РФ в качестве учебного пособия
ISBN 5-244-00866-8 ISBN 5-244-00868-4
© Национальный общественно-научный фонд. 1997
© В. А. Корольков. Оформление. 1997 © Издательство «Мысль». 1997


Предисловие
XX век — время бурного развития политической теории. Непризнанная в авторитарных режимах, в демократических обществах она за последние сто лет приобрела титул науки наук, который был присвоен ей в силу беспрецедентной широты охвата проблем и ее почти неограниченной применимости в анализе общественных процессов.
Основы современного политического знания были заложены еще в первой половине XX в. Среди крупнейших политических теоретиков этого времени могут быть названы М. Вебер, В. Парето, Г. Моска, Ч. Мерриам, Г. Лассуэлл и многие другие мыслители. Однако подлинный взлет политической науки, особенно на Западе, начался после второй мировой войны. Постепенно оформлялась методология, произошло разграничение предметных сфер, возникла разветвленная система разнообразных школ и течений.
Искусственная изоляция отечественных общественных наук от мировой политической мысли стала одной из причин кризисных явлений в нашем обществе, существенных ошибок при проведении реформ, непродуманных действий с далеко идущими негативными последствиями для страны. Предлагаемый вниманию читателей второй том «Антологии» посвящен зарубежной политической мысли XX в. и призван хотя бы отчасти заполнить существующий пробел в знакомстве с важнейшими политическими теориями.
Работы, представленные в томе, дают возможность любому читателю, знакомому с политологией, самому пройти путь познания увлекательного мира теории политики. Наша цель очевидна и далека как от излишнего упрощения, так и от навязывания готовых выводов. Мы хотели показать богатство и разносторонность политического мышления в противовес догматизму и примитивизации, столь типичным для процесса становления политической науки в России.
Политические теории — это не просто совокупность разных данных, попыток объяснений политических феноменов и отражение течений политической мысли. Это анализ порядка и хаоса, триумфов и трагедий, блестящих достижений и бездарных провалов, сотрудничества и конфликтов, прогресса и распада. Позволяя увидеть всеобщность политики, политическая теория одновременно дает возможность судить о том, что является деструктивным
5


ПРЕДИСЛОВИИ
или неадекватным, глупым или иррациональным в наших собственных политических институтах и действиях. Так, еще Аристотель показал, что устройство, не приспособленное к культуре данного общества, оказывается нежизнеспособным. Забыв эту вечную истину, многие реформаторы, не исключая и нынешних российских, попытались взять за образец «чужие» модели, рожденные в весьма специфической исторической и культурной среде, не понимая, что можно скопировать форму, но не сущность политического механизма. Стоит ли после этого удивляться, что он не работает или приводит к незапланированным последствиям?
Политическая наука выделилась из общей системы общественных наук в конце XIX — начале XX в. С самого начала четко проявились две основные тенденции. Одна опиралась на синтез эмпирического и теоретического начал, другая развивалась главным образом в русле позитивизма с претензией на роль точной науки, аналогичной естественным.
В Европе государственные и политические институты изучались главным образом философами и социологами. Особое место среди них занимает Макс Вебер, который начал рассматривать политические явления как особые реальности, имеющие собственную историю и логику развития. Практически Вебер заложил основы современной политической науки, создав концепцию бюрократии, плебисцитар- но-вождистской демократии, легитимности и сформулировав смысл политики как профессии. Поэтому именно с фрагментов из произведений Вебера составители данного тома и начинают панораму политической мысли XX столетия.
На рубеже веков творили также такие политические теоретики, как Г. Моска, В. Парето и Р. Михельс, заложившие основу теории элит и «железного закона» олигархии, в соответствии с которой в основе политических систем лежат прежде всего соперничество и смена у власти различных элит. В целом практически все политические исследования в Европе до второй мировой войны проводились в широком социальном контексте, затрагивая сферу и философии истории, и социологии, и психологии.
В отличие от европейской англо-американская традиция практически с самого начала концентрировалась на проведении собственно политических исследований, т. е. с момента появления книг Ф. Поллака и Р. Сили в конце прошлого века занималась главным образом изучением формальных институтов политической системы: исполнительной и законодательной власти, судов, выборных механизмов и т. д. Когда
6


ПРЕДИСЛОВИЕ
же выяснилось, что формально-легалистский подход недостаточен для понимания сущности политических процессов, ибо исключенным оказался важнейший субъект политики — человек, в США и Великобритании начали интенсивно развиваться поведенческие исследования политики, представленные такими именами, как Г. Лассуэлл и Ч. Мерриам. Бихеви- оралисты, как их стали называть впоследствии, пытались соединить политологические методы исследования с методами экспериментальной психологии и психоанализа.
В 30—40-е годы американское влияние в политической науке стало преобладающим, что не в последнюю очередь связано не только со щедрым финансированием политологических исследований в США, но и с тем фактом, что, стремясь укрыться от фашизма, из Германии, Италии, а позднее и из других европейских стран в США перебрались и продолжили работу многие ведущие политические и социальные мыслители, такие, как Г. Маркузе, К. Манхейм, Э. Фромм, Т. Адорно и др. Это не только способствовало подъему общественных наук в США, но и придало им европейскую теоретическую глубину.
Некоторые различия между европейской и англо-американской школами продолжали сохраняться и после второй мировой войны. Если в США основной интерес вызывали социальные основания государства, практико-политические аспекты социализации и функционирования демократического режима и в целом преобладали исследования эмпирического характера, то европейские политические теоретики по- прежнему обращаются в первую очередь к историческому и теоретическому измерениям политики.
Продолжалась разработка тем и проблем, поставленных еще в предшествующий период. Много и плодотворно работали такие теоретики, как Р. Даль, Дж. Сартори (теории демократии), Р. Миллс, Г. Лассуэлл (теории элит), Д. Истон, Т. Парсонс, Р. Арон, Г. Алмонд, К. Дойч (политические системы), Г. Моргентау, Э. Хаас, К. Райт, М. Каплан и др. (теории международных отношений), М. Дюверже, К. Бейме (партийно-политические системы) и т. д. Складывалось одно из наиболее перспективных направлений в политической науке — сравнительная политология, позволяющая существенно расширить взгляд на современные политические процессы.
Политический мыслитель, пытаясь быть предельно «объективным» в том смысле, что он говорит о действительно существующих истоках вполне реальных проблем, практически никогда не остается полностью нейтральным. Почти
7


ПРЕДИСЛОВИЕ
неизбежно его анализ способствует легитимации какого-то одного политического курса действий и опровергает все остальные как неадекватные. Иными словами, при чтении текстов встает проблема политических симпатий и идеологической ориентации автора. Поэтому составители постарались представить авторов разных направлений и научных школ, давая возможность самому читателю определить, какие аргументы кажутся ему наиболее убедительными и почему.
Они уделили большое внимание марксистской и неомарксистской мысли, «левым» идейным течениям, которые сыграли важнейшую роль в социальных и идейно-политических процессах XX в. Теоретическое наследие этого спектра политической мысли во всем разнообразии ее вариантов и оттенков (социалистической, социал-демократической и коммунистической политической теории — от К. Каутского и Э. Бернштейна до А. Грамши, П. Тольятти, М. Джила- са, Э. Карделя и др.), как полагают составители, побудит читателя к серьезным размышлениям об исторических судьбах цивилизации и о путях ее дальнейшего развития.
Постулаты политических теорий нередко отличаются эмоциональной окрашенностью, ибо обсуждаемые вопросы носят отнюдь не всегда академический характер. Но и отношение читателей к авторам часто бывает эмоциональным. Если какая-то теория получает широкое общественное признание, то их авторы оказываются в стане либо победителей, либо побежденных. Одних превозносят, других хулят. Но без последней группы теоретиков картина политической мысли была бы односторонней, поэтому составители, преодолев сомнения, решились вынести на суд читателя тексты и таких авторов, которые вызывают откровенно негативную реакцию у общественного мнения (например, Муссолини). Ведь для того чтобы отвергнуть какую-то теорию, нужно иметь о ней представление, и лучше по первоисточнику.
Панорама политической мысли уходящего столетия была бы неполной без выдающихся мыслителей Востока. Фрагменты из произведений М. Ганди, Сунь Ятсена, Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина показывают широту тем и высокий теоретический уровень политических мыслителей, работавших вне западных традиций.
Особо следует сказать о публикуемом в томе ценнейшем документе, характеризующем интенсивность социально-политической жизни на рубеже XX в. и сыгравшем важную роль в формировании политических представлений,— об энциклике римского папы Льва XIII, в которой изложена социальная доктрина католицизма.
8


ПРЕДИСЛОВИЕ
Жесткие рамки объема не позволили представить произведения ведущих политических мыслителей XX в. полностью. Тем не менее, отбирая материал, составители тома стремились не только дать максимально широкую панораму политической мысли, показать авторскую индивидуальность, но и отразить тематику, актуальную для российского читателя. Некоторая фрагментарность изложения, как надеются составители, не помешает читателю войти в мир фундаментальных политических идей для диалога со столь разными собеседниками.
Составители тома — Т. А. Алексеева, Г. К. Ашин, В. Г. Буров, О. Л. Безручкин, Ю. П. Давыдов, А. В. Дмитриев, К. А. Зуев, Б. Г. Капустин, М. М. Камалов, И. И. Кравченко, В. А. Кулинченко, Ю. П. Кулинченко, Е. Г. Морозова, Е. В. Осипова, Т. В. Павлова, И. К. Пантин, T. Н. Самсонова, Р. И. Соколова, В. И. Спиридонова, А. Н. Самарин, А. Ф. Филиппов, А. А. Френкин. Составители тома являются и авторами вступительных статей (преамбул) и комментариев, а также переводчиками впервые публикуемых на русском языке текстов. Научно-вспомогательная работа выполнена
О. 	А. Удашовой.
Т. А. Алексеева


Вебер Макс
(1864— 1920) — немецкий социолог, философ, историк, экономист, во многом заложивший основы современной политической науки. Определяющей чертой европейской культуры Нового времени Вебер считал рациональность, которую он противопоставлял традиционализму и харизматическому способу организации общественных отношений. В политике рациональность, по его мнению, нашла проявление прежде всего в утверждении институтов формального права, парламентаризма. Вебер исследовал также связи между политикой и этикой. Европейский капитализм обязан, по мысли Вебера, своим происхождением протестантской этике, благодаря которой воспитывалось трудолюбие, бережливость, честность. Актуально и исследование Вебером проблемы бюрократизма. Борьбу между политическими партиями и бюрократическим чиновничьим аппаратом он называл основным конфликтом политической жизни. Именно засилье бюрократии, полагал он, не даст социализму утвердиться и одержать победу. Будущее общество будет диктатурой не рабочего класса, а чиновничества — таково было пророчество Вебера. Вебер изучал связь хозяйственной жизни общества, материальных и идеологических интересов различных социальных групп с религиозным сознанием. Он считал, что приоритетное влияние имели в мировой истории религиозные и этические факторы. Политическая философия Вебера расценивается как либеральная. Некоторые исследователи считают ее центристской. Одни постулаты этой философии, касающиеся принципа рационализма, духа антибюрократизма, утверждающие господство права, почитаются либералами, другие, констатирующие важную созидательную роль протестантской этики, выделяющие значимость морали,— сторонниками консервативного мышления. (Тексты подобраны А. А. Френкиным.)
10


ВЕБЕР МАКС
ПОЛИТИКА КАК ПРИЗВАНИЕ И ПРОФЕССИЯ
[...] Что мы понимаем под политикой? Это понятие имеет чрезвычайно широкий смысл и охватывает все виды деятельности по самостоятельному руководству. [...] Мы намереваемся в данном случае говорить только о руководстве или оказании влияния на руководство политическим союзом, т. е. в наши дни — государством.
Но что есть «политический» союз с точки зрения социологического рассуждения? Что есть «государство»? Ведь государство нельзя социологически определить исходя из содержания его деятельности. Почти нет таких задач, выполнение которых политический союз не брал бы в свои руки то здесь то там; с другой стороны, нет такой задачи, о которой можно было бы сказать, что она во всякое время полностью, т. е. исключительно, присуща тем союзам, которые называют «политическими», т. е. в наши дни — государствам, или союзам, которые исторически предшествовали современному государству. Напротив, дать социологическое определение современного государства можно в конечном счете только исходя из специфически применяемого им, как и всяким политическим союзом, средства — физического насилия. «Всякое государство основано на насилии»,— говорил в свое время Троцкий в Брест-Литовске. И это действительно так. Только если бы существовали социальные образования, которым было бы неизвестно насилие как средство, тогда отпало бы понятие «государство», тогда наступило бы то, что в особом смысле слова можно было бы назвать анархией. Конечно, насилие отнюдь не является нормальным или единственным средством государства, об этом нет и речи, но оно, пожалуй, специфическое для него средство. Именно в наше время отношение государства к насилию функционально. В прошлом различным союзам, начиная с рода, физическое насилие было известно как совершенно нормальное средство. В противоположность этому сегодня мы должны будем сказать: государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области — область включается в признак — претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, насколько государство со своей
И


ВЕБЕР МАКС
стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается государство.
Итак, политика, судя по всему, означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства, между группами людей, которые оно в себе заключает.
В сущности такое понимание соответствует и словоупотреблению. Если о каком-то вопросе говорят: это «политический» вопрос, о министре или чиновнике: это «политический» чиновник, о некоем решении: оно «политически» обусловлено, — то тем самым всегда подразумевается, что интересы распределения, сохранения, смены власти являются определяющими для ответа на указанный вопрос, или обусловливают это решение, или определяют сферу деятельности соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти «ради нее самой», чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.
Государство, равно как и политические союзы, исторически ему предшествующие, есть отношение господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (т. е. считающееся легитимным) насилие как средство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь господствует. Когда и почему они так поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства и какие внешние средства служат ему опорой?
В принципе имеется три вида внутренних оправданий, т. е. оснований, легитимности (начнем с них). Во-первых, это авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, — традиционное господство, как его осуществляли патриарх и патримониальный князь старого типа. Далее, авторитет внеобыденного личного дара (Gnadengabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений, героизма и других, — харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или — в области политического — избранный князь-военачальник, или избранный всеобщим голосованием выдающийся демагог и политический партийный вождь. Наконец, господство в силу «легальности», в силу веры в обязательность легального установления (Satzung) и деловой «компетентности», обоснован¬
12


ВЕБЕР МАКС
ной рационально созданными правилами, т. е. ориентацией на подчинение при выполнении установленных правил,— господство в том виде, в каком его осуществляют современный «государственный служащий» и все те носители власти, которые похожи на него в этом отношении. Понятно, что в действительности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха и надежды — страха перед местью магических сил или властителя, надежды на потустороннее или посюстороннее вознаграждение — и вместе с тем самые разнообразные интересы. К этому мы сейчас вернемся. Но если пытаться выяснить, на чем основана «легитимность» такой покорности, тогда, конечно, столкнешься с указанными тремя ее идеальными типами. А эти представления о легитимности и их внутреннее обоснование имеют большое значение для структуры господства. Правда, идеальные типы редко встречаются в действительности. Но сегодня мы не можем позволить себе детальный анализ крайне запутанных изменений, переходов и комбинаций этих идеальных типов: это относится к проблемам «общего учения о государстве».
В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на преданности тех, кто подчиняется чисто личной харизме вождя, ибо здесь коренится мысль о призвании (Beruf) в его высшем выражении. Преданность харизме пророка, или вождя на войне, или выдающегося демагога в народном собрании (Ekklesia) или в парламенте как раз и означает, что человек подобного типа считается внутренне «призванным» руководителем людей, что последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него. Правда, сам вождь живет своим делом, «жаждет свершить свой труд», если только он не ограниченный и тщеславный выскочка. Именно к личности вождя и ее качествам относится преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных приверженцев. В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с другой — избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера — вождизм как явление встречается во все исторические эпохи и во всех регионах. Но особенностью Запада, что для нас более важно, является политический вождизм сначала в образе свободного «демагога», существовавшего на почве города-государства, характерного только для Запада, и прежде всего для средиземноморской культуры, а затем в образе парламентского «партийного вождя», выросшего на почве конституционного государства, укорененного тоже лишь на Западе.
13


ВЕБЕР МАКС
Конечно, главными фигурами в механизме политической борьбы не были одни только политики в силу их призвания в собственном смысле этого слова. Но в высшей степени решающую роль здесь играет тот род вспомогательных средств, которые находятся в их распоряжении. Как политически господствующие силы начинают утверждаться в своем государстве? Данный вопрос относится ко всякого рода господству, т. е. и к политическому господству во всех его формах: традиционной, легальной и харизматической.
Любое господство как форма власти, требующая постоянного управления, нуждается, с одной стороны, в установке человеческого поведения на подчинение господам, притязающим быть носителями легитимного насилия, а с другой стороны — посредством этого подчинения — в распоряжении теми вещами, которые в случае необходимости привлекаются для применения физического насилия: личным штабом управления и материальными средствами управления.
Штаб управления, представляющий во внешнем проявлении предприятие политического господства, как и всякое другое предприятие, прикован к властелину, конечно, не одним лишь представлением о легитимности, о котором только что шла речь. Его подчинение вызвано двумя средствами, апеллирующими к личному интересу: материальным вознаграждением и оказанием почестей. [...]
Можно заниматься политикой, т. е. стремиться влиять на распределение власти между политическими образованиями и внутри их, как в качестве политика «по случаю», так и в качестве политика, для которого это побочная или основная профессия, точно так же как и при хозяйственной деятельности. Политиками «по случаю» являемся все мы, когда опускаем свой избирательный бюллетень или совершаем сходное волеизъявление, например рукоплещем или протестуем на «политическом» собрании, произносим «политическую» речь и т. д.; у многих людей подобными действиями и ограничивается их отношение к политике. Политиками «по совместительству» являются в наши дни, например, все те доверенные лица и правление партийно-политических союзов, которые — по общему правилу — занимаются этой деятельностью лишь в случае необходимости, и она не становится для них первостепенным «делом жизни» ни в материальном, ни в духовном отношении. [...]
Есть два способа сделать из политики свою профессию: либо жить «для» политики, либо жить «за счет» политики и «политикой». Данная противоположность отнюдь не исключительная. Напротив, обычно, по меньшей мере духовно,
14


ВЕБЕР МАКС
но чаще всего и материально, делают то и другое: гот, кто живет «для» политики, в каком-то внутреннем смысле творит «свою жизнь из этого» — либо он открыто наслаждается обладанием властью, которую осуществляет, либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства из сознания того, что служит «делу» («Sache»), и тем самым придает смысл своей жизни. Пожалуй, именно в таком глубоком внутреннем смысле всякий серьезный человек, живущий для какого-то дела, живет также и этим делом. Таким образом, различие касается гораздо более глубокой стороны — экономической. «За счет» политики как профессии живет тот, кто стремится сделать из нее постоянный источник дохода', «для» политики — тот, у кого иная цель. Чтобы некто в экономическом смысле мог жить «для» политики, при господстве частнособственнического строя должны наличествовать некоторые, если угодно, весьма тривиальные предпосылки: в нормальных условиях он должен быть независимым от доходов, которые может принести ему политика. Следовательно, он просто должен быть состоятельным человеком или же как частное лицо занимать такое положение в жизни, которое приносит ему достаточный постоянный доход. Так по меньшей мере обстоит дело в нормальных условиях. [...]
Если государством или партией руководят люди, которые (в экономическом смысле слова) живут исключительно для политики, а не за счет политики, то это необходимо означает «плутократическое» рекрутирование политических руководящих слоев. [...] Руководить политикой можно либо в порядке «почетной деятельности», и тогда ею занимаются, как обычно говорят, «независимые», т. е. состоятельные, прежде всего имеющие ренту, люди, либо же к политическому руководству допускаются неимущие, и тогда они должны получать вознаграждение. Профессиональный политик, живущий за счет политики, может быть чисто пребендарием (Pfründer), или оплачиваемым чиновником. Тогда он либо извлекает доходы из пошлин и сборов за определенные достижения — чаевые и взятки представляют собой лишь одну, нерегулярную и формально нелегальную разновидность этой категории доходов, — либо получает твердое натуральное вознаграждение, денежное содержание, или то и другое вместе. Политический деятель может приобрести характер «предпринимателя», как кондотьер, или арендатор, или обладатель ранее приобретенной должности, или как американский босс, расценивающий свои издержки как капиталовложение, из которого он, используя свое влияние, сумеет извлечь
15


ВЕБЕР МАКС
доход. Либо же такой политик может получать твердое жалованье как редактор, или партийный секретарь, или современный министр, или политический чиновник. [...]
Вследствие общей бюрократизации с ростом числа должностей и спроса на такие должности как формы специфически гарантированного обеспечения данная тенденция усиливается для всех партий и они во все большей мере становятся таким средством обеспечения для своих сторонников.
Однако ныне указанной тенденции противостоит развитие и превращение современного чиновничества в сословие лиц наемного труда, высококвалифицированных специалистов духовного труда, профессионально вышколенных многолетней подготовкой, с высокоразвитой сословной честью, гарантирующей безупречность, без чего возникла бы роковая опасность чудовищной коррупции и пошлого мещанства, а это ставило бы под угрозу чисто техническую эффективность государственного аппарата, значение которого для хозяйства, особенно с возрастанием социализации, постоянно усиливалось и будет усиливаться впредь. [...]
Одновременно с подъемом вышколенного чиновничества возникали также — хотя это совершалось путем куда более незаметных переходов — руководящие политики. Конечно, такие фактически главенствующие советники князей существовали с давних пор во всем мире. [...]
Развитие власти парламента еще сильнее вело к единству там, где она, как в Англии, пересиливала монарха. Здесь получил развитие кабинет во главе с единым парламентским вождем, лидером, как постоянная комиссия игнорируемой официальными законами, фактически же единственной решающей политической силы — партии, находящейся в данный момент в большинстве. Официальные коллегиальные корпорации именно как таковые не являлись органами действительно господствующей силы — партии и, таким образом, не могли быть представителями подлинного правительства. Напротив, господствующая партия, дабы утверждать свою власть внутри (государства) и иметь возможность проводить большую внешнюю политику, нуждалась в боеспособном, конфиденциально совещающемся органе, составленном только из действительно ведущих в ней деятелей, т. е. именно в кабинете, а по отношению к общественности, прежде всего парламентской общественности, — в ответственном за все решения вожде — главе кабинета. Эта английская система в виде парламентских министерств была затем перенята на континенте, и только в Америке и испытавших ее
16


ВЕБЕР МАКС
влияние демократиях ей была противопоставлена совершенно гетерогенная система, которая посредством прямых выборов ставила избранного вождя побеждающей партии во главе назначенного им аппарата чиновников и связывала его согласием парламента только в вопросах бюджета и законодательства.
Превращение политики в профессиональную деятельность, которой требуются навыки в борьбе за власть и знание ее методов, созданных современной партийной системой, обусловило разделение общественных функционеров на две категории отнюдь не жестко, но достаточно четко: с одной стороны, чиновники-специалисты (Fachbeamte), с другой — «политические» чиновники. «Политические» чиновники в собственном смысле слова, как правило, внешне характеризуются тем, что в любой момент могут быть произвольно перемещены и уволены или же «направлены в распоряжение», как французские префекты или подобные им чиновники в других странах, что составляет самую резкую противоположность независимости чиновников с функциями судей. (...]
Мы скорее зададим вопрос о типическом своеобразии профессионального политика, как вождя, так и его свиты. Оно неоднократно менялось и также весьма различно и сегодня.
[...] В прошлом «профессиональные политики» появились в ходе борьбы князей с сословиями на службе у первых. Рассмотрим вкратце их основные типы.
В борьбе против сословий князь опирался на политически пригодные слои несословного характера. К ним прежде всего относились в Передней Индии и Индокитае, в буддистском Китае, Японии и ламаистской Монголии — точно так же, как и в христианских регионах Средневековья,— клирики. Данное обстоятельство имело технические основания, ибо клирики были сведущи в письме. Повсюду происходит импорт брахманов, буддистских проповедников, лам и использование епископов и священников в качестве политических советников, с тем чтобы получить сведущие в письме управленческие силы, которые могут пригодиться в борьбе императора, или князя, или хана против аристократии. Клирик, в особенности клирик, соблюдавший целибат, находился вне суеты нормальных политических и экономических интересов и не испытывал искушения домогаться для своих потомков собственной политической власти в противовес своему господину, как это было свойственно вассалу. Он был отделен от средств государева управления своими сословными качествами.
17


ВЕБЕР МАКС
Второй слой такого же рода представляли получившие гуманитарное образование грамматики (Literaten). Было время, когда, чтобы стать политическим советником, и прежде всего составителем политических меморандумов князя, приходилось учиться сочинять тексты на латинском и греческом языках. Таково время первого расцвета классических школ, когда князья учреждали кафедры поэтики: у нас эта эпоха миновала быстро и, продолжая все-таки оказывать неослабевающее влияние на систему нашего школьного обучения, не имела никаких более глубоких политических последствий. [...]
Третьим слоем была придворная знать. После того как князьям удалось лишить дворянство его сословной политической силы, они привлекли его ко двору и использовали на политической и дипломатической службе. Переворот в нашей системе воспитания в XVII в. был связан также и с тем, что вместо гуманитариев-литераторов на службу к князьям поступили профессиональные политики из числа придворной знати.
Что касается четвертой категории, то это было сугубо английское образование; патрициат, включающий в себя мелкое дворянство и городских рантье, обозначаемый в повседневном общении термином «джентри» (gentry), — слой, который князь первоначально вовлекал в борьбу против баронов и вводил во владение должностями «selfgovernment’a»', а в результате сам затем оказывался во все большей зависимости от него. Этот слой удерживал за собой владение всеми должностями местного управления, поскольку вступал в него безвозмездно в интересах своего собственного социального могущества. Он сохранил Англию от бюрократизации, ставшей судьбой всех континентальных государств.
Пятый слой — юристы, получившие университетское образование, — был характерен для Запада, прежде всего для Европейского континента, и имел решающее значение для всей его политической структуры. Ни в чем так ярко не проявилось впоследствии влияние римского права, преобразовавшего бюрократическое позднее римское государство, как именно в том, что революционизация политической профессиональной деятельности как тенденция к рациональному государству повсюду имела носителем квалифицированного юриста, даже в Англии, хотя там крупные национальные корпорации юристов препятствовали рецепции римского права. [...]
Отнюдь не случайно, что адвокат становится столь значимой фигурой в западной политике со времени появле¬
18


ВЕБЕР МАКС
ния партий. Занятие политикой как профессией осуществляется партиями, т. е. представляет собой именно деятельность заинтересованных сторон, мы скоро увидим, что это должно означать. А эффективное ведение какого-либо дела для заинтересованных в нем сторон и есть ремесло квалифицированного адвоката. Здесь он — поучительным может быть превосходство враждебной пропаганды — превосходит любого чиновника. Конечно, он может успешно, т. е. технически «хорошо», провести подкрепленное логически слабыми аргументами, т. е. в этом смысле «плохое», дело. Но также только он успешно ведет дело, которое можно подкрепить логически сильными аргументами, т. е. дело в этом смысле «хорошее». Чиновник в качестве политика, напротив, слишком часто своим технически «скверным» руководством делает «хорошее» в этом смысле дело «дурным»: нечто подобное нам пришлось пережить. Ибо проводником нынешней политики среди масс общественности все чаще становится умело сказанное или написанное слово. Взвесить его влияние — это-то и составляет круг задач адвоката, а вовсе не чиновника-специалиста, который не является и не должен стремиться быть демагогом, а если все-таки ставит перед собой такую цель, то обычно становится весьма скверным демагогом.
Подлинной профессией настоящего чиновника — это имеет решающее значение для оценки нашего прежнего режима — не должна быть политика. Он должен управлять прежде всего беспристрастно — данное требование применимо даже к так называемым политическим управленческим чиновникам,— по меньшей мере официально, коль скоро под вопрос не поставлены государственные интересы, г. е. жизненные интересы господствующего порядка. Sine ira et studio, т. e. без гнева и пристрастия, должен он вершить дела. Итак, политический чиновник не должен делать именно того, что всегда и необходимым образом должен делать политик — как вождь, так и его свита, — бороться. Ибо принятие какой-либо стороны, борьба, страсть — ira et studium — суть стихия политика, и прежде всего политического вождя. Деятельность вождя всегда подчиняется совершенно иному принципу ответственности, прямо противоположной ответственности чиновника. В случае если (несмотря на его представления) вышестоящее учреждение настаивает на кажущемся ему ошибочным приказе, дело чести чиновника выполнить приказ под ответственность приказывающего, выполнить добросовестно и точно, так, будто этот приказ отвечает его собственным убеждениям: без такой
19


ВЕБЕР МАКС
в высшем смысле нравственной дисциплины и самоотверженности развалился бы весь аппарат. Напротив, честь политического вождя, т. е. руководящего государственного деятеля, есть прямо-таки исключительная личная ответственность за то, что он делает, ответственность, отклонить которую или сбросить ее с себя он не может и не имеет права. Как раз те натуры, которые в качестве чиновников высоко стоят в нравственном отношении, суть скверные, безответственные прежде всего в политическом смысле слова и постольку в нравственном отношении низко стоящие политики — такие, каких мы, к сожалению, все время имели на руководящих постах. Именно такую систему мы называем господством чиновников; и конечно, достоинств нашего чиновничества отнюдь не умаляет то, что мы, оценивая их с политической точки зрения, с позиций успеха, обнажаем ложность данной системы. Но давайте еще раз вернемся к типам политических фигур.
На Западе со времени возникновения конституционного государства, а в полной мере со времени развития демократии типом политика-вождя является «демагог». У этого слова неприятный оттенок, что не должно заставить нас забыть: первым имя демагога носил не Клеон, а Перикл. Не занимая должностей или же будучи в должности верховного стратега, единственной выборной должности (в противоположность должностям, занимаемым в античной демократии по жребию), он руководил суверенным народным собранием афинского демоса. Правда, слово устное использует и современная демагогия, и даже, если учесть предвыборные речи со- , временных кандидатов, в чудовищном объеме. Но с еще более устойчивым эффектом она использует слово написанное. Главнейшим представителем данного жанра является ныне политический публицист, и прежде всего журналист.
[...] У журналиста та же судьба, что и у всех демагогов, а впрочем,— по меньшей мере на континенте в противоположность ситуации в Англии, да в общем и в Пруссии в более ранний период — та же судьба у адвоката (и художника): он не поддается устойчивой социальной классификации. Он принадлежит к некоего рода касте париев, социально оцениваемых в обществе по тем ее представителям, которые в этическом отношении стоят ниже всего. Отсюда распространенность самых диковинных представлений о журналистах и их работе. И отнюдь не каждый отдает себе отчет в том, что по-настоящему хороший результат журналистской работы требует по меньшей мере столько же «духа», сколько какой-
20


ВЕБЕР МАКС
нибудь результат деятельности ученого, прежде всего вследствие необходимости выдать его сразу, по команде и сразу же получить эффект, притом, конечно, что условия творчества в данном случае совершенно другие. [...]
Но если журналист как тип профессионального политика существует уже довольно-таки давно, то фигура партийного чиновника связана с тенденцией последних десятилетий и частично последних лет. Мы должны теперь обратиться к рассмотрению партийной системы (Parteiwesens) и партийной организации, чтобы понять эту фигуру сообразно ее месту в историческом развитии.
Во всех сколько-нибудь обширных, т. е. выходящих за пределы и круг задач мелкого деревенского кантона, политических союзах с периодическими выборами власть имущих профессиональное занятие политикой необходимо является занятием претендентов. Это значит, что относительно небольшое число людей, заинтересованных в первую очередь в политической жизни, т. е. в участии в политической власти, создают себе посредством свободной вербовки свиту, выставляют себя или тех, кого они опекают, в качестве кандидатов на выборах, собирают денежные средства и приступают к ловле голосов. [...]
Господству уважаемых людей и управлению через посредство парламентариев приходит конец. Дело берут в свои руки профессиональные политики, находящиеся вне парламентов. [...]
Партийная свита, прежде всего партийный чиновник и предприниматель, конечно, ждет от победы своего вождя личного вознаграждения — постов или других преимуществ. От него, не от отдельных парламентариев или же не только от них; это главное. Прежде всего они рассчитывают, что демагогический эффект личности вождя обеспечит партии голоса и мандаты в предвыборной борьбе, а тем самым власть и благодаря ей в наибольшей степени расширит возможности получения ожидаемого вознаграждения для приверженцев партии. А труд с верой и личной самоотдачей человеку, не какой-то абстрактной программе какой-то партии, состоящей из посредственностей, является тут идеальным моментом, это харизматический элемент всякого вождизма, одна из его движущих сил.
Так какие же внутренние радости может предложить карьера политика и какие личные предпосылки для этого она предполагает в том, кто ступает на данный путь?
Прежде всего она дает чувство власти. Даже на формально скромных должностях сознание влияния на людей.
21


ВЕБЕР МАКС
участия во власти над ними, но в первую очередь чувство того, что и ты держишь в руках нерв исторически важного процесса, способно поднять профессионального политика выше уровня повседневности. Однако здесь перед ним встает вопрос: какие его качества дают ему надежду справиться с властью (как бы узко она ни была очерчена в каждом отдельном случае) и, следовательно, с той ответственностью, которую она на него возлагает? Тем самым мы вступаем в сферу этических вопросов, ибо именно к ним относится вопрос, каким надо быть человеку, дабы ему позволительно было приложить руку к движению истории.
Можно сказать, что в основном три качества являются для политика решающими: страсть, чувство ответственности, глазомер. Страсть в смысле ориентации на существо дела (Sachlichkeit), страстной самоотдачи делу, тому богу или демону, который этим делом повелевает. Не в смысле того внутреннего образа действий, который мой покойный друг Георг Зиммель обычно называл стерильной возбужденностью, свойственной определенному типу прежде всего русских интеллектуалов (но отнюдь не всем из них), и который ныне играет столь заметную роль и у наших интеллектуалов в этом карнавале, украшенном гордым именем «революция»: утекающая в пустоту романтика интеллектуально занимательного без всякого серьезного чувства ответственности. Ибо одной только страсти, сколь бы подлинной она ни казалась, еще, конечно, недостаточно. Она не сделает вас политиком, если, являясь служением «делу», не сделает ответственность именно перед этим делом главной путеводной звездой вашей деятельности. А для этого — в том-то и состоит решающее психологическое качество политика — требуется глазомер, способность с внутренней собранностью и спокойствием поддаться воздействию реальностей, иными словами, требуется дистанция по отношению к вещам и людям. «Отсутствие дистанции» только как таковое — один из смертных грехов всякого политика — и есть одно из тех качеств, которые воспитывают у нынешней интеллектуальной молодежи, обрекая ее тем самым на неспособность к политике. Ибо проблема в том и состоит, чтобы «втиснуть» в одну и ту же душу и жаркую страсть, и холодный глазомер. Политика делается головой, а не какими-нибудь другими частями тела или души. И все же самоотдача политике, если это не фривольная интеллектуальная игра, а подлинное человеческое деяние, должна быть рождена и вскормлена только страстью. Но полное обуздание души, отличающее страст¬
22


ВЕБЕР МАКС
ного политика и разводящее его со «стерильно возбужденным» политическим дилетантом, возможно лишь благодаря привычке к дистанции в любом смысле слова. Сила политической личности в первую бчередь означает наличие у нее этих качеств.
И потому политик ежедневно и ежечасно должен одолевать в себе совершенно тривиального, слишком «человеческого» врага: обыкновеннейшее тщеславие, смертного врага всякой самоотдачи делу и всякой дистанции, что в данном случае значит: дистанции по отношению к самому себе.
Тщеславие есть свойство весьма распространенное, от которого не свободен, пожалуй, никто. А в академических и ученых кругах это род профессионального заболевания. Но как раз что касается ученого, то данное свойство, как бы антипатично оно ни проявлялось, относительно безобидно в том смысле, что, как правило, оно не является помехой научной деятельности. Совершенно иначе обстоит дело с политиком. Он трудится со стремлением к власти как необходимому средству. Поэтому инстинкт власти, как это обычно называют, действительно относится к нормальным качествам политика. Грех против святого духа его призвания начинается там, где стремление к власти не диктуется интересами дела, становится предметом сугубо личного са- моопьянения, вместо того чтобы служить исключительно делу. Ибо в конечном счете в сфере политики есть лишь два рода смертного греха: уход от существа дела и — что часто, но не всегда то же самое — безответственность. Тщеславие, т. е. потребность по возможности часто самому появляться на переднем плане, сильнее всего вводит политика в искушение совершить один из этих грехов или оба сразу. Чем больше вынужден демагог считаться с эффектом, тем больше для него именно поэтому опасность стать фигляром или не принимать всерьез ответственности за последствия своих действий и интересоваться лишь произведенным впечатлением. Его неделовитость навязывает ему стремление создавать видимость и блеск власти, а не действительную власть, а его безответственность ведет к наслаждению властью как таковой, вне содержательной цели. Именно потому, что власть есть необходимое средство, а стремление к власти есть поэтому одна из движущих сил всякой политики, нет более пагубного искажения политической силы, чем бахвальство выскочки властью и тщеславное самолюбование чувством власти, вообще всякое поклонение власти только как таковой. «Политик одной только власти», культ которого
23


ВЕБЕР МАКС
ревностно стремятся создать и у нас, способен на мощное воздействие, но фактически его действие уходит в пустоту и бессмысленность. И здесь критики «политики власти» совершенно правы. Внезапные внутренние катастрофы типичных носителей подобного убеждения показали нам, какая внутренняя слабость и бессилие скрываются за столь хвастливым, но совершенно пустым жестом. Это продукт в высшей степени жалкого и поверхностного чванства в отношении смысла человеческой деятельности, каковое полностью чужеродно знанию о трагизме, с которым в действительности сплетены все деяния, и в особенности деяния политические.
Исключительно верно именно то, и это основной факт всей истории (более подробное обоснование здесь невозможно), что конечный результат политической деятельности часто, нет, пожалуй, даже регулярно оказывался в совершенно неадекватном, часто прямо-таки парадоксальном отношении к ее изначальному смыслу. Но если деятельность должна иметь внутреннюю опору, нельзя, чтобы этот смысл — служение делу — отсутствовал. Как должно выглядеть то дело, служа которому политик стремится к власти и употребляет власть,— это вопрос веры. Он может служить целям национальным или общечеловеческим, социальным и этическим или культурным, мирским или религиозным, он может опираться на глубокую веру в «прогресс» — все равно в каком смысле — или же холодно отвергать этот сорт веры, он может притязать на служение «идее» или же намереваться служить внешним целям повседневной жизни, принципиально отклоняя вышеуказанное притязание, но какая-либо вера должна быть в наличии всегда. Иначе — и это совершенно правильно — проклятие ничтожества твари тяготеет и над самыми по видимости мощными политическими успехами.
Сказанное означает, что мы уже перешли к обсуждению последней из занимающих нас сегодня проблем: проблемы этоса политики как «дела». Какому профессиональному призванию может удовлетворить она сама, совершенно независимо от ее целей, в рамках совокупной нравственной экономики ведения жизни? Каково, так сказать, то этическое место, откуда она родом? Здесь, конечно, сталкиваются друг с другом последние мировоззрения, между которыми следует в конечном счете совершить выбор. Итак, давайте энергично возьмемся за проблему, понятую недавно опять, по моему мнению, совершенно превратным образом.
Однако избавимся прежде от одной совершенно тривиальной фальсификации. А именно, этика может сначала вы¬
24


ВЕБЕР МАКС
ступать в роли в высшей степени фатальной для нравственности. Приведем примеры. [...] Вместо того чтобы там, где сама структура общества породила войну, как старые бабы, искать после войны «виновного», следовало бы по- мужски сурово сказать врагу: «Мы проиграли войну, вы ее выиграли. С этим теперь все решено; давайте же поговорим о том, какие из этого нужно сделать выводы в соответствии с теми деловыми интересами, которые были задействованы, и — самое главное — ввиду той ответственности перед будущим, которая тяготеет прежде всего над победителем». Все остальное недостойно, и за это придется поплатиться. Нация простит ущемление ее интересов, но не оскорбление ее чести, в особенности если оскорбляют ее прямо-таки поповской косностью. Каждый новый документ, появляющийся на свет спустя десятилетия, приводит к тому, что с новой силой раздаются недостойные вопли, разгораются ненависть и гнев. И это вместо того, .чтобы окончание войны похоронило ее по меньшей мере в нравственном смысле. Такое возможно лишь благодаря ориентации на дело и благородству, но прежде всего лишь благодаря достоинству. Но никогда это не будет возможно благодаря этике, которая в действительности означает унизительное состояние обеих сторон. Вместо того чтобы заботиться о том, что касается политика — о будущем и ответственности перед ним, этика занимается политически стерильными в силу своей неразрешимости вопросами вины в прошлом. Если и есть какая-либо политическая вина, то она именно в этом-то и состоит. Кроме того, в данном случае упускается из виду неизбежная фальсификация всей проблемы весьма материальными интересами: заинтересованностью победителя в наибольшем выигрыше — моральном и материальном — и надеждами побежденного выторговать себе преимущества признаниями вины; если и есть здесь нечто подлое, то именно это, а это следствие данного способа использования этики как средства упрямо утверждать свою правоту.
Но каково же тогда действительное отношение между этикой и политикой?
[...] Мы должны уяснить себе, что всякое этически ориентированное поведение может подчиняться двум фундаментально различным, непримиримо противоположным максимам: оно может быть ориентировано либо на «этику убеждения», либо на «этику ответственности». Не в том смысле, что этика убеждения оказалась бы тождественной безответственности, а этика ответственности — тождественной
25


ВЕБЕР МАКС
беспринципности. Об этом, конечно, нет и речи. Но глубин- нейшая противоположность существует между тем, действуют ли по максиме этики убеждения — на языке религии: «Христианин поступает как должно, а в отношении результата уповает на Бога» — или же действуют по максиме этики ответственности: надо расплачиваться за (предвидимые) последствия своих действий. Как бы убедительно ни доказывали вы действующему по этике убеждения синдикалисту, что вследствие его поступков возрастут шансы на успех реакции, усилится угнетение его класса, замедлится дальнейшее восхождение этого класса, на него это не произведет никакого впечатления. Если последствия действия, вытекающего из чистого убеждения, окажутся скверными, то действующий считает ответственным за них не себя, а мир, глупость других людей или волю Бога, который создал их такими. Напротив, тот, кто исповедует этику ответственности, считается именно с этими заурядными человеческими недостатками, он, как верно подметил Фихте, не имеет никакого права предполагать в них доброту и совершенство, он не в состоянии сваливать на других последствия своих поступков, коль скоро мог их предвидеть. Такой человек скажет: эти следствия вменяются моей деятельности. Исповедующий этику убеждения чувствует себя ответственным лишь за то, чтобы не гасло пламя чистого убеждения, например пламя протеста против несправедливого социального порядка. Разжигать его снова и снова — вот цель его совершенно иррациональных с точки зрения возможного успеха поступков, которые могут и должны иметь ценность только как пример.
Но и на этом еще не покончено с проблемой. Ни одна этика в мире не обходит тот факт, что достижение «хороших» целей во множестве случаев связано с необходимостью смириться и с использованием нравственно сомнительных или по меньшей мере опасных средств, и с возможностью или даже вероятностью скверных побочных следствий; и ни одна этика в мире не может сказать, когда и в каком объеме этически положительная цель освящает этически опасные средства и побочные следствия.
Главное средство политики — насилие, а сколь важно напряжение между средством и целью с этической точки зрения — об этом вы можете судить по тому, что, как каждый знает, революционные социалисты (циммервальдской ориентации) уже во время войны исповедовали принцип, который можно свести к следующей точной формулировке: «Если мы окажемся перед выбором: либо еще несколько лет
26


ВЕБЕР МАКС
войны, а затем революция, либо мир теперь, но никакой революции, то мы выберем еще несколько лет войны!» Если бы еще был задан вопрос: «Что может дать эта революция?», то всякий поднаторевший в науке социалист ответил бы, что о переходе к хозяйству, которое в его смысле можно назвать социалистическим, не идет и речи, но что должно опять-таки возникнуть буржуазное хозяйство, которое бы могло только исключить феодальные элементы и остатки династического правления. Значит, ради этого скромного результата «еще несколько лет войны!». Пожалуй, позволительно будет сказать, что здесь даже при весьма твердых социалистических убеждениях можно отказаться от цели, которая требует такого рода средств. Но в случае с большевизмом и движением спартаковцев, вообще революционным социализмом любого рода дела обстоят именно так, и, конечно, в высшей степени забавным кажется, что эта сторона нравственно отвергает «деспотических политиков» старого режима из-за использования ими тех же самых средств, как бы ни был оправдан отказ от их целей.
Что касается освящения средств целью, то здесь этика убеждения вообще, кажется, терпит крушение. Конечно, логически у нее есть лишь возможность отвергать всякое поведение, использующее нравственно опасные средства. Правда, в реальном мире мы снова и снова сталкиваемся с примерами, когда исповедующий этику убеждения внезапно превращается в хилиастического пророка, как, например, те, кто, проповедуя в настоящий момент «Любовь против насилия», в следующее мгновение призывают к насилию, к последнему насилию, которое привело бы к уничтожению всякого насилия, точно так же, как наши военные при каждом наступлении говорили солдатам: это наступление — последнее, оно приведет к победе и, следовательно, к миру. Исповедующий этику убеждения не выносит этической иррациональности мира. Он является космически-этическим «рационалистом». Конечно, каждый из вас, кто знает Достоевского, помнит сцену с Великим инквизитором, где эта проблема изложена верно. Невозможно напялить один колпак на этику убеждения и этику ответственности или этически декретировать, какая цель должна освящать какое средство, если этому принципу вообще делаются какие-то уступки. [...]
Тот, кто хочет силой установить на земле абсолютную справедливость, тому для этого нужно окружение — человеческий «аппарат». Ему он должен обещать необходимое (внутреннее и внешнее) вознаграждение — мзду небесную или земную, иначе «аппарат» не работает. Итак, в условиях
27


ВЕБЕР МАКС
современной классовой борьбы внутренним вознаграждением является утоление ненависти и жажды мести, прежде всего Ressentiment’a (неприязни), и потребности в псевдо- этическом чувстве безусловной правоты, поношении и хуле противников. Внешнее вознаграждение — это авантюра, победа, добыча, власть и доходные места. Успех вождя полностью зависит от функционирования подвластного ему человеческого аппарата. Поэтому зависит он и от его — а не своих собственных — мотивов, т. е. от того, чтобы окружению: красной гвардии, провокаторам и шпионам, агитаторам, в которых он нуждается, — эти вознаграждения доставлялись постоянно. То, чего он фактически достигает в таких условиях, находится поэтому вовсе не в его руках, но предначертано ему теми преимущественно низменными мотивами действия его окружения, которые можно удерживать в узде лишь до тех пор, пока честная вера в его личность и его дело воодушевляет по меньшей мере часть приверженцев его взглядов (так, чтобы воодушевлялось хотя бы большинство, не бывает, видимо, никогда). Но не только эта вера, даже там, где она субъективно честна, в весьма значительной части случаев является по существу этической «легитимацией» жажды мести, власти, добычи и выгодных мест, пусть нам тут ничего не наговаривают, ибо ведь и материалистическое понимание истории не фиакр, в который можно садиться по своему произволу, и перед носителями революции он не останавливается! Но прежде всего традиционалистская повседневность наступает после эмоциональной революции, герой веры и прежде всего сама вера исчезают или становятся — что еще эффективнее — составной частью конвенциональной фразы политических обывателей и технических исполнителей. Именно в ситуации борьбы за веру это развитие происходит особенно быстро, ибо им, как правило, руководят или вдохновляют его подлинные вожди — пророки революции. Потому что и здесь, как и во всяком аппарате вождя, одним из условий успеха является опустошение и опредмечивание, духовная пролетаризация в интересах «дисциплины». Поэтому достигшая господства свита борца за веру особенно легко вырождается обычно в совершенно заурядный слой обладателей теплых мест.
Кто хочет заниматься политикой вообще и сделать ее своей единственной профессией, должен осознавать данные этические парадоксы и свою ответственность за то, что под их влиянием получится из него самого. Он, я повторяю, спутывается с дьявольскими силами, которые подкарауливают его при каждом действии насилия. Великие виртуозы
28


ВЕБЕР МАКС
акосмической любви к человеку и доброты, происходят ли они из Назарета, из Ассизи или из индийских королевских замков, не «работали» с политическим средством — насилием; их царство было не от мира сего, и все-таки они действовали и действовали в этом мире, и фигуры Платона Каратаева у Толстого и святых [людей] у Достоевского все еще являются самыми адекватными конструкциями по их образу и подобию. Кто ищет спасения своей души и других душ, тот ищет его не на пути политики, которая имеет совершенно иные задачи — такие, которые можно разрешить только при помощи насилия. Гений или демон политики живет во внутренней конфронтации с богом любви, в том числе и с христианским Богом в его церковном проявлении,— напряжении, которое в любой момент может разразиться непримиримым конфликтом. Люди знали это уже во времена господства церкви. Вновь и вновь налагался на Флоренцию интердикт — а тогда для людей и спасения их душ это было властью куда более грубой, чем (говоря словами Фихте) «холодное одобрение» кантианского этического суждения, — но граждане сражались против государства церкви. И в связи с такими ситуациями Макиавелли в одном замечательном месте, если не ошибаюсь, «Истории Флоренции» заставляет одного из своих героев воздать хвалу тем гражданам, для которых величие отчего города важнее, чем спасение души. [...]
Политика есть мощное медленное бурение твердых пластов, проводимое одновременно со страстью и холодным глазомером. Мысль в общем-то правильная, и весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному. Но тот, кто на это способен, должен быть вождем, мало того, он еще должен быть — в самом простом смысле слова — героем. И даже те, кто не суть ни то, ни другое, должны вооружиться той твердостью духа, которую не сломит и крушение всех надежд; уже теперь они должны вооружиться ею, ибо иначе не сумеют осуществить даже то, что возможно ныне. Лишь тот, кто уверен, что он не дрогнет, если, с его точки зрения, мир окажется слишком глупым или слишком подлым для того, что он хочет ему предложить; лишь тот, кто вопреки всему способен сказать «и все-таки!», — лишь тот имеет профессиональное призвание к политике.
Печатается по: Вебер М. Избранные сочинения. М., 1990. С. 644 — 675,
689 — 706.
29


ВЕЬЕР МАКС
ПРОТЕСТАНТСКАЯ ЭТИКА И ДУХ КАПИТАЛИЗМА
При ознакомлении с профессиональной статистикой любой страны со смешанным вероисповедным составом населения неизменно обращает на себя внимание одно явление, неоднократно обсуждавшееся в католической периодике, литературе [...] и на съездах католических партий и организаций Германии. Мы имеем в виду несомненное преобладание протестантов среди владельцев капитала и предпринимателей, а равно среди высших квалифицированных слоев рабочих, и прежде всего среди высшего технического и коммерческого персонала современных предприятий. [...] Это находит свое отражение в статистических данных не только там, где различие вероисповеданий совпадает с национальными различиями и тем самым с различием в уровне культурного развития, как, например, в Восточной Германии с ее немецким и польским составом населения2, но почти повсеместно, где капитализм в пору своего расцвета мог беспрепятственно совершать необходимые ему социальные и профессиональные преобразования; и, чем интенсивнее шел этот процесс, тем отчетливее конфессиональная статистика отражает упомянутое явление. Правда, относительное преобладание протестантов среди владельцев капитала [...], руководителей крупных торгово-промышленных предприятий и квалифицированных рабочих, тот факт, что процент протестантов в этих кругах превышает их процентное отношение к населению в целом, отчасти объясняется историческими причинами [...], уходящими в далекое прошлое; в этом случае принадлежность к определенному вероисповеданию выступает не как причина экономических явлений, а до известной степени как их следствие. Выполнение определенных экономических функций предполагает либо обладание капиталом, либо наличие дорогостоящего образования, а большей частью то и другое, в настоящее время эти функции связаны с наследственным богатством или во всяком случае с известным достатком. В XVI в. многие богатейшие области империи, наиболее развитые экономически в силу благоприятных естественных условий и близости торговых путей, в частности большинство богатых городов, приняли протестантскую веру; последствия этого факта ощущаются вплоть до настоящего времени и способствуют успехам протестантов в их борьбе за существование и экономическое процветание. Но
30


ВЕБЕР МАКС
тут возникает следующий вопрос исторического характера: в чем причина этой столь сильной предрасположенности экономически развитых областей к церковной революции? Ответить на него совсем не так просто, как может показаться на первый взгляд. Конечно, разрыв с экономическим традиционализмом должен был в значительной степени усилить склонность к сомнению в незыблемости религиозных традиций, к восстанию против традиционных авторитетов вообще. Но не следует упускать из виду и то, о чем теперь часто забывают: что Реформация означала не полное устранение господства церкви в повседневной жизни, а лишь замену прежней формы господства иной, причем замену господства необременительного, практически в те времена малоощутимого, подчас едва ли не чисто формального в высшей степени тягостной и жесткой регламентацией всего поведения, глубоко проникающей во все сферы частной и общественной жизни. С господством католической церкви, «карающей еретиков, но милующей грешников» (прежде еще в большей степени, чем теперь), мирятся в наши дни народы, обладающие вполне современным экономическим строем, мирились с ним и самые богатые, экономически наиболее развитые страны на рубеже XV и XVI вв. Господство же кальвинизма в той степени, в какой оно существовало в XVI в. в Женеве и Шотландии, в конце XVI и в начале XVII в. в большей части Нидерландов, в XVII в. в Новой Англии, а порой и в самой Англии, ощущалось бы нами теперь как самая невыносимая форма церковного контроля над личностью. Именно так и воспринимали это господство широкие слои тогдашнего старого патрициата как в Женеве, так и в Голландии и Англии. Ведь реформаторы, проповедовавшие в экономически наиболее развитых странах, порицали отнюдь не чрезмерность, а недостаточность церковно-религиозного господства над жизнью. Чем же объясняется то, что именно экономически наиболее развитые страны того времени, а в этих странах [...] именно носители экономического подъема — «буржуазные» средние классы не только мирились с дотоле им неведомой пуританской тиранией, но и защищали ее с таким героизмом, который до того буржуазные классы как таковые проявляли редко, а впоследствии не обнаружили больше никогда? Это было «the last of our heroism»3, по справедливому определению Карлейля. [...]
Занятые в ремесле католики проявляют больше склонности остаться ремесленниками, т. е. относительно большее их число становится мастерами внутри данного ремесла, тогда как протестанты в относительно большем количестве
31


ВЕБЕР МАКС
устремляются в промышленность, где они пополняют ряды квалифицированных рабочих и служащих предприятий. [...] В этих случаях, несомненно, налицо следующее причинное соотношение: своеобразный склад психики, привитый воспитанием, в частности тем направлением воспитания, которое было обусловлено религиозной атмосферой родины и семьи, определяет выбор профессии и дальнейшее направление профессиональной деятельности.
Незначительная роль католиков в торгово-промышленной сфере современной Германии тем более поразительна, что она противоречит издавна [...] наблюдаемой и поныне действующей закономерности: национальные и религиозные меньшинства, противостоящие в качестве «подчиненных» какой- либо другой, «господствующей» группе, обычно — именно потому, что они добровольно или вынужденно отказываются от политического влияния и политической деятельности,— концентрируют все свои усилия в сфере предпринимательства; этим путем наиболее одаренные их представители стремятся удовлетворить свое честолюбие, которое не находит себе применения на государственной службе. Так обстояло дело с поляками в России и Восточной Пруссии, где они, несомненно, шли по пути экономического прогресса (в отличие от поляков Галиции, стоявших у власти), так же — с гугенотами во Франции Людовика XIV, с нонконформистами и квакерами в Англии и last not least4 — с евреями на протяжении двух тысячелетий. Между гем католики Германии не подтверждают эту закономерность, во всяком случае так, чтобы это бросалось в глаза; надо сказать, что и в прошлом, в те времена, когда в Англии и Голландии католиков либо преследовали, либо только терпели, они в отличие от протестантов ничем особенным не проявляли себя в области экономики. Скорее можно считать установленным, что протестанты (особенно сторонники тех течений, которые будут подробно рассмотрены в дальнейшем) как в качестве господствующего, так и в качестве подчиненного слоя населения, как в качестве большинства, так и в качестве меньшинства проявляли специфическую склонность к экономическому рационализму, которую католики не обнаруживали и не обнаруживают ни в том ни в другом положении. [...] Причину различного поведения представителей названных вероисповеданий следует поэтому искать прежде всего в устойчивом внутреннем своеобразии каждого вероисповедания, а не только в его внешнем историко-политическом положении.
[...] Если мы все-таки попытаемся установить объект, анализ и историческое объяснение которого составляют цель
32


ВЕБЕР МАКС
настоящего исследования, то речь будет идти не о его понятийной дефиниции, а (на данной стадии во всяком случае) лишь о предварительном пояснении того, что мы имеем в виду, говоря о «духе» капитализма. Подобное пояснение в самом деле необходимо для понимания того, что является предметом данного исследования. Для этой цели мы воспользуемся документом упомянутого «духа», документом, в котором почти с классической ясностью отражено то, что нас прежде всего интересует; вместе с тем данный документ обладает тем преимуществом, что он полностью свободен от какой бы то ни было прямой связи с религиозными представлениями, следовательно, не содержит никаких благоприятных для нашей темы предпосылок.
Этот документ гласит: «Помни, что время — деньги; тот, кто мог бы ежедневно зарабатывать по десять шиллингов и тем не менее полдня гуляет или лентяйничает дома, должен — если он расходует на себя всего только шесть пенсов — учесть не только этот расход, но считать, что он истратил или, вернее, выбросил сверх того еще пять шиллингов. [...]
Помни, что деньги по природе своей плодоносны и способны порождать новые деньги. [...]
Помни пословицу: тому, кто точно платит, открыт кошелек других. Человек, рассчитывающийся точно к установленному сроку, всегда может занять у своих друзей деньги, которые им в данный момент не нужны. [...]
Кроме того, аккуратность показывает, что ты помнишь о своих долгах, т. е. что ты не только пунктуальный, но и честный человек, а это увеличивает твой кредит». [...]
Так проповедует Бенджамин Франклин. [...] Суть дела заключается в том, что здесь не просто проповедуются правила житейского поведения, а излагается своеобразная этика, отступление от которой рассматривается не только как глупость, но и как своего рода нарушение долга. Речь идет не только о практической мудрости (это было бы не ново), но о выражении некоего этоса, а именно в таком аспекте данная философия нас и интересует. [...]
Все нравственные правила Франклина имеют, правда, утилитарное обоснование: честность полезна, ибо она приносит кредит, так же обстоит дело с пунктуальностью, прилежанием, умеренностью — все эти качества именно поэтому и являются добродетелями. Из этого можно заключить, что там, где видимость честности достигает того же эффекта, она вполне может заменить подлинную честность, ведь легко можно предположить, что в глазах Франклина преизбыток
2 Заказ № 3534
33


ВЕБЕР МАКС
добродетели лишь ненужная расточительность и как таковая достойна осуждения. В самом деле, каждый, кто прочтет в автобиографии Франклина повествование о его «обращении» и вступлении на стезю добродетели [...] или его рассуждения о пользе, которую приносит строгое соблюдение видимости скромности и сознательное умаление своих заслуг, о том всеобщем признании [...] которое этому сопутствует, неизбежно придет к следующему выводу: для Франклина упомянутые добродетели, как, впрочем, и все остальные, являются добродетелями лишь постольку, поскольку они in concreto5 полезны данному человеку, и видимостью добродетели можно ограничиться во всех тех случаях, когда с ее помощью достигается тот же эффект. Таков неизбежный вывод с позиций последовательного утилитаризма. Здесь как будто схвачено in flagranti6 именно то, что немцы ощущают как «лицемерие» американской морали. Однако в действительности дело обстоит не так просто, как кажется на первый взгляд. О том, что помимо приукрашивания чисто эгоцентрических мотивов здесь заключено нечто иное, свидетельствуют не только личные достоинства Бенджамина Франклина, проступающие в исключительной правдивости его жизнеописания, и не только тот факт, что, по его собственному признанию, он оценил «полезность» добродетели благодаря божественному откровению, которое предназначило его к добродетельной жизни. Summum bonum7 этой этики прежде всего в наживе, во все большей наживе при полном отказе от наслаждения, даруемого деньгами, от всех эвдемонистических или гедонистических моментов; эта нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным [...] по отношению к счастью или пользе отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы естественным порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием. Вместе с тем во франклиновском подходё содержится гамма ощущений, которая тесно соприкасается с определенными религиозными представлениями. Ибо на вопрос, почему же из людей следует «делать деньги», Бенджамин Франклин — деист без какой-либо конфессиональной направленности — в своей автобиографии отвечает библейским
34


ВЕБЕР МАКС
изречением, которое он в молодости постоянно слышал от своего отца, строгого кальвиниста: «Видел ли ты человека, проворного в своем деле? Он будет стоять пред царями». [...] Приобретение денег — при условии, что оно достигается законным путем, — является при современном хозяйственном строе результатом и выражением деловитости человека, следующего своему призванию, а эта деловитость, как легко заметить, составляет альфу и омегу морали Франклина. Так, она выражена и в цитированном выше отрывке, и во всех его сочинениях без исключения. [...]
В самом деле, столь привычное для нас теперь, а по существу отнюдь не само собой разумеющееся представление о профессиональном долге, об обязательствах, которые каждый человек должен ощущать и ощущает по отношению к своей профессиональной деятельности, в чем бы она ни заключалась и независимо от того, воспринимается ли она индивидом как использование его рабочей силы или его имущества (в качестве «капитала»), — это представление характерно для «социальной этики» капиталистической культуры, а в известном смысле имеет для нее и конститутивное значение. [...]
Идеальный тип капиталистического предпринимателя, к которому приближаются и отдельные выдающиеся предприниматели Германии, не имеет ничего общего с [...] чванством ни в его более грубом, ни в его более тонком выражении. Ему чужды показная роскошь и расточительство, а также упоение властью и внешнее выражение того почета, которым он пользуется в обществе. Его образу жизни свойственна — на историческом значении этого важного для нас явления мы еще остановимся — известная аскетическая направленность, отчетливо проступающая в цитированной выше «проповеди» Франклина. В характере капиталистического предпринимателя часто обнаруживается известная сдержанность и скромность, значительно более искренние, чем та умеренность, которую столь благоразумно рекомендует Бенджамин Франклин. Самому предпринимателю такого типа богатство ничего не дает, разве что иррациональное ощущение хорошо исполненного долга в рамках своего призвания.
Именно это и представляется, однако, человеку докапиталистической эпохи столь непонятным и таинственным, столь грязным и достойным презрения. Что кто-либо может сделать единственной целью своей жизненной деятельности накопление материальных благ, может стремиться к тому, чтобы сойти в могилу обремененным деньгами и имуществом, люди этой эпохи способны были воспринимать лишь как результат извращенных наклонностей, «auri sacra fames».
2*
35


ВЕБЕР МАКС
[...] Радость и гордость капиталистического предпринимателя от сознания того, что при его участии многим людям «дана работа», что он содействовал экономическому «процветанию» родного города в том ориентированном на количественный рост населения и торговли смысле, который капитализм вкладывает в понятие процветания, — все это, безусловно, является составной частью той специфической и, несомненно, «идеалистической» радости жизни, которая характеризует представителей современного предпринимательства.
[...] «Рационализм» — историческое понятие, заключающее в себе целый мир противоположностей. Нам надлежит здесь выяснить, какой дух породил ту конкретную форму «рационального мышления» и «рациональной» жизни, из которой выросли идеи «призвания» и та — столь иррациональная с точки зрения эвдемонистических интересов отдельной личности — способность полностью отдаваться деятельности в рамках своей профессии, которая всегда была одной из характернейших черт нашей капиталистической культуры и является таковой и поныне. Нас интересует здесь в первую очередь происхождение тех иррациональных элементов, которые лежат в основе как данного, так и любого другого понятия «призвания».
Печатается по: Вебер М. Избранные сочинения. М., 1990. С. 61—65, 70 — 77, 90, 94 — 97.
О БУРЖУАЗНОЙ ДЕМОКРАТИИ В РОССИИ
[...] Можно, видимо, с уверенностью (пока что) утверждать: ни единого мгновения со стороны царя вообще не существовало намерения достичь действительно продолжительного и честного согласия (Verständigung) с этими людьми, которых он всего только за шесть месяцев до того характеризовал в крайне непарламентских выражениях. Если считаться с этим моментом как просто данным, тогда, конечно, не приходится сомневаться, что Россия не созрела для честной конституционной реформы, но дело тогда не в либералах. Ибо тогда необходимо также заключить, что в этих обстоятельствах, покуда не было дано совершенно иных гарантий, мысль о согласии с правительством фактически не
36


ВЕБЕР МАКС
могла иметь никакого политического смысла для земского либерализма. Его представители не могли ничего поделать [...], после того как исполнили свою миссию в том объеме и в том смысле, насколько это вообще было возможно тогда. Вполне возможно, хотя уверенным быть и нельзя, что в ближайшем будущем они сумеют смириться с тем, что блестящее в своем роде движение земского либерализма, которым Россия имеет не меньше оснований гордиться, чем мы, немцы, Франкфуртским парламентом, пока что, вероятно, — в прежней его форме — принадлежит истории. И это было бы для его будущего, пожалуй, лучше, чем какое-нибудь «мартовское министерство». Лишь так «идеологический» либерализм может остаться в своей идеальной области, недостижимой для внешнего насилия властью, и, видимо, лишь так возможно восстановить разрушенное в течение последнего времени единство между сильной своей собственностью (Besitz), универсальным образованием и политическим опытом «буржуазной» интеллигенцией и «пролетаризированной» интеллигенцией, которая важна ввиду ее численности, ее тесного контакта с массами и ее безоглядного мужества в борьбе, после того как вследствие предстоящих ей разочарований она откажется от своей нынешней недооценки фактического значения, какое имеет-таки антипатичный ей «на дух» «буржуазный» элемент. О разложении «народнической» романтики позаботится дальнейшее развитие капитализма. Без сомнения, ее место займет по большей части марксизм. Но для работы над огромной основополагающей аграрной проблемой его духовных средств совершенно недостаточно, и именно она может вновь свести между собой оба этих слоя «интеллигенции». Ее явно смогут разрешить только органы самоуправления, и уже поэтому жизненно важным кажется вопрос о том, что либерализм по-прежнему усматривает свою задачу в противоборстве бюрократическому, а равно и якобинскому централизму и в работе по внедрению в массы старых индивидуалистических идей о «неотчуждаемых правах человека», ставших для нас, западноевропейцев, столь же «тривиальными», как черный хлеб для того, кто ест досыта. [...]
Шансы «демократии» и «индивидуализма» нынче были бы куда как невелики, если бы в развитии их нам пришлось полагаться на закономерное действие материальных интересов. [...]
Пусть же [...] успокоятся наконец те, кто живет в постоянном страхе, будто в мире окажется в будущем слишком много «демократии» и «индивидуализма» и слишком мало
37


ВЕБЕР МАКС
«авторитета», «аристократии» и «уважения к должности» или чего-либо подобного: о том, чтобы деревья демократического индивидуализма не выросли до небес, уже позаботились и даже с избытком. Весь опыт говорит о том, что история неизбежно вновь порождает «аристократии» и «авторитеты», за которые может цепляться всякий, кто найдет это необходимым для себя или для «народа». Если бы дело было только в «материальных» условиях и прямо или косвенно «создаваемых» ими констелляциях интересов, то по трезвом размышлении непременно следовало бы сказать: все экономические метеоприборы указывают в направлении возрастающей «несвободы». Просто смехотворно приписывать современному развитому капитализму, в том виде, в каком он ныне импортируется в Россию и существует в Америке, приписывать этой «неизбежности» нашего хозяйственного развития избирательное сродство с «демократией» или даже «свободой» в каком-ш&о смысле слова, в то время как вопрос-то может ставиться только так: как вообще возможно, чтобы при его господстве все это (т. е. демократия и свобода) продолжалось? Фактически они существуют лишь там, где за ними решительная воля нации не дать править собой как стадом баранов. Против течения материальных констелляций мы суть индивидуалисты и приверженцы партий, демократических институтов. Кто желает быть флюгером «тенденции развития», пусть скорее оставит эти старомодные идеалы. [...]
А время при этом торопит «делать дела, доколе есть день». То, что теперь, в продолжение ближайших поколений, покуда не сломана еще экономическая и духовная «революция», изруганная «анархия» производства и столь же поносимый «субъективизм», достигнуто для (образования) индивида, который в силу этого, и только этого, оказался основанием себя самого, именно индивида широких масс, а не «неотчуждаемой» сферы личности и свободы, это (если уж мир действительно окажется экономически «полон» и интеллектуально «насыщен»), быть может, не будет отвоевано никогда — насколько наше слабое зрение способно проникнуть в непроницаемый туман будущего человеческой истории.
Как бы тяжелы ни оказались в ближайшее время удары реакции, Россия все-таки окончательно ступила на путь специфически европейского развития: мощная иммиграция западных идей разлагает здесь патриархальный и общинный консерватизм, в то время как, наоборот, широкая эмиграция людей из Европы, именно из Восточной Европы, в Соединен¬
38


ВЕБЕР МАКС
ные Штаты приводит там к разрушению старых демократических традиций — в обоих случаях в союзе с силами капитализма. В некоторых отношениях — об этом еще придется сказать подробнее, — несмотря на чудовищные различия, экономическое своеобразие капиталистического развития обоих контактирующих резервуаров народонаселения оказывается все-таки сравнимым: главным образом оторванность от исторического оказывается для обоих неизбежной и воздействует совместно с континентальным характером почти безграничной географической сцены. Но в обоих случаях — и это более важно — дело равным образом заключается в том, что в некотором смысле развитие, происходящее и там, и там, — это, быть может, действительно последняя подходящая возможность для построения свободных культур с самого основания. «Тысячелетия должны были пройти, прежде чем ты вступил в жизнь, и последующие тысячелетия молча ждут, чему ты положишь начало своей жизнью» — эти слова Карлейля, эта попытка страстной веры в личность докричаться до каждого нового человека могут быть без преувеличения приложены к теперешнему состоянию и Соединенных Штатов, и России отчасти по тому, что уже есть, отчасти по тому, что можно предвидеть в последующем поколении. И следовательно, невзирая на все отличия в национальном своеобразии (не будем их для себя замалчивать), а также, вероятно, и многих национальных интересов, мы не можем смотреть на русскую освободительную борьбу и ее носителей, все равно, к какому направлению и классу они относятся, иначе как с глубоким внутренним волнением и участием.
О том, чтобы их труд не пропал даром, позаботится сама будущая система мнимого конституционализма. Ибо конечно же, коль скоро речь заходит о негативной стороне проблемы, мнение теоретиков развития правильно: существовавшее до сих пор русское самодержавие, т. е. нейтралистская полицейская бюрократия, именно тогда, когда она побеждает ненавистного врага, не имеет, насколько в человеческих силах это предвидеть, иного выбора, кроме как самой выкопать себе могилу. Никакого так называемого просвещенного деспотизма для нее в интересах самосохранения не существует, но тем не менее вынужденно, в интересах престижа она должна побрататься с теми экономическими силами, которые в русских условиях оказываются носителями неудержимого просвещения и разложения. Она — тут, по- видимому, и Струве, и остальные, правы — не в состоянии предпринять попытку разрешения какой угодно большой
39


ВЕБЕР МАКС
социальной проблемы, не нанося себе при этом смертельный удар.
К тому времени, когда эти строки будут напечатаны, они, без сомнения, уже устареют. Никто не знает сегодня, что еще останется тогда от надежд либералов на то, что теперь- то закладывается основа освободительной, сламывающей бюрократический централизм реформы, и сколько этих надежд растает подобно фата-моргане. В последнем случае дело необязательно будет происходить непосредственно в форме неприкрытой реставрации. Напротив, по крайней мере в приближении, можно с уверенностью предполагать, что будет создано или же сохранено что-то вроде конституции и одновременно более широкая сфера действия для прессы и для личных выступлений. Ибо ведь и самые решительные сторонники старого режима могли бы позволить убедить себя в том, что бюрократия, если она затворит все окна и двери, также и сама принуждена будет блуждать в потемках. И далее, по опыту других стран она могла бы надеяться, что мнимый конституционализм, сопряженный с какой-либо экономически ориентированной политикой «сплочения», мог бы оказаться инструментом куда более пригодным для того, чтобы по возможности сильнее утвердить свою властную позицию, чем неуклюжее так называемое самодержавие. Определенная степень увеличения свободы слова оказалась бы тогда все-таки неизбежной, а после того как господство произвола заставляло представителей тех слоев, что заведомо отличались своим прямо-таки вошедшим в пословицы миролюбием, в дикой ярости выходить на улицы, чтобы в результате пристрелить не кого-то из сильных мира сего, но какого-нибудь несчастного полицейского, тогда для современных людей это будет уже все-таки кое-что. Но самостоятельные, с сильными характерами элементы социал-реформаторской буржуазной интеллигенции оказались бы тем самым, безусловно, оттесненными в сторону, как в том, что касается их программы, так и лично. Итак, в этом аспекте бюрократия автократического режима теперь, конечно, тоже пожинала бы плоды своей долголетней демагогической политики, с одной стороны пестующей капитализм, а с другой — препятствующей всякому упорядоченному развитию гражданской (bürgerlichen) самостоятельности, натравливающей классы друг против друга, в то время как рассчитанная на сколько-нибудь продолжительный срок, удовлетворительная для кого-либо конституционная и антицентралистская реформа с участием либеральной интеллигенции сегодня, видимо, столкнулась бы с трудно¬
40


ВЕБЕР МАКС
стями, даже если бы монарх почувствовал призвание и склонность к тому, чтобы выступить в качестве реформатора. А то, что именно эта ненавистная для бюрократии группа получит в свои руки бразды правления, совершенно невероятно. Но конечно же победа интересов бюрократической власти, которая теперь по состоянию дел должна со стороны казаться возможной и, пожалуй, в конституционных формах весьма вероятной, оказалась бы последним словом в России ничуть не больше, чем в свое время палата земельных советников в Пруссии. Пусть результатом выборов станет самое послушное народное представительство — это ни о чем не говорит. Каждый крестьянин на всей территории империи будет лишь питать отсюда вновь вспыхивающую ненависть к «чиновникам», хотя бы даже над страной повисла могильная тишина. Но иллюзии и нимб, которым она себя окружила, скрывающие это развитие, в существе своем разрушены. После всего, что произошло между царем и его подданными, ей будет трудно сохранить лицо и заново начать старую игру на старый лад. Слишком велико число тех, кто видел ее в наготе и кто должен был бы с улыбкой бросить ей в лицо: «Эй, факир! Ты уже больше не станешь вызывать духов».
Печатается по: Вебер М. О буржуазной демократии в России // Социс. 1992. № 3. С. 130—134.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 распределение государственных должностей среди сторонников победившей партии (англ.).
2 В конце XIX в.
3 последней вспышкой нашего героизма (англ.)
4 В последнюю очередь, но не в меньшей степени (англ.).
5 конкретно (лат.).
6 захваченный во время совершения преступления (лат.).
7 высшее благо (лат.).
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Вебер М. Избранные произведения. М., 1990; Weber М. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus. 1904—1905;
Idem. Gesammelte politische Schrifte. München, 1921; Idem. Gesammelte Aufsätze für Sozial und Wirtschaftsgeschichte. Tübingen, 1924; Idem. Gesammelte Aufsätze zur Soziologie und Sozialpolitik. Tübingen, 1924; Idem. Gesammelte Aufsätze zur Religionssoziologie. Tübingen, 1951. Bd 1; Idem. Gesammelte Aufsätze zur Wirtschaftslehre. Tübingen, 1951; Idem. Gesammelte politische Schriften. Tübingen, 1951.


Лев XIII
(граф Винченцо Джоакино Печчи) (1810—1903) — с 1846 г.— архиепископ, с 1853 г.— кардинал, с 1878 г.— верховный понтифик римско-католической церкви. Уже в своей первой энциклике он изложил программу приспособления христианского учения к вызовам цивилизации. Стремясь восстановить хорошие отношения со светской властью государств Европы, он пытается возродить Священный союз, душой которого был бы Ватикан. В энциклике «Свобода» (1888) Лев XIII выступает как активный сторонник участия церкви в политической жизни, декларирует сотрудничество церкви с парламентскими режимами, лишь бы при этом не ущемлялись ее интересы и не игнорировались ее права. С целью активизации политической деятельности священнослужителей и светских католических деятелей Лев XIII выдвинул лозунг «Идите из ризниц в народ». Воскрешая философскую систему Ф. Аквинского как «единственно истинную философию католицизма», он стремится с помощью томизма примирить церковь с существующей реальностью, католицизм с цивилизацией. В период, когда во многих западноевропейских странах развертывалось мощное рабочее движение, усиливались массовые выступления трудящихся, Лев XIII публикует энциклику «Рерум нова- рум» («О новых вещах») (1891). В этом документе, объявляя себя «папой рабочих», он подчеркивает, что на фоне мощной индустриализации и технологических успехов, возникновения социалистических идеологий и рабочих движений положение трудящихся, незащищенность рабочих от бесчеловечных условий требуют справедливого решения в пользу «общего блага», «более равномерного распределения собственности», обеспечения «достаточно приличной и скромной жизни» каждого. Послание римского первосвященника — это подлинный манифест социальной политики католической церкви. И в наши дни он остается одним из основных
42


ЛЕВ XIII
фундаментальных документов католической церкви в сфере социальной политики. (Текст подобран В. А. Кулинченко.)
РЕРУМ НОВАРУМ
ОКРУЖНОЕ ПОСЛАНИЕ ЛЬВА XIII О ПОЛОЖЕНИИ ТРУДЯЩИХСЯ
Нашим досточтимым братьям, патриархам, митрополитам, архиепископам и епископам католического мира, пребывающим в церковном общении с Апостольским Престолом, папа Лев XIII. Почтенной братии привет и апостольское благословение
Нет ничего удивительного в том, что дух революционных перемен, так долго возмущавший народы мира, вышел за пределы политики и влияние его уже ощущается в родственной области практической экономики. К нынешнему конфликту привели прогресс промышленности, развитие новых отраслей, изменившиеся отношения между рабочими и хозяевами, огромные состояния немногих и бедность многих, наконец, заметный упадок нравственности. Положение очень серьезно, оно вызывает сильнейшие опасения, ученые толкуют о нем, деловые люди предлагают разные планы, народные собрания, парламенты и правительства им заняты, словом общественное внимание в высшей степени захвачено им.
Прежде, досточтимые братья, мы обращались к вам ради Церкви и общего блага, чтобы опровергнуть ложные учения о политической власти, о человеческой свободе, о государственном устройстве и тому подобных предметах; так и теперь сочли полезным сделать предметом своего послания рабочий вопрос. Мы уже касались этого раза два; но сейчас, по долгу апостольского служения, открыто и всесторонне обсудим этот вопрос, чтобы не было никаких сомнений в том, на основе каких принципов должно решить его в согласии с истиной и справедливостью. Обсуждать его нелегко и в известной мере опасно. Нелегко определить относительные права и взаимные обязанности богатых и бедных,
43


ЛЕВ XIII
капиталистов и рабочих. Опасность же — в том, что ловкие агитаторы непрестанно пользуются такими спорами, извращая суждения и побуждая народ к мятежу.
Нет и спора — в этом согласны все, — что надо найти какое-то средство против зол и несчастий, от которых теперь страдают почти все рабочие. Старинные цеха уничтожены в прошлом веке, и никакие сообщества не заменили их. Общественные учреждения и законы отвергли веру отцов. Разъединенные рабочие ничем не защищены от бессердечия хозяев и жестокости неограниченного соперничества. Бедствия эти усугубляло хищное ростовщичество; Церковь не раз осуждала его, но оно существует в иных видах, корыстолюбие же и алчность остаются теми, что и прежде. Кроме того, теперь нередко работают по договору, а в руках незначительного числа сосредоточено столько отраслей производства, что считанные богачи могут держать множество бедных под игом, которое немногим лучше рабства.
Чтобы преодолеть это зло, социалисты, рассчитывая на зависть бедных к богатым, предлагают уничтожить частную собственность и требуют, чтобы личное имущество стало общим и находилось в ведении государства или местных властей. Им кажется, что, передав собственность от частных лиц обществу, они исправят нынешние беды, ибо каждый гражданин будет иметь долю во всем, что ему может понадобиться. Однако предложения эти настолько непригодны, что, если выполнить их, рабочие пострадали бы первыми. К тому же они несправедливы; ведь, следуя им, пришлось бы ограбить законных владельцев, впустить государство туда, где ему не место, и совершено расстроить общественную жизнь.
Никак нельзя отрицать, что, когда человек работает за деньги, он стремится к тому, чтобы приобрести собственность и ею владеть. Если кто-то отдает другому силы и умение, он хочет за это получить то, что нужно ему для жизни, и явно предполагает приобрести законное право не только на вознаграждение, но и на то, чтобы вознаграждением этим распоряжаться.
Если он бережлив, копит деньги и, верности ради, помещает их в землю, земля его представляет лишь заработную плату в иной форме, а потому работающий человек должен распоряжаться тем, что приобретено таким образом, так же полно, как и платой, полученной за труд. Именно в этой области и состоит право собственности на землю и на недвижимость. Стало быть, стремясь передать обществу имущество частных лиц, социалисты посягают на интересы
44


ЛЕВ XIII
людей, живущих заработной платой, ибо лишают их свободы ею распоряжаться, отнимая тем самым надежду и возможность умножить свое состояние и улучшить условия жизни.
Еще важнее, однако, что подобные средства не согласуются с требованиями справедливости. Каждый человек имеет от природы право владеть собственностью, она ему принадлежит. [...]
Заботу о будущем незачем возлагать на государство. Человек древнее государства, а потому, по природе своей, вправе охранять и обеспечивать свою телесную жизнь прежде всех государств. Конечно, Бог даровал землю всему роду человеческому, но это нимало не отрицает частной собственности. От дал ее отнюдь не в том смысле, что всякий может делать с ней все, что хочет, а в том, что никакая ее часть не предназначалась кому-нибудь в особенности и пределы частного владения предоставлено было назначить человеческому промыслу и законам народов. Земля, разделенная между частными собственниками, не перестает удовлетворять нужды всех, ибо все живут тем, что она приносит. Люди, у которых нет земли, дают свой труд, так что мы вправе сказать, что всю жизнь человеческую поддерживает или труд на своей земле, или какой-нибудь другой труд, за который платят либо плодами земли, либо тем, что на них выменяли.
Это доказывает снова, что собственность согласна с законами природы. Все, что нужно для поддержания жизни и для физического благополучия, земля производит в изобилии, но лишь тогда, когда человек обрабатывает ее с заботою и искусством. Прилагая деятельность духа и силы тела к добыванию плодов природы, он делает своею ту часть природы, которую обрабатывал и на которую наложил отпечаток своей личности; а потому справедливо, чтобы он владел этой частью, как своей собственной, и мог спокойно удерживать ее за собой. [...]
Права, о которых мы говорим, становятся много очевидней, если рассматривать их с точки зрения семейных и общественных обязанностей.
Избирая род жизни, каждый волен, бесспорно, и последовать совету Иисуса Христа относительно девства, и связать себя узами брака. Никакой человеческий закон не может отменить изначального и естественного права на брачную жизнь или как-либо ограничить главную и основную цель брака, от начала установленную Богом: «Плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1: 28). Так образуется семья, сообщество домашних — малочисленное, но истинное
45


ЛЕВ XIII
«общество», предшествующее всем государствам и народам, со своими правами и обязанностями, совершенно независимыми от государства.
Стало быть, право собственности, естественно принадлежащее отдельным лицам, должно принадлежать и человеку в качестве главы семейства; более того, право это должно увеличиваться соответственно тому, как растут его обязанности. Ведь по священнейшему закону природы отец обязан кормить и содержать тех, кого он породил; точно так же природа требует, чтобы дети, которые как бы продолжают и расширяют личность отца, получили от него все, без чего они не смогли бы достойно охранять себя от нужды и нищеты в превратностях земной жизни. Но отец может осуществить все это, лишь владея прибыльной собственностью, которую волен передать детям. Мы уже говорили, что семья, как и государство, — истинное сообщество, и управляется оно собственной, а именно отцовской властью. Поэтому, не выходя за пределы своих целей, она по меньшей мере имеет равные с гражданским обществом права на изыскание и использование того, без чего она не сможет жить в безопасности и справедливой свободе. Мы говорим «по меньшей мере равные», ибо семейный союз, по самой сути своей и по происхождению, первоначальнее союза гражданского, а потому права его и обязанности, им налагаемые, древнее и со- природнее человеку, чем права и обязанности гражданские. Если бы, вступая в гражданское сообщество, отдельные люди и их семьи встречали помеху, а не содействие и права их нарушали, а не защищали, им следовало бы скорее избегать, чем искать, такого сообщества.
Поэтому тяжело и опасно заблуждается тот, кто думает, что гражданская власть должна по своему усмотрению ведать семейными делами и вмешиваться в частную жизнь. Правда, если семья в таком положении, что не может сама себе помочь, будет справедливо, чтобы общество оказало ей поддержку, ибо каждая семья — часть государства. Если же в семье грубо нарушают взаимные права, гражданская власть должна восстановить их, ибо, поступая так, она не отнимает прав у гражданина, но по справедливости оберегает их и утверждает. Однако дальше власть заходить не вправе; природа велит остановиться именно здесь. Государство не может ни отменить, ни поглотить власть отеческую, ибо она проистекает из того же источника, что и человеческая жизнь. [...]
Отсюда явствует, что главное основание социализма, общность имущества, следует всецело отвергнуть, ибо это
46


ЛЕВ XIII
причинило бы вред именно тем, кому должно бы принести пользу, стало бы в противоречие с естественными правами человека и внесло бы смуту в общественную жизнь. Стало быть, стремясь облегчить положение народных масс, мы должны признать первым и основным принципом нерушимость частной собственности. Только тогда сможем мы искать врачующее средство. [...]
I. 	ЦЕРКОВЬ
Мы с уверенностью касаемся этого предмета и в силу принадлежащего Нам права, ибо никак нельзя действительно решить рабочий вопрос без содействия религии и Церкви. Главный охранитель веры и раздаятель духовных благ, исходящих от Церкви, не может молчать, не пренебрегая долгом верховного апостольского служения. Без сомнения, такой важный вопрос требует внимания и других лиц — правителей государства, хозяев зажиточных людей и самих рабочих, которых Мы защищаем. Однако Мы утверждаем без колебаний, что все усилия будут тщетны, если Церковь останется в стороне. Ведь именно она провозглашает то Евангельское учение, которое может положить конец борьбе или хотя бы уменьшить ее жестокость; именно она стремится не только просветить умы, но и руководить жизнью, поведением; именно она улучшает и облегчает положение рабочего множеством полезных учреждений, всячески призывая все классы обсудить вместе с нею и как можно лучше удовлетворить требования рабочих; именно она утверждает, что для достижения цели необходимо, соблюдая меру и степень, обращаться к помощи закона и государственной власти.
Прежде всего следует принять, что человеческая природа должна оставаться такой, как она есть. Невозможно привести всех к одному уровню. Борьба с природою тщетна, как бы социалисты ни напрягали свои силы. Между людьми естественно существуют бесчисленные различия, и весьма глубокие; люди отличаются друг от друга способностями, прилежанием, здоровьем, силою, а из неравенства этого неизбежно вытекает неравенство в образе жизни. Такое неравенство отнюдь не препятствует благополучию частных лиц и государства, ибо государственная и общественная жизнь может поддерживаться только тогда, когда в государстве и обществе наличествуют разные способности и каждый служит общему благу, исходя из своих, особых дарований. [...]
Многие впадают в великое заблуждение, полагая, что один класс общества естественно враждебен другому; что
47


ЛЕВ XIII
сама природа велела богатым и бедным постоянно воевать друг с другом. Взгляд этот неразумен и ложен, истина прямо противоположна ему. Как симметрия человеческого тела обусловлена расположением его частей, так и в государстве, по самой природе, классы эти должны жить в полном согласии, приспосабливаясь друг к другу и поддерживая равновесие целого. Каждый нуждается в другом; капитал не может обойтись без труда, труд — без капитала. Взаимное согласие рождает лад и порядок, непрерывная же борьба разрешается смутой и одичанием. Стремясь воспрепятствовать такой борьбе и самой возможности ее, христианство прилагает самые разные, самые высокие силы. Прежде всего ничто не может лучше, чем вера, которую хранит и толкует Церковь, примирить богатых и бедных, напоминая каждому классу об обязанностях к другому, особенно же — о справедливости. Так, она учит сельских и городских рабочих честно и по- доброму выполнять справедливые обязательства, не портить хозяйского имущества, не обижать хозяина; не прибегать к насилию и не заводить мятежей и беспорядков; не якшаться с сомнительными людьми, которые смущают народ коварными посулами и пустыми надеждами, приводящими лишь к разорению и запоздалому раскаянию. Богатых же людей и хозяев она учит, что рабочие — не рабы; что в каждом надо уважать достоинство человека и христианина; что, если внимать голосу здравого смысла и христианского учения, труд не позорен, а почетен, ибо дает человеку возможность достойно поддерживать свою жизнь; что позорно и бесчеловечно обращаться с людьми, как с собственностью, при помощи которой можно наживать деньги, или видеть в них просто мускулы, физическую силу. [...]
Если бы христианские наставления обрели власть, оба этих класса соединились бы не только узами дружбы, но и узами любви, ибо поняли бы и ощутили, что все люди — дети единого Отца, то есть Бога; что у всех — одна и та же конечная цель.
[...] Когда общество погибает, людям, желающим спасти его, можно дать лишь один совет: верните его к тем принципам, которые дали ему начало; ибо целью и средством совершенствования любого человеческого союза бывает стремление к тому, ради чего он установлен, и деятельность его вдохновляется тем, ради чего он основан. Всякое уклонение от первоначального устройства — болезнь, возврат — исцеление. Это можно с полным правом сказать и о государстве вообще, и о тех многочисленных его гражданах, которые кормятся своим трудом.
48


ЛЕВ XIII
Не надо думать, что, заботясь о духовных нуждах своих детей, Церковь пренебрегает их временным, земным благополучием. Она желает, например, чтобы неимущие жили лучше, не в скудости и нищете, и всячески этого добивается, отнюдь не мало содействуя тем, что призывает людей к добродетели и воспитывает их нравственно. Христианская нравственность, если соблюдать ее полностью, сама собой приводит к известному благоденствию, ибо к ней благоволит Бог, Источник всякого блага. Она сильна сдержать стремление к богатству и страсть к наслаждениям — два порока, из-за которых человек несчастен среди изобилия. «Корень всех зол есть сребролюбие» (1 Тим. 6:10). Она побуждает бережно обращаться со своим скудным имуществом и упорствовать в воздержании, а также удерживает от пороков, которые поглощают не только скромные, но и огромные состояния, нередко уничтожая целые наследства.
Кроме того, ради неимущих Церковь учреждает и поддерживает все, что, по мнению ее, облегчит их участь. И здесь она достигала таких успехов, что даже враги ее хвалили. Братская любовь первых христиан была так сильна, что те, кто побогаче, отказывались от имущества, чтобы помочь братьям; потому и «не было между ними никого нуждающегося» (Деян. 4:34). [...]
2. 	ГОСУДАРСТВО
(...] Поэтому рассмотрим, что должно делать государство для устранения указанного зла. Под государством мы понимаем здесь не форму правления того или иного народа, а то, что и следует под государством понимать, т. е. всякое правление, согласующееся со здравым смыслом, с естественным законом и с теми предписаниями Божественной мудрости, которые мы изложили в Энциклике о христианском государственном устройстве. Тем самым правители государства прежде всего должны заботиться о том, чтобы законы и учреждения, порядки и управление вели к общественному и частному благу. Заботу эту никогда не должны упускать из виду мудрые государственные деятели, ибо в ней — первая цель правительств. Благоденствию и процветанию государства содействуют главным образом нравственность, упорядоченная семейная жизнь, уважение к вере и справедливости, умеренность, равное распределение общественных повинностей, успехи наук и промышленности, процветание земледелия — все, что делает граждан благонравнее и счастливее. Поэтому во власти правителя заботиться о благе
49


ЛЕВ XIII
всех сословий, особенно же — о трудящихся и обездоленных; он может делать это в силу своих обязанностей, нимало не подавая повода к упрекам в незаконном вмешательстве, ибо долг государства — охранять общее благо. Чем больше дают работникам общие законы страны, тем меньше придется изыскивать особых средств для помощи нуждающимся.
Нельзя упускать из виду и другое, более глубокое соображение. Государству равно дороги интересы богатого и бедного. Бедные, как и богатые,— составные части государства, живые члены, которые через семью объединяются в живое тело. Едва ли нужно говорить, что бедных — намного больше. Неразумно покровительствовать одной части граждан, пренебрегая другой; стало быть, правители должны заботиться о благе и выгодах рабочего класса, иначе будет нарушен закон справедливости, требующий, чтобы каждому воздавали должное. [...]
Хотя все граждане без исключения могут и должны содействовать общему благу, в котором отдельные лица обретают такую пользу для себя, не надо думать, что содействие это одинаково. Как бы ни менялись формы правления в государстве, всегда останутся различие и неравенство; общество и немыслимо без этих различий. Нельзя обойтись без людей, которые ведали бы общими делами, составляли законы, вершили суд, руководили народом во время мира и защищали его во время войны. Конечно, они должны занимать особое положение и пользоваться наибольшим почетом, ибо дело их чрезвычайно важно для страны. Те, кто занимается торговлей и ремеслами, содействуют благосостоянию иным путем, но и они, хотя и не так непосредственно, оказывают народу в высшей степени важные услуги. Говоря о том, что целью общества должно быть усовершенствование людей, мы утверждали, что главное благо его — добродетель.
[...] Для того же, чтобы поддерживать материальное благосостояние, наиболее производителен и безусловно необходим труд неимущих, их умение и сила, которую они прилагают к обработке земли и работе на фабриках. В сущности их сотрудничество так важно, что лишь благодаря их труду обогащаются государства. Тем самым по справедливости правительство должно заботливо охранять интересы более бедных жителей, чтобы люди, содействующие в такой мере благосостоянию общества, сами пользовались благами, которые они создают, — приличным жилищем, одеждой, пропитанием; чтобы здоровье их не подвергалось опасности и жизнь вообще была менее тяжкой, более сносной. Не надо
50


ЛЕВ XIII
думать, что такие заботы повредят чьим-нибудь интересам: они полезны для всех; обществу лучше, если избавятся от нищеты те, от кого оно так зависит.
Мы сказали, что государство не должно поглощать личности или семьи — личность и семья должны сохранять полную свободу действий, поскольку она совместима с общим благом и интересами других людей. Однако правители должны ревностно оберегать общество и все его части: оберегать общество, ибо его сохранение и есть по преимуществу дело высших властей, а ради его целости и существуют правительства; оберегать части, ибо и разум, и Евангелие согласно учат, что целью государственного правления должно быть не преимущество правителя, а благо тех, кем он правит. Дар власти — от Бога, это как бы подобие наивысшего из всех главенств, и проявляться он должен так, как проявляется власть Божия, — с отеческой заботой, которая не только руководит целым, но и касается всех частностей. [...]
Нужно свято уважать права, чьи бы они ни были. Общественная власть обязана предупреждать и наказывать их нарушение, равно как и охранять их у каждого. Однако, если речь идет об охране частных прав, следует особенно печься о неимущих и беспомощных. Те, кто богаче, могут защитить себя, им не так нужна помощь государства. Бедным же опереться не на что, кроме государственной власти. Поэтому она должна уделять особое внимание людям, живущим своим трудом, ибо именно они — слабые и нуждающиеся.
Однако рассмотрим отдельно, когда именно государство вправе вмешаться. Прежде всего утвердим, что власть и законы должны всемерно охранять частную собственность. В наше алчное, жадное время очень важно удержать народ на пути долга, ибо, хотя всякий волен стремиться к улучшению жизни, справедливость и общее благо не позволяют, чтобы кто-то захватывал то, что принадлежит другому, или под пустым, смехотворным предлогом полного равенства посягал на чужое достояние. Несомненно, огромная часть трудящегося люда предпочитает улучшать свою жизнь честным трудом, не обижая других. Но люди, пропитанные ложными учениями и жаждущие революционных перемен, направляют все свои силы к тому, чтобы вызвать мятеж и установить политику насилия. Государственная власть должна обуздать возмутителей, оградить рабочих от заразы, законных собственников — от грабежа.
Обычно рабочие прибегают к стачке или потому, что слишком продолжителен рабочий день, или потому, что
51


ЛЕВ XIII
слишком тяжела работа, или потому, что они считают плату недостаточной. Тяжелые последствия этого явления надо предупреждать врачующими мерами, ибо остановки в работе не только наносят ущерб хозяевам и даже рабочим, но и чрезвычайно вредят торговле и интересам всего населения. Кроме того, стачки нередко приводят к насилиям и беспорядкам, грозя общественному спокойствию. Законы должны предупреждать самое возникновение этих смут и всячески устранять причины, приводящие к столкновению между рабочими и владельцами заводов.
Рабочие имеют много прав, которые должна охранять государственная власть. В первую очередь это духовные блага.
[...] Он [человек] обязан прекращать всякие дела и работы в воскресенье и в праздничные дни. Такой отдых от труда не потворство лености, тем более — не повод к расточительству и излишеству, как желали бы многие; он освящен верой. Отдых, соединенный с благоговением, располагает забыть на время суету повседневной жизни и направить мысли на блага небесные и на богослужение, которое составляет первую нашу обязанность к Предвечному. [...]
Если мы обратимся теперь к предметам внешним и телесным, важнее всего оградить бедных рабочих от жестокости хищных хозяев, для которых люди — просто средство наживы. Несправедливо и бесчеловечно изнурять людей чрезмерной работой, притупляя их разум и истощая их тело. Силы человека, как и вся его природа, ограниченны и не могут перейти определенного предела. Работа и упражнение развивают их, но лишь тогда, когда есть и должный перерыв, и надлежащий отдых. Стало быть, повседневный труд надо налаживать так, чтобы он не длился дольше, чем позволяют человеческие силы. Сколько раз и надолго ли надо прерывать работу, зависит от ее природы, от обстоятельств и от здоровья или силы рабочих. У тех, кто трудится в рудниках и каменоломнях, в недрах земли, рабочий день должен быть короче, ибо труд их тяжелее и вреднее. Надо учитывать и время года, ибо нередко бывает, что труд, выносимый в одно время, невыносим или очень тяжел в другое. Наконец, труд, посильный для взрослого мужчины, не может стать нормой для женщины или ребенка. Надо особенно печься о том, чтобы дети не работали в мастерских и на фабриках, пока не окрепнут их тела и души. Женщинам не годятся многие виды фабричных работ, ибо женщина по природе приспособлена для работы домашней, которая лучше всего охраняет ее скромность и способствует доброму воспитанию
52


ЛЕВ XIII
детей и благу семьи. Как общее правило надо принять, что и досуг и отдых должны соответствовать расходу сил; расход этот нужно покрывать, прекращая работу. [...]
Теперь мы подходим к очень важному предмету, о котором, во избежание крайностей, необходимо иметь верное представление. Говорят, что заработная плата устанавливается через свободный договор, и потому владелец промышленного предприятия уплачивает рабочему обещанное, исполняет свой долг и не обязан делать ничего больше. Несправедливость могла бы возникнуть лишь в том случае, если бы хозяин не уплатил полностью или рабочий не выполнил работы. Только тогда должно вмешаться государство и проследить, чтобы каждый получил положенное. [...]
Поэтому у человеческого труда две особенности, две характерные черты. Прежде всего он личный, ибо проявление индивидуальной силы принадлежит тому, кто ее тратит ради известной личной выгоды. Кроме того, он — необходимый, ибо без плодов его человек жить не может, а самосохранение — закон природы, не подчиняться которому грешно. Если мы примем в соображение только то, что труд — личный, рабочий, без сомнения, вправе довольствоваться какой угодно платой, ибо, как он волен работать или не работать, так он волен и брать за свой труд мало или вовсе ничего. Но труд еще и необходим, а это меняет самую суть дела. Сохранение жизни — священный долг каждого, нарушение его — преступно. Отсюда следует, что каждый вправе приобретать необходимое для жизни; бедный же может приобретать не иначе как своим трудом, в виде заработной платы.
Поэтому, хотя хозяева и рабочие свободны соглашаться о заработной плате, у свободы этой есть пределы. Предписание природы более повелительное и древнее, чем какие бы то ни было договоры между людьми, требует, чтобы вознаграждение, получаемое рабочим, было достаточным для приличной и скромной жизни. Если, поневоле или страшась большего зла, рабочий соглашается на худшие условия, так как хозяин или подрядчик отказывают ему в лучших, он — жертва насилия и несправедливости. В таких и подобных случаях (скажем, когда встает вопрос о продолжительности рабочего дня или о санитарных условиях) желательно избегать государственного вмешательства, особенно из-за крайних различий в условиях времени и места. Лучше обращаться за содействием к учреждениям, о которых сейчас пойдет речь, или как-то иначе охранять интересы людей, живущих на заработную плату.
53


ЛЕВ XIII
Если рабочий зарабатывает достаточно, чтобы обеспечить себе, жене и детям умеренное благосостояние, то, при должном благоразумии, он без труда научится бережливости и сможет обзавестись скромной собственностью, побуждаемый к тому природой. Мы видели, что рабочий вопрос нельзя разрешить, не приняв за принцип священность и неприкосновенность частной собственности. Следовательно, закон должен благоприятствовать праву на нее и побуждать возможно большее число граждан к тому, чтобы они стали собственниками.
Это привело бы к множеству благодетельных результатов, прежде всего — к более равномерному распределению собственности. Вследствие перемен и революций общество разделилось на две касты, и пропасть между ними все шире. С одной стороны, образовался класс, владеющий богатством и потому обладающий силою, который держит в руках промышленность и торговлю, заправляет к своей выгоде и по своему усмотрению всеми источниками богатства и сильно влияет на самые органы власти. С другой стороны, есть нуждающаяся и обездоленная масса, озлобленная страданиями и всегда готовая к возмущениям. Если поощрять среди рабочих стремление участвовать во владении землей, между этими классами был бы перекинут мост, сократилось бы расстояние между большим богатством и глубокой бедностью. [...]
3. 	ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ СОЮЗЫ
Хозяева и рабочие могут немало сделать и сами при помощи учреждений и обществ, которые стремятся помогать нуждающимся и сводят ближе оба сословия. Тут можно упомянуть общества взаимной поддержки, общества, основанные частными лицами для страхования рабочих, их вдов и сирот на случай бедствия, болезни или смерти, и попечительства или учреждения, пекущиеся о детях, подростках и престарелых.
Важнее всего союзы рабочих, которые в сущности заключают в себе все остальное. История свидетельствует, что ремесленные цехи прежних веков достигали многого. Они не только приносили немалую пользу рабочим, но и помогали совершенствовать мастерство, как видно из многочисленных памятников. Такие союзы должны быть сообразованы с требованиями времени, в котором мы живем, поскольку теперь можно получить лучшее образование, обычаи изменились, потребностей стало больше. Отрадно отметить, что уже
54


ЛЕВ XIII
немало союзов, в которые входят одни рабочие или рабочие и хозяева вместе; тем не менее их недостает, и весьма желательно, чтобы они умножились и усилили свою деятельность. [...]
От государства эти общества отличаются тем, что их непосредственные цели различны. Гражданское общество, или государство, существует ради общего блага и потому имеет дело с интересами всех и лишь в надлежащем месте и надлежащей мере — с интересами отдельных людей. «Оно называется общим», потому что в нем «люди делают сообща одно общее дело». [...]
Конечно, бывают случаи, когда закон должен вмешаться и не допустить союза, например если люди соединяются для очевидно дурных, несправедливых или опасных целей. Тогда общественная власть вправе воспрепятствовать образованию союзов или распустить их. Однако надо всячески стараться о том, чтобы не нарушать права частных лиц или не принять несправедливых мер под предлогом общественной пользы. Законы обязательны лишь тогда, когда они согласуются со справедливостью, тем самым — с вечным законом. [...]
Разных союзов, особенно рабочих, теперь гораздо больше, чем прежде. Не будем говорить обо всех, входя в подробности, касающиеся их происхождения, целей и средств. Однако немало свидетельств о том, что многие из них направляемы невидимыми вожаками, осуществляющими в них принципы, противные христианству и общественному благу. Они пытаются захватить все поле трудовой деятельности и вынуждают рабочих либо присоединиться к ним, либо голодать. При таких обстоятельствах рабочие-христиане вынуждены либо войти в союз, где может подвергаться опасности их религиозная жизнь, либо основать свои союзы — соединить силы и смело свергнуть иго несправедливого и невыносимого угнетения. Конечно, всякий, кто не желает подвергать крайней опасности наивысшее наше благо, предпочтет второе решение.
[...] Итак, пусть наши союзы, прежде всего и по преимуществу, обращаются к Богу; пусть религиозное наставление занимает в них первое место, пусть каждый из членов союза заботливо обучается тому, что составляет его обязанности к Богу, чему он верит, на что надеется и что ведет его к вечному спасению. Пусть каждый рабочий с особенным вниманием остерегается ошибочных мнений и ложных учений и укрепляется в противодействии им. Пусть рабочие
55


ЛЕВ XIII
побуждаются и приучаются к богослужению, к ревностному отправлению религиозных обязанностей и, между прочим, к чествованию воскресных и праздничных дней. Пусть они учатся почитать и любить святую Церковь, нашу общую Матерь, ибо повиноваться ее наставлениям и соблюдать ее таинства — средство, преподанное Богом для прощения грехов и освящения жизни.
Признав религию основой рабочих союзов, мы определим теперь, каковы должны быть отношения их членов друг к другу, чтобы они могли жить в дружбе и вести свои дела успешно и счастливо. Должности и обязанности в союзе следует распределять, имея в виду благо всего союза, и притом так, чтобы разница степеней и положений никоим образом не препятствовала единодушию и благорасположению. Должностных лиц следует назначать с осторожностью и разбором, и обязанности каждого из них надо заботливо определять, чтобы никому из членов не было обиды. Общие суммы следует распределять с полным беспристрастием так, чтобы каждый член получал вспомоществование в соответствии с его нуждами. Надо тщательно согласовать права и обязанности хозяев с правами и обязанностями рабочих. На тот случай, если бы хозяин или рабочий стал считать себя в чем-либо обиженным, хорошо бы иметь особый комитет, составленный из честных и разумных членов союза, который решал бы дело по его правилам. Кроме всего прочего союзы должны стараться о том, чтобы у рабочих весь год была работа, и образовать фонд, из которого члены могли бы получать пособие не только в совсем исключительных случаях, но и в болезни, в старости или в несчастий. [...]
В наши дни вопрос о положении рабочих весьма злободневен, и ничто не представляет большего интереса для всех классов общества, чем его разумное и справедливое разрешение. Но для христианских рабочих нетрудно будет решить его, если они, учреждая союзы, станут избирать мудрых руководителей и следовать по тому пути, по которому с такою выгодою для себя и общества шли их отцы ранее их.
[...] Сколько людей с разбитой душой и истощенным телом рады бы освободиться от столь унизительного рабства! Но ложный стыд или страх перед голодом препятствует такому шагу. Католические союзы могли бы оказать им неисчислимые услуги, помогая выбраться из беды и предоставляя раскаявшимся общение веры и надежное покровительство.
56


ЛЕВ XIII
* * *
Что же до Церкви, то в ее помощи никогда не будет недостатка, и вмешательство ее будет гем плодотворнее, чем меньше стеснена ее свобода действий. Пусть этого никогда не забывают люди, на которых возложена обязанность заботиться об общем благосостоянии. [...]
Всем вам, досточтимые братья, вашему духовенству и народу, как залог Божиих щедрот и свидетельство Нашего благорасположения, от всего сердца Мы шлем во имя Господа апостольское благословение.
Дано у св. Петра в Риме, мая пятнадцатого дня, 1891 года, Нашего первосвященнического служения в год четырнадцатый.
ЛЕВ XIII ПАПА
Печатается по: 100 лет социального христианского учения. М., 1991.
С. 6—24.


Парето Вильфредо
(1848— 1923) — итальянский социолог и политэконом. Главное в социологической концепции Парето — взгляд на общество как на систему, находящуюся в состоянии подвижного равновесия в результате взаимодействия множества различных элементов, важнейшие из которых — так называемые остатки (residui) и деривации, производные (derivazioni). «Остатки» у Парето — это чувства, страсти, инстинкты, детерминирующие социальное поведение человека, «деривации» — идеологии, верования, различные формы псевдологического объяснения нелогических, обусловленных психофизическими особенностями действий индивидов. «Остатки» I и II классов (а всего классов — 6) играют главную роль в определении социального поведения человека. «Остатки» I класса он назвал инстинктом комбинаций, «остатки» II класса — постоянством агрегатов. Именно их противоборством (как инстинктов изменений и консерватизма) Парето объяснял ход мировой истории. «Остатки» в концепции Парето лежат в основе деления общества на элиту и неэлиту. Принятое в мировой политологии определение элиты принадлежит именно Парето, подробно проанализировавшему ее природу, состав, функции. В «циркуляции» (круговороте) элит он видит основную движущую силу общественного развития. Большое значение для политической науки имел также его анализ форм и способов правления, которые он классифицировал в зависимости от желания и умения правящего класса использовать в качестве основных инструментов власти силу и согласие. Основной труд В. Парето — трехтомный «Трактат по общей социологии», впервые опубликованный в 1916 г. во Флоренции. В 1920 г. вышел его сокращенный вариант «Компендиум по общей социологии». (Текст подобран и переведен с итальянского Т. В. Павловой.)
58


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
КОМПЕНДИУМ ПО ОБЩЕЙ СОЦИОЛОГИИ
[...] 791. Социальная гетерогенность и циркуляция различных групп общества
Мы уже не раз сталкивались с социальной гетерогенностью, и нам еще придется много ею заниматься, чтобы рассмотреть условия социального равновесия; следует поэтому подготовить почву для ее объяснения, специально порассуждав здесь по данному поводу.
Можно трактовать социальную гетерогенность и циркуляцию различных групп общества по отдельности, но поскольку в реальности данные феномены взаимосвязаны, то во избежание повторений, вероятно, следует анализировать их вместе. Нравится это некоторым теоретикам или нет, фактически человеческое общество неоднородно; люди различны физически, морально и интеллектуально. Мы намереваемся исследовать здесь реальные феномены, поэтому должны учитывать данное обстоятельство, а также принимать во внимание и другой фактор, а именно что социальные классы не отделены друг от друга полностью даже там, где существуют касты, и что в современных цивилизованных нациях между ними происходит интенсивная циркуляция. Невозможно углубить в должной степени тему, касающуюся различий между многочисленными социальными группами и бесчисленных способов их смешения. Поэтому следует, как обычно, когда нет возможности добиться большего, удовольствоваться меньшим и упростить проблему, с тем чтобы сделать ее более доступной для исследования. Мы будем рассматривать данную проблему только в связи с социальным равновесием и попытаемся свести к минимуму количество групп и способов циркуляции, объединяя феномены, проявляющие себя тем или иным образом как аналогичные.
792. 	Элиты 1 и их циркуляция
Начнем с теоретического определения данного феномена, точного, насколько это возможно; затем рассмотрим практические ситуации, необходимые для анализа в первом приближении. Мы пока не касаемся хорошей или плохой, полезной или вредной, похвальной или достойной порицания природы человеческих характеров; обратим внимание лишь на тот уровень, которым они обладают: низкий, посредственный, высокий, или, точнее, на то, какой индекс может быть присвоен каждому человеку в соответствии с вышеобозначен- ным уровнем его характера.
59


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
Итак, предположим, что в каждой сфере человеческой деятельности каждому индивиду присваивается индекс его способностей, подобно экзаменационным оценкам. Например, самому лучшему специалисту дается индекс 10, такому, которому не удается получить ни одного клиента,— 1 и, наконец, кретину — 0. Тому, кто сумел нажить миллионы (неважно, честно или нечестно),— 10, зарабатывающему тысячи лир — 6, тому, кто едва не умирает с голода, — 1, а находящемуся в приюте нищих — 0. Женщине, занимающейся политикой, сумевшей снискать доверие влиятельного лица и участвующей в его управлении общественными делами, как, например, Аспазия при Перикле, Ментенон при Людовике XIV, Помпадур при Людовике XV, дадим какой- либо высокий индекс, например 8 или 9; потаскухе, удовлетворяющей лишь чувственность подобных людей и не оказывающей никакого влияния на управление, поставим 0. Ловкому жулику, обманывающему людей и не попадающему при этом под действие уголовного кодекса, поставим 8, 9 и 10, в зависимости от числа простофиль, которых он заманил в свои сети, и количества вытянутых из них денег; нищему воришке, укравшему один столовый прибор у трактирщика и к тому же позволившему карабинерам схватить себя, дадим индекс 1. Такому поэту, как Кардуччи,— 8 или 9, в зависимости от вкусов; рифмоплету, декламация стихов которого обращает людей в бегство, поставим 0. Что касается шахматистов, то мы могли бы получить более точные индексы, исходя из того, сколько и каких партий они выиграли. И так далее, для всех сфер деятельности человека.
Обратим внимание на то, что речь идет о фактическом, а не о потенциальном состоянии. Если на экзамене по английскому языку кто-нибудь скажет: «Если бы я захотел, я смог бы отлично знать английский; я его не знаю, поскольку не хотел его учить», то экзаменатор ответит: «Мне совершенно не важно, почему вы его не знаете, вы его не знаете, и я вам ставлю 0». Подобным образом тому, кто сказал бы: «Этот человек не ворует не потому, что он не смог бы, но потому, что он порядочный», мы бы ответили: «Очень хорошо, мы воздаем ему хвалу, но как вору мы ставим ему 0»
Некоторые преклоняются перед Наполеоном I, как перед богом, а есть такие, которые ненавидят его как последнего преступника. Кто прав? Мы не хотим отвечать на этот вопрос, связанный с совершенно другой темой. Каким бы, хорошим или плохим, ни был Наполеон I, он, несомненно, не был кретином, а также малозначимым человеком, каких миллионы; он обладал исключительными качествами, и это¬
60


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
го достаточно, чтобы мы поместили его на высокий уровень, не желая при этом даже в минимальной степени нанести вред решению проблем, связанных с этической оценкой таких качеств и их социальной полезности.
В целом здесь, как обычно, мы воспользуемся методом научного анализа, согласно которому исследуемая тема делится на части и каждая из частей изучается по отдельности. Необходимо также вместо пунктуального рассмотрения малозначимых вариаций чисел обратиться к значимым вариациям крупных классов, подобно тому как на экзаменах отличаются сдавшие экзамен от проваливших его и как в соответствии с возрастом различаются дети, молодежь и старики.
Таким образом мы составим класс тех, кто имеет наиболее высокие индексы в своей сфере деятельности, который мы назовем избранным классом, элитой (élite); подразумевается, что граница, отделяющая ее от остального населения, не является и не может являться точной, подобно тому как неточна граница между юностью и зрелым возрастом, что, однако, не означает, что бесполезно рассматривать эти различия.
793. Для исследования, которым мы занимаемся,— исследования социального равновесия — полезно также разделить этот класс на две части; выделим тех, кто прямо или косвенно играет заметную роль в управлении обществом и составляет правящую элиту; остальные образуют неуправляющую элиту.
Например, знаменитый шахматист, конечно, входит в элиту; однако столь же очевидно, что его заслуги в шахматах не открывают ему путь к участию в управлении обществом; следовательно, если это не связано с какими-то другими его качествами, то он не принадлежит к правящей элите. Любовницы абсолютных монархов часто принадлежат к элите благодаря либо красоте, либо уму, однако лишь некоторые из них, обладавшие к тому же особыми способностями в сфере политики, принимали участие в управлении.
Итак, мы имеем две страты населения, а именно: 1) низшая страта, неэлита, относительно которой мы пока не выясняем, какую роль она может играть в управлении; 2) высшая страта, элита, делящаяся на две части: (а) правящая элита; (Ь) неуправляющая элита.
794. На практике не существует экзаменов для определения места каждого индивида в этих стратах; их отсутствие восполняется другими средствами, с помощью своего рода этикеток, которые более или менее достигают данной цели.
61


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
Подобные этикетки существуют также и там, где есть экзамены. Например, этикетка адвоката обозначает человека, который должен знать закон, и часто действительно его знает, но иногда не обладает необходимыми знаниями. Аналогичным образом в правящую элиту входят люди с этикетками о принадлежности к политической службе достаточно высокого уровня, например министры, сенаторы, депутаты, начальники отделов министерств, председатели апелляционных судов, генералы, полковники, однако при этом необходимо исключить тех, кому удалось проникнуть в их ряды, не имея соответствующих полученной этикетке качеств.
Таких исключений гораздо больше, чем в случаях с врачами, инженерами или же теми, кто стал богатым благодаря своему мастерству, кто обнаружил свой талант в музыке, литературе и т. п., в частности, потому, что во всех этих сферах человеческой деятельности этикетку получает непосредственно каждый индивид, в то время как у элиты часть этикеток передается по наследству, как, например, свя- заные с богатством. В прошлом и в правящей элите были также наследовавшие свое положение, сейчас таковыми являются лишь монархи; однако если наследование в прямом смысле исчезло, то оно все еще сохраняет свое значение косвенным образом. В ряде стран унаследовавший крупное состояние легко получает назначение сенатором или избирается депутатом, покупая избирателей и обольщая их, изображая себя, если это требуется, ярым демократом, социалистом, анархистом. Богатство, родственные связи, отношения играют роль также во многих других случаях и делают возможным получение этикетки о принадлежности к элите в целом или к правящей элите в частности тем, кто не должен был бы ее иметь.
795. В случае когда социальной общностью является семья, этикетка главы семьи служит тем, кто в нее входит. В Риме тот, кто становился императором, как правило, включал своих вольноотпущенников в высший класс, более того, часто — в правящую элиту. Впрочем, некоторые или многие из этих вольноотпущенников, участвовавших в управлении, обладали хорошими или плохими качествами, для того чтобы заслужить собственной доблестью этикетку, дарованную цезарем.
796. Если бы все эти отклонения от основной модели были малозначительными, то ими можно было бы пренебречь, как на практике ими пренебрегают в тех случаях, когда для отправления определенной службы требуется диплом. Известно, что некоторые люди имеют дипломы незас¬
62


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
луженно; но в конце концов опыт показывает, что в общем это обстоятельство можно не учитывать. По крайней мере можно не учитывать в некоторых аспектах — там, где они составляли бы относительно постоянное число, т. е. там, где мало что или ничего не меняло бы пропорцию по отношению к классу в целом людей, обладающих его этикеткой, не имея для этого необходимых качеств. Однако реальное положение вещей в нашем обществе, с которым нам приходится сталкиваться, отличается от двух описанных ситуаций. Отклонений не настолько мало, чтобы ими можно было пренебречь; их число меняется, и отсюда проистекают очень важные для поддержания социального равновесия проблемы; поэтому следует изучать их специально. Кроме того, необходимо понять, каким образом смешиваются различные группы населения. Тот, кто из одной группы переходит в другую, приносит с собой, как правило, определенные склонности, чувства, предрасположенности, приобретенные в той группе, из которой он происходит; и с этим обстоятельством следует считаться. Подобный феномен в том случае, когда рассматриваются только две группы — элита и неэлита, называется «циркуляция элит» (circulation des élites).
797. В заключение мы должны прежде всего рассмотреть: 1) внутри одной и той же группы — в какой пропорции с целым находятся те, кто номинально входит в нее, не обладая качествами, необходимыми для того, чтобы по праву принадлежать к ней, 2) между различными группами — каким образом происходят переходы из одной в другую и насколько интенсивно это движение или же какова скорость циркуляции.
798. Скорость циркуляции следует рассматривать не только абсолютным образом, но и в ее соотношении со спросом и предложением некоторых элементов. Например, страна, всегда жившая в мире, не нуждается в том, чтобы в правящий класс входило большое число воинов, таким образом их производство может быть избыточным по отношению к потребности в них. Наступает состояние длительной войны, возникает потребность в большом количестве воинов; их производство, оставаясь на прежнем уровне, может оказаться недостаточным для удовлетворения потребности в них. Заметим, кстати, что это было одной из причин гибели многих аристократий.
799. Не следует путать правовую ситуацию с ситуацией фактической; только последняя, или почти только она, имеет значение для социального равновесия. Существуют многочисленные примеры закрытых с точки зрения закона каст,
63


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
в которые фактически происходят инфильтрации, и часто весьма обильные. С другой стороны, к чему каста, открытая с точки зрения закона, если в реальности отсутствуют условия, позволяющие войти в нее? Если всякий, кто обогащается, входит в правящий класс там, где никто не обогащается, то это равноценно тому, что этот класс закрыт; если обогащаются немногие, то это равноценно сложным препятствиям, которые поставил бы закон перед доступом в него. Подобный феномен наблюдался в конце существования Римской империи: тот, кто становился богатым, входил в сословие куриалов2, однако богатыми становились очень немногие.
С теоретической точки зрения мы должны рассматривать множество групп, на практике нам придется ограничиться наиболее важными. Продолжим последующие рассуждения, переходя от простого к сложному.
800. Высший и низший классы в целом
Самое простое, что мы можем сделать, — это разделить общество на две страты: высшую, в которую обычно входят управляющие, и низшую, где находятся управляемые. Этот факт, а также факт циркуляции индивидов между этими двумя стратами настолько очевидны, что во все времена они доступны даже малоопытному наблюдателю. Начиная с Платона, почувствовавшего эту проблему и урегулировавшего ее искусственным образом, многие рассуждали о «новых людях», «парвеню», и существует огромное количество посвященных им литературных произведений. Постараемся придать более точную форму уже высказанным в общем виде соображениям. Мы упоминали [...] о различном распределении остатков в разных социальных группах, и в особенности в высшем и низшем классах. Такая социальная гетерогенность — факт, который очевиден даже при поверхностном наблюдении.
801. Изменения остатков I и II классов, происходящие в социальных стратах, очень важны для установления равновесия. С помощью простого наблюдения обнаружилось, что они происходят в особой форме, а именно в форме изменения чувств, называемых религиозными, в высшей страте; было замечено, что в одни времена они ослабевали, а в другие — росли и что эти волны соответствовали значительным социальным изменениям. Можно описать данный феномен более точным образом, отметив, что в высшей страте остатки II класса мало изменяются за один раз, до тех пор пока через определенные промежутки времени они не увеличиваются благодаря массовому пополнению из низшей страты.
64


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
802. В конце существования Римской республики высшие классы имели весьма слабые религиозные чувства. Они значительно возросли благодаря попаданию в высшие классы людей из низших классов, иноземцев, вольноотпущенников, проникнувших туда в период Римской империи. Новый и значительный рост религиозных чувств наблюдался, когда во времена поздней империи правление перешло к бюрократии, происходившей из низших классов, и к военному плебсу; это было время, когда преобладание остатков II класса проявилось в упадке в литературе, искусстве и науках, а также в нашествии восточных религий, в особенности христианства.
803. Протестантская реформа XVI в., Английская революция времен Кромвеля, Французская революция 1789 г. представляют собой огромные религиозные волны, которые, родившись в низших классах, подавляют скептицизм высших классов. В наши дни Соединенные Штаты Америки, где очень интенсивно движение, выносящее наверх индивидов из низших классов, представляют нам народ, в котором значительную роль играют остатки II класса. В нем рождается множество странных религий, находящихся в противоречии с каким бы то ни было научным сознанием, как, например, «Христианская наука»3, и существуют лицемерные, навязывающие определенную мораль законы, подобные законам европейского средневековья.
804. В высшей страте общества, элите, номинально присутствуют некие группы людей, порой не вполне определенные, называющие себя аристократиями. В некоторых случаях большая часть принадлежащих к этим аристократиям действительно обладает качествами, необходимыми для того, чтобы в ней оставаться; в других же, напротив, значительное число входящих в аристократии лишены таких качеств. Они могут действовать с большей или меньшей эффективностью внутри правящей элиты или же могут быть исключены из нее.
805. Первоначально военная, религиозная аристократии, торговцы, плутократия, за небольшими исключениями, которые мы не рассматриваем, непременно должны были входить в элиту, и иногда она состояла из них полностью. Победоносный воин, процветающий торговец, обогащающийся плутократ являлись в обыденном смысле именно людьми высшего уровня, каждый в своем деле. Тогда этикетка соответствовала действительному качеству; но затем, со временем, произошел разрыв, часто значительный, а порой очень значительный; в то же время некоторые аристократии,
3 Заказ № 3534
65


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
поначалу являвшиеся существенной частью правящей элиты, превратились в конце концов лишь в ее самый незначительный элемент, как это в особенности произошло с военной аристократией.
806. Аристократии не вечны. Каковы бы ни были причины, неоспоримо то, что через какое-то время они исчезают. История — это кладбище аристократий. Афинский демос являлся аристократией по отношению к остальному населению — метекам и рабам; он исчез, не оставив потомков. Исчезли римские аристократии. Исчезли аристократии варваров; где во Франции потомки франкских завоевателей? Генеалогии английских лордов очень точны: чрезвычайно малое количество семей восходит к соратникам Вильгельма Завоевателя. В Германии значительная часть современной аристократии происходит от вассалов древних правителей. Население европейских государств значительно выросло за несколько веков на данной территории; совершенно очевидно, что аристократии не росли в такой же пропорции.
807. Некоторые аристократии приходят в упадок не только в количественном, но и в качественном отношении, поскольку в них ослабевает энергия и изменяются пропорции остатков, благодаря которым они завоевывали власть и удерживали ее. [...] Правящий класс восстанавливается не только численно, но, что более важно, и качественно: благодаря семьям из низших классов, приносящим энергию и пропорции остатков, необходимые для удержания власти. Он восстанавливается также и благодаря тому, что теряет своих наиболее деградировавших членов.
808. Если один из этих процессов прекратится или, что еще хуже, прекратятся оба, правящий класс придет к упадку, часто влекущему за собой упадок всей нации. Это мощная причина, нарушающая равновесие: накопление высших элементов в низших классах и, напротив, низших элементов в высших классах. Если бы человеческие аристократии были подобны отборным видам животных, которые в течение длительного времени воспроизводят себе подобных примерно с теми же признаками, история человечества была бы иной.
809. В результате циркуляции элит правящая элита находится в состоянии постоянной и медленной трансформации, движется подобно реке; сегодня она уже не та, что была вчера. Время от времени происходят неожиданности и жестокие потрясения, подобные наводнениям; затем новая правящая элита вновь начинает постепенно меняться: река, вошедшая в свое русло, возобновляет обычный путь.
66


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
810. Революции происходят, поскольку с замедлением циркуляции элиты или по какой-либо другой причине в высших стратах общества накапливаются деградировавшие элементы, которые более не обладают остатками, необходимыми для удержания власти, которые избегают применения силы, в то время как в низших стратах возрастает число элементов высшего качества, обладающих остатками, необходимыми для выполнения функции управления, и склонных к использованию силы.
811. Как правило, в революциях индивиды из низших страт возглавляются отдельными представителями высших страт, поскольку эти последние наделены интеллектуальными качествами, полезными для руководства борьбой, и в то же время лишены остатков, которые как раз и несут с собой индивиды из низших страт.
812. Насильственные изменения происходят внезапно, и, следовательно, результат не следует немедленно за причиной. В том случае, если правящий класс или нация в течение длительного времени удерживали власть силой и разбогатели, они могут еще некоторое время просуществовать без помощи силы, купив мир у противников и оплатив его золотом или же принеся в жертву завоеванные до того честь и уважение, что, впрочем, также составляет определенный капитал. На первых порах власть удерживается с помощью уступок, и возникает ложное представление, что это может продолжаться бесконечно. Так, Римская империя периода упадка достигла мира с варварами при помощи денег и почестей; подобным же образом Людовик XVI Французский, растратив в кратчайший срок унаследованные от предков любовь, уважение, почтение по отношению к монархии, смог стать, идя на все большие уступки, королем революции; подобным образом английская аристократия продлила свою власть во второй половине XIX в., вплоть до первых проявлений своего упадка, обозначенных, в частности, парламентским биллем начала XX в. [...]
955. Политический режим
Данный социальный феномен находится в тесной взаимосвязи с феноменом правящего класса и во взаимозависимости с другими социальными феноменами.
956. Как правило, имеются теории совершенно противоположного свойства: политические, которые придают значение форме и пренебрегают сущностью, и экономические, придающие мало или вообще никакого значения как форме, так и сущности.
957. Тот, кому важна форма, стремится решить вопрос: «Какая форма политического режима наилучшая?» — вопрос,
з*
67


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
не имеющий смысла, если не учитывается, к какому обществу он должен относиться и какую индивидуальную и социальную пользу хотят обозначить неопределенным термином «наилучший». Хотя иногда об этом и догадывались, рассмотрение формы политического режима порождало бесконечные деривации, которые лежат в основе различных мифов, ничего не значащих с точки зрения логико-экспериментальной, однако имеющих огромное значение как внешние проявления чувств, побуждающих людей к действиям. Отмеченное отсутствие экспериментальной основы не мешает рассмотрению пользы, поскольку она и не подразумевается в чисто логиче- ски-экспериментальной постановке проблемы (§ 888). Анализ форм политического режима — предмет специальной социологии; здесь же мы ограничимся лишь поиском сущности, скрытой деривациями, а также изучением связей различных типов структуры правящего класса с другими социальными феноменами.
958. Как всегда, мы наталкиваемся на словесную преграду. Каково значение термина «демократия»? Если мы ограничимся изучением фактов, им обозначаемых, то увидим, что у современных цивилизованных народов, например, наблюдается в целом тенденция к такой форме правления, при которой право издавать законы в значительной мере принадлежит собранию, избранному большим или меньшим числом граждан, и к тому же как эта власть, так и число избирающих это собрание имеют тенденцию к росту.
959. За почти одинаковыми у всех цивилизованных народов формами скрывается большое различие по существу и разные вещи называются одними и теми же словами. Например, власть избранного законодательного собрания колеблется от максимальной до минимальной, от палаты депутатов во Франции до Государственной думы в России или японского парламента.
960. Если оставить в стороне фикцию «народного представительства» и обратиться к существу дела, то обнаружится, что, за небольшими недолговременными исключениями, повсеместно имеется малочисленный правящий класс, удерживающий власть отчасти силой, отчасти с согласия класса управляемых, значительно более многочисленного. Принципиальные различия в том, что касается сущности, состоят в соотношении между силой и согласием, а что касается формы, — в способах, с помощью которых применяется сила и достигается консенсус.
961. Если бы согласие было полным, то применение силы не потребовалось бы (§ 896). Такая крайность никогда
68


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
не наблюдалась; напротив, есть конкретные случаи противоположной крайности: деспот, сохраняющий власть с помощью своих войск среди враждебного населения, или же иностранное правительство, которое удерживает в подчинении оказывающий ему сопротивление народ. Причину, по которой равновесие гораздо более нестабильно в первом примере, чем во втором, следует искать в наличии остатков различных классов. Сателлиты деспота обладают остатками, существенно не отличающимися от остатков, присущих угнетенному народу; следовательно, отсутствует вера, которая в одно и то же время поддерживала и сдерживала бы использование силы; поэтому сателлиты с легкостью распоряжаются властью как им заблагорассудится, подобно преторианцам, янычарам, мамелюкам, или же отказываются защищать деспота ог народа. Напротив, господствующий народ, как правило, имеет обычаи и нравы, иногда даже языки и религии, отличные от тех, что присущи угнетенному народу; следовательно, налицо различие остатков и имеется вера для использования силы. Но она присутствует также и в подчиненных народах, и это объясняет, каким образом равновесие может быть нарушено.
962. Именно поэтому господствующие народы стараются ассимилировать подчиненные народы, и, когда им удается осуществить свои намерения, это оказывается наилучшим способом обеспечить себе власть; но часто они терпят поражение, поскольку хотят с помощью насилия изменить остатки, вместо того чтобы использовать уже имеющиеся.
963. Мы уже много раз отмечали, что деятельность правительств тем более эффективна, чем лучше они умеют пользоваться существующими остатками (§ 698); тем менее эффективна, чем меньше они знают о последних, и как правило, неэффективна и тщетна, когда они стремятся изменить остатки насильственным образом. Почти все рассуждения о причинах благоприятного или неблагоприятного результата определенных действий правительства основываются в конечном счете на этом принципе.
964. Использовать чувства, присущие обществу, для достижения определенной цели само по себе ни полезно, ни вредно для общества; польза и вред зависят от цели; если она благоприятна для общества, налицо польза, если она вредит обществу, то — вред. Нельзя также сказать, что когда правящий класс стремится к выгодной для него цели, не беспокоясь о том, чем она является для подчиненного класса, то этому последнему обязательно будет нанесен вред, поскольку очень многочисленны случаи, когда правящий класс,
69


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
стремясь лишь к собственному благу, заодно делает благо и для класса управляемых. Использование существующих в обществе остатков является лишь средством и имеет значение настолько, насколько значим результат, к которому оно ведет.
965. К остаткам как средству, которым располагает правительство, следует добавить интересы, которые иногда являются единственной возможностью изменить остатки. Однако одни интересы, не подкрепленные чувствами, являются, конечно, сильным средством для воздействия на тех, у кого преобладают остатки I класса, и, следовательно, на многих из правящего класса, но малоэффективным для тех, у кого преобладают остатки II класса, и, следовательно, на большую часть класса управляемых. В целом в самом общем виде можно сказать, что правящий класс видит свои интересы лучше, чем класс управляемых, поскольку они у него в меньшей степени завуалированы чувствами, тогда как класс управляемых видит их хуже, поскольку у него этот слой чувств более плотный. Поэтому правящий класс может ввести в заблуждение класс управляемых в целях достижения собственных интересов; однако эти последние не обязательно противоположны интересам класса управляемых, напротив, они часто смыкаются, и, таким образом, обман может оказаться выгодным также и классу управляемых.
966. На протяжении всей истории, от самых древних царей до современных демократических режимов, средствами правления являются согласие и сила, взятые вместе.
967. Подобно тому как деривации гораздо более изменчивы, чем остатки, формы, в которых используются сила и согласие, также более изменчивы, чем чувства и интересы, лежащие в их основе; различные пропорции использования силы и согласия в значительной мере зависят от различных пропорций чувств и интересов. Сходство дериваций и форм правления состоит также в том, что те и другие влияют на социальное равновесие меньше, чем чувства и интересы, на которых они основываются, но и это немало.
968. Правящий класс имеется всюду, даже при деспоте, но предстает он в разных формах. В абсолютистских правительствах на виду находится лишь монарх, в так называемых демократиях — только парламент; но за кулисами держатся те, кто играет существенную роль в реальном правлении, и если иногда они склоняют головы в угоду монархам и парламентам, то затем продолжают свою деятельность с упорством и тщательностью, добиваясь еще больших результатов. В некоторых случаях монархи и парламенты даже
70


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
не догадываются о том, что именно их побуждают делать; еще в меньшей степени это понимает народ-суверен, который верит в то, что он действует в соответствии со своей волей, а на самом деле выполняет волю своих управляющих. Иногда это способствовало улучшению социальной жизни и обеспечивало защиту родины, однако очень часто играло на руку лишь интересам управляющих, которые заботились о собственной выгоде и выгоде своих сторонников. Одна из основных дериваций, с помощью которых хотят доказать полезность для нации ее власти, состоит в том, что народ может лучше судить об общих проблемах, нежели о специальных. В действительности как раз наоборот, поскольку достаточно поговорить немного с малообразованными людьми, чтобы понять, что они лучше разбираются в специальных вопросах, как правило конкретных, чем в общих, обычно абстрактных. Однако абстрактные вопросы имеют то преимущество, что они предоставляют правящим классам повод для извлечения тех выводов, которые им удобны, каким бы ни был ответ, данный на них народом.
969. 	Правящий класс неоднороден; он сам имеет некое правительство, главу, некий более узкий класс, комитет, господствующий на практике. Иногда этот факт очевиден, как, например, в случаях с эфорами4 в Спарте, Советом десяти5 в Венеции, фаворитами некоего абсолютного монарха, лидерами некоего парламента; иногда он частично скрыт, как в случаях с «Caucus» 6 в Англии, конвентами7 в Соединенных Штатах, «спекулянтами»8, действующими во Франции или Италии. Вследствие склонности к персонификации абстракций или приданию им значения объективной реальности многие представляют себе правящий класс в виде одной личности или по крайней мере конкретной организации, с единой волей, осуществляемой с помощью логических средств и продуманных планов. В действительности правящие классы, как и другие общности, совершают и логичные, и нелогичные действия и в большей степени, чем сознательной волей, руководствуются установленным порядком, который иногда приводит их куда-либо вопреки их желанию. «Спекулянты» — это люди, которые занимаются своими делами и, будучи наделены преимущественно остатками I класса, пользуются ими для получения больших прибылей, идя, как и все люди, по линии наименьшего сопротивления. Поскольку каждый из них идет по этому пути самостоятельно, то может показаться, что они идут по нему во всеобщем согласии, хотя это не так. Однако часто может оказаться даже, что, движимые силами
71


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
существующего порядка, частью которого они являются, они следуют по этому пути, отрицая его. Пятьдесят лет назад «спекулянты» не имели ни малейшего представления о современном положении, к которому их привела собственная деятельность; пройденный путь — результат бесчисленного количества мелких акций, каждая из которых определяется соображениями сиюминутной выгоды; как это происходит со всеми социальными феноменами, он является результирующей неких сил, действующих в обстановке определенных взаимосвязей и препятствий. Когда мы, например, говорим, что «спекулянты» всегда готовятся к войне, сопровождаемой растущими расходами, мы не хотим утверждать, что они делают это сознательно. Вовсе нет. Они готовят войну, всегда связанную с растущими расходами, провоцируя экономические конфликты, поскольку видят в этом прямую выгоду; но такая причина, хотя и важна, не является главной; существует другая, более важная, а именно умение воспользоваться присутствующими в народе патриотическими чувствами как средством управления. Кроме того, «спекулянты» различных стран конкурируют друг с другом и используют вооружения для того, чтобы добиться уступок от своих соперников. Существуют и другие подобные причины, и все они подталкивают рост вооружений, хотя это и не происходит по заранее составленному плану. [...]
970. 	Для удержания власти правящий класс использует индивидов из класса управляемых, которых можно разделить на две категории в соответствии с двумя главными способами, с помощью которых эта власть себя защищает (§ 966): одна — использующая силу (наемные убийцы, солдаты, полицейские агенты и т. п.); другая — использующая хитрость (политическая клиентела)9. Эти две категории присутствуют всегда; они лишь изменяются в пропорциях, и те, что действуют открыто, отличаются от тех, что действуют на деле. Один полюс представлен Римом преторианцев, где реальным и, более того, открытым средством управления была вооруженная сила; другой полюс — Соединенными Штатами Америки, где реальным средством управления являются политические клиентелы, внешне почти незаметные. С клиенгелами действуют различными способами. Главный — наименее очевидный: правительство проводит интересы «спекулянтов» без какого-либо открытого соглашения. Кроме того, существуют более известные способы (менее важные в социальном плане, но более важные — в этическом) — такие, как политическая коррупция среди избирателей, избираемых, правителей, журналистов и т. д. Подоб¬
72


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
ные средства существовали во все времена, однако они являются именно следствием правления класса, стремящегося управлять страной с помощью хитрости, и поэтому все попытки сдерживать ее применение остаются тщетными. Наши демократии во Франции, Италии, Англии, Соединенных Штатах все более склоняются к демагогическим плутократическим режимам и, возможно, таким образом продвинутся к некоей радикальной трансформации, подобной тем, что наблюдались в прошлом.
971. Использование этих средств требует расходов, за некоторым исключением, как, например, ситуация с почестями, которые может предоставить правительство. Следовательно, недостаточно хотеть их использовать, нужно также иметь такую возможность, что отчасти зависит от производства богатства, а оно в свою очередь связано и с тем, как используются армия и клиентелы. Таким образом, данная проблема — комплексная и должна рассматриваться с использованием синтеза (§ 977). С точки зрения аналитика, можно сказать, что во многих случаях армии стоят дешевле, чем клиентелы, однако в отдельных случаях эти последние более полезны для производства богатства, и это надо учитывать в синтезе (§ 977).
972. «Демократическое» развитие находится в тесной зависимости от возрастания средств управления, прибегающих к хитрости и клиентеле, по сравнению с теми, что используют силу. В конце существования Республики в Риме как раз наблюдалось противоречие между этими двумя видами средств, и с переходом к империи победила сила; сегодня «демократический» режим многих стран можно с некоторой точки зрения определить как феодализм, в значительной мере экономический, где в качестве средства правления используется преимущественно искусство политических клиен- тел, в то время как военный феодализм средневековья использовал главным образом силу вассалов. Режим, при котором «народ» выражает свою «волю» (если даже допустить, что она одна) без клиентел, клик, столкновений, является несбыточной надеждой и в реальности не существует.
973. Эти феномены, отмеченные уже многими, обычно определяют как «вырождение демократии», однако никто не может сказать, от какого реального, совершенного или по крайней мере хорошего состояния она отклонилась. Можно сказать, что, когда демократия была оппозиционной партией, на ней не было стольких пятен, сколько она имеет в настоящее время; однако это — общая черта почти всех оппозиционных партий, у которых из-за злых деяний
73


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
отсутствует если не воля, то возможность осуществлять власть.
974. Заметьте, что недостатки различных политических режимов могут быть различными, однако в целом в этом отношении ни один из их типов не отличается существенно от других.
975. Однако, посмотрев на факты немного отстраненно, избавившись, насколько это возможно, от партийных, идейных и тому подобных пристрастий, мы увидим, что в сущности, какой бы ни была форма режима, люди, которые управляют, имеют, как правило, определенную склонность к использованию власти для сохранения своих позиций, а также к злоупотреблению ею для достижения собственных выгод, которые иногда не вполне отличаются ими от партийных выгод и почти всегда смешиваются с национальными. Отсюда вытекает следующее: 1) что с этой точки зрения нет большой разницы между формами режима. Различия содержатся в сущности, т. е. в чувствах народа; там, где он более или менее честен, правительство также оказывается более или менее честным; 2) что злоупотребления будут тем более масштабными, чем большим будет вмешательство государства в частные дела, поскольку расширится почва для эксплуатации; 3) что правящий класс заботится также о том, чтобы присвоить себе имущество других не только из соображений собственной выгоды, но также и для того, чтобы поделиться им с теми из класса управляемых, кто обеспечивает им власть как с помощью силы, так и хитростью; 4) что в большинстве случаев ни патроны, ни клиенты вовсе не осознают, что они нарушают моральные нормы, принятые в их обществе, и что, даже когда они это замечают, они легко оправдываются предлогом, что в конечном счете другие делали бы то же самое или что цель оправдывает средства, поскольку главной целью для них является сохранение власти. Более того, некоторые из них совершенно искренне отождествляют эту цель с другой — спасением родины. Среди них могут даже встречаться люди, верящие в то, что они отстаивают честь, мораль, общественное благо, тогда как, напротив, своей деятельностью они прикрывают уловки тех, кто стремится к наживе; 5) что правительственный аппарат в любом случае потребляет определенное количество богатства, которое зависит не только от общего количества богатства, относящегося к частной сфере, подверженной вмешательству государства, но также и от средств, используемых правящим классом для того, чтобы удержаться у власти, следовательно, от пропорций остатков I и II классов в правящем слое и в слое управляемых.
74


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
977. Рассмотрим теперь партии правящего класса. Мы можем разделить их на три категории: (А) люди, стремящиеся к идеальным целям, следующие определенным строгим правилам поведения; (В) люди, которые добиваются прежде всего блага для себя и своих клиентов. Они подразделяются на: (Ва) люди, которые довольствуются обладанием властью и почестями и оставляют своим клиентам материальные выгоды, и (Bß) люди, добивающиеся материальных выгод, как правило денег, для себя и своих клиентов. Первых (А) благосклонно настроенные к партии называют «честными», а противники — «фанатиками» и «сектантами»; вторых (Ва), как правило, оценивают как честных их друзья и, невзирая на их честность, враги; третьих (Bß) все называют «бесчестными», когда обнаруживаются их грехи, однако друзья заботятся о том, чтобы они не обнаруживались, и готовы при случае отрицать даже очевидное. Обычно (Ва) обходятся стране дороже, чем (Bß), поскольку благодаря их показной честности они делают возможными любые действия, направленные на то, чтобы отнять у других блага для передачи их политической клиентеле, а некоторые заботятся также и об обогащении собственной семьи. Пропорция этих категорий зависит в значительной мере от пропорции остатков I и II классов. В (А) превалируют остатки II класса, в (В) — I, поэтому они более способны к управлению. Когда последние приходят к власти, (А) являются для них своего рода балластом, служащим для того, чтобы придать партии видимость честности. Но гораздо лучше служат (Ва), которых не так-то много, и поэтому партии усиленно ищут их (§ 991). Пропорции остатков I и II классов у клиентелы, членов партии, не участвующих в управлении, у избирателей соответствуют их пропорциям у правящего класса, у генерального штаба, не совпадая, однако, с ними в точности. Только партия, у которой преобладают остатки II класса, может избрать много индивидов категории (А); однако, не сознавая того, она избирает их также из категории (В), поскольку эти последние, хитрые, осторожные, мастера в искусстве комбинаций, с легкостью вводят в заблуждение наивных избирателей, у которых в большом количестве присутствуют остатки II класса.
В нашем политическом устройстве следует разделить партии на два больших класса, а именно: (I) партии, сменяющие друг друга в правительстве — когда там находится одна из них, другие оказываются в оппозиции; (II) партии непримиримых, не входящие в правительство. Из сказанного следует, что в партиях (I) будет минимум
75


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
индивидов категории (А) и максимум (В) и наоборот — в партиях (II). Это зависит в большой степени от существующего порядка. За немногими исключениями, депутатами становятся за плату или же за предоставление и обещание значительных услуг; министрами становятся, давая обещание депутатам и заверяя их в стремлении к достижению их собственного блага и блага их политической клиенге- лы. Недостаточно не быть честными; следует с помощью утонченного искусства найти в экономической сфере возможности комбинаций для оказания таможенного протекционизма, льгот банкам, трестам, комбинаций в области монополий, фискальных реформ и т. п., а в других сферах — комбинаций для распределения почестей, оказания давления на суды и т. п. в пользу тех, кто обеспечивает власть. Именно поэтому существующее политическое устройство все более имеет тенденцию к превращению в демагогическую плутократию. Различные партии часто взаимно умалчивают о нечестности друг друга. У всех партий есть свои (А) и свои (В); что касается пропорций, несомненно, есть случаи, когда превалируют индивиды типа (А) и, следовательно, партия может считать себя «честной», но во многих других действительно неизвестно, есть ли большая разница между партиями, входящими в правительство, с точки зрения пропорций (А) и (В); можно лишь сказать, что индивидов типа (А) мало. В низших классах населения также в изобилии присутствуют остатки II класса; следовательно, правительства и политиканы, движимые материальными интересами, должны притворяться, что они озабочены идеальными целями, и прикрываться покровом честности. Если кого-то поймали с поличным, противники поднимают шум для того, чтобы занять место соперников, намереваясь, однако, когда они сами будут у власти, делать то же самое; партия, к которой принадлежит пойманный, сначала пытается защитить его, а если это оказывается невозможно, то она вышвыривает его, подобно тому как корабль в бурю избавляется от балласта; население приходит в волнение, расценивает как необычайное то, что совершенно обычно, и вовсе не замечает того, что данное событие стало следствием выбора, навязанного сложившейся расстановкой сил. [...]
979. 	Для того чтобы дать общее представление об этом большом и сложном исследовании, рассмотрим некоторые типы правления, известные нам из истории. I) Правительства, использующие главным образом материальную силу и силу религиозных или же других аналогичных чувств. Например, органы управления греческих городов во времена
76


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
«тираний», Спарты, Римской империи времен Августа и Тиберия, Венецианской республики в последние века ее существования, многих европейских государств XVIII в. Такому типу правительств соответствует правящий класс, в котором преобладают остатки II класса по сравнению с остатками I класса; циркуляция элиты в общем медленная. Это недорогостоящие правительства, однако они не стимулируют экономическое производство, поскольку в соответствии с собственным характером они избегают нового, а также не оказывают посредством циркуляции элит давления на тех, кто обладает инстинктом экономических комбинаций. Если, впрочем, подобный инстинкт сохраняется у населения, то может наблюдаться умеренное экономическое процветание (как в Риме во времена ранней Империи) при отсутствии препятствий тому со стороны правительства. Однако часто в конце концов такое препятствие возникает, поскольку идеал правительств этого типа — нация с жестким общественным устройством (Спарта, Рим времен поздней Империи, Венеция в период упадка). Они могут обогащаться с помощью завоеваний (Спарта, Рим), но, поскольку таким образом не производится новое богатство, подобное обогащение неизбежно оказывается недолговечным (Спарта, Рим). Кроме того, в прошлом такие режимы часто вырождались в правительства вооруженной толпы (преторианцы, янычары), способные лишь растрачивать богатство.
980. II) Правительства, использующие главным образом искусство и хитрость. (На) Если эти качества обращены прежде всего на то, чтобы воздействовать на чувства, то возникают некие теократические правительства, совсем не встречающиеся у нас в настоящее время. Вероятно, сюда можно было бы отнести царей в Греции и Италии в период архаики, но их история слишком малоизвестна, чтобы это утверждать. (НЬ) Если умение и хитрость направлены главным образом на достижение интересов, что, кстати, не означает, что вовсе игнорируются чувства, то возникают правительства, подобные правительствам демагогов в Афинах, римской аристократии в различные периоды Республики, многих средневековых республик и, наконец, очень важному типу правительства «спекулянтов» в наше время.
981. Правительства подобного рода (II) располагают правящим классом, в котором преобладают остатки I класса по сравнению с остатками II класса, поскольку, чтобы эффективно воздействовать посредством умения и хитрости как на интересы, так и на чувства,, нужно обладать хорошо развитым инстинктом комбинаций и не быть скованным излйшней
77


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
щепетильностью. Циркуляция элиты в подвиде (Иа) обычно медленная, а в подвиде (НЬ) — быстрая, иногда очень быстрая; в правительстве современных «спекулянтов» она достигает максимума. Правительства подвида (Па) не являются, как правило, дорогостоящими, но они также малопродуктивны; больше, чем другие, они усыпляют население и отнимают у нею всякий стимул к экономическому производству. Не используя в значительной мере силу, они не могут восполнить отсутствие такого производства с помощью завоеваний; напротив, они становятся легкой добычей соседей, умеющих использовать силу; в результате они исчезают или вследствие такого завоевания, или из-за внутреннего разложения. Правительства подвида (НЬ) дорогостоящи, часто очень дорогостоящи, но они также и много производят, часто очень много; следовательно, излишек производства может покрывать расходы, что должно обеспечивать процветание страны; но этот излишек по мере роста расходов может также сокращаться и превращаться в определенных условиях и обстоятельствах в убыток. Эти режимы могут вырождаться в слабые правительства, действующие хитростью, над которыми легко одержать победу с помощью насилия, исходит ли оно изнутри или извне; это происходило со многими демократическими правительствами греческих городов и сыграло значительную роль в падении Римской, а также Венецианской республик.
982. В действительности имеют место комбинации этих различных типов, в которых преобладает то один, то другой. [...]
983. Смешение типа I и (ПЬ) может присутствовать в правительстве, которое использует преимущественно силу в отношениях с другими странами и искусство во внутренних отношениях. К такому типу приближалось правление римской аристократии в прекрасные времена Республики. [...]
Перевод сделан по: Pareto V. Compendio di sociologia generale. Torino, 1978. P. 339 — 349, 422 — 427.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Общепринятым термином «элиты» здесь переводится итальянское пыражение «le classi dette», означающее буквально «избранные классы». В других своих текстах, опубликованных на французском языке, сам Парето употреблял слово «dite».
2 Куриалы — высшее сословие в городах Римской империи, из которого составлялся городской совет.
78


ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО
3 «Христианская наука» («Christian science») — религиозное движение в США, возникшее в конце XIX в., наряду с другими движениями выступавшее за обновление протестантской традиции.
4 Эфоры — пять выборных высших должностных лиц в Спарте, обладавших широкими полномочиями в управлении.
5 Совет десяти — один из органов управления в Венецианской республике, возникший в начале XIV в.
6 «Caucus» — политический термин, первоначально использовавшийся в США для обозначения специальной формы предвыборных партийных митингов, а с конца XIX в.— в Англии для обозначения определенной системы партийной организации.
7 Конвенты — в США система выборов партийных кандидатов разных уровней на собраниях партий.
8 Под «спекулянтами», которым Парето противопоставлял «рантье», имеются в виду предприниматели и финансисты, стремившиеся к умножению своего богатства любой ценой (путем комбинации или спекуляции), и связанные с ними политики, проводившие политический курс, учитывавший интересы определенных заинтересованных деловых кругов.
9 Клиентела (лат. cliens — послушный) — форма социальной зависимости, которую отличает личный, договорный характер.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Pareto V. Trattato di sociologia generale. 2-da edizipne. V. I — III. Firenze, 1923 (1-a edizione—1916); Idem. Compendio di sociologia generale. Torino, 1978 (1-a edizione— 1920); Idem. Trasformazioni della democrazia. Milano, 1921 (1-a ed.); Idem.
Les Systèmes socialistes. Lausanne, 1965 (1-a edizione — 1901).


Бернштейн Эдуард
(1850— 1932) — немецкий социал-демократ, политик и публицист, один из основоположников теории ревизионизма и реформизма в рабочем движении. Бернштейн подверг критическому пересмотру марксизм, отвергая прежде всего учение Маркса о кризисе капитализма, об обнищании народных масс. Для пролетарской революции он не видел социально-экономических оснований, отрицал саму возможность научного социализма, считая его этическим идеалом, Марксистской теории революции, классовой борьбе и диктатуре пролетариата Бернштейн противопоставлял путь реформ, компромиссов с буржуазией. В советский период Бернштейн рассматривался лишь как враг рабочего движения, а его идеи оценивались только с точки зрения отступлений от марксизма. Впадать ныне в противоположную крайность и идеализировать взгляды Бернштейна было бы неразумно. Необходимо критически и с позиций научной объективности заново и не предубежденно вчитаться в работы Бернштейна, переосмыслить их с учетом исторического опыта. Бернштейн вошел в историю социалистической мысли как один из родоначальников той социал- демократии, которая нашла воплощение в деятельности социалистических и социал-демократических партий в странах Западной Европы. Современные российские политологи справедливо обращают внимание на то, что Бернштейн поставил ряд серьезных теоретических проблем (критерии различия научного и утопического социализма, соотношение науки и политики и др.). Ненасильственный, мирный, парламентский путь борьбы трудящихся за социальную справедливость и равенство дал в конце концов известные результаты. Для России важнее понять этот западноевропейский путь к социализму, который оказался иным, чем в Советском Союзе, а не выискивать у Бернштейна ошибки и просчеты, которые действительно были. (Тексты подобраны А. А. Френкиным.)
80


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
ВОЗМОЖЕН ЛИ НАУЧНЫЙ СОЦИАЛИЗМ?
Наиболее влиятельная из распространенных в настоящее время социалистических теорий — разработанное Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом учение, которого придерживается наибольшее число социалистов почти во всех странах. Ввиду того что оно определяет направление их стремлений и целей, оно было названо своими основателями научным социализмом. В сочинении, которое известно большинству из вас и заслуживает того, чтобы быть известным всем вам, именно в «Развитии социализма от утопии к науке», которое представляет собой извлечение из другого, не менее интересного сочинения «Переворот в науке, совершенный г. Эженом Дюрингом», Фридрих Энгельс говорит, что благодаря двум научным открытиям, которые сделал Маркс, именно благодаря материалистическому пониманию истории и раскрытию производства прибавочной стоимости в капиталистическом хозяйстве социализм стал наукой. Это адекватное и вместе с тем первое произведение, где для марксистского социализма требуется название «научный». [...]
Между прочим, замечу, что я считаю выражение «открытие» по отношению к установлению прибавочной стоимости у Маркса весьма ошибочным. Всем известно, что факт прибавочной стоимости был известен задолго до Маркса, и я должен признаться, что не вижу особенной заслуги в открытии того факта, что рабочий в виде заработной платы не получает полной разницы между рыночной ценой готового продукта и ценой сырья с орудиями сбыта и проч. Важным в соответствующей главе у Маркса является обнаружение и глубокий анализ характера и методов производства прибавочной стоимости в капиталистическом хозяйстве и последствий его общественного развития. Мне кажется даже, что для познавательной ценности большей части относящихся к этому исследований Маркса довольно безразлично, принять ли во всех пунктах или нет вывод о прибавочной стоимости, делаемый Марксом. Вам небезызвестно, что в настоящее время имеется довольно значительное число социалистов, которые вообще не признают исходной точки учения Маркса о прибавочной стоимости, т. е. разложение ценности в массе человеческого труда, измеряемой временем, а придерживаются теории предельной
81


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
полезности англо-австрийской школы. Однако эти социалисты вполне признают, что в настоящее время рабочие являются ограбленными и должны выполнять прибавочную работу, они только доказывают это менее метафизическим, по их мнению, способом.
[...] По Энгельсу, нравственное возмущение масс против прибавочной стоимости, осуждение прибавочной стоимости как грабежа являются показателем того, что другие экономические факты делают невыносимым и невозможным современный, основанный на прибавочной стоимости хозяйственный строй. Каковы же эти факты?
Энгельс заявляет в данном месте, что Маркс основывал свои коммунистические требования на неизбежно изо дня в день подвигающемся на наших глазах крушении капиталистического способа производства. Относительно этого воззрения, выведения социализма из теории крушения, недавно велись, как вам может быть известно, оживленные дебаты в рядах теоретизирующих членов социал-демократической партии, и среди людей, которые вышли все из школы Маркса, проявились весьма значительные различия в мнениях. Я не хочу подробно останавливаться на этих дебатах, так как я сам в них участвовал; достаточно указать лишь на тот факт, что со времени этих дебатов было развито более двух различных мнений о том, как следует понимать это крушение, и если вы глубже продумаете цитированные выше слова Энгельса, то поймете, почему это произошло. Что значит там «неизбежное», что значит «крушение капиталистического способа производства»? Это положение может вызвать мысль о неизбежном экономическом крушении, о крупной хозяйственной катастрофе, но также и о крушении общественного строя, основанного на капиталистическом способе производства; наряду с этим мыслимы еще всякие другие комбинации. Затем, доказана ли вообще неизбежность крушения, доказуема ли она научным путем? Или, может быть, мы имеем здесь дело лишь с более или менее вероятным предположением? Далее, вытекает ли социализм с научной необходимостью из крушения капиталистического способа производства? Все это вопросы, на которые мы можем ответить и значение которых станет для нас ясно, лишь когда мы постараемся установить научность социализма. Весь исторический опыт и многие современные явления говорят в пользу того, что капиталистический способ производства так же преходящ, как и прежние способы производства: но здесь вопрос заключается в том, явится ли конец его крушением, следует ли ожидать этого крушения в ближайшее
82


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
время и поведет ли оно неизбежно к социализму. На этот вопрос или вопросы социалисты дают самые разноречивые ответы. Позвольте мне, далее, напомнить о воззрении, по которому экономическое положение рабочих с развитием капитализма неизбежно становится все хуже, рабочие все беднеют; это воззрение названо теорией обнищания. Некогда оно пользовалось широким распространением, казалось обладающим прочным научным обоснованием, им был проникнут «Коммунистический Манифест», оно повторялось во многих сочинениях, принадлежащих более молодому поколению социалистов,— в настоящее время оно отвергнуто. Затем положение о параллельности развития промышленности и сельского хозяйства, о сужении класса капиталистов, об уничтожении дифференциации труда — целый ряд теорий, которые считались научно установленными и все оказались ложными или, вернее, частичными истинами. Однако частичные истины часто являются еще более роковыми для научности, нежели полные ошибки. Можно из приведенных выше и других изменений во взглядах представителей социализма на социальные явления почувствовать потребность присоединиться к мнению о научном банкротстве социализма (между прочим, замечу, что и другая основа научного социализма, о которой говорит Энгельс, а именно материалистическое понимание истории, имеет свою судьбу). В то время как в области практического движения социализма мы замечаем постоянное движение вперед, в то время как социалистические партии почти во всех странах добиваются одного успеха за другим, рабочее движение завоевывает одну позицию за другой и все увереннее приближается к поставленным целям, все яснее формулирует свои требования, в области науки социализма вместо достижения большего единства идет процесс разложения теории, вместо уверенности в рядах теоретиков социализма вселяются сомнение и разлад. Так как усилению практического социализма не препятствует, как мы видим, распад теории, то вполне естественно возникает вопрос, существует ли вообще внутренняя связь между социализмом и наукой, возможен ли научный социализм и (я, как социалист, поставил бы еще и такой вопрос) нужен ли вообще научный социализм? [...]
Позвольте мне здесь привести пример из другой области знания. В середине XVIII в. в области философии господствовал большой разброд. Умы, казалось, перестали понимать друг друга. Но вот в 1781 г. в Кёнигсберге появляется Иммануил Кант со своей «Критикой чистого разума», главной целью которой было точное выяснение возможных
83


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
задач философии и познание границ разумного философствования. Когда же эта книга ввиду несколько тяжелого изложения и распределения трактуемых объектов не сразу была понята, Кант изложил в 1783 г. основные мысли в более доступной форме в маленьком сочинении, которому он дал название «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая могла бы выступить как наука». В этом сочинении он после необходимых предварительных объяснений ставит два вопроса, на которые затем дает ответ при помощи тонкого анализа понятий. Первый вопрос гласит: «Как возможна вообще метафизика?» Второй: «Каким образом метафизика возможна как наука?» Я думаю, этот пример великого философа служит указанием, что нам необходимо предпринять, дабы достичь удовлетворительного решения интересующей нас проблемы. Конечно, мы не должны рабски подражать кантовской формулировке вопросов; мы должны приспособить его к характеру трактуемого предмета; однако мы должны ставить вопросы в том же критическом смысле, как и Кант, в том критическом смысле, который так же решительно направлен против скептицизма, подрывающего всякое теоретическое мышление, как и против догматизма. Мы должны сначала выяснить, что мы вообще понимаем под словом социализм, когда речь идет об отношении последнего к науке, и затем перейти к вопросу: возможен ли и как возможен научный социализм?
Что такое социализм? На этот вопрос возможны весьма различные ответы, но для нашего исследования могут быть приняты во внимание лишь такие, которые связаны с представлением об определенном общественном строе. Такого рода ответы распадаются на две группы. Можно сказать, что социализм есть картина, представление, учение об определенном общественном строе, можно понимать социализм как состояние, как учение или как движение; ему всегда присущ идеалистический элемент, заключающийся либо в самом идеале, либо в движении к нему. [...] Социализм есть нечто долженствующее быть или движение к чему-то долженствующему быть. Это относится даже к консервативным социалистическим системам. Последние, впрочем, не должны привлекать наше внимание, так как они ложно именуются социализмом. Если мы хотим предостеречь себя от всякого смешения понятий, то поступим правильно, если будем выводить слово «социализм» не из столь неясного понятия «общество», а из несравненно более определенного «товарищ», из понятия «товарищества». Общественным можно назвать все, что угодно, и если выводить социализм из слова
84


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
«общественный», то понятие «социальный», «социалистический» может быть применено к стремлениям, которые существенно отличаются от того и несовместимы с тем, чего желают современные социалистические рабочие партии. Между тем нет ни одного требования этих партий, которое умещалось бы в рамки понятия «товарищеский». В этом смысле я в свое время обозначал социализм как движение к товарищескому строю, и в этом смысле я буду применять слово «социализм» и впредь.
Когда говорят о научном социализме, то речь может идти лишь об обосновании социалистических стремлений, социалистических требований, о теории, лежащей в основе этих требований. Социалистическое движение как массовое явление представляет собой объект этой теории, который последняя старается понять, объяснить и затем защитить; но само собой понятно, что само социалистическое движение также не может быть названо научным, как и не может быть названа таковой Крестьянская война в Германии, Французская революция или какая-либо другая историческая борьба. Социализм как наука ссылается на познание, социализм как движение имеет своим главным мотивом интерес, при этом следует, однако, оговориться, что здесь интерес не понимается как исключительно личный, узкоэкономический интерес. Существует также и моральный (социального характера) идеалистический интерес. Но без интереса нет социальной деятельности. Познание может пробудить интерес или руководить им, но само оно не обладает деятельностью, проявляющейся вовне, постольку, поскольку оно не вступает в тесную связь, не сливается с интересом. Со своей стороны материальный или идеологический интерес может, конечно, способствовать познанию, служить распространению познания; но он сознательно и намеренно делает это лишь до тех пор, пока познание способствует или по крайней мере не вредит его целям. Поэтому между наукой как носительницей познания и всяким политическим, экономическим, спекулятивным интересом всегда возможно противоречие. [...]
Современный социализм является, по выражению Энгельса, результатом господствующей в современном обществе классовой борьбы между имущими и неимущими, между буржуазией и наемными рабочими. Ясно, что, будучи таковым, социализм не может быть движением, основанным на чистом научном познании. Классовая борьба есть борьба интересов. И хотя каждый интерес, чтобы привести к борьбе, должен быть более или менее ясно осознан, а представление о первоначально чисто случайной,
85


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
локальной и разыгрывающейся в пределах какой-нибудь профессии борьбы между имущими и неимущими, понимание ее как всеобщей, исторической классовой борьбы предполагает более развитое познание явлений общественного характера, тем не менее она всегда остается борьбой, при которой главная цель заключается в осуществлении интересов известного класса или партии, а не в теоретических положениях (последние вообще имеют в данном случае значение лишь постольку, поскольку они совпадают с интересами). К этому необходимо добавить, что социализм представляет собой нечто большее, чем простое выделение тех требований, вокруг которых ведется временная борьба, которую рабочие ведут с буржуазией в экономической и политической области. Как доктрина социализм есть теория этой борьбы, как движение — итог ее и стремление к определенной цели, именно к превращению капиталистического общественного строя в строй, основанный на принципе коллективного ведения хозяйства. Но эта цель не является предсказанной одной только теорией, наступления ее не ожидают с известной фаталистической верой; это в значительной мере намеченная цель, за осуществление которой борются. Но ставя себе целью такой предполагаемый им будущий строй и стараясь свои действия в настоящем вполне подчинить этой цели, социализм тем самым является до известной степени утопичным. Этим я не хочу, разумеется, сказать, что социализм стремится к чему-то невозможному или недостижимому, я хочу только констатировать, что он содержит в себе элемент спекулятивного идеализма, известную долю научно недоказуемого. Относящаяся сюда наука, социология, не может сравниться с точными науками, которые достоверно определяют наступление известных явлений; социология не может с уверенностью заранее предсказать, что общественный строй, к которому стремится социализм, наступит во всяком случае. Социология может только развить те условия, при которых он, по-видимому, наступит, и приблизительно рассчитать степень этой вероятности.
Наличие в социализме элемента недоказуемого нельзя, однако, с безусловной очевидностью рассматривать попросту как ошибочность социалистической теории. Даже самая строгая из точных наук не может обойтись без гипотезы для своего прогрессивного развития; также и социология, примененная к изучению общественного прогресса, не может обойтись без предположения о возможном, будущем развитии. Подобное же предвосхищение будущего (идеал) всегда является до известной степени утопией. Я пользуюсь этим словом
86


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
(как уже заметил выше) не в смысле чего-то совершенно нереального, экзальтированной, мечтательной, неосуществимой фантазии. Правда, это слово часто употребляется именно в таком смысле, но если придавать ему только такое значение, то было бы величайшей несправедливостью в мире относить его к учениям таких людей, как Роберт Оуэн, Анри Сен-Симон, Шарль Фурье, этих предтечей современного социализма, которых обыкновенно называют тремя великими утопистами XIX в.
За Энгельсом нужно признать ту безусловную заслугу, что он взял под свою защиту названных социалистов против высокомерной и несправедливой критики и оценки, которую давали им их же эпигоны; в то время это встречалось нередко и этим грешил не один только его противник Дюринг. Именно Энгельсу они и обязаны реабилитацией своего доброго имени, что он сделал не без основания, и в действительности у этих «утопистов» есть еще чему поучиться и нашему времени. Творческая фантазия, сильное воображение, при помощи тонкого анализа реальных сил и событий, могут совершить значительные открытия. [...]
Оуэн, Сен-Симон и Фурье для своего времени были весьма выдающимися реалистами, если только понимать под таковыми не узкосердечных филистеров, живущих сиюминутными интересами, а людей, которые коренным образом исследуют проблемы своего времени и более тонко и дальновидно анализируют силы, определяющие поведение людей, нежели их современники, предающиеся мелким запросам данного дня. Многое, что в их теориях и практических предложениях в настоящее время кажется плодом чрезвычайной наивности, иллюзией, в свое время носило совершенно иной характер и всецело соответствовало условиям, при которых они жили, тем силам, с которыми им приходилось иметь дело. [...]
Социализм как воинствующее движение, заметил я, не может ограничиться сферой науки и не заключать в себе элемента тенденциозности. Это положение создается самой природой вещей, так как первая цель социализма отнюдь не заключается в осуществлении научных постулатов. Социализм, ценя значение научного познания, старается при выборе своих средств и методов опереться на факторы и законы развития, он соразмеряет с этими факторами и законами свои временные цели. Этот принцип пользуется в социал-демократии всеобщим признанием. Вопрос заключается только в том, насколько характер политической воинствующей партии позволяет социализму сохранять то
87


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
теоретическое беспристрастие, которое является необходимым условием истинной научности. Ответ на это гласит, что степень данного беспристрастия зависит от ясности разграничения науки как объективного познания, программ и теорий политических партий.
Британский государственный деятель и философ Бэкон пишет в одном из своих сочинений, что различие между государственными интересами и науками состоит в том, что в последних доминирующими должны быть изменения и движения, в то время как первые нуждаются в авторитете и уважении. Бэкон, как защитник абсолютной монархии, понимал авторитет в таком смысле, с которым мы, конечно, согласиться не можем. Точно так же мы не будем заниматься здесь исследованием того, что в этом пункте представляется более всего желательным при том или ином государственном строе, в узком смысле этого слова. Но если принять во внимание фактическое положение вещей, если на место государственных интересов поставить политические партии, при теперешних условиях несомненно входящие в состав расширенного понятия о государственных интересах и выполняющие важные функции в социальном организме [...], то принципиально противопоставление Бэкона окажется еще и теперь верным. В гораздо большей, пожалуй, степени, чем в современном государстве, авторитарный, если* так можно выразиться, характер проявляется в партиях. Являясь выразительницами известных принципов и требований, они, чтобы иметь возможность с достаточной энергией проводить их в жизнь, должны требовать от своих приверженцев, чтобы они в нужный момент беспрекословно следовали за ними. Я вполне признаю это, хотя считаю преувеличением приписывать своим принципам незыблемость, подобную той, какую магометане приписывают исламу, как это почти 30 лет назад сделал один социалистический орган, требовавший для представляемого им учения признания непогрешимости, какую католическая церковь приписывает папе. Мы давно стали выше этого. Теперь не может быть речи о принуждении веры или совести. Дело идет только о признании решений партии обязательными для ее членов в их политическом поведении и о содействии осуществлению основных требований и принципов — это два условия, без которых невозможно продолжительное существование сильной партии. [...] В такой мере следует признать за каждой партией право на известную нетерпимость. Но именно потому, что я выступаю защитником этого права, я считаю необходимым точное разграничение сфер партии и науки. С этой целью необ¬
88


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
ходимо установить прежде всего, что мы понимаем под именем науки.
Наука есть (строго определяя это понятие) исключительно систематизированное знание. Знание обозначает понятие истинных свойств и отношений вещей, и так как по существу познания всегда имеется лишь одна истина, то в каждой области знания всегда может быть лишь одна истина. По отношению к так называемым точным наукам это признано всеми. В настоящее время никому не придет в голову говорить о либеральной физике, социалистической математике, консервативной химии и т. д. Как обстоит дело с наукой истории человечества и человеческих учреждений? Я не могу допустить и считаю абсурдом либеральную, консервативную или социалистическую социальную науку. Когда наталкиваешься на возражение такой точке зрения, то при точном исследовании всегда оказывается, что причиной его является игнорирование или недостаточная оценка различия, которое существует между научно формулированными теориями или доктринами и самой наукой, причиной является то, что теория или доктрина потому именуется наукой, что ее построение формально соответствует требованиям научной последовательности. Однако научная форма еще не делает учение наукой, даже если предложения и цель учения содержат все моменты, лежащие за пределами свободного от тенденциозности познания. Но тем не менее именно это является правилом для социально-политических теорий и всегда наблюдается в социально-политических доктринах. [...]
Социальные и политические доктрины отличаются от соответствующих наук тем, что они замыкаются именно там, где последние остаются открытыми. Они находятся под властью определенных целей, при которых дело идет не о познании, а о воле, и которые сообщают им характер готового и постоянного знания даже в том случае, если в известных пунктах остается открытое поле для дальнейшего познания. Но научная социология никогда не может быть замкнута, так как объект ее, общество, представляет собой живой организм и так как по отношению к законам, которым подчиняется этот организм, социология не знает никаких конечных истин последней инстанции. Понятно, науки также имеют свои прочные приобретения. Положение о постоянной смене нельзя понимать в том смысле, что наука не требует полного признания всего твердо установленного опытом и всех положений познания и допускает произвол в выводе заключений. Напротив, задача науки именно в том
89


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
и заключается, чтобы установить необходимое в силу закона. Но науки бесконечны по отношению к первопричинам исследуемых явлений, событий и конечным результатам установленного развития. Науки не признают окончательных заключений в построении своих учений, они путем исследования новых фактов стремятся к постоянному расширению и исправлению. Для них не существует никакой руководящей цели, помимо познания. [...]
В этом смысле в свое время Прудон, который, несомненно, имел почтенное желание дать социализму научное обоснование, в письме к Марксу, извещавшем о появлении труда, который был так жестоко раскритикован в знаменитом сочинении «Нищета философии», говорил: «Будем сообща исследовать законы общественной жизни, способ осуществления этих законов, порядок, которым мы приходим к открытию этих законов, но упаси нас Боже, после того как мы разрушим здание априорного догматизма, проповедовать со своей стороны народу доктринерство. Никогда не нужно считать вопрос исчерпанным, и когда мы использовали свой последний аргумент, то заставьте нас путем красноречия или иронии вновь начать сначала».
«Никогда не нужно считать вопрос исчерпанным» — вот приличествующий социализму девиз, поскольку последний может и хочет быть научным. То, что социализм не есть и не может быть исключительно наукой, чистой наукой, это я, кажется, показал на предыдущих страницах. Что этого не может быть — ясно уже из формы слова, определяющего данное понятие. Никакой изм не является наукой. Мы обозначаем измами воззрения, тенденции, системы мыслей или требований, но не науки. Фундаментом всякой истинной науки служит опыт, вырабатывающийся совокупным знанием. Социализм же есть учение о будущем общественном строе, почему ему и недоступен наиболее характерный элемент строгой научности.
Тем не менее между социализмом, как его представляет социал-демократия, и наукой существует тесная связь. Социализм черпает свое обоснование из арсенала науки. Он ближе всех остальных общественных партий к науке, так как в качестве движения восстающего класса он свободнее в критике существующего, нежели всякая иная партия или движение, а свободная критика — одно из основных условий научного познания. Общество есть живой, развивающийся организм, и та партия или класс, которым наиболее желателен успех наблюдаемого нами направления, конечно, более, нежели другие, заинтересован в успехе познания. Этот интерес для
90


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
социал-демократии или социализма заключается уже в том, что познание общественных явлений дает возможность найти средства к ускорению общественного прогресса и избежать заблуждений, ведущих к задержке или замедлению прогресса. Социализм, как выше было указано, является, правда, в известной степени, делом воли, но никак не делом произвола. Чтобы достичь желанной цели, социализм нуждается в науке об обществе как теоретическом путеводителе.
Название «научный социализм» приводит к тому воззрению, будто социализм хочет и должен быть в качестве теории чистой наукой. Подобное представление не только ошибочно, оно создает также немалую опасность для социализма. Так как при таком представлении социализм лишается именно того, что является одним из главных условий научной критики: он лишается научной беспристрастности. Каждое положение в социалистическом учении представляет из себя в таком случае незаменимое звено в цепи социалистических доказательств, и так как социализм особенно заботится о сохранении связи между теорией и практикой, то при известных обстоятельствах это может вредно отозваться на практике. Поэтому я предпочел бы названию «научный социализм» такое, которое одновременно в достаточной степени выражало бы мысль о том, что социализм строится на основе научного познания, и вместе с тем исключало бы представление о том, будто социализм притязает быть исключительно наукой и в качестве таковой являет собой нечто законченное. Этой двойной потребности, по-моему, лучше всего соответствует название «критический социализм», причем слово «критика» следует понимать в смысле кантовского научного критицизма.
Должен при этом сказать, что я отнюдь не являюсь единственным социалистом, отдающим предпочтение этому обозначению, и не притязаю на то, что первый дал такую формулировку. Честь эта значительно более принадлежит человеку, который также, как и я, принадлежит к марксистской школе, хотя и придерживается во многих отношениях иных воззрений, нежели я. Я говорю о римском профессоре Антонио Лабриоле. Уже в 1896 г. в сочинении, посвященном «Коммунистическому Манифесту», Лабриола заявил, что наиболее подходящим названием для учения Маркса является не то, часто совершенно необдуманно применяемое обозначение «научный», а название «критический».
Не прихоть и словесное жонглерство, а желание упрочить за социалистической теорией возможно высокую степень научности ведет к отказу от названия «научный». Речь
91


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
идет о том, чтобы предотвратить ложное толкование соотношения науки и социализма. Напротив, название «научный социализм» вполне оправдывает свое существование, если понятию «научный» придается смысл «критический», в смысле постулата и программы, в смысле требования, которое социализм предъявляет к самому себе и которое свидетельствует о намерении приспособлять свою волю к научному методу и познанию.
Наука свободна от тенденциозности; как процесс познания фактов она не принадлежит ни к какой партии, ни к какому классу. Напротив, социализм есть тенденция, и как доктрина партии, борющейся за новый порядок, она не может связать себя исключительно с уже установленным. Но ввиду того что цель, к которой стремится социализм, лежит на линии общественного развития, как свидетельствуют об этом движущие силы общественного развития, социалистическое учение может больше, чем всякое другое, удовлетворять требованиям научности, партия социализма, социал-демократия, может больше, чем всякая другая, согласовать свои цели и требования с учениями и требованиями социальных наук. Я должен резюмировать мою мысль следующими словами: научный социализм возможен постольку, поскольку он нужен, т. е. поскольку этого можно требовать от учения об общественном движении, которое желает создать нечто совершенно новое.
Печатается по: Бернштейн Э. Возможен ли научный социализм? М., 1991. С. 17—40.
ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛИЗМА И ЗАДАЧИ
СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИИ
[...] Меня нисколько не трогает то, что случится в отдаленном будущем, но интересует настоящее и ближайшее будущее. Отсюда и весьма банальное заключение из всех этих объяснений, а именно что победа демократии, образование политических и хозяйственных органов демократии составляет необходимое условие осуществления социализма. Если мне возразят, что надежды достигнуть этого в Германии без политической катастрофы в настоящее время крайне
92


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
слабы ввиду все более и более реакционного направления немецкого бюргерства, то я отчасти готов с этим согласиться, хотя многие явления и свидетельствуют о противном. Но дело так продолжаться не может. То, что называют бюргерством, представляет из себя весьма пестрый класс общества, состоящий из различных слоев с самыми разнородными интересами. Эти слои держатся вместе, пока чувствуют себя под одинаковым давлением или угрозой. В настоящем случае, очевидно, дело идет лишь о последнем, т. е. о том, что бюргерство составляет единодушную реакционную массу, потому что все его элементы ощущают одинаковую опасность со стороны социал-демократии, одни в своих материальных, другие в своих идеологических интересах: в религии, патриотизме, желании избавить страну от ужасов насильственной революции.
Но это и не нужно вовсе, так как социал-демократия никому ни в совокупности, ни в отдельности не угрожает, а кроме того, и не мечтает вовсе о насильственной революции против совокупности не-пролетариата. Чем яснее это будет высказано и обосновано, тем скорее рассеется единодушный страх перед социал-демократией, ибо многие элементы бюргерства чувствуют стеснение и со стороны рабочих, но охотнее борются с первыми, что отзывается тяжело и на самом рабочем классе; другими словами, охотнее являются союзниками последних, нежели первых. Однако это плохие союзники, которые говорят: «Мы вам поможем покончить с врагом, а затем покончим и с вами». Так как при настоящих условиях не может быть и речи о всеобщей единовременной и насильственной экспроприации, а лишь о постепенном освободительном движении посредством соответственной организации и закона, то едва ли будет нанесен какой-нибудь ущерб демократическому развитию, если и на самом деле отказаться от намерения покончить с обоими врагами.
Феодализм со своими подвижными, сословными учреждениями почти всюду искоренен был путем насилия. Либеральные учреждения современного общества именно тем и отличаются от него, что они гибки, изменчивы и способны к развитию. Они не требуют своего искоренения, но лишь дальнейшего развития. А для этого необходимы соответственная организация и энергичные действия, но никак не обязательно революционная диктатура. «Так как классовая борьба имеет целью устранить классовые различия, — говорилось недавно (октябрь 1897 г.) в социал-демократической швейцарской газете «Вперед», — то, очевидно, необходим
93


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
период, когда осуществление этой цели, этого идеала должно начаться. Но эго начало, эти друг за другом следующие периоды уже заключаются в нашем социал-демократическом развитии; оно приходит к нам на помощь с целью заменить классовую борьбу постепенной переработкой социальной демократии, так сказать, поглотить ее в себе». «Буржуазия, каких бы оттенков она ни была, — заявлял недавно социалист испанец Пабло Иглезиас, — должна убедиться, что мы не желаем захватить власти насильственно при помощи тех средств, к которым она сама когда-то прибегла, именно насилия и кровопролития, но при помощи тех законных средств, которые предоставлены цивилизации» («Вперед», 16 октября 1898 г.). В таких же выражениях откровенно соглашался и руководящий орган английской независимой рабочей партии «Labour leader» с замечаниями Фольмара по поводу Парижской коммуны. Никто, однако, не укорит этот журнал в пристрастии к капитализму и капиталистическим партиям. А другой орган английской социалистической рабочей демократии, «Glarion», выдержку из моего сочинения «Теория крушения» комментирует следующим образом.
«Развитие настоящей демократии составляет настоятельнейшую и существеннейшую задачу, лежащую перед нами. Это урок, который нам прочли десять лет нашей социалистической кампании. Это учение, которое вытекает из всех моих знаний и политического опыта. Прежде, нежели окажется возможным социализм, мы должны сперва создать нацию демократов». [...]
Если прежде марксисты приписывали иногда чисто негативную роль политике, то в настоящее время замечается преувеличение в противоположном направлении, а именно политике присваивается почти созидательная мощь и является подчеркивание политической деятельности уже как бы в виде квинтэссенции «научного социализма» или «научного коммунизма», по-новомодному, хотя едва ли говорящему в пользу логичности, выражению.
Было бы нелепо возвращаться к предрассудкам прежних поколений, веривших в созидательную способность политической силы, ибо это значило бы опуститься еще одной ступенью ниже. Предрассудки, которых держались в этом отношении, например, утописты, имели вполне разумное основание, даже едва ли их можно считать предрассудками, ибо они вытекали из фактической незрелости рабочих классов эпохи, для которой возможна была дилемма в виде или временного народного правления, или возврата к классовой олигархии. При этих обстоятельствах обращение к политике
94


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
должно было явиться уклонением от более настоятельных задач. В настоящее время эти предположения частью устранены и потому ни одному здравомыслящему не придет в голову критиковать политические действия при помощи аргументов той эпохи.
Марксизм, как мы уже видели, совершенно перевернул сущность дела и стал проповедовать, основываясь на потенциальных способностях промышленного пролетариата, политическое действие как главнейшую цель движения. Но при этом он впал в крупные противоречия, он сам даже сознал,— чем и выделился от партии демагогов, — что рабочий класс еще не дозрел до своей эмансипации и что экономические условия также ей еще не соответствуют. Несмотря на то, он всякий раз держался тактики, предполагавшей как бы уже выполненными оба условия. В литературе марксизма мы встречаемся с признаниями, в которых особенно отмечается недозрелость рабочих, мало отличающаяся от доктринерства социалистов, а также с положениями, из которых можно заключить, что всякая культура, способность мыслить, всякие добродетели существуют исключительно только среди рабочего класса. Соответственно с этим и политическое действие всегда направлено к скоро- ожидаемой катастрофе, в отношении которой законодательная работа является лишь каким-то pis aller — временным мероприятием. При этом теряется всякий критерий, чего следует ожидать от законодательного и чего от революционного действия.
Что в этом отношении существует огромное различие во взглядах, явствует само собой. Но различие это обыкновенно полагают в том, что закон или путь к законодательной реформе оказывается более медленным, между тем как революционное действие быстрее и радикальнее. [...]
Вообще по этому поводу можно заметить, что революционный путь (всегда в смысле революционного насилия) производит более скорое действие, поскольку вопрос касается устранения тех препятствий, которые ставит привилегированное меньшинство на пути к социальному успеху; что его сила в отрицательной стороне.
Согласно с государственными установлениями, законодательство действует в этом отношении медленнее. Его путь обыкновенно путь компромиссов, не уничтожения прав, а удовлетворения за отторгнутые. Но он сильнее революции там, где предрассудок, ограниченный кругозор масс препятствует социальному успеху и представляет значительные преимущества там, где дело идет о создании более долговечных экономических учреждений, другими словами, сила его в положительной социально-политической работе.
95


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
В законодательстве в спокойные времена рассудок руководит чувством, во время же революции чувство — рассудком.
Когда нация достигла политического состояния, при котором право владеющего меньшинства перестало быть серьезным препятствием социальному успеху и отрицательные задачи политического действия уступают место положительным, тогда призыв к насильственной революции становится уже бессодержательной фразой. [...] Можно уничтожить правительство, привилегированное меньшинство, но не народ.
Даже закон со всем влиянием своего авторитета, подкрепленного вооруженной силой, зачастую бессилен против укоренившихся обычаев или предрассудков народа. [...]
Диктатура пролетариата — там, где рабочий класс еще не обладает сильной собственной организацией хозяйственного свойства и не достиг еще высокой степени моральной самостоятельности путем дрессировки в органах самоуправления, — есть не что иное, как диктатура клубных ораторов и ученых. Тем, которые в притеснении и прижимках рабочих организаций, а также в исключении рабочих из законодательства и управления видят верх административного искусства, я не пожелал бы испытать когда-нибудь этого различия по практике. Столь же мало желаю я этого и относительно самого рабочего движения.
Несмотря на огромные успехи, достигнутые рабочим классом в интеллектуальном, политическом и ремесленном отношении со времен Маркса и Энгельса, я и в настоящее время не считаю этот класс достаточно развитым, чтобы принять в свои руки политическую власть. [...] Лишь ученые, которые никогда не входили в более тесное общение с действительным рабочим движением, судят иначе. Отсюда,— чтобы не употреблять более резких выражений, — комический гнев г-на Плеханова против всех социалистов, которые в целом классе пролетариата не видят того, что будто бы составляет его историческое призвание, и которые усматривают проблемы там, где он лично уже видит разрешение. Тот, кто думает иначе о движении, нежели он,— теоретик и Spießbürger. Эта старая песня, которая ничуть не становится от того лучше.
Утопия не перестает быть утопией потому только, что явления, имеющие якобы произойти в будущем, мысленно прилагают к настоящему. Мы должны брать рабочих такими, как они есть. Они же, во-первых, уже вовсе не настолько все обнищали, как это можно было бы заключить из
96


БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД
«Коммунистического Манифеста», а во-вторых, далеко еще не избавились от предрассудков и слабостей, как желают нас в том уверить их приспешники. Они обладают добродетелями и пороками, обусловливаемыми хозяйственной и социальной средой, в которой живут. И ни условия эти, ни их влияния не могут быть перенесены с одного дня на другой.
Самая жестокая революция лишь весьма медленно в состоянии изменить всеобщий уровень большинства нации. Противникам социализма по поводу пресловутых расчетов о том, какую незначительную разницу равномерное распределение доходов произведет в доходах больших масс, можно возразить, что подобное равномерное распределение составляет лишь наименьшую часть того, что стремится осуществить социализм. Но при этом не следует забывать, что другая сторона вопроса, а именно повышение производительности далеко не такая вещь, которую легко импровизировать. [...]
Печатается по: Бернштейн Э. Проблемы социализма и задачи социал- демократии. М., 1901. С. 270—273, 346 — 353.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Бернштейн Э. Возможен ли научный социализм? М., 1991; Он же. Проблемы социализма и задачи социал-демократии. М.,
1901; Он же. История рабочего движения в Берлине. Ч. 1—3,
1907—1910 (русский перевод 1908 г.); Он же. Фердинанд Лас- саль. 1904 (русский перевод 1905 г.).
4 Заказ № 3534


Каутский Карл
(1854—1938) — немецкий историк, экономист, философ и публицист, один из лидеров германской социал-демократии и II Интернационала. Знакомство с трудами Каутского позволяет понять принципиальные различия социал-демократического политического сознания и марксистского. Каутский верил в перспективу мирного развития капитализма и сглаживания его противоречий. Он рассчитывал на способность капитализма к самореформации и полагал, что мировые войны не неизбежны. Более того, в фазе «ультраимпериализма» мировые державы могли бы действовать сообща, как единый картель, остановить гонку вооружений и заключить мир. В западноевропейской политической науке Каутский рассматривается как теоретик социал-демократического течения в международном рабочем движении, уповавшего на «неизбежность» краха капитализма. Основные надежды возлагались Каутским на приход рабочего класса к власти путем завоевания парламентского большинства на выборах и создание с помощью государства «нового общества». Каутский отрицал неизбежность пролетарской революции и выступал против диктатуры пролетариата, за буржуазную демократию. Для него были характерны также пацифистские настроения. Ряд работ Каутского конца XIX — начала XX в. был посвящен изложению марксистских идей. Книга Каутского «Аграрный вопрос» (1899) получила положительную оценку В. И. Ленина. Под редакцией и с предисловием Ленина вышла работа Каутского «Движущие силы и перспективы русской революции» (1906—1907, русский перевод 1907). В дальнейшем, в особенности с началом первой мировой войны, Каутский порвал с революционным марксизмом. В данной «Антологии» читателю представлены фрагменты малоизвестных работ Каутского, в том числе из впервые опубликованной на русском языке лишь в 1991 г. книги «Терроризм
98


КАУТСКИЙ КАРЛ
и коммунизм» (1919), характеризующие отношение западноевропейской социал-демократии к теории и практике тоталитарного социализма. (Тексты подобраны А. А. Френкиным.)
ЭРФУРТСКАЯ ПРОГРАММА
Что социалистическое общество доставит своим членам благосостояние и обеспеченность — это поняли и признали даже многие из наших противников. Но, возражают они, эти выгоды будут куплены слишком дорогой ценой, ибо они будут оплачены полной потерей свободы. Птица в клетке может рассчитывать каждый день на достаточный корм; она защищена от голода, непогоды и вражеского нападения. Но ей недостает свободы, а потому она влачит жалкое существование, стремится в мир опасностей и нужды и рвется в борьбу за существование.
Социализм, утверждают они, уничтожит экономическую свободу, свободу труда. Он ведет к такому деспотизму, в сравнении с которым самый безграничный политический абсолютизм представляет свободное состояние, ибо последний держит в плену всего лишь одну сторону человека, деспотизм же социалистический — всего человека.
Страх перед рабством социализма так велик, что имеются даже социалисты, которые его разделяют. Это — анархисты. Они страшатся коммунизма не менее, чем товарного производства, и стараются избегнуть опасностей того или другого путем... совмещения того и другого. Они хотят коммунизма с товарным производством. В теории это абсурдно, на практике же сводится к уже охарактеризованным рабочим ассоциациям либеральной «самопомощи». Верно, что социалистическое производство несовместимо с полной свободой труда, т. е. со свободой работника трудиться когда, где и как он хочет. Но такая свобода работника несоединима со всякой совместной работой нескольких лиц, в какой бы форме она ни происходила, на капиталистической ли основе или на почве ассоциации. Свобода труда возможна только для мелкого производства, да и для него возможна лишь в известной мере. Даже там, где мелкое производство свободно от всяких связывающих предписаний — принудительный севооборот, цеховое принуждение, — все же отдельный рабочий зависит от воздействий естественных факторов — например, крестьянин от погоды, ремесленник от
4*
99


КАУТСКИЙ КАРЛ
состояния рынка и т. д. Во всяком случае мелкое производство делает возможной известную свободу труда, и эта свобода представляет его идеал — самый революционный из всех тех идеалов, на какие способен мелкий буржуа, горизонт которого ограничен мелким производством.
Еще сто лет назад, ко времени Французской революции, этот идеал имел свои основания в экономических условиях. В настоящее время он потерял всякую ценность и может держаться еще только в головах людей, которые не видят происшедшей с тех пор экономической революции. С гибелью мелкого производства неизбежно связана и гибель свободы труда; ее уничтожает неудержимый прогресс крупной промышленности. Именно те, кто всего более твердит о свободе труда — капиталисты, всего более содействуют ее устранению.
Свободы нет не только для фабричного труда, но и для всякого труда, при котором личность действует в качестве простой части крупного целого. Этой свободы не существует для исполнителя детальной работы в мануфактуре и домашней промышленности, но ее нет и для всех тех работников из интеллигенции, которые работают не за собственный счет, но в качестве служащих в учреждениях. Госпитальный врач, как и школьный учитель, железнодорожный чиновник, как и журналист и т. д.,— все они не знают свободы труда, так как связаны определенными правилами и вынуждены работать в назначенных им местах, в определенное время и т. д. И так как — как выше уже замечено — в сфере умственной деятельности крупное производство точно так же вытесняет мелкое, как и в других областях человеческой деятельности, то и для «умственных работников» уже в современном обществе все более и более суживается свобода труда.
Конечно, при господстве капиталистической крупной промышленности работник все еще сохраняет известную свободу. Если ему не нравится работать в определенном предприятии, он волен искать себе работы в другом: он может от одной службы перейти к другой. В социалистическом же обществе все средства производства соединены в одних руках, в нем имеется только единственный «работодатель», которого невозможно переменить. Следовательно, в этом отношении нынешний наемный рабочий имеет перед работником социалистического общества преимущество большей свободы, но последнюю все же нельзя назвать свободой труда. Как бы часто он ни переходил из одной фабрики в другую, он не найдет свободы труда ни в одной; в каждой работа отдельного работника точно определена и регулирована. Этого требует техническая необходимость.
100


КАУТСКИЙ КАРЛ
Свобода, потеря которой грозит рабочему при социалистическом производстве, не есть свобода труда, но всего лишь свобода самому искать себе господина. В настоящее время эта свобода имеет свое значение, она дает рабочему некоторую защиту, как это хорошо знает всякий, кто был занят в какой-либо монополизированной отрасли. Но и эту свободу экономическое развитие делает все более сомнительной; растущая безработица производит то, что число освобождающихся мест гораздо незначительнее, чем число кандидатов на них. Обыкновенно безработный должен радоваться, если вообще найдет себе место. А растущая концентрация средств производства в немногочисленных руках приводит к тому, что в конце концов рабочий находит в каждом предприятии того же самого «работодателя» или по крайней мере те же условия труда.
То, что наши противники ославили как злой умысел враждебных культуре и свободе социал-демократов, представляет естественную тенденцию экономического развития в современном обществе. Это верно и в данном случае, как и в прочих.
Свобода выбора работы, так же как свобода во время самой работы, — эта свобода устраняется ходом экономического развития. Социал-демократия не хочет, да и не могла бы задержать это развитие, но, как мы уже видели по отношению к другим вопросам, и в этом отношении, она придаст этому развитию другой, более благоприятный для рабочих вид. Но в ее власти устранить зависимость работника от хозяйственного целого, в котором он образует одно из колес, но на место зависимости рабочего от капиталиста, которого интересы враждебны его собственным, она поставит зависимость его от общества, членом которого он является, от общества равноправных товарищей, имеющих одни и те же интересы.
Такая зависимость может показаться невыносимой какому-нибудь либеральному адвокату или литератору, но она не покажется такою современному пролетарию, как свидетельствует профессиональное движение. Профессиональные союзы дают нам уже картину той «тирании социалистического государства», о которой толкуют наши противники. В них уже теперь точнейшим и строжайшим образом регулируются условия труда отдельного члена, но до сих пор ни одному члену подобных обществ не приходило в голову усмотреть в этом невыносимое умаление его личной свободы. Если кто признавал необходимым ввиду этого «терроризма» защищать «свободу труда» — зачастую силой
101


КАУТСКИЙ КАРЛ
оружия, с пролитием крови, — то отнюдь не рабочие, а их эксплуататоры. Бедная свобода, которая не встречает ныне иных защитников, кроме рабовладельцев!
Но несвобода труда не только потеряет в социалистическом обществе свой нынешний характер угнетения — она станет еще и основанием для высшей свободы, какая до сих пор была возможна в человеческом мире. [...]
Только новое социалистическое общество откроет пролетариату все источники образования; только оно сделает для него возможным сократить время груда, необходимого для поддержания жизни, настолько, что рабочему будет дан нужный досуг для того, чтобы приобрести достаточное знание. Капиталистический способ производства пробуждает в пролетариях жажду знания, но только социалистический способ производства может ее утолить.
Не свобода труда, но освобождение от труда, которое станет вполне возможным благодаря машинизму в социалистическом обществе, принесет человечеству радость бытия, свободу художественной и научной деятельности, свободу благороднейшего наслаждения.
Печатается по: Каутский К. Эрфуртская программа. М., 1905. С. 115 — 122.
ТЕРРОРИЗМ И КОММУНИЗМ
Многие революционеры Запада с триумфом указывают на то, что большевизм так долго держится у власти и в то время, когда пишутся эти строки (май 1919 г.), еще чрезвычайно крепок. Критики же его предсказывали ему быстрый развал еще при начале его господства.
К этому развалу дело пришло бы уже давно, если бы большевики оставались верны своей программе. Они удержа: лись лишь благодаря тому, что сдавали одну за другой свои позиции и в конце концов пришли к отрицанию того, что намеревались завоевать.
Чтобы прийти к власти, они выкинули за борт свои демократические принципы. И чтобы удержать за собой власть, они свои социалистические принципы отправили вослед демократическим. Они отстояли себя персонально, но принесли в жертву свои принципы и этим проявили себя в качестве истинных оппортунистов. Большевизм победил в России, но социализм потерпел там поражение.
102


КАУТСКИЙ КАРЛ
Стоит только присмотреться к форме общественности, развившейся под режимом большевизма, фатально развившейся с момента применения большевистских методов.
Подведем некоторые итоги.
В теперешней большевистской России мы находим крестьянство на основе неограниченной частной собственности и безусловного товарного производства. Оно ведет совершенно обособленную жизнь без всякой органической связи с городской промышленностью. И так как эта промышленность не производит никаких излишков для деревни, то и добровольная, легальная поставка сельскохозяйственных продуктов в города все больше замирает. Она заменяется частью насильственными реквизициями, грабежами без вознаграждения, с другой стороны — незаконным мошенничеством, извлекающим из городов последние остатки накопленных прежде изделий промышленности.
Крестьянам после разрушения крупных поместий большевизм ничего не в состоянии предложить. Их привязанность к нему превращается в ненависть — в ненависть к городским рабочим, ничего не делающим, ничем не снабжающим деревни, в ненависть к властвующим, посылающим в деревню красноармейцев для реквизиции продовольствия, в презрение к городским ростовщикам и спекулянтам, пытающимся выманить у крестьян излишки обманными сделками всякого рода.
Рядом с этим чисто мелкомещанским хозяйничаньем в деревнях, в городах возникает общество, желающее стать социалистическим. Оно начало с унижения и разгрома высших классов и заканчивает в качестве нового классового общества. Оно включает в себя три класса.
Низший из них обнимает собой прежних «буржуев», капиталистов, мещанство, интеллигенцию, поскольку они настроены оппозиционно. Политически обесправленные, лишенные всяких средств, они до поры до времени посылаются на принудительные, самого отталкивающего характера работы и за это получают продовольственные рационы, представляющие собой мизернейший или, вернее, голодный паек. Ад этого рабства можно сравнить лишь с мерзейшими ростками, когда бы то ни было поднимавшимися на почве капитализма. Создание этого ада является первородным, насильственным актом большевизма, его первым великим шагом на пути к освобождению человечества.
Над этим классом в качестве среднего класса находятся наемные рабочие. Они политически привилегированы. Только они по букве советской конституции располагают
103


КАУТСКИЙ КАРЛ
в городах избирательным правом, свободой печати и коалиции. Они могут избирать сами род своих занятий и за работу, которую они сами устанавливают, получают достаточное вознаграждение. Вернее, так все это было, ибо с течением времени выяснилось, что при данном уровне широких масс русских наемных рабочих промышленность в таких условиях все больше замирала.
Чтобы спасти промышленность, пришлось над рабочими создать новый класс чиновничества, которое все более и более присваивало себе власть, а свободы рабочих обратило в тень. Это произошло, конечно, не без сопротивления рабочих, которое росло тем сильнее, что при всеобщем развале промышленности и транспорта и все увеличивающейся изоляции деревни от города и пропитание рабочих, несмотря на высокие заработки, стало отчаянным.
Восхищение рабочих большевиками исчезало у одной категории рабочих за другой, но их оппозиция была неорганизованной, распыленной и невежественной — лицом к лицу с замкнутой фалангой их сравнительно более образованной бюрократии. С ней они ничего не могли поделать.
Так из самодержавия рабочих советов возникает самодержавие бюрократии, частью вышедшей из этих советов, частью ими назначенной, частью им навязанной, — бюрократии, являющейся высшим из трех классов города, этим классом господ, растущим под руководством старых коммунистических идеалистов и борцов.
Самовластие «чина», старой бюрократии, возрождается, но, как мы видели, нисколько не в лучшем издании. И из него, и рядом с ним прорастают уже прямо благодаря преступным действиям зародыши нового капитализма, по своей сущности стоящего гораздо ниже прежнего, промышленного.
И только старый феодальный помещик не возрождается. Для его устранения Россия созрела. Но не для устранения капитализма. Последний отпраздновал свое возрождение, но в формах еще более угнетающих и мучительных для пролетариата, чем прежние. Частный капитализм вместо высоких индустриальных форм принимает жалчайшие, презреннейшие формы мошенничества и ростовщичества. Промышленный капитал из частного обратился в государственный капитализм. В прежние времена бюрократия правительственная и капиталистическая относились одна к другой критически, зачастую — враждебно. И рабочий то у одной, то у другой находил свое право. Теперь правительственная и капиталистическая бюрократия слиты воедино: таков заключительный аккорд великого социалистического преображения, при¬
104


КАУТСКИЙ КАРЛ
несенного большевизмом. Это означает самую мучительную тиранию, когда-либо выпадавшую на долю России. Замена демократии произволом рабочих советов, долженствовавшая служить на пользу экспроприации экспроприаторов, приводит к произволу новой бюрократии и делает возможным то, что демократия становится для рабочих мертвой буквой, в то время как они одновременно попадают в экономическую зависимость, какой им до сих пор не приходилось выносить.
При этом потеря свобод не балансируется для них увеличением их благосостояния. Новая экономическая диктатура функционирует несколько лучше, чем предшествовавшая ей экономическая анархия, которая привела бы к само- скорейшему концу. Этот конец диктатуры отсрочен, но не устранен, так как экономически не хозяйствует и новая бюрократия.
Не одни последствия войны виновны в тяжкой разрухе, как это часто утверждается. Эти последствия лишь обострили разруху. То — незрелость условий, вызывающих «угрозу уничтожением всем завоеваниям революции». Для спасения революции представляется настоятельно необходимым «приостановить все реформы, восстановить старые должности и старый технический аппарат», таким образом, революцию системы сделать как бы не происходившей, чтобы спасти мужей революции.
И конечно, этот декрет так же мало преобразит людей, которые должны провести его в жизнь, как это мало удавалось другим декретам.
Подобно старому капитализму, производит и этот новый «коммунизм» сам своих могильщиков. Но старый капитализм производил не только их, но и новые производительные силы, позволяющие его могильщикам насаждать на место отмирающего новые, более высокие формы жизни. Коммунизм в теперешних условиях России может только исказить продуктивные силы, которые он находит. Его могильщики не смогут перейти к новым формам жизни, но должны будут начинать все заново в опять возвратившихся формах варварства. Даже как преходящее явление подобный режим может держаться, лишь опираясь на средства насилия, на слепо повинующуюся армию. Ее создали большевики, но и в этой области для самоспасения подготовив поражение своим собственным принципам.
Они начали с того, что разрушили «готовую государственную машину» с ее военным и бюрократическим аппаратом. Свершив это, они нашли себя вынужденными в интересах самосохранения заново создать такой же аппарат.
105


КАУТСКИЙ КАРЛ
Они пришли к власти как проповедники роспуска армии через солдатские советы, избирающие и отставляющие своих офицеров и подчиняющиеся им, когда сами того пожелают. Солдатские советы наряду с рабочими советами были альфой и омегой большевистской политики. Им должна была принадлежать вся власть. «Но после пира пришло похмелье».
Как только большевики наткнулись на сопротивление, они почувствовали потребность в армии, способной к борьбе и во всех отношениях стоящей к их услугам, не в армии бегущей или состоящей из частей, где каждый батальон ведет операции по своему усмотрению.
Поначалу воодушевление могло заменить повиновение. Ну а затем что? Когда воодушевление рабочих пошло на убыль, добровольцы являлись все реже, а отдельные части перестали проявлять верноподданство.
В промышленности демократически поставленное производство требует известной материальной и умственной зрелости. В боеспособной армии уже по самому ее существу демократия исключается. Война всегда была могилой демократии. Также и гражданская война, если она бушует долго. Большевизм фатально привел к гражданской войне и так же фатально — к уничтожению солдатских советов. Большевистская диктатура низвела на степень тени рабочие советы, затруднив новые выборы и исключив из них всякую оппозицию. От солдатских советов эта диктатура отобрала все важнейшие функции, а также выбор офицеров. Как и до того, они назначаются правительством. И так как добровольцев мало, то снова, как и до большевизма, вводится насильственный рекрутский набор. Это ведет к новым конфликтам между населением и правительством. Многочисленные крестьянские восстания, возникающие на этой почве, требуют опять- таки увеличения армии. Массовое дезертирство влечет за собой массовый расстрел. [...]
И Ленин очень хотел бы пронести через Европу победоносно знамена своей революции, но видов на это у него нет. Революционный милитаризм большевиков не обогатит Россию, он может стать лишь новым источником ее обнищания. Ныне русская промышленность, поскольку она снова приведена в движение, работает преимущественно на нужды армий, а не для продуктивных целей. Русский коммунизм стал воистину социализмом казармы. [...]
Никакая всемирная революция, никакая помощь извне не могут устранить паралич большевистских методов. Задача европейского социализма по отношению к «коммунизму» совершенно иная: заботиться о том, чтобы моральная ка¬
106


КАУТСКИЙ КАРЛ
тастрофа одного, определенного метода социализма не стала катастрофой социализма вообще; чтобы была проведена резкая различительная грань между этим и марксистским методом и чтобы массовое сознание восприняло это различие. [...]
Печатается по: Каутский К. Терроризм и коммунизм. Берлин, 1919. С. 195 — 204.
ОТ ДЕМОКРАТИИ К ГОСУДАРСТВЕННОМУ РАБСТВУ
Человек по своей природе не только социальное, но и демократическое существо, или, правильно говоря, стремление к демократической деятельности является одной из сторон его социальной природы, которую он унаследовал от своих животных предков. [...]
Промышленный капитализм создает своего собственного могильщика: промышленный пролетариат и современную демократию. [...]
Увеличение территории, интенсивность сообщения и созданный естественными науками переворот в технике делают при капиталистическом производстве все больше необходимостью для широких масс населения умение читать и писать. Эта потребность перестает быть привилегией высшего слоя общества.
Тем самым создаются предпосылки для возникновения популярной печати и литературы, образуется материальная основа для появления класса интеллигенции, независимой от господствующих классов и служащей народным массам. Язык литературы, возвысившись над народным языком, основанным на устном предании, и над местными диалектами, становится живым языком народа и тем самым ведет к образованию нового народного сознания, пределы распространения которого совпадают с пределами распространения литературы. Из общности письменной речи вырастает современная нация. [...]
Уже при самом основании капиталистического государства становится необходимым заменить дилетантское государственное управление, производимое в феодальном
107


КАУТСКИЙ КАРЛ
государстве крупным землевладением, системой обученных профессиональных администраторов с далеко идущим разделением труда. Но чем больше разрастается бюрократия и чем сильнее становится ее власть, тем скорее она из слуги общества делается его господином; тем скорее начинает свои собственные профессиональные интересы ставить выше интересов общества; тем более становится тяжеловесной и формалистичной; тем больше в ней увеличивается коррупция и узость. Подчинение бюрократии обществу; критика должностных тайн свободной печатью; противопоставление бюрократическим органам свободно образуемых партийнополитических организаций; существование рядом с централизованной верхушкой государственной бюрократии — правительством — централизованного организма, существующего милостью народа и действующего силой народа, т. е. парламента,— все это становится потребностью не только для народных масс, но и для самого государства, все силы которого начинают вырождаться, если народу не удается добиться введения этих политических установлений. Так возникает современная демократия, которая является уже не первобытной демократией рода, общины, марки, но демократией государства, которое лишь благодаря ей превращается в современное государство.
Движение в эту сторону является неизбежным следствием роста капиталистического способа производства и в такой же мере непреодолимо, как и последний. [...]
В современных экономических и технических условиях демократия является исторической необходимостью как для пролетариата, так и для самого государства. Еще не имея тогда представления о большевистском государстве, я буквально предсказал его судьбу, указав, что задачи современного государства слишком сложны и огромны, чтобы они могли быть разрешены простым бюрократическим путем, без энергичного содействия общества и его свободной критики. Я писал, что без демократии увеличивается коррупция и узость бюрократии и гибнут силы государства.
Троцкий может считать, что развитые здесь мысли ошибочны. Но тогда ему следует их опровергнуть. По-види- мому, однако, гораздо удобнее вместо опровержения просто наклеить на меня ярлык «сторонника естественного права». Но до тех пор, пока мне не доказали обратное, я остаюсь при своем прежнем убеждении, что развитие демократии столь же непреодолимо, как и развитие пролетариата. Оно проистекает из того же экономического источника, что и рост крупной промышленности и мировых путей сообщения. Это¬
108


КАУТСКИЙ КАРЛ
го развития остановить нельзя. Временные попятные движения не могут оказать влияние на общий итог.
Мои вышеприведенные соображения доказывают не только непреодолимость демократического движения; они показывают также с полной очевидностью, что у меня имеется ясное сознание того, что демократия означает еще не победу пролетариата, а лишь создание арены для борьбы за победу и что она отнюдь не является той обетованной землей, где жареные рябчики социализма летят прямо в рот пролетариату.
Придерживаясь сравнения, употребленного Троцким, можно сказать, что демократия является манежем, в котором пролетариат должен учиться верховой езде. Впрочем, он и сам вынужден это признать. [...]
Я утверждаю, что демократия необходима, ибо является той государственной формой, в которой пролетариат развивает силы и способности для своего освобождения. А мне говорят, что это неверно, что демократия усыпляет и обессиливает пролетариат. Полвека тому назад, полемизируя с Марксом, это утверждали бакунисты-анархисты. [...]
Троцкий противопоставляет демократии варварскую школу войны как лучшую воспитательницу пролетариата. Но, к сожалению, война имеет две весьма различные стороны: победу и поражение. Революцию вызвала не война вообще, а поражение.
В победивших государствах война не революционизировала рабочих, а опьянила их победой. Она почти повсюду, а именно во Франции, в Англии и в Америке в первый год после войны, до крайности ослабила социалистическое движение.
В побежденных государствах поражение разложило армию и этим временно привело пролетариат к власти, но война расколола его на враждебные фракции, деградировала некоторые слои его морально, интеллектуально и физически, до крайности увеличила преступность и жестокость и породила слепую веру в силу и самые бессмысленные иллюзии. Поэтому пролетариат нигде не мог закрепить за собой занятые позиции и даже в России очень скоро вынужден был уступить захваченную им власть новой бюрократии и новой армии.
Усматривать в войне школу социализма — это поистине идея, достойная военного министра, но не социалиста.
Вообще, при чем война во всей этой аргументации? Мы ставим вопрос: какой государственный строй больше всего соответствует интересам пролетариата, и получаем в ответ:
109


КАУТСКИЙ КАРЛ
не демократия, а война и поражение. Да разве война — государственный строй? Или, может быть, мысль Троцкого следует понимать так, что он абсолютизму, улучшаемому путем убийств, противопоставляет демократию, улучшенную войной и поражением? По-видимому, только эти отрадные явления в состоянии примирить Троцкого с демократией, т. е. с демократией в буржуазном государстве. Как истый большевик, Троцкий требует демократии только от противника; впрочем, человечности и приличия большевики тоже требуют обычно только от других.
Коммунисты всех стран безгранично возмущаются всяким правительством, которое не представляет им полнейшей свободы печати, собраний, союзов и т. д. Но требование такой же свободы в советской республике вызывает у них только насмешку. [...]
Упрек, делаемый мне большевиками по поводу моей литературной плодовитости, относится к той же категории аргументов, что и утверждение Троцкого, будто в свободе печати заинтересованы только писатели, да и то только по мотивам личного свойства. Эту теорию Троцкий усвоил себе, однако лишь с тех пор, как перестал быть писателем и сделался военным министром.
В действительности свобода печати, как и все другие политические свободы, имеет огромную ценность именно для народных масс, для их просвещения и информации. Массы только тогда могут разбираться в политике, когда правительственной прессе противостоит независимая печать, которая выносит на свет божий все существующее недовольство и которая с различных сторон освещает все явления государственной жизни. Совершенная бессмыслица думать, что свобода парламентских прений, свобода печати и организаций нужна пролетариату только там, где он еще только борется, но не там, где он уже господствует.
Ведь и господствующий класс никогда не совпадает с правительством и правительственными учреждениями. Поэтому и он нуждается в свободе критики по отношению к правительству и в самостоятельной, независимой от правительства информации.
Еще в 1917 г. я указал на то, что задачи современного государства слишком сложны для того, чтобы они могли быть удовлетворительно разрешены чисто бюрократическим путем, без содействия общества и его органов и без максимума самоуправления в различных областях.
В гораздо большей степени, чем к современному буржуазному государству, это положение относится к государству
110


КАУТСКИЙ КАРЛ
пролетарскому, в котором к ряду старых задач присоединяется еще много новых. Именно здесь нужна самая полная демократия для того, чтобы бороться с бюрократической закостенелостью, медлительностью, путаницей и коррупцией и развить в массах способности, необходимые для успешного разрешения государственных задач. Эти способности развиваются, правда, уже и в современном демократическом государстве, но далеко не в достаточной степени. Огромные задачи, стоящие пред социализмом, требуют большего. [...] Пролетариату придется еще много учиться, когда он завоюет власть. И поэтому он тог да особенно будет нуждаться в демократии. [...]
Мы всегда считались с возможностью, что господствующие классы попытаются уничтожить демократию, когда она станет для них неудобной или будет угрожать их существованию. Но эта возможность является для нас основанием не для уничтожения демократии, а для защиты ее всеми средствами. Мы даже часто исходили из того, что борьба за демократию может стать началом решающей борьбы за власть.
[...] Демократия соответствует потребностям не только пролетариата, но и широких народных масс. А внутри самого пролетариата в демократии заинтересованы все слои, а не только социалистически мыслящие.
За демократией стоит, стало быть, значительно большая сила, чем за социализмом. Демократия начинает свое победное шествие еще до социализма, и она подчас успешно развивается даже в таких условиях, в которых социалистическим партиям приходится отступать. [...]
Коммунисты все социалистические партии, которые не пляшут под их дудку, причисляют к контрреволюционерам. А коммунисты одни, конечно, не имеют никаких шансов когда-либо получить большинство в какой-нибудь цивилизованной стране. В этом я и не сомневаюсь. Так что если поставить вопрос таким образом, то они имеют полное основание относиться с недоверием к демократии.
Но если так, то какие же методы они собираются противопоставить демократическим? Их формула очень проста: надо вооружить коммунистов и разоружить всех других.
Поистине изумительный по простоте и убедительности рецепт. Если какая-либо партия одна только располагает оружием, а все остальное население безоружно, то она может делать в государстве все, что ей угодно, покуда не погибнет. Ибо, как известно, очень долго на штыках сидеть нельзя, а что касается производственного процесса, то при помощи
111


КАУТСКИЙ КАРЛ
оружия его можно, если угодно, основательно разрушить, но никак нельзя перестроить на новой основе и пустить в ход. Для этого необходимо деятельное соучастие, по крайней мере производителей. Если же это соучастие возможно, то незачем предварительно путем устранения демократии и применения вооруженного насилия озлоблять против себя производителей. [...]
В России, где крестьяне были революционны, а солдаты с наибольшим воодушевлением шли за той партией, которая обещала им немедленный мир любой ценой, большевикам удалось собрать вокруг себя большую часть вооруженной силы, разоружить своих противников и создать затем свою собственную армию. При ее посредстве им всегда удавалось справляться со своими безоружными противниками, даже в те моменты, когда они составляли большинство населения. У большевиков, стало быть, были все основания бояться вердикта демократии и противопоставлять ей метод вооружения революционеров и разоружения их противников.
Но здесь, как и повсюду, они единичный, совершенно исключительный случай пытаются превратить в общее правило, применимое везде и повсюду, и опьяненная их кажущимися успехами пестрая толпа «поклонников удачи» в различных странах пытается действовать по большевистскому шаблону. Органом этого шаблонизирования является «Третий Коммунистический Интернационал».
Но уже для Германии этот шаблон оказался непригодным. Здесь крестьяне не революционны, а реакционны. Буржуазные классы также значительно сильнее и воинственнее, чем в России. После распада армии они запаслись оружием. [...]
Немецкие коммунисты на деле добились только разоружения революционеров и вооружения контрреволюционеров. [...]
Мое выступление в защиту демократии является не «жалкой утопией», как выражается Троцкий, не «метафизическим грехопадением», не сентиментальной причудой оторванного от жизни идеолога, а результатом изучения реального исторического развития и реальных условий пролетарской классовой борьбы, т. е. вполне соответствует материалистической диалектике.
Со своей стороны я готов охотно признать, что в презрении Троцкого к демократии нет и следа естественного или какого-либо иного права, как нет и ни атома кантовской или какой-либо иной этики. Но в нем также нет и следа марксистского мышления. В нем чувствуется только голое стремление какими угодно средствами удержать в руках власть, которая
112


КАУТСКИЙ КАРЛ
была захвачена благодаря благоприятному стечению исключительных обстоятельств. В этом тоже есть своего рода материализм, но во всяком случае не тот, которому принадлежит будущее.
Печатается по: Каутский К. От демократии к государственному рабству. Берлин, 1922. С. 18—44.
БОЛЬШЕВИЗМ В ТУПИКЕ
Сотрудничество различных демократических и социалистических партий в России сможет быть осуществлено тем легче, чем больше удастся им столковаться насчет своих задач, по крайней мере ближайших. И надо думать, что столковаться на этот счет будет не так уж трудно.
Само собой разумеется, что все они стремятся к одной и той же государственной форме — к демократической, парламентарной республике. И сторонники демократизации Советов требуют ее не для того, чтобы увековечить советский строй, режим привилегий для наемных рабочих и не допустить полной демократии, а, наоборот, требуют потому, что видят в ней первый шаг к такой демократии и держатся того мнения, что добиться частичного осуществления ее легче, чем всего сразу. Но ведь и мы не стоим на точке зрения: все или ничего.
Согласиться можно будет, вероятно, и на том, что наиболее благоприятно для России федеративное устройство, а не бюрократический централизм.
Как по вопросу о государственной форме, так вряд ли будут разногласия и по вопросу о социальной политике. Буржуазная демократия в России настроена менее капиталистически, чем в Западной Европе, уж по той простой причине, что в России никогда не было сильного класса отечественных капиталистов. Ныне такого класса почти совершенно не существует, и даже при хозяйственной свободе он вряд ли вырастет так скоро.
Несоциалистические демократы России вряд ли отвергают социализм в силу капиталистических настроений; они отвергают его потому, что не имеют доверия к социалистическому производству. Но какой-либо вражды к пролетариату, потребности угнетать его они не чувствуют.
И они охотно согласятся дать рабочим по части социально-политических учреждений все то, что им хотят дать и социалисты.
113


КАУТСКИЙ КАРЛ
Если окажется, что в Советской России имеются социально-политические достижения, превышающие уровень, достигнутый в этой области в Западной Европе, то побеждающая демократия, конечно, не должна ни урезывать этих достижений, ни отнимать их у рабочих. Однако я должен признаться, что мне такого рода достижения неизвестны, разве что речь идет об учреждениях, пользоваться которыми имеют возможность не все, а только некоторые особо покровительствуемые счастливцы.
В общем социальная политика капиталистических стран стоит выше социальной политики Советской России. Одной из важнейших задач победоносной демократии в России будет дать русским рабочим все, чем уже пользуются их братья в отдельных странах Запада: широкую охрану труда, солидное жилищное строительство, независимость фабрично-заводских комитетов от администрации предприятия, полную свободу профессиональных союзов и страховые пособия на случай безработицы, болезни, инвалидности и старости, соответствующие высоте заработной платы.
Демократия может дать рабочим России много такого, что их с избытком вознаградит за утрату жалких и призрачных привилегий, предоставляемых им советским режимом.
Но перейдем к крестьянам. Если они восстанут против диктатуры, го затем, чтобы закрепить свою собственность на землю и вообще добиться обеспеченности для своей личности и своего имущества, которые сейчас вечно находятся под угрозой, что делает всякую спокойную работу невозможной.
Осуществление демократической программы полностью обеспечит личность от начальственного произвола и гарантирует все виды собственности, признанной законом.
Придя к власти, большевики предоставили всю землю крестьянам для раздела, но при этом объявили эту самую землю государственной собственностью. Поднимался вопрос, должна ли будет победоносная демократия отменить это постановление.
На это можно ответить, что горячиться по этому поводу во всяком случае не стоит. Все социалисты должны требовать в интересах общества, чтобы все важнейшие средства производства были изъяты из сферы частного произвола и чтобы распоряжение ими было передано в руки общества. Земля есть важнейшее средство производства. Поэтому в принципе мы должны стремиться к ее национализации или социализации.
Но мы должны отдать себе ясный отчет в том, что национализация на фундаменте крестьянского способа про¬
114


КАУТСКИЙ КАРЛ
изводства всегда останется не чем иным, как бессодержательной формой, какой она и была в Советской России. [...]
Крестьянин своей работой превращает землю в свою собственность. Своей работой он не только извлекает из нее урожай, но при наличии необходимых для того экономических и технических предпосылок и улучшает ее. Результатами этих улучшений он нередко будет иметь возможность воспользоваться лишь через долгий ряд лет. И он считает, что его лишают плодов его труда, если у него отнимают его участок без соответствующего вознаграждения.
Всякая экспроприация и даже всякое насильственное отчуждение, хотя бы за вознаграждение, вызывают с его стороны самое энергичное сопротивление. У демократии нет ни малейших причин отнимать у столь многочисленного класса населения право распоряжения его землей.
После крушения Советского государства задача сохранения бесперебойного хода производства встанет перед его преемниками с тем большею настоятельностью, чем более жалким окажется, как это можно предвидеть, то экономическое положение, в котором они найдут страну.
Превращать национализированные предприятия одним ударом в капиталистические так же опасно, как и обратно, — капиталистические в национализированные. Не только можно, но непременно следует предоставить национализированным предприятиям и дальше работать на тех же самых основаниях.
Новый нэп — точно так же, как и старый, ленинский, но только в гораздо более сильной степени — должен дать свободу экономической самодеятельности в том смысле, чтобы наряду с государственными предприятиями могли возникать предприятия свободные — капиталистические, кооперативные, муниципальные. Если окажется, что эти свободные предприятия работают успешнее, дают продукт более дешевый или лучшего качества, платят более высокую заработную плату и т. п., от национализированных предприятий можно будет отказаться. Но не раньше. Таким образом, переход к другим, в том числе и капиталистическим, формам предприятий должен осуществляться лишь тогда и постольку, когда и поскольку это выгодно для потребителей и рабочих.
Поскольку будет допущено частное хозяйство, оно, вероятно, прежде всего снова овладеет торговлей. Большинство торговых отраслей плохо мирится с бюрократической схематичностью. Социалистическое же производство нуждается не столько в национализации торговли, сколько в ее
115


КАУТСКИЙ КАРЛ
замене организацией товарооборота между коллективами производителей и потребителей.
Можно оценивать деятельность большевиков за этот период как угодно. Она, во всяком случае создала новый фундамент, игнорировать который не приходится и на котором демократии придется строить, если ей удастся стать преемницей коммунистической автократии.
Одно можно сказать, однако, уже сейчас: если удастся установить так называемую формальную демократию, то уж одно это принесет трудящимся классам российского города и деревни не только свободу политической самодеятельности, но и повышение производительности их труда, а потому и повышение их благосостояния. И это тем более, что по крайней мере на первых порах русские рабочие и крестьяне будут иметь перед собой лишь слабый класс капиталистов и совсем не будут иметь помещиков; им придется иметь дело лишь с интеллигенцией, симпатии которой почти полностью принадлежат трудящимся классам. Нет ничего ошибочнее мнения, будто влияние пролетариата в России, а вместе с тем и во всем свете должно будет упасть, если он утратит свое привилегированное положение в государстве.
Придя к власти в России, демократия будет иметь перед собой совершенно обнищалую страну.
Она может, конечно, дать этой стране возможность быстрого экономического подъема, но лишь в том случае, если будет избегать всякого расточительства, будет все свои средства концентрировать на развитии производительных сил.
Печатается по: Каутский К. Большевизм в тупике. Берлин, 1930. С. 141 — 147, 149, 151.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Каутский К. Экономическое учение К. Маркса (1887, русский перевод 1956); Он же. Предшественники новейшего социализма (т. 1—2, 1885, русский перевод, т. 1—2, 1924—1925); Он же. Аграрный вопрос (1899, русский перевод 1900); Он же. Бернштейн и социал-демократическая программа (1899, русский перевод 1906); Он же. Движущие силы и перспективы русской революции (1906—1907, русский перевод 1907 г. под редакцией и с предисловием В. И. Ленина); Он же. Путь к власти (1909, русский перевод 1959).


MoCKA FАЭТАНО
(1858 — 1941) — выдающийся итальянский политолог, один из основателей элитологии, профессор Туринского и Римского университетов. Главная заслуга Моски — вычленение элиты как специального объекта исследования, анализ ее структуры, законов функционирования, прихода к власти, причин вырождения и упадка, смены ее контрэлитой. В 1896 г. вышла его книга «Элементы политической науки», а в 1923 г.— ее дополненное издание. В 1939 г. эта книга была переведена на английский язык и издана под названием «Правящий класс», принеся автору мировую известность. Понятию «элита» Моска предпочитал термины «правящий класс» и «политический класс», употребляя их как синонимы. Впоследствии он вынужден был внести коррективы, отметив, что политический класс является как бы базой для правящего класса. Действительно, понятие «правящий класс», с одной стороны, более широкое, чем «политический класс»: в него входят и другие, не политические структурные элементы — экономическая, культурная и прочие элиты. Однако в ином отношении понятие «политический класс» — более широкое, чем «правящий класс»: оно включает не только властвующую группу, но и оппозицию. Политология для Моски прежде всего наука об элитах, важнейший инструмент выработки ими научной политики, которая поможет им удержаться у власти. Опасность для элит — их стремление превратиться в наследственную, закрытую группу, что неминуемо ведет к ее вырождению, замене контрэлитой. По мнению Моски, оптимальна такая политическая система, которая, с одной стороны, не полностью закрыта для мобильности в элиту, а с другой — обеспечивает преемственность элиты — главной гарантии устойчивости политической системы. Идеалом является формирование элиты не на основе богатства и родовитости, а на основе способностей, образования, заслуг.
117


МОСКА ГАЭТАНО
Впоследствии эти идеи вылились в теории меритократии. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
ПРАВЯЩИМ КЛАСС
1. 	Среди неизменных явлений и тенденций, проявляющихся во всех политических организмах, одно становится очевидно даже при самом поверхностном взгляде. Во всех обществах (начиная со слаборазвитых или с трудом достигших основ цивилизации вплоть до наиболее развитых и могущественных) существуют два класса людей — класс правящих и класс управляемых. Первый, всегда менее многочисленный, выполняет все политические функции, монополизирует власть и наслаждается теми преимуществами, которые дает власть, в то время как второй, более многочисленный класс управляется и контролируется первым в форме, которая в настоящее время более или менее законна, более или менее произвольна и насильственна и обеспечивает первому классу, по крайней мере внешне, материальные средства существования и все необходимое для жизнедеятельности политического организма.
В реальной жизни мы все признаем существование этого правящего класса, или политического класса, как уже предпочли ранее определить его. Мы все знаем, что в нашей собственной стране, как бы то ни было, управление общественными делами находится в руках меньшинства влиятельных людей, с управлением которых, осознанно или нет, считается большинство. Мы знаем, что то же самое происходит в соседних странах, и в действительности нам следовало бы попытаться воспринимать окружающий мир организованным иначе — мир, в котором все люди были бы напрямую подчинены отдельной личности без отношения превосходства или субординации, или мир, в котором все люди в равной степени участвовали бы в политической жизни. Если в теории мы рассуждаем иначе, это отчасти связано с застарелыми привычками, которым мы следуем при размышлении, и отчасти с преувеличенным значением, которое придаем двум политическим фактам, кажущимся гораздо значительнее, чем есть на самом деле.
Первый факт — достаточно только открыть глаза, чтобы это увидеть, — заключается в том, что в каждом политическом организме есть один индивид, который является основным среди правящего класса как целого и находится, как
118


МОСКА ГАЭТАНО
мы говорим, у кормила власти. Это не всегда человек, обладающий законной верховной властью. В одних случаях рядом с наследным королем или императором премьер- министр или мажордом обладают реальной властью, гораздо большей, чем власть суверена, в других случаях вместо избранного президента правит влиятельный политик, который обеспечил выборы президента. В особых условиях вместо одного могут быть два или три человека, выполняющие функции верховных контролеров.
Второй факт обнаружить столь же несложно. Каким бы ни был тип политической организации, давление, вызванное неудовлетворенностью, недовольством управляемых масс, их чувствами, оказывает определенное влияние на политику правящего, или политического, класса.
Но человек, стоящий во главе государства, определенно не в состоянии был бы управлять без поддержки со стороны многочисленного класса, не мог бы заставить уважать его приказы и их выполнять; и, полагая, что он может заставить одного или действительно множество индивидов — представителей правящего класса осознавать авторитет его власти, этот человек определенно не может ссориться с данным классом или вообще покончить с ним. Если бы это было возможно, то ему пришлось бы сразу же создавать другой класс, без поддержки которого его действие было бы полностью парализовано. В то же время, утверждая, что неудовлетворенность масс может привести к свержению правящего класса, неизбежно, как будет показано далее, должно было бы существовать другое организованное меньшинство внутри самих масс для выполнения функций правящего класса. В противном случае вся организация и вся социальная структура будет разрушена.
2. 	С точки зрения научного исследования реальное преимущество понятия «правящий, или политический, класс» заключается в том, что изменчивая структура правящих классов имеет преимущественное значение в определении политического типа, а также уровня цивилизации различных народов. Согласно принятой классификации форм правления, которая все еще в моде, и Турция, и Россия еще несколько лет назад были монархиями, Англия и Италия — конституционными, или ограниченными, монархиями, а Франция и Соединенные Штаты — республиками. Эта классификация основана на том, что в первых двух упомянутых странах верховенство в государстве носит наследственный характер и глава государства номинально всемогущ; во второй группе стран пребывание во главе государства носит
119


МОСКА ГАЭТАНО
наследственный характер, но власть и прерогативы ограниченны; в двух последних странах верховенство ограниченно.
Данная классификация весьма поверхностна. Хотя и Россия, и Турция были абсолютистскими государствами, тем не менее между политическими системами правления этих стран мало общего, весьма различны и уровни их цивилизованности и организация правящих классов. На этом же основании режим в монархической Италии ближе режиму в республиканской Франции, нежели режиму в Англии, тоже монархии; существуют также серьезные различия между политической организацией Соединенных Штатов и Франции, хотя обе страны являются республиками.
Как уже говорилось, укоренившаяся традиция давно препятствовала и сейчас стоит на пути научного прогресса в решении данного вопроса. Упомянутая выше классификация, согласно которой формы правления делятся на абсолютные монархии, ограниченные монархии и республики, была разработана Монтескьё и должна была заменить классификационные категории Аристотеля, который делил формы правления на монархии, аристократии и демократии. То, что Аристотель называл демократией, было просто- напросто аристократией для довольно большого числа членов общества. Сам Аристотель, находясь в положении наблюдателя, видел, что в каждом греческом государстве, аристократическом или демократическом, всегда был один или несколько человек, обладавших преимущественным влиянием. В исторический отрезок времени между Полибием и Монтескьё многие авторы совершенствовали классификацию Аристотеля, введя в нее понятие «смешанная форма правления». Позднее современная демократическая теория, основоположником которой был Руссо, исходила из утверждения, что в любом государстве большинство граждан могут и действительно должны участвовать в политической жизни, а доктрина народного суверенитета все еще властвует над умами многих людей, несмотря на то что современные общественные науки все больше и больше доказывают: принципы демократии, монархии и аристократии действуют одновременно во всяком политическом организме. Мы не перестанем опровергать здесь эту демократическую теорию, поскольку именно в этом и заключается основная задача данной работы. Кроме того, было бы нелегко на нескольких страницах разрушить целую систему идей, которая прочно укоренилась в сознании людей. Как точно выразился Лас Касас в своем жизнеописании Христофора Колумба, переучиваться часто труднее, чем учиться.
120


МОСКА ГАЭТАНО
3. Тем не менее нам кажется более предпочтительным ответить по этому поводу на возражение, которое может быть выдвинуто против нашей точки зрения. Если легко осознать, что индивид не может руководить группой, не найдя в ней поддерживающего его меньшинства, то трудно доказывать как непреложный и очевидный факт, что меньшинство управляется большинством, а не наоборот. Но в этом и заключается один из пунктов, столь многочисленных во всех других науках, что первое впечатление о чем- либо противоположно тому, что есть на самом деле. В действительности суверенная власть организованного меньшинства над неорганизованным большинством неизбежна. Власть всякого меньшинства непреодолима для любого представителя большинства, который противостоит тотальности организованного меньшинства. В то же время меньшинство организованно именно потому, что оно меньшинство. Сто человек, действуя согласованно, с общим пониманием дела, победят тысячу не согласных друг с другом людей, которые общаются только один на один. Между тем для первых легче будет действовать согласованно и с взаимопониманием просто потому, что их сто, а не тысяча. Отсюда следует, что, чем больше политическое сообщество, тем пропорционально меньше правящее меньшинство по сравнению с управляемым большинством и тем труднее будет для большинства организовать отпор меньшинству.
Как бы то ни было, в дополнение к большому преимуществу — выпавшей на долю правящего меньшинства организованности — оно так обычно сформировано, что составляющие его индивиды отличаются от массы управляемых качествами, которые обеспечивают им материальное, интеллектуальное и даже моральное превосходство; или же они являются наследниками людей, обладающих этими качествами. Иными словами, представители правящего меньшинства неизменно обладают свойствами, реальными или кажущимися, которые глубоко почитаются в том обществе, где они живут.
4. В примитивных обществах, находящихся еще на ранней стадии развития, военная доблесть — это качество, которое быстро обеспечивает доступ в правящий, или политический, класс. В высокоцивилизованных обществах война — исключительное явление. А в обществах, находящихся на ранних стадиях развития, ее можно по существу считать нормальным явлением, и индивиды, проявляющие большие способности в войне, легко добиваются превосходства над своими товарищами, а наиболее смелые
121


МОСКА ГАЭТАНО
становятся вождями. Это непреложный факт, однако формы, которые он может принимать в зависимости от набора условий, весьма многообразны. Превосходство военного сословия над мирным большинством обусловлено перемещением рас и народов, связано с захватом со стороны агрессивной группы относительно мирной части общества. Иногда это действительно так: в качестве примера можно привести Индию после ее захвата ариями, Римскую империю после вторжения в нее германцев и Мексику после захвата ацтеками. Однако гораздо чаще при определенных социальных условиях возвышение воинственного правящего класса наблюдается там, где нет никаких признаков иностранного вторжения. До тех пор пока [первобытная] орда живет исключительно охотой, все индивиды без труда могут стать воинами. В ней, конечно, будут свои лидеры, руководящие племенем, но невозможно обнаружить класс военных, начинающих эксплуатировать и в то же время защищать другой класс, занимающийся мирным трудом. По мере того как племя переходит от занятия охотой к земледелию и пастушеству, наряду со значительным ростом населения и обретением большей устойчивости средств социального воздействия происходит более или менее четкое деление на два класса, один из которых занимается преимущественно сельским хозяйством, а другой — военным делом. В таком случае неизбежно, что класс военных будет шаг за шагом добиваться такого доминирования над другим классом, чтобы иметь возможность довлеть над ним безнаказанно.
Польша дает характерный пример постепенной метаморфозы военного класса в абсолютно доминирующий. Первоначально поляки имели ту же организацию сельских поселений, которая преобладала среди всех славянских народов. Не существовало различий между воинами и сельскими тружениками, т. е. между знатью и крестьянами. Но после того как поляки заселили широкие равнины, орошаемые водами Вислы и Немана, они начали заниматься земледелием. Однако сохранялась необходимость бороться с воинственными соседями, поэтому племенные вожди, или воеводы, собирали вокруг себя определенное число отборных людей, специальным занятием которых было владение оружием. Эти воины были распределены между различными сельскими общинами, освобождены от сельскохозяйственного труда, но вместе с тем получали свою долю продуктов земли наряду с другими членами общины. Вначале их положение было не слишком привлекательным, и иногда сельские жители предпочитали не отказываться от сельскохозяйственного труда, чтобы
122


МОСКА ГАЭТАНО
избежать участия в войне. Однако постепенно по мере укрепления этого порядка, когда один класс привык к военной деятельности и организации, а другой закалился, работая плугом и лопатой, воины стали знатью и владельцами, а крестьяне, некогда их сотоварищи и братья, — вилланами и крепостными. Шаг за шагом воины-владельцы повышали свои требования увеличить долю, которую они имели как члены общины, до размеров всей продукции общины за вычетом того, что жизненно необходимо для земледельцев; и когда последние пытались бороться с таким насилием, они были силой прикреплены к земле, и все это было характерным проявлением откровенного, явного крепостничества.
В ходе этой эволюции, примерно в 1333 г., король Казимир Великий тщетно пытался обуздать высокомерную наглость воинов. Когда крестьяне явились к нему с жалобами на знать, он ограничился тем, что спросил, нет ли у них палок и камней. Через несколько поколений, в 1537 г., знать заставила всех торговцев в городах продать принадлежащие им имения, и отныне земельная собственность стала прерогативой одной лишь знати. В это же время знать усилила давление на короля, требуя начать переговоры с Римом и установить, что отныне в Польше только знатные люди могут вступать в святые ордена. Это практически полностью лишало горожан и крестьян права на почетные посты и какой бы то ни было социальной значимости.
Такой же процесс мы наблюдаем в России. Здесь воины, входящие в дружину, или охрану, древнерусских князей (ведущих свою родословную от Рюрика), также имели свою долю от доходов мира (сельских крестьянских общин) как средство существования. Постепенно эта доля увеличивалась. Пока земля была в избытке и работников не хватало, крестьяне часто сами заботились о своей выгоде и переезжали с места на место. Поэтому в конце XVI в. царь Борис Годунов разрешил знати прикрепить крестьян к своим землям, закрепив тем самым крепостное право. Однако вооруженные силы в России никогда не формировались исключительно из знати. Мужики (крестьяне) шли воевать как простые солдаты при дружине. Еще в XVI в. Иван Грозный создал стрелецкое войско, которое практически представляло собой постоянную армию, просуществовавшую вплоть до того времени, когда Петр Великий заменил его полками, организованными по западноевропейскому образцу. В этих полках члены старой дружины наряду с иностранцами стали офицерами, в то время как мужики составляли основной контингент рядовых.
123


MOCK А ГАЭТАНО
У народов, только вступивших в земледельческую стадию развития и сравнительно цивилизованных, именно класс военных, вне всякого сомнения, является политическим, или правящим, классом. Иногда владение оружием разрешалось только этому классу, так было в Индии и Польше. Представители класса управляемых при возможности записывались в армию, однако чаще всего как простые солдаты в самые непрестижные подразделения. Так, в Греции во время войны с мидянами [персами] граждане, принадлежащие к наиболее состоятельным и влиятельным классам, составляли отборные части (конницу и тяжеловооруженных пехотинцев), а менее обеспеченные сражались как пелтасты, или метальщики из пращи, в то время как рабы, т. е. массы трудящихся, были полностью отстранены от военной службы. Аналогичную организацию мы обнаруживаем в республиканском Риме вплоть до Пунических войн и даже до времени Мария; в латинской и германской Европе в эпоху Средневековья; как только что было показано, в России и у многих других народов. По замечанию Цезаря, в его время становым хребтом галльского войска была конница, состоявшая из представителей знати. Эдуи, например, не смогли выстоять против Ариовиста, после того как цвет их конницы был уничтожен в бою.
5. 	Везде — в России и Польше, в Индии и средневековой Европе — правящие военные классы обладали почти исключительным правом собственности на землю. Земля, как мы уже видели, является основным средством производства и источником благосостояния в странах, не достигших вершин цивилизации. С прогрессом пропорционально увеличиваются доходы от земли. С ростом населения в определенные периоды рента, в рикардианском смысле этого термина, увеличилась, поскольку появились огромные центры потребления — таковыми во все времена были столицы и другие большие города, как древние, так и современные. В результате, если не препятствовали иные условия, происходили важные социальные изменения. Доминирующей чертой правящего класса стало в большей степени богатство, нежели воинская доблесть: правящие скорее богаты, чем храбры.
Основным условием подобной трансформации является то, что социальная организация должна быть упорядочена и усовершенствована до такой степени, чтобы обеспеченная публичной властью защита превосходила защиту с помощью неофициальной силы. Другими словами, частная собственность должна быть так защищена реализуемыми на практике действенными законами, чтобы власть самого собственника
124


МОСКА ГАЭТАНО
стала излишней. Происходит это путем постепенных изменений в социальной структуре, и в результате тип политической организации, который можно назвать феодальным государством, трансформируется в принципиально другой тип, который можно назвать бюрократическим государством. Далее нам следует подробнее проанализировать эти типы, но нужно сразу сказать, что данная эволюция, как правило, заметно облегчается прогрессом средств умиротворения и определенных моральных устоев, являющихся достижениями цивилизации.
Как только осуществляется такая трансформация, богатство создает политическую. власть, точно так же, как политическая власть создает богатство. В обществе, достигшем определенной степени зрелости, где личная власть сдерживается властью общественной, власть имущие, как правило, богатые, а быть богатым — значит быть могущественным. И действительно, когда борьба с бронированным кулаком запрещена, в то время как борьба фунтов и пенсов разрешается, престижные посты неизменно достаются тем, кто лучше обеспечен денежными средствами.
Есть, безусловно, государства, достигшие высокого уровня цивилизации, основанные теоретически на таких моральных принципах, что, кажется, они препятствуют столь властной претензии со стороны богатства. Есть и множество других случаев, когда теоретические принципы могут лишь очень ограниченно применяться в реальной жизни. В Соединенных Штатах вся власть является прямым или косвенным результатом всеобщих выборов, и во всех штатах существует всеобщее избирательное право для всех мужчин и женщин. Более того, демократия не только характеризует институты, но и влияет в определенной степени на мораль. Богачи чувствуют обычно определенную неприязнь к участию в общественной жизни, а бедняки испытывают неприязнь, выбирая богатых в выборные органы. Но это не мешает богачу быть более влиятельным по сравнению с бедняком, поскольку он может оказывать давление на политиков, контролирующих государственную администрацию. Это не мешает проводить выборы под звон долларов и не избавляет всю законодательную власть и значительное число конгрессменов от ощущения влияния мощных корпораций и крупных финансистов. [...]
Во всех странах мира все прочие факторы, оказывающие социальное влияние,— личная известность, хорошее образование, специальная подготовка, высокий сан в церковной иерархии, общественное управление и армия —
125


MOCK А ГАЭТАНО
всегда доступнее богатым, чем бедным. У богатых по сравнению с бедными путь странствий всегда короче, не говоря уже о том, что богатые избавлены от наиболее тернистой и тяжелой части пути.
6. 	В обществах, где сильна религиозная вера и главы церкви образуют особый класс, всегда возникает церковная аристократия и получает в собственность более или менее значительную часть богатства и политической власти. Яркими примерами такого положения могут служить Древний Египет (в определенные периоды), брахманская Индия и средневековая Европа. Зачастую священники не только выполняют религиозные функции, но и обладают правовым и научным знанием, образуя класс носителей высочайшей интеллектуальной культуры. Сознательно или бессознательно иерархия священников часто проявляет тенденцию монополизировать обучение и препятствовать распространению методов и процедур, которые облегчают приобретение нового знания. Возможно, именно из-за этой тенденции или отчасти из-за нее мучительно медленно распространялся демотический алфавит в Древнем Египте, хотя он был, несомненно, проще иероглифического письма. Друиды в Галлии были знакомы с греческим алфавитом, но не разрешали записывать их богатую священную литературу, требуя от своих учеников заучивать ее наизусть ценой невероятных усилий. Примером такого рода можно считать употребление мертвых языков, которое мы обнаруживаем в Халдее, Индии, средневековой Европе. Иногда, как в Индии, низы были строго отстранены от постижения знаний Священных книг.
Специальные знания и подлинно научная культура, очищенные от всякой духовно-религиозной ауры, становятся важной политической силой только на высокой ступени цивилизации, и тогда доступ в правящий класс получают лишь те, кто владеет этими знаниями. Но и в этом случае не столько знание само по себе обладает политической ценностью, сколько его практическое применение на благо власти и государства. Иногда все, что требуется, — это простое овладение механическими процессами, нужными для достижения более высокой культуры. Это может быть связано с тем, что на такой основе легче выявить и проверить то умение, которого может добиться кандидат, и тогда оценить его и отнести к определенному разряду. Так, в некоторые периоды в истории Древнего Египта профессия писца открывала дорогу в государственное учреждение и вела к власти, возможно, потому, что для обладания навыками письма иероглифами надо было долго и упорно трудиться.
126


МОСКА ГАЭТАНО
Также и в современном Китае изучение бесчисленных иероглифов составляет основу обучения чиновника. В современной Европе и Америке класс, который применяет достижения науки в военном деле, общественном управлении, занимает, с социальной и политической точки зрения, наиболее важное положение. В западном мире, так же, как и в Древнем Риме, в целом в привилегированном положении находятся юристы. Они знают сложное законодательство всех народов в истории цивилизации, и их деятельность становится особо значимой, если знание закона сочетается с ораторским искусством, которое может быть по вкусу современникам.
Существует множество примеров того, как продолжительное руководство военной организацией и гражданским обществом породило и развило у значительной части правящего класса реальное искусство управления, которое лучше грубого практицизма или чего-либо другого, порожденного индивидуальным опытом. В таких условиях возникают аристократии функционеров, подобно римскому сенату, венецианским нобилям и в определенной степени английской аристократии. Все эти объединения вызывали восхищение Джона Стюарта Милля, и, несомненно, все три создали правительства, отличавшиеся хорошо продуманной политикой, большой устойчивостью и дальновидностью. Данное искусство управления — это не политическая наука, хотя время от времени и использует ее некоторые постулаты. Однако, даже если сейчас искусство управления престижно для определенных классов, долго выполнявших политические функции, оно не служило никогда общепринятым критерием привлечения на государственную службу людей, далеких от нее по своему социальному положению. Более того, степень овладения индивидом искусством управления определить, кроме исключительных случаев, весьма сложно, если индивид не проявляет его на практике.
7. 	В некоторых странах мы находим наследственные привилегированные касты. В таких случаях правящий класс явно ограничен числом семейств, и рождение является единственным критерием, определяющим принадлежность к нему. Примеров тому чрезвычайно много. Нет практически страны с продолжительной историей, в которой не было бы в то или иное время наследственной аристократии. Мы обнаруживаем ее в определенные периоды в Китае и Древнем Египте, в Индии, Греции до войны с мидянами, в Древнем Риме, у славянских народов, у латинов и германцев в эпоху Средневековья, в Мексике в период открытия Америки и в Японии еще несколько лет назад.
127


МОСКА ГАЭТАНО
В этой связи два предварительных замечания по рассматриваемому вопросу. Во-первых, все правящие классы стремятся стать наследственными если не по закону, то фактически. Все политические силы обладают, видимо, качеством, которое в физике называют силой инерции. Они имеют тенденцию оставаться на том же месте в том же состоянии. Богатство и военная доблесть без труда поддерживаются в определенных семьях моральной традицией и наследованием. Годность для получения важного поста — привычка к нему, в определенной степени способность занимать его вместе с вытекающими последствиями — все это гораздо проще достигается тем, кто привычен к этому с детства. Даже когда академические степени, научная подготовка, особые способности, выявленные в ходе проверки и конкурса, открывают доступ в государственные учреждения, тем самым отнюдь не устраняется то особое преимущество для определенных индивидов, которое французы называют преимуществом positions déjà prises1. Хотя экзамен и конкурс теоретически доступны для всех, на деле большинство не имеет ни средств для продолжительной подготовки, ни связей и титулов, которые быстро ставят индивида на правильную дорогу, помогают не двигаться на ощупь и избежать грубых ошибок, неизбежных в том случае, если человек оказывается в неизвестном для него окружении без всякого руководства и поддержки.
Демократический принцип выборов, основанных на широких избирательных правах, может на первый взгляд находиться в противоречии с тенденцией к стабильности, которую, согласно нашей теории, проявляют правящие классы. Однако необходимо отметить, что кандидаты, добивающиеся успеха в демократических выборах, почти всегда те, кто обладает указанной выше политической силой, чаще всего наследственной. В английском, французском и итальянском парламентах часто можно видеть сыновей, внуков, братьев, племянников и зятьев настоящих и бывших членов парламента и депутатов.
Во-вторых, когда мы анализируем наследственную знать, утвердившуюся в стране и монополизировавшую политическую власть, можно быть уверенным, что такому статусу de jure предшествует статус de facto. До провозглашения их исключительного наследственного права на власть семьи или касты, о которых идет речь, должны твердой рукой взять руль управления, полностью монополизируя все политические силы своей страны в данный период. В противном случае такая претензия с их стороны вызвала бы только сильный протест и спровоцировала острую борьбу.
128


МОСКА ГАЭТАНО
Наследственная аристократия нередко начинает хвастаться божественным происхождением или по крайней мере происхождением, отличающимся от происхождения управляемых классов и превосходящим его. Такие претензии объясняют весьма научным социальным фактом, а именно тем, что всякий правящий класс стремится оправдать свое подлинное осуществление власти, опираясь на какой-либо всеобщий моральный принцип. Такого рода претензия выдвигается в настоящее время. Некоторые авторы, используя и развивая дарвиновскую теорию, утверждают, что высшие классы олицетворяют верхний уровень социальной эволюции и посему превосходят по своей органической природе низшие. [...] Гумплович утверждает, что социальная дифференциация в современных цивилизованных странах основана на этнологической гетерогенности.
В настоящее время история со всей определенностью свидетельствует об особых способностях и об особых пороках (причем и те, и другие весьма заметны), проявляющихся в закрытых или почти закрытых для проникновения извне аристократиях. Древнеримский патрициат, английская и немецкая знать нашего времени могут служить готовым примером. Однако, используя этот факт или теории, стремящиеся преувеличить его значение, можно всегда возразить, сказав, что индивиды, принадлежащие к этим аристократиям, обладают особыми качествами не столько из-за крови, которая течет в их жилах, сколько в силу такого воспитания, которое развивает в них вполне определенные интеллектуальные и нравственные качества.
Из всех факторов, учитывающихся при рассмотрении социального превосходства, превосходство в интеллекте менее всего связано с наследственностью. Дети людей, отличающихся высоким интеллектом, зачастую обладают посредственными способностями. Именно поэтому наследственные аристократии никогда не защищают свое правление на основе только интеллектуального превосходства, но чаще ссылаются на свое превосходство характера и богатства.
Опровергая данное заявление, утверждают, что образование и окружение позволяют объяснить лишь превосходство умственных способностей, а не различия душевного склада — силу воли, смелость, гордость, активность. Истина заключается в том, что социальное положение, семейные традиции, привычки того класса, в котором мы живем, в большей степени, нежели полагают, влияют на степень развития упомянутых выше качеств. Внимательно присмотревшись к индивидам, которые к лучшему или худшему
5 Заказ № 3534
129


МОСКА ГАЭТАНО
изменили свой социальный статус и, следовательно, находятся в непривычном для них окружении, мы увидим, что их умственные способности меньше подвержены влиянию по сравнению с моральными качествами. Приобретя широкий кругозор, который дает индивиду образование, если он только не совсем туп, каждый индивид, останется ли он простым служащим или станет министром, будет в чине сержанта или дослужится до генеральского звания, будет министром или нищим, неизменно тем не менее останется на том уровне умственных способностей, который дала ему природа. И все же с изменением социального статуса и благополучия гордый нередко становится раболепным, раболепие сменяется самонадеянностью, честный по натуре человек приучается лгать или, по крайней мере создает видимость честности и покладистости характера. Конечно, верно, что человек, утративший состояние, зачастую приобретает черты покорности, самоотречения и изобретательности, в то время как поднимающийся наверх обретает черты честности и справедливости. Короче говоря, меняется человек к лучшему или худшему, он должен быть исключительно хладнокровным, чтобы значительно изменить свой социальный статус и в то же время не претерпеть изменений в своем характере. По мнению Мирабо, во всяком человеке любое значительное перемещение по социальной лестнице вызывает кризис, который залечивает все его раны и порождает новые. [...]
8. 	Наконец, если мы будем придерживаться мнения тех, кто защищает идею исключительной роли наследственности в формировании правящего класса, то следовало бы прийти к заключению, которое выводится из принципа эволюции. Политическая история человечества была бы гораздо проще, чем на самом деле. Если правящий класс действительно принадлежит к другой породе или если качества, обеспечивающие его доминирование, являются прежде всего врожденными, то тогда трудно понять, как, уже сформировавшись, он должен прийти в упадок и утратить свою власть. Отличительные свойства рода чрезвычайно устойчивы. Согласно эволюционной теории, приобретенные родителями качества в их детях становятся врожденными и по мере смены поколений постепенно оттачиваются. Тогда потомки правителей должны бы все более приспосабливаться к управлению, а на долю других классов выпадало бы мало шансов бросить им вызов или попытаться их выжить. Однако сейчас есть множество самых избитых примеров, убеждающих всякого в том, что события развиваются отнюдь не в данном направлении.
130


МОСКА ГАЭТАНО
Мы уже наблюдаем, что с изменением баланса политических сил, когда назревает необходимость проявления в государственном управлении новых черт, а старые способности отчасти утрачивают свою значимость или же происходят изменения в их распределении, меняется и способ формирования правящего класса. Если в обществе существует новый источник богатства, если возрастает практическая значимость знания, если находится в упадке старая или появилась новая религия, если распространяется новое идейное течение, тогда одновременно и в правящем классе происходят далеко идущие перемены. Кто-то действительно может сказать, что вся история цивилизованного человечества низводится до конфликта между стремлением доминирующих элементов монополизировать политическую власть и передать ее по наследству и стремлением расщепить старые силы и возвысить новые; и этот конфликт порождает бесконечные процессы эндосмоса2 и экзосмоса3 между высшими классами и определенной частью низших. Правящие классы неизбежно приходят в упадок, если перестают совершенствовать те способности, с помощью которых пришли к власти, когда не могут более выполнять привычные для них социальные функции, а их таланты и служба утрачивают в обществе свою значимость. Так, римская аристократия сошла на нет, когда перестала быть единственным источником пополнения числа офицеров высокого ранга, высших должностных лиц. Именно так пришла в упадок и венецианская знать, когда ее представители перестали командовать галерами и проводить в море большую часть жизни торгуя и воюя.
В неорганической природе есть пример такого же рода, когда стремление к неподвижности, порожденное силой инерции, постоянно находится в конфликте со стремлением к перемене, и все это — результат неравномерного распределения тепла. Каждая из этих тенденций время от времени превалирует в разных регионах нашей планеты, вызывая одна — затишье, другая — ветер и шторм. Подобно этому в человеческих обществах преобладает то тенденция формирования закрытых, устойчивых, кристаллизованных правящих классов, то тенденция, ведущая к более или менее быстрому их обновлению.
Восточные общества, которые мы считаем устойчивыми, в действительности не всегда являются таковыми, иначе, как уже отмечалось, они не могли бы достичь вершин цивилизации, чему есть неопровержимые свидетельства. Точнее будет сказать, что мы узнали о них в то время, когда их политические силы и политические классы находились
5*
131


МОСКА ГАЭТАНО
в состоянии кристаллизации. То же самое происходит в обществах, которые мы обычно называем стареющими, где религиозные убеждения, научные знания, способы производства и распределения благ столетиями не претерпевали радикальных изменений и в ходе их повседневного развития не испытывали проникновения инородных элементов, материальных или интеллектуальных. [...]
Так, мы видим, что в Индии кастовая система укоренилась после подавления буддизма. Греки обнаружили наследственные касты в Древнем Египте, но нам известно, что в периоды расцвета и величия египетской цивилизации политическая власть и социальный статус не носили наследственного характера. В нашем распоряжении египетский документ, который повествует о жизни военного высокого ранга, жившего в йериод изгнания гиксосов. Он начал свою карьеру простым солдатом. Другие документы свидетельствуют о случаях, когда один и тот же человек преуспевал на военной службе, в общественном управлении и в церковной иерархии.
Самый известный и, возможно, наиболее впечатляющий пример общества, склонного к кристаллизации, — это общество того периода римской истории, который принято называть ранней империей. Тогда после нескольких столетий почти полной социальной неподвижности все отчетливее стало просматриваться выделение двух классов — класса крупных землевладельцев и чиновников высокого ранга и класса рабов, земледельцев и городского плебса. Особенно впечатляет то, что государственная служба и социальное положение стали наследственными по обычаю раньше, чем по закону, и эта тенденция в указанный период распространилась очень быстро.
В истории народа может случиться и так, что торговые отношения с иноземцами, вынужденная эмиграция, открытия, войны порождают новую бедность и новое богатство, способствуют распространению преимущественно неизвестного ранее знания и проникновению новых моральных, интеллектуальных и религиозных идей. И опять в результате такого проникновения, или вследствие процесса постепенного внутреннего развития, или же в силу обеих причин может появиться новое знание, или в чести вновь окажутся определенные элементы старого, давно забытого знания, так что новые идеи и убеждения выдвинутся вперед и опрокинут укоренившиеся, с помощью которых поддерживалась покорность масс. Правящий класс также, может быть полностью или частично побежден и уничтожен иностранным вторжением или, когда возникают упомянутые выше обстоятельства,
132


МОСКА ГАЭТАНО
может быть лишен власти с приходом новых социальных элементов, сильных политических сил. Тогда, естественно, наступает период обновления либо, если кому-то больше нравится, революции, в ходе которой проявляется свобода действий индивидов, часть которых, наиболее пассионарных, энергичных, бесстрашных или просто самых практичных, прокладывает себе дорогу с нижних ступеней социальной лестницы наверх.
Если началось такое движение, сразу остановить его невозможно. Пример индивидов, которые начинали с нуля и достигли заметного положения, вызывает честолюбивые замыслы, алчность, новые усилия, и это молекулярное обновление правящего класса продолжается до тех пор, пока не сменится продолжительным периодом социальной стабильности. Вряд ли есть необходимость приводить примеры наций, испытавших такие периоды обновления. В наши дни их множество. Быстрое пополнение правящих классов — поразительное и частое явление не только в колониальных странах. Когда общественная жизнь начинается в таких условиях, а правящий класс находится только в процессе формирования, доступ в него прост. Овладение землей и другими средствами производства не совсем невозможно, но во всяком случае труднее, чем где бы то ни было. Именно поэтому греческие колонии, по крайней мере в определенный период, были большим полигоном реализации устремлений и предприимчивости греков. Именно поэтому в Соединенных Штатах, где освоение новых земель продолжалось на протяжении всего XIX в. и постоянно создавались новые отрасли промышленности, немало примеров, когда люди, начиная с нуля, добивались известности и состояния, и все это питает в жителях данной страны иллюзию, что демократия реально существует.
Предположим теперь, что общество переходит постепенно от лихорадочного состояния к покою. Поскольку у человеческого существа всегда одни и те же психологические устремления, те, кто принадлежит к правящему классу, начнут обретать чувство солидарности с ним. Они все более становятся недоступными, все лучше овладевают искусством использовать к своей выгоде необходимые для достижения и удержания власти качества и способности. Далее, появляется и носящая консервативный характер сила — сила привычки. Многие люди смиряются со своим низким положением, в то время как члены определенных привилегированных семей или классов все более убеждаются в том, что обладают почти абсолютным правом на высокое положение и правление.
133


МОСКА ГАЭТАНО
Несомненно, филантроп впадет в искушение выяснить, в какие же периоды человечество счастливее или несчастнее — в периоды социальной стабильности и кристаллизации, когда практически каждому предопределено остаться в том социальном положении, к которому он принадлежал по рождению, или в периоды обновления и революции, позволяющие всем жаждать более высокого положения, а кому-то и добиваться его. Такое исследование было бы нелегким. Потребовалось бы учесть множество оговорок, исключений, да и сам исследователь, вероятно, был бы не свободен от личных пристрастий. Поэтому не рискнем дать собственный ответ. [...]
Печатается по: Моска Г. Правящий класс//Социс. 1994. № 10. С. 187 — 198.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 уже занятого положения (фр.).
2 Эндосмос — процесс просачивания жидкостей и растворенных веществ из внешней среды внутрь клетки.
3 Экзосмос — процесс просачивания жидкостей и растворенных веществ из клетки во внешнюю среду.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Mosca G. Sulla teorica dei governi e sui governo Parlamentäre. Palermo, 1884; Idem. Elementi di scienza politica. Mil., 1923; Idem.
The Ruling Class. N.Y., 1939.


Сунь Ятсен
(1866— 1925) — китайский политический деятель, создатель Союза возрождения Китая и Объединенного Союза — революционных организаций, ставивших своей целью освобождение Китая от господства маньчжурской династии. Позднее по его инициативе была основана Китайская национальная партия (Чжунго гоминьдан), существующая и по сей день на Тайване. После победы революции 1911 г. являлся первым Временным Президентом Китайской Республики. Сунь Ятсен вошел в историю мировой политической мысли своим учением о трех народных принципах и конституции пяти властей. Три народных принципа включали национализм, народного благосостояния и народное благосостояние. Принцип национализма выражал идеи борьбы против гнета империализма и требование полного равноправия всех национальностей Китая. Принцип народного благосостояния сводился к аграрной реформе и осуществлению индустриализации страны. С принципом народовластия была связана оригинальная политическая концепция — конституция пяти властей. По мнению Сунь Ятсена, существующая во многих странах система трех властей не обеспечивает нормального функционирования демократических институтов и поэтому нуждается в дополнении еще двумя властями — экзаменационной и контрольной. Одновременно Сунь Ятсен считал, что введение демократии в государствах с сильными тоталитарными или авторитарными традициями во избежание социальных катаклизмов должно происходить постепенно. Отсюда его идея о трех периодах правления: военного правления, политической опеки и конституционного правления. Произведения Сунь Ятсена переведены на многие иностранные языки. На Тайване его идеи являются официальной доктриной Гоминьдана, его называют там «отцом государства». Высоко оценивается роль Сунь Ятсена в развитии китайской политической мысли и в КНР. (Тексты подобраны В. Г. Буровым.)
135


СУНЬ ЯТСЕН
ОБЩАЯ ПРОГРАММА СТРОИТЕЛЬСТВА ГОСУДАРСТВА
(12 апреля 1924 г.)
I. При строительстве Китайской Республики деятельность национального правительства зиждется на революционной программе трех народных принципов и конституции пяти властей.
II. В государственном строительстве превыше всего народное благосостояние. Поэтому в целях удовлетворения острой потребности народа в продуктах питания, одежде, крове и средствах передвижения правительству надлежит вместе с народом общими силами развивать сельское хозяйство, чтобы обеспечить страну в достаточном количестве продовольствием, содействовать развитию текстильной промышленности, чтобы народ имел достаточно одежды, развернуть широкое плановое строительство различных жилищ, чтобы все люди имели уютный кров, приводить в порядок и строить дороги и каналы, чтобы облегчить передвижение людей.
III. Второй вопрос — народовластие. Правительство должно обучать народ, способствуя приобретению им политических знаний, необходимых для осуществления избирательного права, права смещения должностных лиц, права законодательной инициативы и права референдума.
IV. Третий вопрос — национализм. Правительству надлежит заботиться о процветании малых национальностей в нашей стране, содействуя развитию у них способности к самоопределению и самоуправлению. Правительство должно давать отпор всем агрессивным, захватническим устремлениям извне и добиться пересмотра договоров с иностранными государствами, имея в виду восстановление равноправия и независимости нашей страны в международных отношениях.
V. Строительство государства делится на три периода: 1) период военного правления, 2) период политической опеки, 3) период конституционного правления.
VI. В период военного правления все государственные институты находятся под контролем военной администрации. Правительство использует военную силу для устранения препятствий внутри государства и одновременно ведет пропаганду своих принципов в целях просвещения народа, чем способствует объединению страны.
136


СУНЬ ЯТСЕН
VII. Для каждой отдельной провинции день установления там полного порядка явится днем начала периода политической опеки и окончания периода военного правления.
VIII. В период политической опеки правительство направляет в уезды соответствующим образом обученных и удовлетворительно выдержавших испытания работников для оказания помощи населению в подготовке организации самоуправления. Когда в уезде будут собраны точные данные о численности населения, обмерены все находящиеся на территории уезда земли, налажена служба охраны порядка, отстроена и приведена в порядок дорожная сеть и его население, обученное применению четырех прав и присягнувшее во исполнение своего гражданского долга на верность революционным принципам, изберет начальника уезда, ведающего в уезде административной властью, и членов уездного собрания, исполняющих в уезде законодательные функции, данный уезд становится полностью самоуправляемым.
IX. Граждане уезда, в котором полностью осуществлено самоуправление, имеют право прямого выбора должностных лиц, право прямого смещения должностных лиц, право прямой законодательной инициативы и право прямого волеизъявления посредством референдума. [...]
XIV. [...] Население каждого уезда после создания автономного правительства выбирает одного депутата в Национальное собрание для участия в делах центральной администрации.
XV. Все кандидаты на выборные должности, а также назначаемые чиновники, в центре или на местах, предварительно подвергаются центральными органами власти соответствующим экзаменам.
XVI. День, когда самоуправление будет осуществлено во всех уездах провинции, явится началом периода конституционного правления. По достижении этого этапа Собрание народных представителей избирает губернатора провинции, который осуществляет надзор за работой органов самоуправления. В отношении мероприятий общегосударственного масштаба, затрагивающих данную провинцию, губернатор действует в соответствии с распоряжениями из центра.
XVII. В этот период устанавливается система равенства в прерогативах между провинцией и центром. Дела, имеющие общенациональный характер, относятся к компетенции центрального правительства, дела местного значения решаются местными властями. Не должно быть уклона ни в сторону чрезмерной централизации, ни в сторону излишней местной автономизации.
137


СУНЬ ЯТСЕН
XVIII. Единицей самоуправления является уезд. Провинциальные органы власти служат связующим звеном между центром и уездом.
XIX. В начале периода конституционного правления центральное правительство должно завершить создание пяти палат в целях испытания формы правления, основанной на системе пяти властей. Палаты создаются в следующем порядке: исполнительная, законодательная, судебная, экзаменационная и контрольная. [...]
XXI. [...] До вступления в силу конституции руководители палат назначаются и смещаются президентом Республики и работают под его руководством.
XXII. Проекты конституции должны базироваться на общей программе строительства государства и на достижениях периодов политической опеки и конституционного правления. Они разрабатываются законодательной палатой и популяризируются в народе, чтобы подготовить выбор одного из вариантов, когда наступит соответствующее время.
XXIII. Когда более половины общего числа провинций страны вступит в период конституционного правления, то есть когда на территории большинства провинций полностью осуществится местное самоуправление, будет созвано Национальное собрание, которое утвердит и обнародует конституцию.
XXIV. После обнародования и вступления в силу конституции функции центральной власти переходят к Национальному собранию. Национальное собрание получает право выбора и смещения любых должностных лиц в центральном правительстве, право законодательной инициативы и референдума в отношении общегосударственных законов.
XXV. День обнародования конституции будет одновременно днем провозглашения периода конституционного правления. В соответствии с конституцией будут проведены всеобщие выборы, в которых примут участие граждане всей страны. Через три месяца после выборов национальное правительство подаст в отставку и передаст власть правительству, избранному народом, что и ознаменует собой великий успех дела строительства государства.
Печатается по: Сунь Ятсен. Избранные произведения. М., 1985.
С. 637 — 640.
138


СУНЬ ЯТСЕН
КОНСТИТУЦИЯ ПЯТИ ВЛАСТЕЙ
(1924 г.)
Сегодня темой нашей беседы будет конституция пяти властей. Идея конституции пяти властей принадлежит мне. Ни в одной стране подобная идея никогда не выдвигалась.
Вам известно, что в течение последних ста-двухсот лет развитие политической мысли в мире шло в сторону конституционного правления. За последние десять-двадцать лет выражение «конституционное правление» стало для нас привычным. Что же такое конституция? Попросту говоря, это такой закон, согласно которому политическая власть в государстве делится на несколько сфер, каждая из которых независима от другой и имеет свое особое назначение. По действующим ныне конституциям политическая власть в государствах мира разделяется лишь на три сферы, или, как их называют, три власти. Ни в одной из конституций никогда не предусматривалось существование пяти властей. Конституция пяти властей впервые разработана мною. Многие не совсем хорошо понимали, что же лежит в ее основе. По правде говоря, я пришел к этой идее после изучения конституций многих стран. [...]
Революционной деятельностью я занимаюсь уже более тридцати лет. После поражения восстания в Гуанчжоу я эмигрировал за границу. Однако поражение не сломило меня, и я по-прежнему продолжал отстаивать дело революции. Во время скитаний по свету я подробно изучал достоинства и недостатки, истоки и тенденции развития политических систем различных стран, готовясь воспользоваться приобретенными знаниями при строительстве нашего государства после победы революции. Внимательно проштудировав в период эмиграции конституции различных стран, я пришел к выводу, что предусматриваемое в них существование лишь трех властей является весьма несовершенным. Этот вывод натолкнул меня на мысль о создании конституции пяти властей, в которой были бы восполнены пробелы, присущие прежним конституциям. Вот почему можно сказать, что конституция пяти властей разработана мной самостоятельно.
На земном шаре раньше всех провозгласили конституцию Соединенные Штаты Америки. Когда в результате революции Америка сбросила английское иго и стала республикой, там была введена конституция трех властей. В то время ее называли писанной: в ней с предельной
139


СУНЬ ЯТСЕН
тщательностью были записаны те принципы, на которых основывается благосостояние государства и народа. Впоследствии другие страны при разработке основных законов государства брали американскую конституцию за образец. Поскольку значение ее так велико, я подверг ее самому детальному изучению. Обнародовав свою конституцию, американцы в один голос заявили, что она — лучшая в мире. Даже английские политические деятели считали ее совершеннейшей в истории человечества. Что же представляет собой американская конституция? В результате длительного ее изучения и сравнительного ее анализа в историческом плане и в свете различных политических доктрин я пришел к выводу, что американская конституция содержит немало недостатков и пороков. Впоследствии многие европейские и американские ученые, занимавшиеся ее исследованием, также высказали сходное с моим мнение. К изучению американской конституции я приступил с чувством глубокого уважения и преклонения, но это не помешало мне обнаружить в ней ряд пробелов. В последнее время люди стали понимать несовершенство и неудобство многих ее положений. Следовательно, все, что сто — двести лет назад казалось совершенством, теперь расценивается по-иному.
Изучив американскую конституцию, я поставил своей целью не повторять присущих ей недостатков. В то время у американских ученых тоже появились намерения усовершенствовать свою конституцию. [...]
Итак, в США появились люди, поставившие своей целью усовершенствовать конституцию. Однако предлагаемые ими методы были не вполне удовлетворительными. И это потому, что в Америке во всех штатах многие должности являются выборными. Выборы же сами по себе — дело весьма сложное, дающее почву для всякого рода злоупотреблений. Чтобы пресечь злоупотребления, были придуманы способы ограничения избирательных прав народа. Ввели, например, избирательный ценз, согласно которому для участия в выборах нужно владеть определенным имуществом. Люди же, не владеющие им, лишались избирательного права. Такое ограничение идет вразрез с господствующими ныне идеями равенства и свободы. При таких выборах возможностей для злоупотреблений еще больше, к тому же нельзя определить, кто же из кандидатов является наиболее подходящим. Вот почему одно лишь ограничение числа избирателей не представляет собой эффективного средства устранения недостатков. Наилучший метод — это введение ограничений для избираемых и предоставление избирательных прав всему
140


СУНЬ ЯТСЕН
населению. Такие выборы называются всеобщими, именно за них в наше время ведут упорную борьбу народы многих стран.
Но как бы хороши ни были выборы, они не дают ответа на вопрос: кого выбирать? Без определенного критерия при всеобщих выборах невозможно избежать злоупотреблений. Установлено: чтобы быть избранным, необходимо владеть известным имуществом. С моей же точки зрения, чтобы стать членом парламента или должностным лицом, нужно обладать определенными моральными качествами, талантом или по крайней мере какими-нибудь способностями — только в этом случае избранный человек будет по-настоящему на месте. Если же нет ни моральных качеств, ни таланта, ни способностей, чтобы быть членом парламента или чиновником, а есть только деньги, результаты деятельности человека можно предсказать заранее. Предположим, что из всех людей, обладающих необходимыми моральными качествами, талантами и способностями, нужно избрать всего пятьдесят человек. Как же узнать, что лица, которых мы собираемся избрать, — самые достойные?
У нас в Китае издавна существовал хороший для этого метод — экзамены. Прежде, как правило, чиновники до поступления на службу сдавали экзамены, и лишь как исключение они получали должность без экзаменов.
Этот древний обычай во времена автократии часто нарушался. Монархи, стремившиеся использовать на службе достойных людей, сами раздавали государственные должности, привлекая на службу лучшие умы Поднебесной. Подбор кадров был прерогативой монарха, которого забота об этом не оставляла ни во время трапезы, ни даже во сне. В наши дни у людей на это нет времени. Если во времена монархии при назначении на должности еще можно было обходиться без экзаменов, то во время Республики система экзаменов совершенно необходима. Вот почему я полагаю, что наряду с тремя властями следует выделить четвертую — экзаменационную власть. Система экзаменов — хорошая система. В период эмиграции я изучил политические системы и конституции многих стран и убедился, что экзамены будут весьма действенным средством устранения недостатков. Это средство не заимствовано у иностранных ученых, оно найдено мною самостоятельно. По-моему, оно сделает конституцию более совершенной и позволит устранить препятствия, мешающие ее эффективному применению. [...]
Что нужно сделать, чтобы Китай стал богатым и сильным государством? Для этого необходимо осуществить конституцию пяти властей. [...]
141


СУНЬ ЯТСЕН
Почему мы должны осуществить конституцию пяти властей? Чтобы ответить на этот вопрос, посмотрим, как развивались формы политического устройства на протяжении нескольких тысячелетий. В политике действуют две силы: одна — стремление к свободе, другая — стремление к порядку. Они подобны центробежной и центростремительной силам в физике. Под действием первой частички тела устремляются от центра, под действием же второй они устремляются к центру. Если центробежная сила слишком велика, тело рассеивается, перестает быть единым целым. А когда слишком велика центростремительная сила, тело чрезмерно сжимается. Тело может сохранять свое обычное состояние лишь в том случае, если эти две силы находятся в равновесии. Так и в обществе. Излишек свободы приводит к анархии, слишком же строгие путы приводят к деспотии. Все политические изменения как в Китае, так и в других странах на протяжении тысячелетий по существу представляли собой не что иное, как нарушение равновесия этих сил в ту или иную сторону. Во все времена политическое устройство Китая развивалось иначе, чем в других государствах. В Китае политическое развитие шло от свободы к деспотии, в других же странах — наоборот. [...]
Как я уже сказал, в Китае политическое развитие шло от свободы к деспотии. В глубокой древности в Китае были мудрые правители Яо и Шунь ', при которых люди жили в мире, радостно занимались своим трудом, «рыли колодцы, чтобы пить воду, пахали, чтобы иметь пищу»2, и пользовались большой свободой. [...]
Иностранцы, как правило незнакомые в достаточной степени с этими фактами нашей истории, считают, что китайский народ не понимает преимуществ свободы и ничего в ней не смыслит. Они не знают, что китайский народ уже во времена Яо и Шуня в полной мере наслаждался свободой и лишь к концу династии Чжоу3 отказался от нее, что только с вступлением на трон Цинь Шихуана4 в Китае воцарился деспотизм. [...]
Теперь поговорим об истоках конституции. Родина конституции — Англия. После революции англичане выделили королевскую власть, и у них сложилась своего рода политическая традиция, напоминавшая раздельное существование трех властей. В то время англичане еще не представляли себе сущности раздельного существования трех властей: они разделили власть, лишь исходя из соображений целесообразности. Позже французский ученый Монтескьё написал книгу «Дух законов». В ней на основе политических традиций Анг¬
142


СУНЬ ЯТСЕН
лии он развил учение о независимом существовании трех властей. Автор считал, что государственную власть следует разделить на власти законодательную, судебную и исполнительную. Таким образом, принцип раздельного существования трех властей разработан Монтескьё.
В то время разделение политической власти в Англии отвечало этому принципу, однако впоследствии с развитием и укреплением политических партий характер государственной власти снова стал изменяться. К настоящему времени она вовсе не представляет собой независимое существование трех властей, это единая власть. Сейчас политический режим в Англии представляет собой диктатуру парламента, парламентский режим, так называемую партийную систему правления, при которой страной управляет политическая партия.
Вскоре после того как, Монтескьё обосновал принципы раздельного существования трех властей, вспыхнула революция в Америке. В основу конституции, выработанной там после победы революции, было положено учение Монтескьё. Эта конституция была записана в четких и недвусмысленных выражениях. Затем в Японии, в ходе реформ, и в ряде стран Европы, в результате революций, были приняты конституции, в основу которых была положена американская. [...]
У нас также существовала конституция трех властей, что наглядно показывает следующая схема:
Китайская конституция Конституции других стран
Экзаменационная власть Законодательная власть вклю-
судебную власть
Из приведенной схемы видно, что в Китае тоже была своя конституция — разделение политической власти на власть монарха, экзаменационную и контрольную власти. Однако в руках императора были сосредоточены законодательная, судебная и исполнительная власти. Среди трех раздельных властей, существовавших в Китае, экзаменационная была очень полезной, важной и серьезной. Когда прежде в провинциях проводились экзамены, двери экзаменационных помещений плотно закрывались. Экзаменаторы должны были относиться к своим обязанностям добросовестно, не вступать в сговор с экзаменующимися, не руководствоваться
Власть императора включает законодательную власть Контрольная власть включает
чает контрольную власть Исполнительная власть включает экзаменационную власть Судебная власть
143


СУНЬ ЯТСЕН
личными отношениями при оценке работ. Подумайте сами, насколько серьезно было поставлено экзаменационное дело в Китае! Позднее эта практика ухудшилась, появились злоупотребления.
Что касается контрольной власти, то в эпоху монархического строя в Китае ее осуществляли специальные чиновники, при династии Тан, например,— сановники-надзиратели, при династии Цин5 — придворные цензоры. Эти люди, рискуя головой, смело говорили правду даже императору, если он совершал ошибки. Они обладали сильным характером, отличались прямотой и отсутствием всякого подобострастия. [...]
Я считаю, что две силы, о которых я говорил, — стремление к свободе и стремление к порядку — должны находиться в равновесии. Ни одна из них не должна переходить в крайность. Между ними следует поддерживать такое же равновесие, какое существует в физике между центробежной и центростремительной силами. Если вдруг исчезла одна из них, тело не смогло бы сохранить свое обычное состояние. Только при условии равновесия двух сил, их правильного сочетания возможно нынешнее равновесие всех вещей — фактор прочности и незыблемости нашей Вселенной.
Конституцию можно сравнить с машиной. Людям, слабо разбирающимся в таких вопросах, мое сравнение покажется странным. Но как в материальном мире существуют машины, так они существуют и в отношениях между людьми. Ведь закон — это и есть машина, управляющая отношениями людей. [...]
С самого начала нашей революционной деятельности мы стоим на позициях трех народных принципов: национализма, народовластия и народного благосостояния, которые соответствуют сформулированным американским президентом Линкольном принципам: of the people, by the people and for the people6. Я в свое время так перевел эти слова: «народ владеет, народ управляет, народ пользуется». Эти принципы Линкольна есть не что иное, как выдвинутые мной принципы национализма, народовластия и народного благосостояния. Народ может «пользоваться» только тогда, когда «управляет». Если он не имеет возможности управлять, то он не может и «пользоваться». Если же он не может «пользоваться», значит, ложен и принцип «народ владеет». [...]
Для осуществления принципа «народ управляет», о котором мы сейчас говорим, надо дать людям машину, которая понесет их быстро и легко туда, куда они направят ее сами. Что же за машина? Это — конституция. Какова струк¬
144


СУНЬ ЯТСЕН
тура конституции пяти властей, вы увидите из следующей схемы:
Конституция пяти властей
Законодательная власть Контрольная власть
Судебная власть Экзаменационная власть
Исполнительная власть
[...] Согласно ей, государственная власть делится на пять независимых друг от друга властей: законодательную, судебную, исполнительную, контрольную и экзаменационную. [...]
Исполнительную власть представляет президент, законодательную — парламент, судебную — судьи. Для осуществления экзаменационной и контрольной властей также необходимо создать независимые органы.
Когда конституция пяти властей вступит в силу, государство должно будет привлекать людей к выполнению административных функций только в соответствии с конституцией. Слуги народа, перед тем как приступить к своим обязанностям, должны будут держать экзамены, что положит конец использованию людей без разбора. Помню, когда я только что приехал в Гуанчжоу, очень много людей добивалось должностей, но я не знал, кто же из них обладает необходимыми способностями. Правительство нуждалось в людях, но было в большом затруднении из-за того, что не могло определить, кто из предлагавших свои услуги пригоден к работе. В результате, несмотря на обилие людей, оно испытывало недостаток в кадрах. Причиной такого положения было отсутствие системы экзаменов. Без экзаменов мы не видим вокруг себя способных людей и, сами того не зная, теряем множество ценных работников. Кроме того, на государственную службу попадает немало людей, не разбирающихся в политике; это ведет к бесконечным злоупотреблениям, засорению правительственного аппарата, к росту недовольства в народе. [...] Помимо выделения в самостоятельные институты пяти властей наиболее важным является уездное самоуправление, через которое осуществляется прямое народовластие. Только прямая власть народа является подлинным народовластием. Прямое народовластие складывается из четырех прав: избирательного права, права смещения должностных лиц, права законодательной инициативы и права референдума. Если конституция пяти властей — это машина, то прямое народовластие — рычаги, регулирующие ее работу. Народ должен иметь прямое избирательное
145


СУНЬ ЯТСЕН
право и тем более право смещения должностных лиц. Народ должен пользоваться правом избирать своих должностных лиц и правом смещать их в случае их несоответствия должности. Что мы называем правом законодательной инициативы? Это право народа создавать, когда это нужно, новые законы или добиваться отмены того или иного принятого законодательной палатой закона, если он кажется народу вредным. Что такое право референдума? Если хороший закон отвергнут большинством голосов членов законодательной палаты, народ имеет право путем референдума одобрить этот закон и тем самым обеспечить его принятие. Его мы называем правом референдума, ибо в приведенном выше примере закон разработан в законодательной палате и народ лишь одобряет его путем референдума, чем обеспечивает его принятие. [...]
Печатается по: Сунь Ятсен. Изб- ранные произведения. М., 1985.
С. 641—656.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Яо — легендарный правитель Древнего Китая. По преданию, мудрый и скромный правитель, царствовавший сто лет в XXIV — XXIII вв. до н. э. Шунь, по преданию, второй после Яо легендарный правитель Древнего Китая. Был женат на двух дочерях Яо, считался образцом сыновней почтительности. Согласно легенде, царствовал 109 лет.
2 Фраза из одного древнекитайского трактата.
3 Династия Чжоу существовала в XII — III вв. до н. э.
4 Цинь Шихуан (259 — 210 гг. до н. э.) — император Китая с 221 г. до н. э., основатель первой в Китае централизованной империи Цин.
5 Династия Тан существовала в 618 — 907 гг., династия Цин — в 1644—1911 гг.
6 «[Правительство] народа, из народа и для народа» (англ.).
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Сунь Ятсен. Программа строительства государства: Часть I. Духовное строительство (Учение Сунь Вэня); Часть II. Материальное строительство (Промышленный план); Часть III. Социальное строительство (Первые шаги народовластия) // Сунь Ятсен. Избранные произведения. Издание второе, исправленное и дополненное. М., 1985; Он же. Три народных принципа: Предисловие автора; Национализм; Народовластие; Народное благосостояние//Там же. С. 376—623; Он же. Общая программа строительства государства//Там же. С. 637 — 640; Он же. Конституция пяти властей//Там же С. 641—656.


F анди Махатма
(МОХАНДАС КаРАМЧАНД)
(1869 — 1948) — один из основателей индийского национально-освободительного движения, его идеолог и лидер. Ганди рос и воспитывался в религиозной семье, и это существенно сказалось на формировании его мировоззрения. Среднее образование он получил в Индии, а юридическое — в Англии. По возвращении на родину, в первые два года занимается адвокатской практикой, в 1893—1914 гг. служит юрисконсультом в одной из индийских торговых фирм в Южной Африке, принимает активное участие в борьбе за права индийских эмигрантов. С 1915 г. Ганди снова в Индии, где сближается с партией Индийский национальный конгресс, членом которой становится в 1919 г. С этого времени Ганди — один из авторитетнейших деятелей, идейный и политический лидер массовой партии, пользующейся широкой поддержкой народа. Опираясь на свой африканский опыт, он организует национально-освободительную борьбу, разрабатывает метод массовых действий против колониальных порядков. Ганди формулирует и обосновывает принцип ненасилия: несотрудничество (отказ от должностей, бойкот правительственных и иных учреждений) и гражданское неповиновение — неподчинение законам колониальной администрации. Его ненасилие направлено против кровопролития, за разрешение всех конфликтов путем арбитража. Политическая цель — достижение независимости Индии. За преданность своей родине, патриотизм и целенаправленную борьбу против колониализма, за образ жизни — служение индийскому народу его назвали Махатмой — Великой душой. Принцип ненасилия — стержень его деятельности в движении сатьяграха 1 — есть не что иное, как морализация политической деятельности. Идея ненасилия оказалась весьма плодотворной в специфически
147


ГАНДИ МАХАТМА
индийских условиях. В наши дни она приобретает принципиально иной, глобальный характер и при разрешении коренных проблем общественной жизни. (Тексты подобраны Ю. П. Кулинченко.)
САТЬЯГРАХА
Прежде чем участвовать в кампании гражданского неповиновения, каждый должен с усердием и уважением повиноваться государственным законам. Мы подчиняемся этим законам главным образом из страха наказания за их нарушение, особенно это относится к тем законам, которые не затрагивают моральные принципы. Например, порядочный человек не станет воровать, независимо от того, существует или не существует закон, запрещающий воровство, но тот же самый человек не почувствует никакого раскаяния за несоблюдение правила, предписывающего зажигать фару на велосипеде после наступления темноты. Сомнительно даже, что он серьезно воспримет совет проявлять подобную осмотрительность. Но он будет соблюдать правила такого рода только для того, чтобы избежать обвинения в их нарушении. Такая уступчивость тем не менее не является добровольным и усердным послушанием, которое требуется от сатьяграха. Сатьяграх повинуется законам общества сознательно и по собственной воле потому, что считает это своей священной обязанностью. Только когда человек скрупулезно следует законам общества, он в состоянии судить о том, какие из законов хороши и справедливы, а какие несправедливы и порочны. Только тогда у него появляется право на гражданское неповиновение определенным законам в точно определенных обстоятельствах.
[...] Сила, обозначенная термином «пассивное сопротивление» (переведен на хинди nishkriya pratirodha), первоначальной английской фразой, а также ее переводом на хинди передается не совсем точно. Ее точное название — «сатьяграха». Сатьяграха родилась в Южной Африке в 1908 г. В индийском «языке не было слова для обозначения силы, которую наши соотечественники в Южной Африке призывали для помощи в своих горестях. Существовал английский эквивалент — «passive resistance» (пассивное сопротивление), и мы продолжали им пользоваться. Тем не менее все настоятельнее ощущалась потребность в слове, которое бы обозначило эту уникальную силу, и было решено наградить премией
148


ГАНДИ МАХАТМА
того, кто сможет предложить подходящий термин. Мужчина, говорящий на гуджарати, предложил «сатьяграха», и оно было признано лучшим.
Термин «пассивное сопротивление» выражал идею суфражистского движения в Англии. Так назывались поджоги домов участницами этого движения и их голодовки в тюрьмах. Все эти акции могли быть хорошим «пассивным сопротивлением», но они не были «сатьяграхой». «Пассивное сопротивление» — это оружие слабых, но сила, которая является предметом данной статьи, может быть использована только сильными. Эта сила не «пассивное» сопротивление, она призывает к активной деятельности. Движение в Южной Африке было не пассивным, а активным. Индийцы Южной Африки верили, что их целью была Истина, что Истина победит, и таким пониманием цели они упорно двигались к Истине. Они переносили все страдания, которые приносит это упорство. Убежденные, что от Истины нельзя отрекаться даже перед лицом смерти, они преодолевали страх смерти. В деле достижения Истины тюрьмы становились для них дворцами, а их двери — вратами к свободе.
Сатьяграха не является физической силой. Сатьяграха не причиняет страданий противнику, он не стремится к его уничтожению. Сатьяграха никогда не прибегает к помощи оружия. В применении сатьяграхи нет ничего враждебного.
Сатьяграха — чистая сила духа. Истина есть сама субстанция духа. Вот почему эта сила называется сатьяграха. Душа наполнена знанием, в ней рождается любовь. Если кто-то причинит нам боль невежеством, мы победим его любовью. Ненасилие — высшая дхарма (Ahimsa paramo Dharma), это положение является испытанием силы любви. Ненасилие — это покой, но активное ненасилие — это любовь. Мир существует движимый любовью. В английском языке есть такая поговорка: «Кто силен, тот и прав». Еще существует теория о том, что выживает сильнейший. Обе эти идеи противоречат изложенному выше принципу, они абсолютно неверны. Если бы враждебность была основной движущей силой, мир давно был бы разрушен, а у меня не было бы возможности написать эту статью, а вам ее прочитать. Мы живы благодаря любви. Все мы — доказательство этого. Обманутые современной западной цивилизацией, мы забыли нашу древнюю цивилизацию и поклоняемся силе оружия.
Мы забыли принцип ненасилия, который является сущностью всех религий. Доктрина войны олицетворяет неверие в Бога. Именно из-за власти этой доктрины в Европе бушует
149


ГАНДИ МАХАТМА
кровопролитная война. В Индии мы также видим поклонение оружию. Это видно даже в великом произведении Тулсидаса2. Но из всех книг ясно, что высшей силой является сила духа.
Рама — олицетворение духа, а Раван — бездушия. Громадная физическая сила Равана — ничто по сравнению с силой духа Рамы. Десять голов Равана — соломинка для Рамы. Рама — йогин: он победил себя и свою гордыню. Он «равно безмятежен в благоденствии и несчастье», у него нет «ни привязанностей, ни жадности, ни опьянения общественным положением». Это есть конечная цель сатьяг- рахи. Знамя сатьяграхи может вновь реять в небе Индии, и наш долг поднять его. Если мы окажем помощь сатьяграхе, то сможем победить своих победителей — англичан, склонить их перед нашей огромной силой духа, что принесет пользу всему миру.
Несомненно, Индия не может соперничать с Англией или Европой в отношении вооружения. Англичане поклоняются богу войны, и все могут стать носителями оружия, что они и делают. Сотни миллионов людей в Индии никогда не смогут носить оружие. Они впитали в себя религию ненасилия. Система варнашрамы3 не может исчезнуть из Индии.
Путь варнашрамы — это необходимый закон природы. Индия, благоразумно следуя ему, получает большую пользу. Даже мусульмане и англичане в Индии до определенной степени соблюдают эту систему. И вне Индии люди следуют ей, даже не осознавая этого. Пока в Индии существует институт варнашрамы, здесь никто не может носить оружие. Высшее место в Индии занимает дхарма брахманов, которая и есть сила духа. Даже вооруженные воины повинуются Брахману. Пока действует этот закон, нам не следует стремиться к равенству военных сил с Западом.
Это наш Камадхену4. Он приносит добро и несчастье сатьяграхи. Например, Заришчандра был сатьяграх, Прахлад был сатьяграх, Мираба был сатьяграх, Даниель, Сократ и те арабы, которые бросились под огонь французской артиллерии,— все были сатьяграхи. Мы видим из этих примеров, что сатьяграх не опасается за свое тело, он не должен отрекаться от Истины; слово «поражение» не должно находиться в его словаре, он не желает разгрома своего противника, он не впадает в гнев, а лишь сострадает противнику.
Сатьяграх не ждет других, а бросается в бой, полагаясь только на свои собственные силы. Он верит, что, когда придет время, остальные поступят также. Его деятельность есть его заповедь. Сатьяграха подобно небу простирается
150


ГАНДИ МАХАТМА
над всеми, она заразительна, и все люди: взрослые и дети, мужчины и женщины — могут стать сатьяграхами. Никто не останется в стороне от армии сатьяграхов. Сатьяграх не прибегнет к тирании, он не применяет физическую силу, он никого не ударит. Каждый может обратиться к сатьяграхе, и она может быть применена почти во всех ситуациях.
Людям нужны исторические свидетельства в пользу сатьяграхи. История преимущественно является отражением военных действий. Обычная жизнь отражена в ней мало, только необычные действия вызывают наше удивление. Са- тьяграха используется нами всегда, во всех ситуациях. Отец и сын, муж и жена постоянно прибегают к сатьяграхе в своих отношениях друг с другом. Когда отец сердится и наказывает сына, тот не хватается за оружие, а побеждает отцовский гнев послушанием. Сын отказывается выполнять несправедливый приказ отца, но он мирится с наказанием, которому может быть подвергнут из-за своего непослушания. Мы можем подобным образом освободиться от несправедливых законов правительства, считая закон несправедливым, но принимая наказание, которое последует за его невыполнение. Мы не питаем злобы к правительству. Когда мы рассеем их опасения и покажем, что не желаем устраивать вооруженных нападений на представителей администрации и отнимать у них власть, но хотим только избавиться от несправедливости, они одновременно будут подчинены нашей воле.
Можно спросить: почему мы называем какой-либо закон несправедливым? Считая его таким, мы сами выполняем функцию судьи. Это так. Но в этом мире мы всегда должны действовать как судьи самих себя. Поэтому сатьяграх не подавляет своего врага оружием. Если на его стороне Истина, он победит, а если его мысли ошибочны, он будет страдать за последствия своей ошибки.
Можно спросить, что же здесь хорошего, если только один человек противостоит несправедливости и за это он будет наказан и уничтожен, будет чахнуть в тюрьме или встретит свой неизбежный конец на виселице. Это возражение бессильно. История показывает, что все формы начинались одним человеком. Трудно добиться результатов без тапасьи5. Лишения, которые необходимо принять в сатьяграхе, есть тапасья в своей наиболее простой форме. Только когда тапасья будет способна приносить плоды, мы сами достигнем результатов. Этим утверждается факт, что при недостаточной тапасье результаты не будут успешными. Тапасья Иисуса Христа, хотя и была безгранична, все же была недостаточна для Европы. Европа не одобрила Христа. Из-за
151


ГАНДИ МАХАТМА
своего невежества Европа не признала Христов путь жизни. Многие Христы должны принести себя в жертву на страшный алтарь Европы, прежде чем на этот континент снизойдет просветление. Но Иисус будет всегда первым среди них. Он посеял зерна, ибо его воля — залог того, что будет урожай. [...]
В наши дни стало модным говорить, что общество не может быть организовано или действовать ненасильственным образом. Я согласен поспорить на эту тему. Когда в семье отец шлепает непослушного сына, тот не думает о мести. Сын послушен отцу не из-за сдерживающего действия наказания, а из-за обиженной любви отца, которую он чувствует за этим наказанием. Это, по-моему, образец, по которому должно быть построено общество. Что справедливо для семьи, должно быть справедливо для общества, которое есть не что иное, как большая семья. Лишь человеческий вымысел разделил мир на группы врагов и друзей. В конечном счете именно сила любви действует даже в гуще столкновений и удерживает мир. [...]
Итак, я спрашиваю вас, является ли наше ненасилие ненасилием трусливых, слабых, беспомощных, робких? В таком случае оно не имеет ценности. Слабое существо от рождения свято. Слабый человек обязан стать святым. Но мы — солдаты ненасилия, готовые отдать свои жизни, если этого потребуют обстоятельства. Наше ненасилие не является просто политикой трусливых. Но я сомневаюсь в этом. Я боюсь, что ненасилие, чьей властью мы похваляемся, в действительности — только политика. Верно, что до некоторой степени ненасилие действенно даже в руках слабых. И в таком случае это оружие нам пригодится. Но если кто-нибудь использует ненасилие с целью замаскировать свою слабость или беспомощность — это трусость. Такой человек работает на два фронта, он не может жить как человек, хотя и дьяволом он, конечно, стать не может. В тысячу раз лучше, когда мы умираем, пытаясь применить силу. Смелое использование физической силы намного предпочтительнее трусости. В конце концов мы пытались действовать как люди Это был способ наших предков, так как некоторые придерживаются мнения, что прародителями человеческой расы были животные. Я не хочу вдаваться в полемику о том, является ли теория Дарвина обоснованной или нет. Как бы то ни было, с одной точки зрения мы все первоначально были животными. И я готов признать, что мы эволюционировали от животного к человеческому состоянию. Именно поэтому физическая сила называется животной.
152


ГАНДИ МАХАТМА
Мы рождаемся с этой силой, поэтому если мы используем ее, то будем по меньшей мере смелыми. Но мы рождены человеческими существами для того, чтобы осознать Бога, который пребывает в наших сердцах. В этом главное различие между нами и животными. [...]
Человек по природе ненасильственен, но он не обязан ненасилию своим происхождением. Мы осознаем свою жизнь как человеческую, когда мы видим атмана, когда мы его видим, мы проходим проверку. Время нашего испытания наступило. Осознание Бога означает, что мы видим Его во всем. Другими словами, мы должны научиться быть едиными с каждым существом. Это привилегия человека, и это отличает его от зверя. Это может произойти, когда мы добровольно отказываемся от применения физической силы и используем ненасилие, которое глубоко укоренено в наших сердцах. Ненасилие может пробудить только настоящая сила. [...]
Ненасилие — действенный принцип высшего порядка. Это — сила духа, или власть божественного внутри нас. Несовершенный человек не может объять всю Сущность, он не может вынести всего ее величия, но даже малейшая частица ее, действующая в нас, может творить чудеса. Солнце на небесах питает всю Вселенную своим животворящим теплом, но если кто-то приблизится к нему слишком близко, оно превратит его в пепел. Точно так же и с божественностью. Мы становимся подобными богу в той мере, в какой осознаем ненасилие, но мы никогда не можем стать самим Богом. Ненасилие по действию подобно радию. Малейшее количество его, внедренное в болезненную опухоль, действуя постоянно, незаметно и целенаправленно, превращает всю больную ткань в здоровую. Также и крошечные частицы ненасилия, действуя тихо и незаметно, изменяют все общество.
Ненасилие самодостаточно. Душа продолжает существовать даже после смерти, ее сущность не зависит от физического тела. Так же и ненасилие, или сила духа, не требует физической помощи для своего действия, оно действует независимо. Оно выходит за пределы времени и пространства.
Следовательно, если ненасилие успешно утвердится в одном месте, то его влияние распространится повсюду. Я хочу сказать, пока в Утманзаи совершается хоть один разбой, наше ненасилие не является подлинным.
Основной принцип, на котором базируется практика ненасилия, гласит: что приносит добро тебе, равно приносит добро всей Вселенной. Все люди в сущности одинаковы. [...] Подобно тому как при обучении насилию необходимо учиться искусству убивать, так и при обучении ненасилию
153


ГАНДИ МАХАТМА
необходимо учиться искусству умирать. Насилие означает не освобождение от страха, а изучение средств побеждать причину страха. Ненасилие, наоборот, не имеет причин для страха. Сторонник ненасилия должен развивать способность к страданию высшего порядка для того, чтобы быть свободным от страха. Он не боится потерять свою землю, богатство и жизнь. Тот, кто не освободится от страха, не может пользоваться ахимсой6. Сторонник ахимсы страшится только одного — Бога. Кто ищет убежище в Боге, может увидеть проблеск атмана, который превосходит тело, и в тот момент, когда он увидит свет Вечного атмана, человек теряет привязанности смертного тела. Обучение ненасилию диаметрально противоположно обучению насилию. Насилие требуется для защиты внешних вещей, ненасилие — для защиты атмана, для защиты своей чести.
Ненасилие нельзя изучить, не выходя из дома. Оно требует действий. Для того чтобы проверить себя, мы должны учиться не бояться опасности и смерти, умерять плоть и добиваться способности переносить все тяготы и лишения. Кто дрожит или прячется в убежище, когда видит двух сражающихся людей, — трус, а не сторонник ненасилия. Приверженец ненасилия положит свою жизнь, чтобы предотвратить это сражение. Храбрость ненасилия во много раз превосходит храбрость насилия. Символ насилия — его оружие: копье, меч или винтовка. Бог — это щит тех, кто придерживается ненасилия.
Здесь представлен не курс обучения для желающих учиться ненасилию. Но последний легче развивать, исходя из принципов, которые я изложил. Из вышеизложенного очевидно, что между этими двумя видами смелости нет ничего общего. Первый ограничен, второй бесконечен. Нет ничего, что превосходило бы по смелости и силе ненасилие. Ненасилие непобедимо. Нет сомнений, что такое ненасилие достижимо.
Решающим показателем ненасилия является то, что человек думает, говорит и действует ненасильственно даже тогда, когда его провоцируют применить насилие. Нет никакой заслуги в том, чтобы быть ненасильственным по отношению к хорошим и честным людям. Ненасилие — самая могущественная в мире сила, способная противостоять величайшему искушению. Иисус знал о зле, причиненном «порождениями ехидны», но он просил у Всевышнего снисхождения к ним, «потому что не ведали они, что творили».
Я считаю себя другом миссионеров. Я наслаждаюсь хорошими отношениями со многими из них. Но моя дружба
154


ГАНДИ МАХАТМА
никогда не была слепа к ограниченности моих друзей, их систем или методов. Ложные понятия приличия или страх создать о себе странное мнение часто удерживают людей от высказывания своих мыслей и окончательно прибивают их к берегу лицемерия. Но если ненасилие в мыслях будет развиваться у индивидов, в обществах и нациях, истина должна быть высказана, как бы груба и непопулярна она ни казалась в данный момент. Просто ненасилие без мысли не имеет большой ценности. Оно не может быть заразительно, оно всегда похоже на лицемерие. Мысль является силой и жизнью ненасилия. Едва ли мы знаем, что мысль — нечто бесконечно большее, чем действие или слово. Когда связаны мысль, слово и дело, последние два ограничивают мысль. А дело есть ограничение слова. Нет нужды говорить, что я имею в виду живую мысль, которая ждет своего воплощения в речи и действии. Мысли без силы есть ничто и дым. [...]
Путь мира есть путь истины. Правда даже более важна, чем мир. Несомненно, ложь — мать насилия. Правдивый человек не может долгое время оставаться насильственным. Он ощутит в процессе своего поиска, что пока в нем остается легкий след насилия, он не найдет истину.
Не существует среднего пути между истиной и ненасилием, с одной стороны, и ложью и насилием — с другой. Ненасилие не может никогда быть излишним в мысли, слове и деле. Мы должны придерживаться ненасилия как своей цели и добиваться прогресса в достижении ее. Достижение свободы человеком, народом или миром должно быть в точном соответствии с достижением ненасилия каждым из них. Давайте обратимся к тем, кто верит в ненасилие как в единственный способ достижения настоящей свободы, несет факел ненасилия, сеющий свет среди сегодняшнего непроходимого мрака. Правда немногих зачтется, неправда миллионов развеется еще прежде дуновением ветра.
Печатается по: Ганди М. Сатьяграха // Ненасилие: философия, этика, политика. М., 1993. С. 167—174.
МОЯ ВЕРА В НЕНАСИЛИЕ
Я обнаружил, что жизнь существует среди разрушения и, следовательно, должен существовать закон более высокий, чем закон разрушения. Только при таком законе общество будет построено верно и разумно и жизнь будет стоить того,
155


ГАНДИ МАХАТМА
чтобы прожить ее. И если это — закон жизни, то мы должны применять его в каждодневной жизни. Где бы ни возникала ссора, где бы вам ни противостоял оппонент, покоряйте его любовью. Стихийно я выработал это в своей жизни. Это не означает, что все мои проблемы решены. Но я обнаружил, что этот закон любви действует так, как никогда не действовал закон разрушения. В Индии мы наблюдали наглядно демонстрацию действия этого закона в самом широком масштабе. Я не утверждаю, исходя из этого, что ненасилием обязательно прониклись все триста миллионов человек, но я утверждаю, что оно проникло глубже, чем любая другая идея, и причем за невероятно короткие сроки. Мы не были все одинаковыми приверженцами ненасилия, и для подавляющего большинства ненасилие было вопросом политики. Но тем не менее я хочу, чтобы вы поняли, что страна сделала феноменальный шаг вперед под защитой идеи ненасилия.
Необходима достаточно напряженная подготовка, чтобы ненасилие стало составной частью менталитета. В каждодневной жизни это должен быть путь дисциплины (хотя это может кому-то и не понравиться), как, например, жизнь солдата. Но я согласен с тем, что, пока нет сильной искренней поддержки со стороны разума, одно лишь внешнее соблюдение будет только маской, вредной как для самого человека, так и для других. Совершенство состояния достигается только тогда, когда разум, тело и речь находятся в согласии. Но это всегда напряженная умственная борьба. Нельзя сказать, что я не способен на гнев, например, но почти во всех случаях мне удается контролировать свои чувства.
Каков бы ни был результат, во мне идет сознательная борьба за целенаправленное и непрерывное следование закону ненасилия. Такая борьба делает человека сильным для дальнейшей борьбы. Ненасилие — это оружие сильных. У слабых это с легкостью может быть лицемерием. Страх и любовь — противоречащие понятия. Любовь безрассудно отдает, не задумываясь о том, что получает взамен. Любовь борется со всем миром, как с собой, и в конечном счете властвует над всеми другими чувствами. Мой каждодневный опыт (а также тех, кто работает со мной) показывает, что каждая проблема поддается разрешению, если мы решительно настроены сделать закон правды и ненасилия законом жизни. Правда и ненасилие для меня — стороны одной медали.
Закон любви действует, как действует закон гравитации, независимо от того, принимаем мы это или нет. Так же как ученый творит чудеса, по-разному применяя закон при¬
156


ГАНДИ МАХАТМА
роды, так и человек, применяющий закон любви с аккуратностью ученого, может творить еще большие чудеса. Сила ненасилия безгранично более тонка и чудесна, чем материальные силы природы, как, например, электричество. Люди, открывшие для нас закон любви, были более великими учеными, чем любой из наших современных ученых. Только исследования наши еще недостаточны, и поэтому не все могут видеть достижения. Такова по крайней мере иллюзия (если это иллюзия), которая помогает мне трудиться. Чем больше я работаю над этим законом, тем больше я ощущаю радость в жизни, радость в устройстве нашей вселенной. Это приносит мне мир и объяснение тех таинств природы, которые я бессилен описать.
Печатается по: Ганди М. Моя вера в ненасилие // Вопросы философии. 1992. № 3. С. 65 — 66.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Сатьяграха (букв.— упорство в истине) — термин, используемый Ганди для обозначения ненасильственных методов политической борьбы.
2 Индийский поэт (ок. 1532— 1624), писал на хинди.
3 Варнашрама — круг обязанностей каждого индуса, вытекающих из его принадлежности к касте.
4 Камадхену — мифическая корова, которая исполняет все желания.
5 Тапасья — самовоздержание, аскетизм.
6 Ахимса — ненасилие. Как простой перевод этого употреблявшегося М. Ганди слова в европейских языках закрепился термин «ненасилие».
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Ганди М. К. Моя жизнь. М., 1969.


Рассел Бертран
(1 872 — 1970) — английский философ, логик, математик, социолог, политический писатель и общественный деятель. Известен как активный организатор антифашистского и антивоенного движений, лауреат Нобелевской премии мира 1910 г., инициатор Пагуошского движения. Автор многочисленных исследований политики, демократии и других политических режимов, теории свободы, много внимания уделял изучению марксизма. Рассел возродил исконную философскую традицию сочетания сугубо философских исследований с исследованиями политики и общества. Бертран Рассел — необычная для XX в. фигура ученого и мыслителя, энциклопедически образованного исследователя, одаренного незаурядным литературным талантом. Он живо интересовался повседневной политической жизнью общества его времени. К опыту большевизма относился не только критически, но и с беспристрастием философа, ведущего политическое исследование. Рассел был также видным политическим публицистом, к голосу которого внимательно прислушивалось общественное мнение западного мира. Стиль политических работ Рассела отличается от академических текстов таких авторов, как Г. Лукач, Л. Штраусс, Э. Фёгелин, К. Шмитт,
X. 	Арендт. Эта специфика не умаляет аналитических достоинств его политического творчества. В приведенном фрагменте из известной работы «Власть» они очевидны. Несколько тысяч лет — от истоков политической мысли до наших дней — лучшие умы древнего мира, античной и современной Европы пытались решить, что есть власть — благо или социальное зло. Рассел приходит к выводу, что власть может быть злом, но общество в состоянии бороться с ним, и со свойственным ему оптимизмом предлагает способы обуздания ее эксцессов. (Текст подобран и переведен с английского И. И. Кравченко.)
158


РАССЕЛ БЕРТРАН
ВЛАСТЬ.
СОЦИАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ
Проходя мимо подножия горы Тай, Конфуций приблизился к горько плачущей женщине. Учитель поспешил вперед и быстро подошел к ней. Затем он попросил Це Ю расспросить ее. «Ваши рыдания таковы,— сказал тот,— что заставляют думать о горчайшем из горьких переживаний». Она ответила: «Это так. Отца моего мужа убил тигр. Мой муж также был убит, и мой сын погиб таким же образом». [...] Учитель сказал: «Почему вы не покинете это место?» В ответ он услышал: «Здесь не гнетет правление». Тогда Учитель сказал: «Запомните это, дети мои. Угнетающее правление ужаснее тигров». [...]
Тема этой главы — как сделать, чтобы правление было не таким ужасным, как тигры.
Проблема укрощения власти [...] очень стара. Таоисты1 пытались решить ее со свойственным им непреодолимым и обдуманным анархизмом; конфуцианцы тяготели к своего рода этической и профессиональной тренировке [власти], которая должна была обратить власть предержащих к мудрости, умеренности и благоволению; в ту же эпоху в Греции демократии, олигархии и тирании сдерживались мастерством [правления]; демократии надеялись прекратить злоупотребления властью, но постоянно сами становились жертвами неизменной популярности демагогов. Платон, как и Конфуций, искал решения в правлении людей, совершенствующихся в добродетели. Это решение было пересмотрено супругами Сиднеем и Беатриссой Вебб, которые признали правление тех, кто «имеет призвание лидерства», — таким призванием, с их точки зрения, отличалась олигархия. Между Платоном и Веббами мир перепробовал милитарную2 автократию3, технократию, наследственную монархию, олигархию, демократию и правление вождей — последний вариант, обновленный после неудачного эксперимента Кромвеля уже в наши дни Лениным и Гитлером. Все это — свидетельства пока еще не разрешенной проблемы.
Для всех изучающих историю и природу человека должно быть очевидно, что демократия — это если и не полное решение этой проблемы, то по крайней мере основа ее решения. Полное решение состоит в том, — чтобы избежать путаницы в политике, — что следует также считаться и с экономикой, пропагандой, психологией, испытывающих
159


РАССЕЛ БЕРТРАН
влияние обстоятельств и воспитания. Рассуждение наше поэтому делится на четыре части: (1) политические условия, (2) экономические факторы, (3) влияние пропаганды и (4) воздействие психологии и воспитания. Рассмотрим все по порядку.
[...] Достоинства демократии негативны: она не обеспечивает хорошего правления, хотя и позволяет избежать некоторых его зол. Так, наряду с тем что женщины начинают принимать участие в политике, замужние женщины не обретают контроля над их собственным имуществом или даже над их собственными доходами4; неработающая женщина с мужем-пьяницей не может избавиться от него, если ее имущество предназначено для поддержки их детей. Олигархический парламент в XVIII и начале XIX столетия использовал свою законодательную власть для умножения богатств богачей с помощью давления на сельских и городских тружеников. Демократии предусматривают законы, способные сделать невозможными профсоюзы. При демократии Южная Америка, Австралия, Новая Зеландия населены полу- рабами, в которых превращено цветное население, управляемое привилегированным белым меньшинством. Зло рабовладения и крепостничества известно, тем не менее этому хменьшинству обеспечена монополия политической власти, тогда как большинству суждено рано или поздно погрузиться еще глубже в рабское или зависимое состояние. Вся история свидетельствует, что меньшинство не стремится заботиться об интересах большинства.
Подобная тенденция существовала и в прежние времена, сохраняется она и теперь и позволяет предположить, что олигархия и в самом деле превосходна, если она состоит из «хороших» людей. Правление в Римской империи было «дурным» вплоть до Константина5, а затем стало «хорошим». В «Книге царств» есть кто-то, творящий добро и некто другой, несущий зло. В истории Англии, как ее преподают в школе, есть «хорошие» и «дурные» короли. Олигархия евреев «плоха», а нацистов — «хороша», царский аристократ также «плох», но «хороша» коммунистическая партия.
Столь ребяческое противопоставление не для взрослых людей. Да, ребенок хорош, если он послушен, и плох, если непослушен, но когда он вырастает и становится политическим лидером, он сохраняет в сознании эти различия, доставшиеся ему с детских лет, и продолжает считать «хорошими» тех, кто подчиняется приказаниям, и «дурными» тех, кто ими пренебрегает. Соответственно этому наша партия состоит из «хороших» людей, а партия наших противни¬
160


РАССЕЛ БЕРТРАН
ков — из «плохих». «Хорошее» правительство образуется нашей группировкой, а «плохое» — другой. Монтекки были «хорошими», а Капулетти — «плохими», или наоборот.
Такое мышление, если говорить серьезно, делает политическую жизнь невыносимой. В таком случае только сила способна решать, какая группа «хороша», а какая — «плоха», но ее решения в любой момент могут быть расценены как мятеж. Ни одна группировка, приходя к власти, не станет заботиться об интересах другой группы, политика не контролируется предчувствием готовящегося восстания. Социальная жизнь, если она нечто лучшее, чем просто тирания, требует известной беспристрастности. Но когда коллективное действие становится необходимым, единственно практичной формой беспристрастия будет правление большинства.
И все же, какой бы ни была демократия, она необходима и представляет собой единственное условие, позволяющее обуздать власть. Однако при демократии возможна грубая и совершенно бесцельная тирания большинства над меньшинством. В период с 1885 до 1922 г. правление в Соединенном королевстве было демократическим (если не считать исключения из политической жизни женщин), что не мешало угнетению Ирландии, преследовали не только национальные, но и религиозные и политические меньшинства. Между тем охрана меньшинств, насколько она совместима с упорядоченным правлением, — это основа укрощения власти.
В этой связи следует рассмотреть, когда сообщество должно выступать как целое и когда подобное единообразие не обязательно. Наиболее очевиден вопрос, решение которого обязательно для всех. Он касается географии страны. Шоссейные и железные дороги, канализация, газопроводы и т. п. должны иметь одно определенное направление, а не любое. Санитарные мероприятия, будь то борьба с болезнями или стихийными бедствиями, тоже имеют географическое измерение. Организация христианских ученых не может, например, заявить, что не приняты меры против инфекции в каком-либо одном районе, ибо она может поразить и другие территории. Война, в том числе и гражданская, — также географическое явление, даже если одна часть страны принадлежит одной стороне, а остальная — другой.
Имеет место и географическая концентрация меньшинств, например ирландцев до 1922 г.6, когда наметилась возможность решить великое множество проблем путем де- волюции7. Однако если меньшинство рассеяно по территории
6 Заказ № 3534
161


РАССЕЛ БЕРТРАН
страны, такой географический метод решения его проблем невозможен. Если христиане и мусульмане живут бок о бок, они имеют различные законы о браке, но, за исключением этой религиозной практики, все они подчинены одному общему правлению. Впрочем, эта система стала работать только через 130 лет после Французской революции.
Другой вопрос, который также не может быть представлен в виде абстрактной схемы, — это степень свободы, совместимой с порядком. Лишь одно соображение по этому поводу может быть выражено в виде абстракции: там, где нет технических условий для коллективных решений, касающихся общественного порядка, там нет и серьезных оснований для принятия подобных решений, если они посягают на свободу. В царствование Елизаветы, когда Римская католическая церковь стремилась лишить ее трона, не было ничего удивительного в неблагожелательном отношении правительства к церкви8. Подобно этому, когда в Нидерландах протестанты подняли восстание против Испании % можно было ожидать, что испанцы будут их преследовать. В наше время теологические проблемы не имеют прежнего политического значения. Даже политические разногласия, если они не заходят слишком далеко, не служат ныне основанием для преследований. Консерваторы, либералы, лейбористы могут жить бок о бок друг с другом, поскольку они не намереваются силой нарушать конституцию |0, но фашисты и коммунисты сталкиваются с меньшей терпимостью. В демократическом обществе тяга меньшинства к захвату власти силой и подстрекательство к попыткам такого рода с полным правом могут быть запрещены на том основании, что законопослушное большинство имеет право на спокойную жизнь, если оно ее обеспечивает. При этом необходима терпимость к любой пропаганде, которая не подстрекает к нарушению закона, а закон должен быть настолько терпимым, насколько это допускают его практическая эффективность и поддержание порядка. Я вернусь к этому вопросу после анализа психологических проблем.
Весьма сложная проблема обуздания власти возникает при определении наилучших размеров правящих учреждений. В современных крупных государствах, даже если это демократии, рядовой гражданин имеет весьма слабое представление о политической власти; он не может решить, каким будет исход выборов, он, вероятнее всего, будет оценивать политику исходя из своей повседневной жизни, как нечто абсолютно внешнее по отношению к своему опыту, да и его голос на выборах вносит так мало в получение конечного результата,
162


РАССЕЛ БЕРТРАН
что кажется ему самому несущественным. В древнем городе- государстве это зло было значительно меньшим, как и в современном местном самоуправлении. Могут на это возразить, что люди больше интересуются местными вопросами, чем национальными, но дело не в этом. Напротив, чем обширнее пространство политики, тем большая часть электората тревожится по поводу голосования. Это отчасти объясняется тем, что на пропаганду расходуется больше средств при ответственных выборах, а отчасти тем, что на выборах решаются вопросы войны и отношений с вероятными противниками. Я вспоминаю одного старого деревенского мужичка, который говорил мне, что пошел голосовать на выборах в январе 1910 г. за консерваторов (он связывал с ними свои экономические интересы), поскольку был уверен, что, если выиграют либералы, через неделю в страну придут немцы. Все это еще не означает, что он регулярно участвует в выборах в совет своего церковного прихода и имеет какое- то представление о результатах выборов. Они не волнуют его, ибо не таковы, что могут вызвать массовую истерию или миф, который вдохновляет такого человека.
Возникает дилемма: демократия дает человеку почувствовать, что он — реальная составная часть политической власти, когда группа, в которую он входит, мала, а не тогда, когда она велика. С другой стороны, результаты выборов могут привлечь его внимание как важное событие тем скорее, чем больше заинтересованная в них группа, а не тогда, когда эта группа мала.
К распространению подобных трудностей приводит тот факт, что избирательный процесс определяется не склонностями, а пространственными факторами. Подлинно эффективная демократия возможна, например, в профессиональных союзах. Каждое их ответвление может поставить на обсуждение каверзные вопросы политики; члены их имеют равноценные интересы и опыт, и это делает возможную дискуссию полезной. Заключительное обсуждение для всего союза может тем самым стать таким, что большой процент членов союза ощутит себя его участниками.
Этот путь имеет, конечно, свои пределы. Многие вопросы политического выбора в их пространственном измерении таковы, что география выборов лишена выбора. Совокупность общественных проблем охватывает нашу жизнь в столь многих отношениях, что занятой человек, не являющийся политиком, не может принимать участие в решении большинства местных и общенациональных дел, которые, однако, прямо его касаются. Наилучшим решением
6*
163


РАССЕЛ БЕРТРАН
было бы, вероятно, распространение методов официальных профсоюзов, отражающих конкретные интересы. В настоящее время многие интересы еще не имеют подобного представительного выражения. Демократия, если она существует в психологическом отношении так же, как в политическом выражении, требует организации разнообразных интересов и их представительства, политического соглашения людей, имеющих какое-то влияние, оправданное численностью и энтузиазмом их избирателей. Я не думаю, что такое представительство может изменить парламент, но верю, что оно может быть связующим звеном, цепью, позволяющей парламенту составлять представление о желаниях различных групп граждан.
Федеральная система желательна повсюду, где местные интересы и настроения избирателей сильнее, чем интересы и чувства, связанные с федеративным целым. Если когда- либо возникнет международное правительство, вероятно, оно будет федерацией национальных правительств со строго определенной властью. И в самом деле [уже] существуют международные власти с некоторыми конкретными функциями, например почтовые, но они решают те задачи, которые могут заинтересовать общество столь же сильно, как проблемы национального правительства. Если такого интереса к частным целям нет, федеральные власти стремятся вторгнуться в управление отдельных федеральных единиц. В Соединенных Штатах федеральное правительство всегда переигрывает руководство штатов в большей мере, чем это допускает конституция. Подобная же тенденция существовала в Германии с 1871 до 1918 г. Даже мировое федеративное правительство, если бы оно, например, было вовлечено в гражданскую войну из-за наследования престола, когда бы такое случилось, взяв верх, неправомерно вмешалось бы в события, выступая против отдельных национальных правительств. Конечно, эффективность федерации как метода имеет определенные границы, но внутри этих границ она желательна и важна.
Весьма обширная правительственная сфера, как видно, почти неизбежна в современном мире. В самом же деле, по многим важным причинам, особенно таким, как мир и война, единственно адекватный им масштаб управления — это весь мир. Психологически обширная сфера управления проигрывает, особенно сильно в ней ощущение бессилия в среде избирателей и их неведения относительно целей власти. Все же расширение этой сферы должно быть допущено, а психологические ее дефекты умерены, насколько это возможно,
164


РАССЕЛ БЕРТРАН
частично, как говорилось выше, благодаря порождению обособленных интересов, а частью — за счет федеративных преобразований или деволюций. Некоторая субъективизация [поведения] индивида — это неизбежное следствие разрастания социальной организации. Но если, скажем, такая общая проблема, как опасность войны, будет устранена, местные вопросы снова станут привлекать внимание, и политические интересы людей будут гораздо больше, чем прежде, концентрироваться на вопросах, которые они знают лучше, и на их решение они могут повлиять голосованием. Поэтому предчувствие войны более, чем анализ внутренних событий, побуждает человека направлять внимание на далекие страны и внешнюю активность собственного правительства.
Там, где существует демократия, она всегда нуждается в защите человека и меньшинства от тирании, которая нежелательна и сама по себе и способна разрушить общественный порядок. Не случайно Монтескьё, настаивавший на разделении законодательной, исполнительной и судебной власти, традиционная английская вера в политическое равновесие, учение о политике Бентама и весь либерализм XIX в. имели целью предупреждение тирании власти. [...]
В подлинной демократии лица и организации, которые, как предполагается, имеют хотя бы некоторые строго ограниченные функции, когда они облечены властью, также, вопреки нам, стремятся сделать ее независимой. Это особенно верно в отношении полиции. Зло, проистекающее от необузданности полицейских сил, весьма убедительно показано в Соединенных Штатах Эрнстом Джеромом Гопкинсом в книге «Наша беззаконная полиция». Суть ее сюжета в том, что полицейский действует, движимый убеждением в преступности задержанного, уверенностью, что суд примет его признание как доказательство преступления и что в интересах дела тем самым следует истязать арестованного до тех пор, пока он не признается в своем проступке. Это зло существует в большей или меньшей степени во всех странах. В Индии оно повсеместно. Стремление добиться признаний служило мотивом пыток инквизиции. В Древнем Китае истязания подозреваемых были обычным делом, поскольку некий гуманный император решил, что ни один человек не может быть осужден без его собственного признания. Поэтому для обуздания власти полиции главное — не считать признание доказательством вины.
Тем не менее, хотя эта реформа и необходима, она ни в коем случае не достаточна. Полицейские системы всех стран строятся на йредставлении, что в сборе доказательств
165


РАССЕЛ БЕРТРАН
виновности предполагаемого преступника общество заинтересовано, но сбор доказательств его невиновности — дело самого обвиняемого. Не раз говорили, что важнее оправдать обвиняемого, чем осудить его, тем не менее долг полиции по-прежнему — доказательство очевидности преступления, а не невиновности. [...]
Если бы законопослушные граждане протестовали против несправедливых преследований со стороны полиции, понадобились бы две полицейские силы и два Скотланд-Ярда: одна — по-прежнему предназначенная доказывать вину в преступлении, другая — доказывать невиновность, и вдобавок государственными обвинителями должны были бы быть общественные обвинители с равными законными полномочиями. Очевидно, что как можно скорее должна быть принята точка зрения, согласно которой оправдание невиновного не менее важно, чем осуждение преступника. Более того, защита полиции будет выражаться в преследовании одного из видов преступлений, связанных с выполнением ею своего так называемого долга. Таким образом и никаким другим (как я полагаю) нынешняя репрессивная власть полиции будет обуздана.
[...] Перехожу теперь к экономическим условиям, позволяющим свести к минимуму произвол власти. Это чрезвычайно важный вопрос как сам по себе, так и вследствие большой путаницы, которая царит в умах людей.
Политическая демократия решает часть наших проблем, но все проблемы она разрешить не может ни в коем случае. Маркс показал, что не может быть реального упорядочивания власти средствами одной политики, когда экономическая власть остается монархической или олигархической". Отсюда следует, что она должна быть в руках государства, а государство должно быть демократическим; те, кто считают себя сегодня последователями Маркса, усвоили только одну сторону этой доктрины и обошли требование демократизировать государство. Они поэтому сконцентрировали обе власти — экономическую и политическую — в руках одной олигархии, которая стала в результате более полновластной и более склонной к тирании, чем какая-либо иная власть в прошлом.
Обе демократии — старомодная и новомодная марксистская — прилагали усилия для ограничения власти. Старой демократии это не удалось, потому что она была только политической, новой тоже не удалось, ибо она была только экономической. Без соединения их обеих решение этой проблемы невозможно.
166


РАССЕЛ БЕРТРАН
Аргументы в пользу государственного владения землей и обширной экономической системой отчасти технического, отчасти политического свойства. Технический аспект этой проблемы привлек мало внимания, исключая разве что фабианское общество12. Он вызвал также некоторый интерес в Америке в связи с действиями власти штата Теннесси. Тем не менее аспект этот очень серьезен, особенно в области снабжения электроэнергией и водой, и постоянно побуждает консервативное правительство вводить меры [для его решения], которые по сути являются социалистическими. Мы уже видели, как под влиянием современной техники растут организационные системы, как они сращиваются и расширяют свои масштабы и интересы. Неизбежное следствие этого состоит в том, что политическое государство должно либо в нарастающей степени расширять свои экономические функции, либо частично отказываться от них в пользу широкого частного предпринимательства, достаточно могущественного, чтобы противостоять государству или контролировать его. Если государство не может взять верх над частными предприятиями, оно становится их марионеткой, а те превращаются в реальное государство. Так или иначе, пока существует современная техника, экономическая и политическая власть должны быть объединены. Движение к их объединению носит непреодолимый и обезличенный характер, который Маркс объяснял предсказанным им ходом истории. Только все это не имеет ничего общего с классовой борьбой и несправедливостью по отношению к пролетариату.
Социализм как политическое движение имеет целью растущее удовлетворение интересов промышленных наемных работников. Их технические преимущества рассматриваются как довод в поддержку [их интересов]. При этом существует убеждение, что власть частного капитала позволяет ему угнетать наемных тружеников и что с того момента, когда наемный работник перестает быть индивидуальным собственником средств производства, подобно ремесленнику прежних времен, единственный способ освободить его — это коллективная собственность всех в целом рабочих. Это значит, что, если частный капиталист будет экспроприирован, совокупность рабочих станет государством и что, следовательно, проблема экономической власти может быть полностью разрешена государством — собственником земли и капитала и никак не иначе. Таково предложение обуздать экономическую власть. Оно отвечает нашему намерению обсудить эту проблему.
Однако прежде чем рассмотреть аргументы, я хочу без обиняков заявить, что считаю их заслуживающими внимания
167


РАССЕЛ БЕРТРАН
и докажу их адекватную самодостаточность и постараюсь расширить эту аргументацию. В то же время без такой защиты и добавлений я считаю их крайне опасными и способными обмануть тех, кто ждет освобождения от экономической тирании, так что неожиданно для себя они обнаружат воцарение новой тирании, одновременно и экономической и политической, и еще более суровой, более ужасной, чем когда-либо ранее известная.
Прежде всего, «владение» не то же, что «контроль». Если железные дороги принадлежат государству, а государство рассматривается как совокупность граждан, это совсем не означает, что средний гражданин имеет хоть какую-либо власть над железными дорогами. Позвольте мне на миг вернуться к тому, что сказали господа Берль и Минс о собственности и контроле в обширной американской корпорации. Они подчеркнули, что в большинстве таких корпораций их директора имеют от 1 до 2 процентов капитала, но полностью контролируют их.
«При избрании правления инвесторы обычно имеют выбор. Они могут воздержаться от голосования, могут дожидаться годичного собрания и лично голосовать за свой капитал, могут назначить заместителя, передав свое право голоса какому-либо лицу, избранному руководством корпорации, доверенному комитету. Так как его личный голос мало или совсем ничего не значит на собрании, безотносительно к размеру вложенного им капитала, вкладчик практически оказывается перед выбором: либо совсем не голосовать, либо обходиться передачей права голоса лицу, которое он не контролирует и в выборе им решений участия не принимает. Во всех этих случаях он не в состоянии осуществлять контроль. Скорее контроль оказывается в руках тех, кто участвует в выборах опекунского совета. [...] С того момента, когда правление назначает этот совет, доверитель потенциально может назначать себе преемников» *.
Беспомощный индивид, описанный в этом отрывке, стоит это отметить, не пролетарий, а капиталист. [...]
Ситуация ничуть не изменяется, когда место корпорации занимает государство. Если уже масштаб корпорации делает среднего гражданина беспомощным, то еще более беспомощен он против государства. Борьба идет за корабль общественной собственности, но если на этом основании вы попытаетесь осуществить ваше право собственности, вас
* Berl A. A., Means J. J. The Modern Corporation and Privat Property.
N. Y., 1935. P. 86 — 87.
168


РАССЕЛ БЕРТРАН
очень быстро поставят на место. У вас есть средство от этого, что верно, то верно: на следующих выборах вы можете голосовать за кандидата, который будет за сокращение расходов на флот, если вы такого найдете, или вы можете направить в газеты требование принудить матросов быть повежливее с зеваками-туристами. Но большего вам не добиться. -
Как уже было сказано, корабль принадлежит капиталистическому государству, когда же он принадлежит рабочему государству, все должно быть иначе. Этот взгляд представляется мне свидетельством неспособности схватывать суть того факта, что экономическая власть теперь принадлежит государству в большей мере, нежели собственность. Если бы, скажем, «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» попала во владение правительства Соединенных Штатов, понадобились бы люди для управления ею; ими стали бы те же люди, которые и до того управляли ею, либо новые, но с теми же навыками и сходными взглядами. Свое отношение к пайщикам они распространили бы на граждан. Конечно, они стали бы служащими государства, но будь они притом и демократами и ответственными перед общественным мнением, позиции их не отличались бы от повадок чиновников.
Марксисты усвоили под влиянием авторитета Маркса и Энгельса много вариантов идеи, сложившейся в 40-х годах прошлого века, касательно того, что предпринимательство — дело индивидуального капиталиста, и не усвоили уроков разделения владения и контроля. Важное лицо — человек, осуществляющий контроль экономической власти, а не тот, кто владеет долей номинальной собственности. Премьер-министр не владеет домом № 10 на Даунинг-стрит, а епископ не владелец своей резиденции, но было бы нелепым полагать, что они имеют меньше прав распоряжаться своим жилищем, чем обычный квартиросъемщик. Во всех формах недемократического социализма те, кто контролирует экономическую власть, могут без всякого «владения» иметь официальные дворцовые резиденции, использовать лучшие автомобили, получать королевское содержание и обслуживание, отдых за общественный счет в официальных домах отдыха и т. д. и т. п. И почему они должны делать нечто большее для рядового рабочего, если они владеют теперь таким контролем, хотя нет оснований думать, что они должны иметь все это, если рядовой человек имеет власть лишить их подобных позиций. Более того, подчинение мелкого пайщика в современной крупной корпорации показывает, как легко ее чиновнику преодолеть демократию, даже если «демократия» образована капиталистами.
169


РАССЕЛ БЕРТРАН
Следовательно, главное — не только демократия, если государственное владение экономическими предприятиями и их контроль хоть в какой-то мере выгодны рядовому гражданину, но и сама эта демократия должна быть эффективной, и это обеспечить будет гораздо труднее в будущем, чем теперь, с тех пор как класс служащих под очень строгим надзором будет сочетать власть, ныне принадлежащую правительству, и власть людей на контроле промышленности и финансов, и с тех пор как средства агитации против правления оказались в руках самого правительства — залы, газеты и все прочее, необходимое для пропаганды.
Если, следовательно, общественная собственность на все крупные предприятия и финансовые учреждения и их общественный контроль — это необходимое условие осуществления власти, то оно далеко от того, чтобы стать достойным условием. Это условие нуждается в подкреплении более основательной, более серьезно защищенной от правящей тирании демократией и более основательно обеспеченной средствами свободной пропаганды, чем любая чисто политическая демократия, существовавшая когда-либо ранее.
Опасность государственного социализма, разводящегося с демократией, может быть иллюстрирована примером СССР. В России сложилась установка сознания, которую можно охарактеризовать как религиозную веру, а именно представление о безбожности рассуждений о том, что в стране не все идет так уж ладно. Но свидетельства бывших энтузиастов становились все более и более убедительными для тех, чей ум был открыт для понимания их доводов. Аргументы истории и психологии, с которыми мы знакомились в предшествующих главах, показали, насколько необоснованны надежды на благоволение безответственной власти. [...]
Чтобы концентрация власти в одной отдельной организации, в том числе в государстве, не порождала зла деспотизма в крайней форме, необходимо соблюдать главное условие — власть внутри [такой организации] должна быть широко распределена, чтобы подчиненные группы обладали всеми средствами, обеспечивающими их автономию. Без демократии, деволюции и защиты от принуждения извне объединение экономической и политической власти есть не что иное, как инструмент новой устрашающей тирании. [...]
Перехожу теперь к пропаганде как условию обуздания власти. Ясно, что должна быть доступной публикация жалоб; агитация не должна таить расхождений с законом; должны существовать средства, позволяющие избавляться
170


РАССЕЛ БЕРТРАН
от сановников, превышающих власть или злоупотребляющих ею. Правительство 13 не должно быть в состоянии обеспечивать свое постоянное пребывание у власти запугиванием, фальсификацией результатов выборов или какими-либо иными подобными приемами. Не должно быть преследований, ни официальных, ни неофициальных, за обоснованную критику правящих лиц. [...]
Все это крайне важно, когда государству принадлежит монопольная экономическая власть, что началось и при капитализме с тех пор, как сильно возросла власть правительства. Вот конкретный пример: женщины и в общественном секторе страдают от несправедливости, неравной с мужчинами платы за труд. [...]
Предположим, что безответственная власть, именуемая, например, социалистической или коммунистической, каким-либо чудесным образом избавилась от своих дурных качеств, от всякого произвола, и мы явно столкнемся с психологией детской сказки, рассказанной кормилицей: безнравственный принц изгнан хорошим принцем, и все счастливо кончается. Если хороший принц одерживает верх, то это происходит не потому, что он «хороший», а потому, что ему невыгодно быть плохим. Тем самым создается уверенность, что власть становится безвредной; но стать такой оттого, что мы будем верить в ее хорошие качества, тогда как она на деле безответственна, власть не может. [...]
Психологические условия укрощения власти в некотором отношении наиболее трудно выполнимы. В дополнение к психологии власти нам приходится иметь дело с ощущениями, раздражением и всевозможным бурным коллективным возбуждением, которое делает людей слепыми и побуждает их следовать за лидером, нередко использующим их доверие в интересах самоутверждения и превращающимся в тирана. Хорошо еще, если демократия все же ограждена от событий, порождающих общее волнение, и воспитанием, предупреждающим население от негативного поведения. Когда же господствует дух свирепого догматизма, всякое мнение, провоцирующее людей к раздорам, способно разрушить мирную жизнь. [...]
Возбуждающий энтузиазм, подобный тому, который культивировали нацисты, вызывает в людях восторг самоотречения и прилив энергии, которая при этом освобождается. Коллективное возбуждение, порождающее безразличие к страданиям и даже смерти, известно в истории. Там, где оно возникает, свобода невозможна. Такой энтузиазм может быть ограничен только силой, но если его не успокоить, то он сам становится силой против другой силы. [...]
171


РАССЕЛ БЕРТРАН
Если демократия развивается успешно, она нуждается в широком распространении двух ее свойств, которые на первый взгляд кажутся ориентирующими ее в ином направлении. С одной стороны, человек нуждается в известной уверенности в себе и в определенной готовности защищать свои суждения, будь то, например, мнение по поводу политической пропаганды чуждых ему суждений, в которой принимает участие множество людей. Но с другой стороны, люди должны быть готовы подчиняться решениям большинства, даже если они не согласуются с их мнениями.
Одно из этих условий может отсутствовать: люди могут оказаться слишком податливыми, могут следовать за сильным лидером вплоть до установления диктатуры, либо, напротив, все партии могут оказаться настолько уверенными в себе, что в результате страна придет к анархии.
Что может сделать в этом отношении воспитание, можно представить себе в двух формах: во-первых, в соотношении характера и эмоций и, во-вторых, во взаимоотношениях институтов. Позвольте начать с последнего пункта.
Чтобы демократия была работоспособной, население должно быть свободно, насколько это возможно, от ненависти и жажды разрушения, а также от страха и раболепия. Эти чувства могут порождаться политическими или экономическими обстоятельствами, но я хочу рассмотреть ту их часть, в которой воспитание может сделать людей более или менее склонными к подобным чувствам.
Некоторые родители и школы начинают воспитание с попытки привить детям полное послушание и как бы стремятся к тому, чтобы из них получились либо рабы, либо мятежники, вместо воспитания в них потребности в демократии. Что до эффекта суровой воспитательной дисциплины, то я считаю ее достоянием всех 14 европейских диктаторов.
После войны почти во всех странах Европы имелось множество свободных школ, не говоря об обилии учебных предметов и об уважении к учителям. Но мало-помалу военные автократии, включая и советские республики, упразднили всякую свободу в школах и вернули их к старой муштре, а отношение к учителю — как к маленькому фюреру или дуче. Диктаторы, как мы можем заключить из всего этого, рассматривали некоторые проявления свободы в школах как упражнение в демократии, а авторитаризм в классе — как естественную прелюдию к авторитаризму в государстве.
Человек, мужчина и женщина в демократическом обществе — не раб и не мятежник, а гражданин, личность, которая сама обладает государственным мышлением и допус¬
172


РАССЕЛ БЕРТРАН
кает его в других людях в разумной пропорции и не больше. Там же, где демократии нет, это мышление выливается в умение повиноваться. Но демократия — это также равноправное сотрудничество, что означает признание чужих мнений по крайней мере в определенных пунктах. [...]
Современные пропагандисты брали уроки у наставников, которые открывают путь к иррациональной вере. Воспитание должно противостоять естественной доверчивости человека и его столь же естественной недоверчивости: привычке воодушевленно верить без должного основания и стремлению отвергать веру во что-либо хотя бы из самых лучших побуждений. [...]
Все сказанное следует воспринимать как выражение того, чего должен добиваться либеральный воспитатель. Это относится и к «подавлению свободы воли»; он должен стремиться усиливать способность к индивидуальному суждению; он должен и сам, по мере возможности, усваивать научный подход в поисках знания; он должен стремиться перевести тягу к вере в отклик на действительность; он не будет принимать перед учениками позу всезнайки и не будет заявлять о своей любви к власти и не станет претендовать на то, что стремится к некоему абсолютному добру.
Печатается по: Russell В. Power. A New Social Analysis. N. Y., 1938. P. 273 — 304.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Таоизм (принятое на Западе наименование), или даосизм (принятое у нас наименование), — религиозно-философское учение, названное именем полулегендарного мыслителя Лаоцзы, прозванного Даодэ Цзин — «учитель мудрости» (начало VI в. до н. э.). Даосизм включает учение о власти и господстве без угнетения. С середины II в. н. э. в мистически переосмысленном даосизме усилилось взаимное отчуждение этого учения и власти феодального Китая (пресловутый анархизм этого учения).
2 Милитарная, т. е. основанная на культе воинских традиций, культура сословий, связанных с функциями вооруженной борьбы (ср. германскую милитарную культуру).
3 Автократия — авторитарное или тоталитарное правление, изолирующее страну от мира и рассчитывающее на «собственные силы». Это также и наименование государства подобного типа.
4 Речь идет о правовом неравенстве женщин, сохранявшемся во времена Рассела и бытующем по сей день в некоторых странах.
5 Константин I, прозванный Великим (274 — 337) — римский император, при котором христианство стало официальной религией Империи.
6 В 1921 г. Ирландия добилась признания ее независимости от Англии.
7 Деволюция — попятное преобразующее движение, аналог революции, но с обновлением, которое приводит к восстановлению прошлого (например, утраченной независимости).
173


РАССЕЛ БЕРТРАН
8 Речь идет о королеве Елизавете I Английской (1533 —1603), активно поддерживавшей протестантов во время религиозных войн во Франции между католиками и гугенотами.
9 Восстание нидерландских протестантов против испанского владычества — национально-освободительное и религиозное движение XVII в., которое привело к освобождению Голландии (основной части страны) в 1648 г. и вслед за тем — остальных ее провинций.
10 Когда в Англии говорят о конституции, имеют в виду государственный строй страны, а не писанную конституцию, которой в Англии нет.
11 Имеется в виду частная и коллективная власть владельцев средств производства.
12 Фабианское общество создано в Англии в 1884 г. супругами Сиднеем и Беатриссой Вебб, которые назвали его именем одного из известных персонажей римской истории — Фабия Максима по прозвищу Кунктатор (Медлитель). Это имя символизировало постепенность и бесконфликтность в политике, выбор реформ, а не революций как метода социальных преобразований. В 1906 г. фабианцы вошли в состав лейбористской партии и образовали заметную часть ее руководства и парламентской фракции.
13 Рассел обычно употребляет термин «правительство» как синоним любой высшей государственной власти, в смысле «правления» — традиционном для теории политики понятии. Так, по-видимому, проявляется английская специфика власти в стране, где давно уже ни глава государства (король), ни парламент, ни даже суд не решают ее проблемы.
14 Речь идет о первой мировой войне.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Russell В. Authority and the Individual. Allen & Unwin, 1949;
Idem. Bolshevism: Practice and Theory//World Affairs. Ser. National and International Viewpoints. 1972. Repr. of 1920, ed.
Ayer; Idem. Power: A New Social Analysis. 1993. Routledge; Idem. Political Ideal//Unwin Paperbacks Ser. 1980. Routledge Chapman & Hall; Idem. Roads to Freedom. Socialism, Anarchism & Syndication//Unwin Paperbacks Ser. 1966. Routledge Chapman & Hall; Idem. Freedom and Organization. L., 1934; Idem. The Theory and Practice of Bolshevisme. L., 1920.


Мерриам Чарлз Эдвард
(1874— 1953) — выдающийся американский ученый, один из создателей современной политической науки. Почти вся его педагогическая и научная деятельность связана с Чикагским университетом, где с 1923 по 1940 г.
Ч. 	Мерриам возглавлял отделение политической науки, в рамках которого сформировалась чикагская школа политических исследований. В своих работах ученый развивал бихевиоральный подход в изучении политических феноменов. Разрабатывая новую методологию научного анализа, Ч. Мерриам обосновал необходимость междисциплинарных исследований, широкого использования количественных методов, настаивал на тесной связи политической науки с действительностью. Все эти вопросы широко освещены в его книге «Новые аспекты политики» (1925), ставшей на долгие годы одной из наиболее значимых работ по политологии. Ч. Мерриам по существу стоял у истоков формирования новых направлений политических исследований, он внес большой вклад в изучение феномена политической власти и теории демократии («Политическая власть: ее структура и сфера действия» (1934), «Новая демократия и новый деспотизм» (1939, совместно с Р. Мерриамом), «На повестке дня демократии» (1939), «Что такое демократия?» (1941)); в исследование американской партийной системы и политического лидерства («Американская партийная система» (1922, совместно с Г. Госнеллом), «Четыре американских партийных лидера» (1926)); в осмысление проблем гражданского воспитания («Воспитание граждан: сравнительное исследование методов гражданского воспитания» (1931), «Воспитание гражданственности в Соединенных Штатах» (1934) и др.). Широта и глубина научного анализа, размышления о перспективных направлениях политических исследований, гуманистический пафос обеспечили
175


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
Мерриаму всемирное признание как одному из классиков современной политической науки. (Текст подобран и переведен с английского T. Н. Самсоновой.)
НОВЫЕ АСПЕКТЫ ПОЛИТИКИ
[...] Можно суммировать достижения в области политических исследований, полученные за время популярности теории естественного права, т. е. примерно за сто лет, следующим образом:
1. Стремление к сравнению разных типов политических идей, институтов, процессов, к изучению их сходства и различия.
2. Стремление к более глубокому анализу экономических сил и их отношения к политическим процессам, порой вплоть до экономической интерпретации всех политических явлений. При этом сравнительная легкость количественного измерения определенных экономических фактов в значительной степени облегчает процесс, в действительности означая расширение «экономического» за пределы общепринятого употребления этого термина.
3. Стремление к рассмотрению социальных сил в их связи с политическими процессами. Временами это принимает форму социальной интерпретации всех политических фактов.
4. Стремление к исследованию географической среды и ее влияния на политические феномены и процессы.
5. Стремление к более глубокому изучению массы фактов этнического и биологического характера и их отношения к политическим силам.
6. Взятые вместе, эти устремления устанавливают другое отношение между политическими феноменами и всем их окружением, как социальным, так и физическим. Аналогичные исследования были предприняты в свое время Боденом и Монтескьё, однако они носили более упрощенный характер по сравнению с предыдущими, более детальными и тщательными разработками.
7. Стремление к изучению происхождения политических идей и институтов. Это совместный продукт истории и биологии с присущим обеим признанием важности исторического роста и развития в эволюционной теории жизни. С середины девятнадцатого века она господствует над всей политической мыслью.
176


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
8. Общее стремление соединить исследование с позиций окружающей среды (экономической, социальной, физической), взятой в целом, с генетическим или эволюционным подходом может реализоваться в глубоком и по сути революционном изменении политического мышления. И это, бесспорно, справедливо по сравнению со статичной доктриной схоластики или с абсолютистскими тенденциями Naturrecht1 школы мышления.
9. Стремление к более широкому использованию количественного измерения политических явлений. В некотором отношении измерение приняло форму статистики или математического анализа политических процессов. Важнейшее мероприятие, посредством которого это измерение осуществлялось, — перепись, давшая исследователю и аналитику огромную массу материала. Можно назвать две дисциплины, в которых количественные методы применялись с особым успехом. Это антропология и психология, где в данном отношении достигнуты заметные результаты.
10. Политическая психология была предзнаменованием, но не получила за все это время соответствующего развития.
Все эти тенденции, взятые вместе, составляют, можно сказать, наиболее важные изменения в природе политического мышления вплоть до сегодняшнего дня. Основные трудности в продвижении по пути научного изучения управления состоят в следующем:
1. Недостаток исчерпывающего набора данных о политических явлениях с соответствующей их классификацией и анализом.
2. Склонность к расовому, классовому, националистическому уклону в интерпретации доступных данных.
3. Нехватка достаточно четких стандартов измерения и точного знания о последовательности процессов.
1. 	Парадокс политики заключается в том, что для сохранения объединения в борьбе с внутренними и внешними врагами надо поддерживать в нем дисциплину; однако эта жесткая дисциплина разрушает те жизненные силы инициативы, критицизма и реорганизации, без которых власть объединения может быть утрачена. Должно быть полное соответствие с общим сводом правил и норм, установленных государством, в противном случае не удастся избежать анархии. Но внутри объединения необходимо и разумное пространство для свободы критики, возражений, для предложений и изобретательности. Очевидно, что положение науки в этой ситуации довольно сложно из-за сознательного
177


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
столкновения между интересом группы и наукой или из-за бессознательного отклонения от научного исследования.
2. Из-за разобщенности политических явлений трудности в установлении четких каузальных связей между ними. Зная о происходящих событиях, мы обнаруживаем так много чередующихся причин, что не всегда можем указать на непосредственно их вызвавшую. По той же причине трудно прийти к обоснованному согласию относительно разумной или научной политики и сложно предсказать будущие события.
3. Трудности в отделении личности наблюдателя от социальной ситуации, частью которой он является, и достижения объективного отношения исследователя к рассматриваемым явлениям. В этом, возможно, заключается основной камень преткновения в оценке политического процесса. Классы, расы и все прочие виды сообществ выдвигают в качестве обязывающих так называемые принципы, которые являются порождением их собственных интересов и, возможно, неосознанно исходят из этих интересов в ходе общего использования. Так, политическое теоретизирование в значительной степени является, как выясняется при ближайшем рассмотрении, завуалированной в большей или меньшей степени пропагандой определенных интересов. В теории возможны элементы истины или науки, однако истина так расцвечена интересами тех, кто выдвигает данную теорию, что не отличается подлинной и неизменной ценностью. Мнения большинства выдающихся философов, представителей определенной расы и нации относительно их достоинств нуждаются, почти без исключения, в серьезном уточнении. То же самое можно сказать о защитниках экономических классов и других видов общностей. За последние сто лет был достигнут определенный прогресс в отделении изучающего политику от окружающей его обстановки, но отравляющая пропаганда периода войны и отношение друг к другу националистически настроенных ученых свидетельствуют о том, что пока достигнут небольшой прогресс. Политологи часто не только становились пропагандистами, но и подчиняли своей цели — защите и достижению националистических целей — деятельность всех других ученых.
4. Трудности в освоении механизма четкого измерения политических феноменов. Вплоть до самого последнего времени оно было упрощенным и неразборчивым. Только с развитием современной статистики появились определенная четкость и точность в политическом фактологическом материале. И по сей день существует немало непреодолимых, по- видимому, препятствий. Поэтому разработка адекватного механизма обзора политических сил еще впереди. [...]
178


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
5. 	Четвертая трудность заключается в отсутствии того, что в естествознании называется контролируемым экспериментом. Физик-исследователь выдвигает временную гипотезу, стараясь, по возможности, ее проверить с помощью эксперимента, проводимого под его руководством и контролем. Эти эксперименты он может повторять до тех пор, пока не удостоверится в истинности или ложности своей гипотезы. Однако такие эксперименты недоступны, видимо, тем, кто изучает политологию или другую общественную науку. Вместе с тем реальные политические процессы постепенно воспроизводятся в различных точках мира и на разных стадиях. В случае повторения этих процессов можно возобновить наблюдения и тем самым проверить сделанные заключения. Для этого, однако, необходимо отработать более точный механизм. Он, возможно, будет получен в результате развития современной психологии или социальной психологии, которые, видимо, обладают нужными средствами изучения типов общения и поведения. Или же этот механизм появится в ходе статистического измерения тех процессов, которые постоянно повторяются почти в неизменном виде и, как выясняется при достаточной четкости анализа и упорстве, практически в той же последовательности.
[...] Думается, мы стоим на пороге весьма важных изменений в масштабах и методах исследования политики, а возможно, общественных наук в целом. [...]
В чем бы ни заключались другие достижения, два, как выясняется, неизбежны. Одно касается интенсификации исследований, другое — усиления интеграции научных изысканий в сфере политических отношений.
Большинство изучающих систему правления гак широко рассредоточились по исследовательскому полю, что взирают на происходящее с высоты птичьего полета, не отличаясь склонностью к скрупулезному, детальному анализу проблем, без которого невозможно их глубокое понимание. Возможно, это неизбежно в переходный период, когда круг исследователей невелик и опасные ситуации скорее требуют действий, чем изучения вопроса. Однако постепенно наступает время большей концентрации усилий. В действительности оно уже пришло.
Таким же образом, видимо, происходит и глубокая интеграция самих общественных наук, которые в ходе необходимого процесса дифференциации нередко были слишком изолированы друг от друга. Имея дело с такими серьезными проблемами, как наказание и предотвращение преступлений, алкоголизм, вызывающий споры вопрос о миграции людей,
179


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
отношение к неграм, широкий круг вопросов развития промышленности и сельского хозяйства, становится ясно, что ни факты, ни разработки экономической науки, ни политология, ни история не могут поодиночке дать им адекватный анализ и интерпретацию.
В действительности политика и экономика никогда не были отделены друг от друга. Практически нет такого политического движения, в котором не отражались бы экономические интересы, или такой экономической системы, в сохранении которой политический порядок не выступал бы важнейшим фактором. [...]
Одна из основных проблем социальной организации — это отношение между экономическими и политическими частями организации и властью. Оно оказывает влияние на характер организаций городского, государственного, национального и международного уровня.
Существует множество методов воздействия на социальные отклонения через право, религию, посредством экономических и социальных санкций. Но как они соединяются в случае человеческого общения? Является ли это проблемой для какой-либо одной из этих дисциплин? Не будет ли ужасной ошибкой разделить их, не соединив вновь?
В конечном счете не так уж важно, как называется это интегрированное знание — социологией или Staatswissenschaft 2, антропологией, экономической наукой или политологией. Важнее всего то, что достигнута и сохраняется определенная точка зрения и контакты между различными отраслями социального познания; что нет преданных забвению зон исследования; что частичная обработка данных не означает свертывания и ограничения действий социальных наблюдателей и аналитиков. [...]
Для исследователя политики еще важнее интеграция социальной науки с достижениями того, что называется естественной наукой, — воссоединение естественных и «неестественных» наук. Все больше и больше становится ясно, что последнее слово в поведении человека принадлежит науке, что социальные и политические последствия применения естествознания чрезвычайно важны. Временами кажется, что это лучше усвоили ученые-естественники, нежели обществоведы, которые порой считают маловероятным научный социальный контроль за поведением людей.
Биология, психология, антропология, психопатология, медицина, наука о Земле движутся по пути использования результатов своих исследований в социальных ситуациях. Их представители повсюду — в Конгрессе, в центрах, в суде,
180


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
в составе персонала. Как отнесутся к этим новым направлениям со всеми их претензиями политология и другие социальные науки? Будем ли мы держать их на расстоянии, этих непочтительных ученых-естественников, или подвергнем остракизму, пока они не подчинятся нашим законам; забаллотируем их или же просто проигнорируем и пойдем своим путем? Нет, нам нельзя оставить их, хотя у ученых-естественников может быть немало социальных предрассудков. [...] Если они хотят править миром, то должны узнать и, несомненно, еще узнают гораздо больше о политике и социальных отношениях. Они, возможно, больше нас находятся под впечатлением важности социальных последствий использования естествознания.
Нельзя уйти и от вопроса о том, существует ли какая-то связь между психологическими и биологическими различиями и системами правления. Природа и распределение равенства людей исследуются в настоящее время психологами, и политология не может уйти от изучения возможностей в развитии психологии, а опрометчивость части поборников активного применения I. Q. не может увести от осознания серьезности всех связанных с этим проблем.
Влияют ли современные научные доктрины наследственности и евгеники4 на основы нашего политического и экономического порядка? Чайлд в своих разработках физиологических основ поведения и Херрик в исследованиях неврологических основ поведения животных подняли немало интересных проблем, граничащих с политическим поведением. Какое отношение они имеют к нашим поискам политических истин?
Какое влияние оказывают науки о Земле, такие, как геология и география, на проблемы политики? Какова роль окружающей среды в совокупном продукте правления? В чем сойдутся генетик, специалист по вопросам окружающей среды, исследователь проблем социального и политического контроля, как они объединят результаты своих изысканий и начнут поиски новых?
Что делать с разветвленными представлениями, открывающимися на заднем плане нашего социального мышления? Мы знакомы с экономической интерпретацией политики, но разве нет и других, не менее значимых, но неисследованных сфер? Доктор Мэйо, мне кажется, сказал бы, что если человек — ярый радикал или реакционер, то с ним лучше не спорить, а отправить в клинику. Навязчивую идею или истерию можно отнести за счет спазма прямой кишки или нарушенного солевого баланса, кровяного давления или
181


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
отсутствия «необходимого синтеза» или какой-то другой медико-психологической причины столь красочно описанного здесь типа. Как влияют утомление, диета, чувства на политическое мышление и действия? Рано или поздно мы обнаружим, что необходимо обращаться к самым разным сферам политического мышления, определяя их отношение к политическому поведению и контролю. Этот процесс можно отложить, но ненадолго.
Каково влияние обнаруженных антропологами ранних примитивных пережитков человека на его политическую и социальную природу? Я не настаиваю на определенной связи между собранием по выдвижению кандидатур на выборные должности и индейским танцем войны, однако можно найти примеры и получше.
Можно ли с помощью этих новых элементов и разрабатываемых материалов создать науку о политическом или, в более широком смысле, о социальном поведении? Возможно, и нет, учитывая их неразработанность, но, заглянув немного вперед, мы обнаружим немало интересных возможностей.
В любом случае совершенно ясно, что надо пересмотреть основные проблемы политической организации и поведения в свете новых открытий и тенденций; вновь проанализировать природу народного правления, характер и сферу общего интереса в управлении и методы его использования; надо призвать науку, которая может вызвать войну, покончить с ней. Механизм и процессы политики должны стать объектами более тщательного, чем раньше, анализа, с более широким охватом проблем и под разными углами зрения.
Все логическое обоснование и методы правления определяются в наши дни, с одной стороны, людьми типа Ленина, Муссолини, Ганди, с другой — типа Эйнштейна, Эдисона. Из какого материала будет соткана политическая ткань следующей эпохи, как не из более интеллектуального, научного понимания и оценки процессов социального и политического контроля? Если не смогут помочь ученые, то найдется немало волонтеров, которые предложат свои услуги, но некоторые из них могут быть и упрямыми, и жесткими.
Особое моделирование проблемы, специальные технологические разработки статистического, антропологического, психологического или иного плана — все это не столь важно. Не имеет значения и название результата. Важно то, что политология и другие общественные науки ориентируются друг на друга, что обществознание и естествознание идут рука об руку, объединяя свои усилия и решая величайшую
182


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
задачу, когда-либо стоявшую перед человечеством, — рациональное познание и контроль за поведением людей.
Некоторые попытаются доказать, что значительная интенсификация и расширение сфер исследования нереальны, т. е., короче говоря, новая интеграция маловероятна. Возможно, это и так. Под силу ли одному человеку одновременно обладать необходимыми познаниями в области права, политики, медицины, психологии, экономики, социологии, статистики и т. д.? Действительно, реально ли это? Однако можно ли быть сведущим в вопросах политики и одновременно невеждой в основных проблемах человеческого поведения? Дилемма политики — одна из характерных черт нашего времени, а возможно, само время попросту невероятно. Одна из основных трагедий наших дней — высокая специализация знаний и отсутствие сплоченности в вопросах высшей мудрости. На все наше мышление и поведение ложится тень. Но данная проблема присуща не только политике, она касается всей современной жизни. Не зная ответа на этот вопрос, отмечу, что есть два пути: продолжать жить в неведении либо стремиться к знаниям. Второй путь труден, но неизбежен.
В конце концов люди, подготовленные в рамках какой- то одной специальной технологии, но на основе широких контактов с другими отраслями знания, легко найдут путь в современном лабиринте. Мы придем к выводу, что надо начинать раньше и продолжить социальную подготовку. [...]
Я не оптимист, ожидающий изображенную Платоном, а затем в более широком контексте социальных отношений Контом обетованную землю политики. Со стороны этих философов проявлением своего рода самодовольства было создание не поддающихся проверке воображаемых воздушных миров. Однако, следуя навязчивой идее, можно только радоваться, что неудержимое стремление к постижению тайн биологической и физической природы обеспечит громадные возможности для более глубокого понимания политического поведения людей, причем такими средствами и в таких формах, которые не в состоянии представить себе даже самые проницательные предсказатели.
Свободный дух, взгляд в будущее, освобождение от ставших тесными границ, огромные творческие возможности технологии, повышение результативности исследований, решение жизненно важных проблем, взвешенные утверждения, более интенсивный характер исследования насущных вопросов, тесные контакты с другими общественными и естественными науками — все это позволит сделать чисто
183


МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД
политическое важнейшим средством интеллектуального влияния на прогресс человечества, обеспечит сознательный контроль над его эволюцией.
В любом случае это задача не одного дня.
Перевод сделан по: Merriam Ch. New Aspects of Politics. Third Ed. With a Foreword by B. D. Karl. Chicago and London, 1970. P. 132—139, 341 — 352.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Естественное право (нем.).
2 Общественно-политические науки (нем.).
3 Intelligence Quotient — коэффициент умственного развития.
4 Евгеника (от греч. eugenes — породистый) — учение о наследственном здоровье человека, о путях воздействия на эволюцию человечества с целью совершенствования его природы; о законах передачи будущим поколениям по наследству одаренности и об ограничении в передаче наследственных болезней.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Merriam Ch. New Aspects of Politics. Chicago, 1925; Idem. Fore American Party Leaders. N. Y., 1926; Idem. Civic Education in the United States. N.Y., 1934; Idem. Political Power: Its Composition and Incidence. N. Y. and London, 1934; Idem. The Role of Politics in Social Change. N. Y., 1936; Idem. The New Democracy and the New Despotism. N. Y. and London, 1939; Idem. Prologue to Politics. Chicago, 1939; Idem. On the Agenda of Democracy. Camb. (Mass.), 1941; Idem. What is Democracy? Chicago, 1941.


Михельс Роберт
(1876— 1936) — немецкий политолог и социолог. Наряду с Г. Моской, В. Парето считается одним из основателей элито- логии, а также социологии политических партий. Первые политологические сочинения Михельса отличались руссоистско-синдикалистским максимализмом; в них утверждалось, что подлинная демократия — непосредственная, прямая, а представительная демократия несет в себе зародыш олигархичности. Позднее в своем главном труде «Социология политической партии в условиях демократии» (1911) Михельс приходит к выводу, что олигархия — неизбежная форма жизни крупных социальных структур. Известность Михельса связана прежде всего со сформулированным им «железным законом олигархических тенденций»: демократия, дабы сохранить себя и достичь стабильности, вынуждена создавать организацию, а это связано с выделением элиты — активного меньшинства, которому масса должна довериться, так как не может осуществлять свой прямой контроль над этим меньшинством. Поэтому демократия неизбежно превращается в олигархию. Демократия не может существовать без организации, управленческого аппарата, элиты, а это ведет к закреплению постов и привилегий, к отрыву от масс, к несменяемости лидеров, к вождизму. Функционеры левых партий, особенно избранные членами парламентов, меняют свой социальный статус, превращаются в правящую элиту. Харизматических лидеров, поднимающих массы к активной политической деятельности, сменяют бюрократы, а революционеров и энтузиастов — консерваторы и приспособленцы. Многие современные политологи находят в концепциях Михельса аргументы против прямой демократии, против возможности существования общества без элиты. В последних работах склонялся к апологии фашизма и авторитаризма. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
185


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
социология
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ В УСЛОВИЯХ ДЕМОКРАТИИ
Большинство социалистических школ считают в будущем возможным достижение демократии, а большинство людей аристократических взглядов признают ее хотя и общественно вредной, но осуществимой. Вместе с тем есть и консервативное течение в ученом мире, которое эту возможность исключает полностью и на все времена. Это течение [...] проповедует необходимость в условиях любого человеческого сообщества «классовой политики», т. е. политики господствующего класса — класса меньшинства.
Неверующие в Бога демократии не перестают называть ее детской сказкой, утверждая, что все слова языка, включающие в себя господство массы, — «государство», «народное представительство», «нация» и т. д. — выражают только принцип, но не действительное состояние. Им принадлежит и теория о том, что вечная борьба между аристократией и демократией на деле, как свидетельствует история, является лишь борьбой между прежним меньшинством, защищающим свое господство, и новым честолюбивым меньшинством, стремящимся к завоеванию власти, желающим слиться с прежним или низвергнуть его. Результат любой классовой борьбы, по их мнению, состоит лишь в замене — одно меньшинство сменяет другое в своем господстве над массами. [...]
Вильфредо Парето [...] предложил рассматривать социализм как особенно удобное средство для производства новой элиты из среды рабочего класса, усмотрев симптом внутренней силы — этот первый реквизит молодого «политического класса» — в способности его вождей противостоять преследованиям и надругательствам и выходить из них победителями. Впрочем [...] фактически совершается не замена, а скорее переплетение новых элементов элиты со старыми.
Этот феномен был, пожалуй, уже известен. Такая циркуляция элит совершалась, правда, только в пределах одного и того же большого социального класса и на почве политики. [...] Все силы оппозиционной партии направлены на вытеснение правящей партии, чтобы занять ее место, другими словами, заменить одну группировку господствующего класса
186


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
другой. Но рано или поздно конкурентная борьба между отдельными группировками господствующих классов заканчивается примирением, неосознанный мотив которого — сохранение таким образом господства над массами или же его разделение. [...]
Школа Сен-Симона не представляла себе будущее совсем без классов, хотя и ставила перед собой задачу освобождать понятие «класс» от всякого экономического содержания. Она предполагала создать новую иерархию, хотя и без всяких привилегий от рождения, но с огромными приобретенными привилегиями — из «людей наиболее дружелюбных, умных, сильных создать живое олицетворение ускоренного прогресса общества», способных к управлению в широком смысле слова. [...]
Позднейшие социальные революционеры отвергали правление большинства не только в теории, но и на практике. Бакунин выступал против всякого участия рабочих во всеобщих выборах, ибо был убежден в том, что и само свободное избирательное право в обществе, где народ, массы наемных рабочих в экономическом отношении зависят от имущего меньшинства, станет по необходимости иллюзорным.
Из всех буржуазных порядков демократия представляет собой самый наихудший. Республика, в которой мы видим все же наивысшую форму буржуазной демократии, отличается, по Прудону, самым мелочным, фанатичным духом правления. Это правление исходит из того, что может все совершать безнаказанно по единственной причине — [...] деспотизм всегда можно оправдать необходимостью действовать во имя республики и общего интереса. Даже политическая революция означает не более чем смену авторитета.
Единственной научной теорией, которая может претендовать на серьезный спор со всеми теориями, старыми или новыми, выдвигающими тезис о неизбежной необходимости длительного существования «политического» класса, является марксистская. Она отождествляет государство с господствующим классом. [...]
Марксистское учение о сущности государства, связанное с верой в революционную силу рабочих масс и демократическое воздействие обобществления средств производства, логически ведет к социалистическому строю. С точки зрения марксистов, капиталистический способ производства приводит к превращению подавляющего большинства населения в пролетариев и порождает, таким образом, сам по себе собственных могильщиков. После того как пролетариат мужает и становится зрелым, он овладевает политической
187


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
властью и объявляет частную собственность государственной. Этим актом он устраняет самого себя, поскольку вместе с ней исчезают все классовые различия, а тем самым — и все классовые антагонизмы, другими словами, он упраздняет государство в качестве такового. Капиталистическое общество, разделенное на классы, нуждалось в государстве для организации господствующих классов с целью сохранения их способа производства и эксплуатации пролетариата. Прекращение существования государства равнозначно, таким образом, прекращению существования господствующего класса.
Но новое, бесклассовое, коллективистское общество будущего, которое установится на развалинах старого государства, нуждается в элите, если даже речь идет о всех предупредительных мерах, сформулированных в Общественном договоре Руссо, а затем включенных в Декларацию прав человека и гражданина Великой французской революции (особенно о сменяемости на всех должностях).
Удовлетворительно управлять общественным богатством можно, только создав широкий слой чиновничества. Но в этом вопросе вновь возникают сомнения, последовательное осмысление которых ведет к полному отрицанию возможности бесклассового государства. Управление гигантским капиталом, особенно если речь идет о средствах, принадлежащих коллективному собственнику, предоставляет управляющим по меньшей мере столько власти, что и обладание собственным капиталом, частное владение. Не заключена ли в этом возможность того, спрашивали ранние критики марксистского общественного строя, что тот же самый инстинкт, побуждающий частных владельцев передавать накопленные ими богатства в качестве наследства своим детям, побудит распорядителей общественных средств и благ в социалистическом государстве использовать свою огромную власть для передачи должностей по наследству своим сыновьям?!
А кроме того, формирование нового господствующего меньшинства в результате того особого типа социализации, который вытекает из марксистской концепции революции, будет опираться на мощный фундамент. По Марксу, между капиталистическим и коммунистическим обществом находится период революционного превращения первого во второе, экономический период, которому соответствует переходный период, государство которого может быть не чем иным, как революционной диктатурой пролетариата. А если отказаться от употребления эвфемизмов, это революционная
188


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
диктатура тех вождей социалистов, у которых от имени социализма хватит сил и умения взять из рук умирающей буржуазии скипетр господства. [...]
Диктатура одного лица существенно не отличается по своим последствиям от диктатуры группы олигархов. Но понятие «диктатура» противоположно понятию «демократия». Использовать первое во имя второго было бы равнозначно использованию войны в качестве самого надежного оружия мира, а алкоголя — как лекарства от алкоголизма. Можно предположить, что группа, однажды овладевшая коллективными средствами власти, будет стремиться эту власть удержать. [...] Есть поэтому угроза, что социальную революцию, ощутимую и зримую, сегодняшний господствующий класс [...] поменяет на тайную, выступающую под покровом равенства демагогическую олигархию. [...]
Проблема социализма — это не только экономическая проблема, состоящая в том, насколько осуществимо справедливое и экономически более эффективное распределение богатства, но и проблема управления, проблема демократии, причем как в смысле техническом, так и психологическом. [...] Социологические явления, отмеченные нами в общих чертах в предыдущих главах, предоставляют, таким образом, научным противникам демократии предостаточное число аргументов. Они, кажется, ясно указывают на невозможность существования цивилизованного человечества без «господствующего», или политического, класса, обнаруживая признаки, свидетельствующие, что [...] господствующий класс, если даже по своему составу и подвержен частым частичным переменам, представляет собой единственный фактор, имеющий непреходящее значение во всемирной истории. Правительство, или в ином случае государство, может быть, таким образом, всегда лишь организацией меньшинства, стремящегося навязать остальной части общества «правовой порядок», порожденный отношениями господства и эксплуатации [...] и никогда не может быть порождением большинства, не говоря уж о том, чтобы быть его представителем. Большинство человечества никогда, видимо, не будет способно к самоуправлению. Даже в том случае, если когда-либо недовольным массам удастся лишить господствующий класс его власти, то [...] в среде самих масс с необходимостью появится новое организованное меньшинство, которое возьмет на себя функции господствующего класса. Большинство человечества, обреченное жестоким фатализмом истории на вечное «несовершеннолетие», будет вынуждено признать господство вышедшего из собственной
189


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
среды ничтожного меньшинства и смириться с ролью пьедестала для величия олигархии.
Формула о необходимости смены одного господствующего слоя другим и вытекающий отсюда закон олигархии как предустановленной формы человеческого общежития в больших союзах ни в коей мере не опровергают материалистическое понимание истории, не подменяют его, а только дополняют. Не существует противоречия между учением, согласно которому история состоит из непрерывного ряда классовых битв, и тем учением, по которому классовая борьба приводит к созданию новой олигархии, переплетающейся со старой. Марксистское понимание политического класса неуязвимо. Последний всегда является результатом соотношения сил, борющихся в обществе за свое самовыражение. [...]
Могут победить социалисты, но не социализм, гибнущий в момент победы своих приверженцев. Возникает соблазн назвать это трагикомедией. Массы удовлетворяются тем, что, не щадя своих сил, меняют своих господ. Рабочим лишь выпадает честь быть участниками формирования правительства. Весьма скромный результат, если иметь в виду психологический феномен, когда самый что ни на есть благонамеренный идеалист за короткий период пребывания на посту вождя вырабатывает в себе качества, характерные для вождизма. В среде французских рабочих возникла поговорка: «Если выбрали, значит, пропал». [...]
Партия не является ни социальным, ни экономическим образованием. Основой ее деятельности является программа. Теоретически выразить интересы определенного класса она, конечно, может. Но практически вступление в партию никому не заказано, независимо от того, совпадают ли его личные интересы с положениями программы или нет. Так, например, социал-демократия является идейной представительницей пролетариата, но из-за этого вовсе не классовым организмом, а, напротив, в социальном отношении скорее классовой смесью. Ибо состоит она из элементов, выполняющих в экономическом процессе вовсе не одинаковые функции. Классовое происхождение программы обусловливает между тем мнимое классовое единство. При этом все исходят из допущения (правда, не произносимого вслух), будто элементы в партии, не принадлежащие классу, приносят в жертву свои собственные интересы, противоречащие интересам тех, кто к классу принадлежит. Будто они подчиняются «идее» чуждого им класса по принципиальным мотивам.
190


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
Будто все социалисты теоретически без всяких различий, невзирая на их экономическое положение в частной жизни, признают абсолютное превосходство позиции определенного большого класса. Будто пролетарские и не чисто пролетарские элементы, находящиеся в нем, «учитывают историческую точку зрения рабочего класса, признают его в качестве ведущего класса». Так обстоит дело в теории.
На практике же большое несовпадение в интересах между трудом и капиталом не может быть устранено принятием какой-либо программы. Некоторые из немногочисленных представителей высших слоев общества, перешедших на сторону политической организации рабочего класса, будут ему преданы, но они «деклассируются». Большинство из них экономически по-прежнему будет иметь противоположные интересы, независимо от внешней идейной общности с пролетариатом. Иными словами, налицо противостояние интересов. Но в балансе интересов решающим является отношение, в котором представители непролетарских слоев находятся к наипервейшим потребностям жизни. В итоге между буржуазными и пролетарскими членами партии вполне может сложиться экономическая противоположность, перерастающая в политическую. Через идеологическую надстройку экономический антагонизм становится явным. В этом случае программа является мертвой буквой, а под «социалистическим» флагом то там, то здесь в партийном доме вспыхивает настоящая классовая борьба. [...]
Там, где вожди (все равно, вышли ли они из буржуазии или рабочего класса) сами включены в партийный организм в качестве чиновников, их экономический интерес, как правило, совпадает с интересом партии как таковой. Но тем самым устраняется только одна из опасностей. Другая, более серьезная [...] заключается в появлении вместе с развитием партии противоположности между членами партии и ее вождями. Партия как внешнее образование, механизм, машина вовсе не тождественна с партийными массами и уж тем более классом. Партия — это только средство достижения цели. Если же партия становится самоцелью, с собственными, особыми целями и интересами, то она целенаправленно отделяется от класса, который представляет. [...]
Неизменный социальный закон состоит в том, что в любом органе сообщества, возникшем под влиянием разделения труда, возникает по мере его консолидации собственный интерес, интерес сам по себе и для себя. Но существование собственного интереса в общем союзе включает в себя существование трений и противоположность
191


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
интересов по отношению к общему интересу. Более того, в результате выполняемых ими общественных функций различные социальные слои объединяются и образуют органы, представляющие их интересы. Так надолго они превращаются в явные классы.
[...] Высший слой вождей в политически организованном международном рабочем движении в большинстве состоит из парламентариев. [...]
То, что современными социал-демократическими партиями руководят парламентарии,— свидетельство их преимущественно парламентского характера. Партии делегируют самых авторитетных своих представителей на самую авторитетную должность, на которой, по их разумению, можно принести самую большую пользу. Авторитет парламентария возрастает по еще двум причинам. С одной стороны, в результате того, что, чем дольше он находится на посту, которого его никто не может лишить в период полномочий, тем более независим он от партийной массы и в конечном счете — от партийного руководства. [...] В момент избрания его зависимость от партии лишь опосредованна. Непосредственно же он зависит от избирателей и поэтому обязан в конечном счете своим положением неорганизованной массе. [...]
Сегодня партийные массы настолько привыкли считать парламент главным местом сражения за их интересы, что прилагают все усилия, чтобы облегчить дело своих стратегов, находящихся там. Это убеждение определяет отношение масс к своим парламентариям. Положение фракции в рейхстаге становится решающим моментом, высшим законом во многих вопросах. Массы старательно избегают любой резкой критики, способной каким-то образом ослабить позиции парламентской фракции, даже если эта критика носит принципиальный характер. Если же ее не удается избежать, то она из-за тех же опасений опровергается и решительно осуждается вождями. [...]
Опираясь на более высокую компетенцию по отдельным вопросам, депутаты фракции социалистов считают, что они стоят выше съездов, судов своей партии и могут претендовать на право принятия решения. Так, многие члены социал-демократической фракции в Германии хотели решить так называемый вопрос о вице-президенте или кайзерстве в самой фракции, т. е. в обход партийному съезду. [...]
Вожди парламента — как социалистические, так и буржуазные — присваивают права и приобретают черты закры¬
192


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
той корпорации и в отношении оставшейся части партии. Германская социал-демократическая фракция в рейхстаге неоднократно дезавуировала по своей воле отдельные важные составные части политики своей партии. [...]
Еще более резко, чем в политической партии, господствующий характер вождей и их стремление управлять демократическими организациями по олигархическому принципу проявляются в профсоюзном движении.
Зарождение любого профсоюзного движения показывает, к какому широкому отрыву от демократии приводит первоначально демократическое рабочее движение централизованная бюрократия. В профсоюзах чиновникам еще легче осуществлять и продолжать практику, которая не устраивает большинство представляемых ими членов...
Уже в течение многих лет центральные правления профсоюзных объединений отняли у своих членов и оставили только себе право определять подъемы и спады движений за повышение заработной платы [...] а также решать вопросы о том, является ли та или иная забастовка «оправданной» или нет. Поскольку руководители союзов обладают значительными суммами, то и дело спор идет вокруг того, чтобы выяснить, кому принимать решение об «оправданной поддержке» забастовки. Здесь перед нами встает вопрос, затрагивающий жизненный нерв демократического самоуправления и самоопределения профсоюзных коллективов. Если на решение этого ключевого вопроса претендуют вожди и, более того, уже захватили его в свои руки, то это означает только одно: они исключают принцип элементарнейшей демократии и сами открыто провозглашают себя олигархами, в то время как массы, оплачивая расходы на содержание олигархов, должны с этим мириться. Конечно, это стремление вождей можно оправдать, исходя из соображений тактики и компетенции. Но здесь речь о другом. Для нас важно лишь обратить внимание, сколь незначительны различия между тенденциями развития государственных олигархий (правительство, двор и т. д.) и олигархий пролетарских.
Характерно, что социал-демократические вожди в Германии признают существование явно выраженной олигархии в профсоюзном движении, а профсоюзные вожди — существование олигархии в социалистической партии. Но о себе каждая заявляет, что она-то обладает иммунитетом против всех бацилл олигархии...
Вожди, как правило, невысоко ставят массы (хотя среди них находятся и такие, кто восторгается массами и платит им за оказанное себе уважение сторицей). Но
7 Заказ № 3534
193


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
все-таки в большинстве случаев эта любовь не взаимна, и прежде всего потому, что в течение срока своего правления у вождя была возможность в непосредственной близости познакомиться с нищетой масс...
Фактически различия в уровне образования и компетенции, существующие среди членов партии, проявляются и при распределении обязанностей. Вожди делают ставку на безмолвие масс, когда устраняют их от дел. У них складывается мнение: партия не может быть заинтересована в том, чтобы меньшинство ее членов, наблюдающих и размышляющих за развитием ее жизни, зависело от большинства тех, у которых еще нет собственного мнения по определенным вопросам. Поэтому вожди выступают противниками референдума или не применяют его в партийной жизни. Чтобы выбрать подходящий момент для действий, надо иметь кругозор, которым обладают всего лишь немногие представители массы, в то время как большинство подчиняется сиюминутным впечатлениям и эмоциям. Ограниченный корпус чиновников и доверенных лиц, совещающихся на закрытом заседании (где они не испытывают влияния пристрастных газетных отчетов и где каждый может говорить без опасения внести сумятицу в лагерь противника), являясь коллегиальным, может рассчитывать на объективное суждение о себе. Для замены прямых выборов в партии косвенными кроме политических причин ссылаются и на сложное строение партийной организации. В отношении же гораздо более сложного государственного устройства в качестве программного пункта выдвигается требование прямого законодательства народа на основе права внесения предложений и наложения вето.
Противоречие, заключенное в столь различном понимании сходных сторон партийной и государственной политики, пронизывает всю партийную жизнь.
Фактическое превосходство рабочих вождей над руководимыми ими массами и твердая воля не идти у них на поводу, а даже, наоборот, иногда отказывать им в послушании признаются порой самими вождями с откровенностью, граничащей с цинизмом. [...]
Итак, представители социалистов в парламенте служат пролетариату, но при непременном условии, что он не требует от них совершать глупости. В случае допущения последних вожди отказываются выполнять волю руководимых ими масс и выступают против них. Это понятие «не совершать глупости» каждый раз, разумеется, истолковывают сами представители, чем обеспечивается их единоличное право решения по всем вопросам.
194


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
Концентрация власти в руках относительно немногих, как это имеет место в рабочем движении, с естественной необходимостью приводит к частому злоупотреблению ею. «Представитель», ощущающий полную свою независимость, превращается из слуги народа в господина над ним. Вожди, являясь первоначально творением масс, постепенно становятся их властелинами — это истина, которую познал еще Гёте, вложивший в уста Мефистофеля слова о том, что человек всегда позволяет властвовать над собой своему творению. Крайности конституированной партийной власти воспринимаются партией, выступающей против государственной власти, как естественная необходимость. По отношению к своим вождям масса проявляет гораздо больше послушания, чем к правительствам. Она терпит от них даже многие несправедливости, которые не потерпела бы от правительства...
Одновременно с образованием вождизма, обусловленного длительными сроками занятия постов, начинается его оформление в касту. Где ему не препятствуют явно выраженный индивидуализм и фанатичный политический догматизм, как во Франции, там старые вожди противостоят массам компактными группами, по крайней мере до тех пор, пока массы не доходят до серьезного протеста и не угрожают их господству. Процедура делегирования регулируется вождями порой путем особых соглашений, в результате которых массы фактически отстраняются от всяких форм соучастия в принятии решений...
Нет никаких признаков того, что эта обнаруживаемая на практике власть олигархии в партийной жизни в ближайшей перспективе будет подорвана. Независимость вождей усиливается по мере их незаменимости. Влияние, которое они оказывают, и экономическая безопасность их положения все более привлекательно действуют на массы и возбуждают честолюбие самых одаренных для вступления в привилегированную бюрократию рабочего движения. А она из-за этого становится все более неспособной к тому, чтобы направить возможную скрытую оппозицию против старых вождей, опираясь на новые силы. [...]
Массы время от времени могут выступить и с сознательным протестом, но их энергия всегда укрощается вождями. Только политика господствующих классов, хватающих во внезапном ослеплении через край, способна выдвинуть партийные массы на , сцену истории в качестве активных действователей, свергающих власть партийной олигархии,
7*
195


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
поскольку прямое вмешательство масс всегда происходи! вопреки воле вождей. Если не считать этих эпизодических нарушений, то естественное и нормальное развитие организации по-прежнему накладывает и на революционно-социалистические партии печать устойчивости и покоя.
[...] Демократия очень хорошо уживается с определенной степенью тирании и по другим психологическим и историческим причинам: масса легче переносит господство, когда каждый ее индивид имеет возможность приблизиться к нему или даже включиться в него. [...]
Избранный вождь в силу демократичности своего избрания склонен в большей степени считать себя представителем общей воли и требовать в качестве такового послушания и подчинения себе, чем прирожденный вождь аристократии. [...]
Сами вожди, когда их упрекают в недемократическом поведении, ссылаются на волю масс, которая терпит их, т. е. на качества своих избирателей и себя как избранных. До тех пор пока массы выбирают и переизбирают нас вождями, утверждают они, мы остаемся законными представителями массовой воли и образуем с ней единое целое. При старых аристократических порядках несогласие с требованиями правителя означало прегрешение против Бога. В условиях современной демократии действует правило: никто не может уклоняться от требований олигархов, ибо в этом случае он грешит против самого себя, своей собственной воли, добровольно переданной представителю. [...]
В условиях демократии вожди основывают свое право командования на фикции демократического всевластия масс. Каждый партийный чиновник получает свое место от массы и зависит от ее благоволения во всем, что касается его существования и действия. Ведь в условиях демократии каждый, по меньшей мере косвенно, отдает себе приказ выполнять поступающие ему сверху указания в высшей степени самостоятельно.
С точки зрения теории защита вождями принципа «требовать подчинения масс» абсолютно очевидна и безупречна. Но на практике если и не выборы, то перевыборы вождей массами совершаются всегда при такой сильной обработке сознания и различных способах навязывания идей, что свобода принятия решения оказывается при этом в значительной степени подорванной. Нет никакого сомнения в том, что в процессе развития партии демократическая система сжимается в конечном счете до прав масс самим выбирать себе
196


МИХЕЛЬС РОБЕРТ
в данный период времени господ, которым они после их избрания обязаны оказывать послушание. [...]
Бюрократ также легко верит в то, что он знает потребности масс лучше, чем они сами. [...]
Печатается по: Диалог. 1990. № 5, 9; 1991, № 4.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Michels R. Zur Soziologie des Parteiwesens in der modernen Démocratie. Leipzig, \9\VJdem. Sozialismus und Fascismus als politische Strömungen in Italien. Bde 1 — 2. München, 1924—
1925; Idem. Corso di sociologia politica. Mil., 1927.


МиЗЕС ЛЮДВИГ фон
(1881 — 1973) — один из крупнейших экономистов и социально-политических мыслителей XX в. Окончил Венский университет, где в 1906 г. стал доктором права и экономики. Долгое время был активным членом знаменитого экономического семинара, существовавшего в Венском университете под руководством Е. Бем- Баверка. С 1913 по 1934 г. преподавал в этом университете в качестве приват-доцента. В 1934 г. переезжает в Женеву, где работает в Институте международных исследований, а в 1940 г. эмигрирует в США. В 1947 г. при его участии создается международное «Общество Монт-Пелерен», объединившее виднейших либерально-консервативных теоретиков и практиков. Интеллектуальная родословная ученого уходит в «австрийскую школу» экономики с ее методологией логического анализа действий индивида, сфокусированной на последовательности «каузально-генетического процесса», ведущего от индивидуальных полезностей к ценам. Социалистические революции, подъем фашизма, начало кейнсианской политики, провозгласившей утверждение в западных демократиях «государства благоденствия», побудили Мизеса выступить с рядом работ политического и политико-философского характера, содержащих резкую критику этих явлений и тенденций. В этих трудах он доказывает несколько ключевых идей: а) выбор имеется только между частной и общественной собственностью (капитализмом и социализмом), все промежуточные формы социальной организации общества утопичны; б) социализм — саморазрушающийся строй, поэтому, строго говоря, выбор «социализм или капитализм» ложен; в) капитализм сталкивается с постоянной враждебностью правительств и народов на Западе, сам факт его существования вопреки ей — доказательство его жизнеспособности, более того — его единственности как дееспособной организации; г) капитализм есть либерализм, есть свобода. (Текст подобран Б. Г. Капустиным.)
198


МИЗЕС ЛЮДВИГ
ЛИБЕРАЛИЗМ
В КЛАССИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ
Человеческое общество представляет собой объединение людей для совместной деятельности. В противоположность изолированной деятельности индивидов совместная деятельность на основе принципа разделения труда создает преимущество — более высокую производительность. Если некоторое число людей работает в сотрудничестве и кооперации в соответствии с принципом разделения труда, то они будут производить (при прочих равных) не только то же самое количество, которое они производили бы, работая как самостоятельные индивиды, а значительно больше. Вся человеческая цивилизация стоит на этом. Именно разделение труда отличает человека от животных. Именно разделение труда сделало слабого человека, значительно уступающего большинству животных в физической силе, властелином планеты и создателем чудес техники. Не будь разделения труда, мы ни в каком отношении не были бы впереди наших предков, живших тысячу или десять тысяч лет назад.
Человеческий труд сам по себе не способен увеличивать благосостояние. Чтобы труд был плодотворным, он должен быть приложен к материалам и ресурсам Земли, которые Природа предоставила в наше распоряжение. Земля со всеми веществами и силами и человеческий труд составляют два фактора производства, от целенаправленного взаимодействия которых происходят все товары, служащие удовлетворению наших материальных внешних нужд. Для того чтобы производить, необходимо использовать труд и материальные факторы производства, включая не только природное сырье и ресурсы, в большинстве случаев находящиеся в земле, но и промежуточные продукты, уже приготовленные из этих первичных природных факторов производства ранее затраченным трудом. На языке экономики мы различаем соответственно три фактора производства: труд, землю и капитал. Под землей следует понимать все, что Природа предоставляет в наше распоряжение в виде веществ и сил, расположенных на, под и над поверхностью Земли, в воде и в воздухе; под капиталом и капитальными ресурсами — все промежуточные блага, произведенные из земли с помощью труда, служащие предметом труда для дальнейшего производства, как-то: машины, орудия, полуфабрикаты всех типов и т. д.
199


МИЗЕС ЛЮДВИГ
Теперь мы хотим рассмотреть две различные системы кооперации, существующие при разделении груда: одну, основанную на частной собственности на средства производства, и другую, основанную на общественной собственности на средства производства. Последняя называется социализмом или коммунизмом; первая — либерализмом или также (с тех пор как эта система создала в XIX в. разделение труда, охватывающее весь мир) капитализмом. Либералы утверждают, что единственной работающей и эффективной системой человеческого сотрудничества в обществе, основанном на разделении труда, является частная собственность на средства производства. Они заявляют, что социализм как всеобъемлющая система, охватывающая все средства производства, неработоспособен и что применение социалистического принципа к части средств производства, хотя и не является, конечно, невозможным, ведет к сокращению производительности труда, так что вместо создания большего богатства оно должно, наоборот, давать эффект уменьшения богатства.
Программа либерализма, следовательно, если выразить ее одним словом, будет читаться так: собственность, т. е. частное владение средствами производства (в отношении товаров, готовых к потреблению, частное владение является само собой разумеющимся и не оспаривается даже социалистами и коммунистами). Все остальные требования либерализма вытекают из этого фундаментального требования.
В ряд со словом «собственность» в программе либерализма вполне можно поставить слова «свобода» и «мир». И это не потому, что старая программа либерализма обычно их сюда и помещала. Мы уже говорили, что программа сегодняшнего либерализма переросла программу старого либерализма, она основана на более глубоком и лучшем понимании общественных взаимоотношений и опирается на прогресс, который сделала наука в последние десятилетия. Свобода и мир были выдвинуты на передний план программы либерализма не потому, что многие из «старых» либералов считали их скорее равными по значимости фундаментальным принципам либерализма, а не просто необходимым следствием единственно фундаментального принципа — частной собственности на средства производства; а только лишь потому, что свобода и мир подвергались особенно яростным нападкам со стороны противников либерализма. И либералы не хотели отказаться от этих принципов и создать видимость того, что они в какой-то мере признали справедливость выдвигаемых возражений. [...]
200


МИЗЕС ЛЮДВИГ
Идея свободы столь прочно укоренилась во всех нас, что в течение долгого времени никто не осмеливался ставить ее под сомнение. Люди привыкли всегда говорить о свободе с величайшей почтительностью. Такое отношение к свободе есть достижение либерализма, хотя этот факт теперь нередко забывают. И только Ленин называл его «буржуазным предрассудком». Само название «либерализм» происходит от слова «свобода», а название партии, оппозиционной либералам (оба обозначения возникли в ходе конституционной борьбы первых десятилетий XIX в. в Испании), изначально было «рабская» («servile»).
До возникновения либерализма даже мудрые философы, основоположники великих религий, духовенство, воодушевленные самыми лучшими намерениями, и государственные деятели, которые искренне любили свой народ, смотрели на рабство определенной части человеческой расы как на справедливую, в общем полезную и явно благотворную систему. Некоторым людям и народам, как считалось, свобода дарована природой, другие же «осуждены» на рабство. Таким образом думали не только хозяева, но также и большое число рабов. Они мирились со своим рабским положением не только потому, что им приходилось подчиняться превосходству хозяев в силе, но также и потому, что они находили в этом некое благо: раб был освобожден от забот о своем хлебе насущном, так как хозяин был обязан снабжать его всем жизненно необходимым. Когда в XVIII и в первой половине XIX в. возник либерализм, чтобы уничтожить крепостное право и подчинение крестьянского населения Европы и рабство негров в заокеанских колониях, немало искренних гуманистов объявили себя противниками этого. Несвободные работники привыкли к своей зависимости и не воспринимали ее как зло. Они были не готовы к свободе и не знали, что с ней делать. Прекращение хозяйской заботы было бы для них пагубным. Они были бы не способны управлять своими делами таким образом, чтобы всегда обеспечивать себе больше, чем то количество, которого было едва достаточно для удовлетворения первых жизненных потребностей, и вскоре впали бы в нужду и нищету. Эмансипация, таким образом, не только не дала бы им ничего, имеющего реальную ценность, но и серьезно ухудшила бы их материальное благосостояние.
Поразительно, что можно было услышать, как эти взгляды выражали даже рабы. Для того чтобы противостоять таким суждениям, многие либералы считали необходимым представлять в качестве общего правила (и даже
201


МИЗЕС ЛЮДВИГ
в преувеличенном виде) исключительные случаи жесткого обращения. Эти крайности никоим образом не были правилом. Были, конечно, отдельные примеры плохого обращения, и тот факт, что такие случаи существовали, был дополнительным основанием для уничтожения этой системы. Как правило, однако, отношение хозяев к рабам было человечным и мягким.
Когда тем, кто рекомендовал уничтожить принудительную зависимость с общегуманистических позиций, говорили, что сохранение этой системы было также и в интересах рабов и крепостных, они не знали, что ответить. Ибо против аргумента в защиту рабства существует только один довод, который может опровергнуть и действительно опровергал все остальные, — а именно что свободный труд несравнимо более производителен, чем рабский. Раб не заинтересован в том, чтобы стараться изо всех сил. Он работает ровно столько и настолько усердно, насколько необходимо для того, чтобы избежать наказания за невыполненный минимум работы. С другой стороны, свободный работник знает, что чем большего результата он достигает своим трудом, тем больше ему заплатят. Он напрягает все свои силы для того, чтобы повысить свой доход. Достаточно сравнить те требования, которые предъявляются к работнику, обслуживающему современный трактор, с относительно скромными затратами ума, силы и прилежания, которые всего два поколения назад считались достаточными для крепостного пахаря Рос¬
сии. 	Только свободный труд может совершить то, что должно требоваться от современного промышленного рабочего.
Бестолковые болтуны могут, следовательно, бесконечно спорить по поводу того, предназначены ли все люди для свободы и готовы ли они к ней в данный момент. Они могут продолжать утверждать, что существуют расы и народы, которым природой предписана жизнь в рабстве, и что расы господ несут долг сохранения остального человечества в зависимости. Либерал ни в коей мере не будет выступать против их аргументов, потому что аргументы в пользу свободы для всех без исключения совершенно иного рода. Мы, либералы, не утверждаем, что Бог или Природа задумали всех людей свободными, так как не посвящены в замыслы Бога или Природы, и мы из принципа избегаем вовлечения Бога или Природы в спор о земных делах. Мы утверждаем, что система, основанная на свободе для всех работников, гарантирует наивысшую производительность труда и, следовательно, служит интересам всех. Мы нападаем на принудительное рабство не потому, что оно выгодно только «хозя¬
202


МИЗЕС ЛЮДВИГ
евам», а потому, что убеждены: в конечном счете оно вредит интересам всех членов общества, включая «хозяев». Если бы человечество оставалось верным практике содержания всей или даже части рабочей силы в рабстве, изумительные экономические достижения последних ста пятидесяти лет были бы невозможны. У нас не было бы ни железных дорог, ни автомобилей, ни самолетов, ни пароходов, ни электрического освещения и энергетики, ни химической промышленности, мы жили бы, как древние греки или римляне при всей их гениальности, без всего этого. Достаточно просто упомянуть об этом, чтобы каждому было понятно, что даже бывшие хозяева рабов и крепостных имели все основания быть удовлетворенными ходом развития общества после уничтожения принудительного рабства. Европейский рабочий сегодня живет в более благоприятных и приемлемых внешних условиях, чем жил когда-то египетский фараон, несмотря на то что фараон управлял тысячами рабов, в то время как рабочий не зависит ни от чего, кроме силы и умения своих
рук. 	Если бы набоб из давних времен был помещен в те условия, в которых живет современный простой человек, он бы без колебаний объявил, что его жизнь была нищенской по сравнению с той, которую ведет в наше время человек даже среднего достатка.
Это — плоды свободного груда. Свободный труд способен создать больше богатства для всех, чем рабский труд когда-то давал хозяевам.
[...] Есть благородные люди, которые ненавидят войну, потому что она приносит смерть и страдания. Какого бы восхищения ни вызывал их гуманизм, их аргументы против войны, основанные на филантропических позициях, по-види- мому, частично или полностью теряют всю свою силу, мы рассмотрим утверждения сторонников и защитников войны. Последние никоим образом не отрицают того, что война приносит боль и горе. Тем не менее они верят, что именно при помощи войн и только войнами человечество способно добиваться прогресса. Война — отец всех наций, сказал какой-то греческий философ, и тысячи людей повторили это вслед за ним. Человек вырождается в мирные времена. Только война пробуждает в нем дремлющие таланты и силы и вселяет в него возвышенные идеалы. Если бы войны отменили, человечество впало бы в праздность и застой.
Трудно или даже невозможно опровергнуть такой способ аргументации со стороны защитников войн, если единственное возражение состоит в том, что войны требуют жертв. Сторонники войн придерживаются мнения, что
203


МИЗЕС ЛЮДВИГ
жертвы эти приносятся не впустую и они совершенно необходимы. Если бы правдой было то, что война — отец всех вещей, то человеческие жертвы, которых она требует, были бы необходимы для дальнейшего повышения всеобщего благосостояния и прогресса человечества. Можно горько оплакивать эти жертвы, даже стараться уменьшить их число, но нельзя оправдать желание уничтожить войны и установить вечный мир.
Либеральная критика аргументов в защиту войн принципиально отличается от критики гуманистов. Она начинает с предпосылки, что не война, а мир является отцом всех вещей. Единственное, что дает возможность человечеству двигаться вперед и что отличает человека от животных,— это социальная кооперация. Единственное, что производительно, — это труд: он создает богатство и тем самым закладывает материальные основы для внутреннего расцвета человека. Война только разрушает; она не создает. Война, резня, разрушение и опустошение связываются в нашем сознании с хищными зверями джунглей; созидательный труд — это особое, присущее только человеку свойство. Либерал питает отвращение к войне не как гуманист, не потому, что она имеет «полезные» результаты, а потому, что последствия ее только вредные.
Любящий мир гуманист обращается к всесильному монарху: «Не затевай войны, несмотря на то что у тебя есть перспектива улучшить собственное благосостояние победой. Будь благороден и великодушен и откажись от соблазнительной победы, даже если это означает для тебя жертву и потерю преимущества». Либерал думает по-другому. Он убежден, что победоносная война есть зло даже для победителя, а мир всегда лучше войны. Он требует не жертвы со стороны сильнейшего, а осознания того, в чем состоят его, сильнейшего, истинные интересы и умение понимать, что мир для него так же выгоден, как и для более слабого.
Когда миролюбивый народ подвергается нападению со стороны воинственного врага, он должен оказать сопротивление и сделать все необходимое, чтобы отразить нападение. Героические дела, совершенные в такой войне теми, кто борется за свою свободу и жизнь, всецело достойны похвалы. Заслуженно превозносить мужество и храбрость таких борцов. Здесь отвага, неустрашимость и презрение к смерти похвальны, поскольку они служат добру. Но люди совершили ошибку, представляя эти солдатские доблести как абсолютные достоинства, как качества в себе и для себя, без учета результата, которому они послужили. Тот, кто придер¬
204


МИЗЕС ЛЮДВИГ
живается такого мнения, должен, если он последователен, таким образом признать в качестве благородных качеств отвагу, неустрашимость и презрение к смерти грабителя. В действительности, однако, не существует ничего хорошего или плохого само по себе. Действия становятся хорошими или плохими только через тот результат. Даже великий спартанец Леонид не был бы достоин тех почестей, которые ему воздают, если бы пал не как защитник родины, а как предводитель захватнической армии, вознамерившейся отнять у мирного народа свободу и земли.
Насколько вредны войны для развития человеческой цивилизации, становится совершенно очевидным, как только становятся понятными преимущества, происходящие от разделения труда. Разделение труда превращает самостоятельного индивида в Çtgov тго/Uxixôv (животное политическое.— греч.), зависящее от своих товарищей, социальное животное, о котором говорил еще Аристотель. Акты враждебности между одним животным и другим или между одним дикарем и другим никоим образом не изменяют экономической основы их существования. Дело обстоит совершенно иначе, когда конфликт, который должен быть разрешен посредством оружия, возникает в сообществе, где труд разделен. В таком обществе каждый индивид имеет особую функцию; никто более не занимает такого положения, чтобы жить независимо, потому что все нуждаются в помощи и поддержке друг друга. Самостоятельные фермеры, которые производят на своих собственных фермах все, что нужно им и их семьям, еще могут позволить себе затеять войну друг с другом. Но когда деревня разделяется на группировки, где кузнец на одной стороне, а сапожник на другой, то одной группировке придется страдать от отсутствия обуви, а другой — от отсутствия инструментов и оружия. Гражданская война уничтожает разделение труда, она вынуждает каждую группу людей существовать самостоятельно, за счет труда своих сторонников.
Если бы возможность таких столкновений считалась вероятной, то разделение труда никогда бы не смогло развиваться до такого уровня, когда в случае действительной войны пришлось бы терпеть лишения. Углубляющееся разделение труда возможно только в таком обществе, где существует гарантия продолжительного мира. Разделение труда может развиваться только в условиях безопасности. В отсутствие этой предпосылки разделение труда не распространяется далее пределов деревни или даже индивидуального домохозяйства. Разделение труда между городом
205


МИЗЕС ЛЮДВИГ
и деревней — когда крестьяне окружающих деревень поставляют зерно, скот, молоко и масло городу в обмен на товары, произведенные городским населением,—уже предполагает гарантию мира, по крайней мере в пределах рассматриваемого региона. Если разделение труда охватывает целую нацию, то гражданская война должна находиться за пределами возможного; если же оно должно охватить весь свет — должен быть гарантирован продолжительный мир между народами.
Всякий сегодня счел бы совершенно бессмысленным для современной столицы типа Лондона или Берлина готовиться к войне с жителями примыкающей территории. Тем не менее в течение многих веков города Европы жили под гнетом возможности такой войны, принимали меры как к поддержанию обороны, так и к смягчению возможных экономических последствий. Были города, где оборонительные сооружения изначально сконструированы так, чтобы в случае необходимости они могли выстоять какое-то время, содержа скот и выращивая зерно внутри городских стен.
В начале XIX в. подавляющая часть населения мира была по-прежнему разделена на ряд более-менее самостоятельных экономических районов. Даже в наиболее развитых регионах Европы потребности удовлетворялись большей частью за счет производства внутри региона. Торговля, которая выходила за узкие рамки границ близлежащей округи, была относительно незначительной и охватывала только такие товары, которые не могли производиться на месте из-за климатических условий. В значительно большей части мира, однако, собственное деревенское производство снабжало жителей почти всем необходимым. Для этих деревень нарушение торговых отношений, вызываемое войной, обычно не сопровождалось сколь- либо значительным ухудшением экономического благополучия. Даже жители более развитых стран Европы не особенно жестко страдали во время войны. Если бы континентальная система, которую Наполеон I ввел в Европе для того, чтобы изгнать с континента английские товары и товары, поступившие в Британию из-за океана, претворялась в жизнь даже более сурово, чем это было в действительности, она все же вряд ли принесла бы жителям континента какие-либо ощутимые лишения. Им бы, конечно, пришлось обходиться без кофе и сахара, хлопка и хлопковых изделий, специй и многих редких сортов дерева; но все эти продукты играли тогда второстепенную роль в домашних хозяйствах широких масс.
Развитие сложной системы международных экономических отношений есть продукт либерализма и капитализма
206


МИЗЕС ЛЮДВИГ
XIX в. Только они сделали возможной широкую специализацию современного производства с сопутствующими улучшениями технологии. Для того чтобы снабдить семью английского рабочего всем, что она потребляет и чего она желает, необходима кооперация народов пяти континентов. Чай к завтраку поставляется из Японии или Цейлона, кофе — из Бразилии или Явы, сахар — из Вест-Индии, мясо — из Австралии или Аргентины, хлопок — из Америки или Египта, шкуры для кожаных изделий — из Индии или России и т. д. И в обмен на эти продукты английские товары идут во все части света, в самые отдаленные и недосягаемые деревни и фермы. Такой процесс стал мыслим и возможен только потому, что с торжеством либеральных принципов люди перестали принимать всерьез идею о том, что когда-либо вновь может разразиться Великая война. В Золотой век либерализма война между людьми белой расы всеми рассматривалась как дело прошлое.
Но события повернулись иначе. Либеральные идеи и программы были вытеснены социализмом, национализмом, протекционизмом, империализмом, этатизмом и милитаризмом. Тогда как Кант и фон Гумбольдт, Бентам и Коб- ден восхваляли вечный мир, представители следующей эпохи не уставали превозносить войну — как гражданскую, так и международную. И их успех не заставил себя ждать. Результатом явилась мировая война', которая преподнесла нашему веку своего рода предметный урок несовместимости между войной и разделением труда.
[...] Ни в чем различие в доводах старого либерализма и неолиберализма не проявляется яснее и нигде его нельзя так легко продемонстрировать, как в их отношении к проблеме равенства. Либералы XVIII столетия, движимые идеями естественного права (natural law) и эпохи Просвещения (Enlightenment), требовали равенства политических и гражданских прав для всех, потому что они полагали, что все люди равны. Бог создал всех людей равными, наделив их фундаментально одинаковыми способностями и талантами, вдохнув в каждого свой дух. Все различия между людьми являются лишь искусственными,, продуктом социальных, человеческих — скажем так, преходящих — институтов. То, что в человеке бессмертно — его дух, несомненно, одинаково заложен в богатом и бедном, в дворянине и простом человеке, в белом и цветном.
Ничто, однако, не является столь плохо обоснованным, как утверждение о присущем всем членам человеческой расы равенстве. Люди абсолютно не равны. Даже между братьями
207


МИЗЕС ЛЮДВИГ
существуют весьма заметные различия в физических и умственных качествах. Природа никогда не повторяет своих творений; она не производит ничего массового и ничего стандартного. Каждый человек, выходящий из ее мастерской, несет на себе отпечатки индивидуальности, уникальности и неповторимости. Люди не равны, и требование равенства перед законом никак не может основываться на утверждении, что с равными надлежит обращаться одинаково.
Существуют две причины, почему люди должны быть равными перед законом. Одна уже упоминалась, когда мы анализировали аргументы против насильственного рабства. Для того чтобы труд мог достичь максимальной производительности, работник должен быть свободен, потому что только свободный работник, наслаждающийся плодами своего собственного усердия в форме заработной платы, будет полностью напрягать свои силы. Второе соображение в пользу равенства всех людей перед законом — это поддержание социального мира. Уже указывалось на то, что следует избегать всякого нарушения мирного процесса разделения труда. Но почти невозможно сохранить продолжительный мир в обществе, где права и обязанности различаются в соответствии с классовой принадлежностью. Тот, кто отказывает части населения в правах, должен всегда быть готов к объединенному наступлению тех, кто лишен гражданских прав, на привилегированную часть общества. Классовые привилегии должны исчезнуть, и тогда прекратится конфликт по их поводу.
Следовательно, совершенно не имеет смысла придираться к формуле, в которой либерализм воплотил свой постулат равенства, упрекая его в том, что он создал лишь равенство перед законом, а не истинное равенство. Всей человеческой силы не хватило бы, чтобы сделать людей действительно равными. Люди есть и всегда будут неравными. Именно приведенные здесь здравые соображения, апеллирующие к полезности, составляют аргументы в пользу равенства всех людей перед законом. Либерализм никогда не был нацелен ни на что большее и никогда ни о чем большем не мог и просить. Сделать негра белым выше человеческой силы. Но можно дать негру те же самые права, что и белому, и тем самым предложить ему возможность зарабатывать столько же, сколько белый, если он столько же производит.
Но социалисты говорят, что недостаточно сделать людей равными по закону. Для того чтобы сделать их действительно равными, нужно также наделить их и одинаковым доходом. Недостаточно уничтожить привилегии, дарованные
208


МИЗЕС ЛЮДВИГ
по рождению и по чину. Надо завершить дело, покончив с наиболее важной из всех привилегий, а именно с той, которая дается частной собственностью. Только тогда полностью реализуется либеральная программа, а последовательный либерализм, таким образом, ведет в конечном счете к социализму, к уничтожению частной собственности на средства производства.
Привилегии являются институциональным соглашением, дающим преимущество одним лицам или определенной группе за счет других. Привилегия существует, несмотря на то что она приносит вред некоторым — возможно, большинству — и не приносит пользы никому, за исключением тех, для чьей выгоды она была создана. В условиях феодальной системы средних веков сеньоры владели наследственным правом вершить правосудие. Они являлись судьями, потому что унаследовали это положение независимо от того, были ли у них способности и свойства, которые делают человека подходящим на роль судьи. По их мнению, эта должность была не чем иным, как выгодным источником доходов. Здесь правосудие было привилегией благородного по рождению.
Однако, если, как в современных государствах, судьи всегда выбираются из круга тех, кто имеет юридическое образование и опыт, это не составляет привилегию в пользу юристов. Предпочтение отдается юристам не ради них самих, а ради общественного благополучия, поскольку люди обычно придерживаются мнения, что знание юриспруденции есть необходимая предпосылка для осуществления правосудия. Вопрос о том, следует или нет определенное институциональное устройство считать привилегией определенной группы, класса или человека, нельзя решать по тому, приносит или нет оно выгоду этой группе, классу или человеку, а в соответствии с тем, насколько его можно рассматривать как полезное широкой публике. Тот факт, что на корабле в море один человек — капитан, а остальные составляют его команду и подчиняются его приказам, конечно же является преимуществом для капитана. Тем не менее это не является привилегией капитана, если он имеет способности вести судно меж рифов в шторм и тем самым быть полезным не только себе, но и всей команде.
Для того чтобы определить, считать ли какое-либо институциональное устройство специальной привилегией человека или класса, надо задать вопрос не о том, приносит ли оно выгоду тому или иному человеку или классу, а лишь о том, выгодно ли это устройство широкой публике. Если мы придем к заключению, что только частная собственность на
209


МИЗЕС ЛЮДВИГ
средства производства делает возможным развитие человеческого общества в сторону процветания, то ясно, что это равносильно тому, что частная собственность не является привилегией владельца собственности, а является общественным институтом, служащим добру и выгоде всех, несмотря на то что она может и в то же время быть особенно приятной и полезной для некоторых.
Либерализм выступает за сохранение института частной собственности вовсе не в интересах владельцев собственности. Вовсе не потому либералы хотят сохранить этот институт, что его уничтожение нарушило бы чьи-то права собственности. Если бы они считали, что уничтожение института частной собственности будет в интересах всех, они выступали бы за то, чтобы его уничтожить, как ни противна была бы такая политика интересам владельцев собственности. Однако сохранение этого института служит интересам всех слоев общества. Даже бедняк, который ничего не может назвать своим, живет в нашем обществе несравнимо лучше, чем если бы он жил в таком, которое не способно производить даже малую часть того, что производится сегодня.
[...] Что в нашем общественном устройстве более всего подвергается критике? Неравенство распределения богатства и дохода! Существуют бедные и богатые; существуют очень бедные и очень богатые. Выход далеко искать не надо: равное распределение всего богатства.
Первое возражение против этого предложения заключается в том, что его осуществление мало поможет ситуации, потому что людей с умеренными средствами значительно больше, чем богатых, так что каждый человек мог бы ожидать от такого распределения лишь совсем незначительного улучшения своего жизненного уровня. Это, конечно, правильно, но это еще не все аргументы. Те, кто выступает за равенство в распределении дохода, упускают из виду наиболее важный момент, а именно что суммарный доступный для распределения годовой продукт общественного труда не зависит от способа его деления. То, что этот продукт сегодня производится в данном количестве, не является природным или технологическим явлением, независимым от социальных условий. Напротив, это всецело является результатом наших общественных институтов. При нашем общественном порядке только потому и возможно неравенство в богатстве, что оно стимулирует каждого производить столько, сколько он может и при самых низких издержках,— и человечество имеет сегодня то суммарное годовое богатство, которое теперь доступно для потребления. Если бы этот побудительный
210


МИЗЕС ЛЮДВИГ
мотив был уничтожен, производительность снизилась бы так сильно, что та доля, которая при равном распределении досталась бы каждому, была бы значительно меньше, чем получает сегодня даже самый бедный.
Неравенство в распределении дохода имеет, однако, еще одну функцию, абсолютно такой же важности, как и та, о которой уже говорилось: оно делает возможным роскошь богатых.
Много глупых вещей говорили и писали о роскоши. Против потребления предметов роскоши выдвигались возражения, будто несправедливо, когда одни наслаждаются великим изобилием, другие пребывают в нужде. Этот аргумент как будто имеет некоторые достоинства. Но так только кажется. Если удастся показать, что потребление роскоши выполняет полезную функцию в системе социальной кооперации, то тогда этот аргумент можно считать неверным. Именно это мы и попытаемся продемонстрировать.
Защищая роскошь, мы не станем приводить аргумент, который можно подчас услышать, будто роскошь перераспределяет деньги между людьми. Если бы богатые не позволяли себе роскошь, то якобы бедные не имели бы дохода. Это просто чепуха! Потому что если бы не было потребления роскоши, то капитал и труд, которые иначе применялись бы в производстве предметов роскоши, производили бы другие блага, например предметы массового потребления, «необходимые» товары, вместо товаров «ненужных».
Для того чтобы сформировать правильную концепцию общественной значимости роскоши, нужно прежде всего осознавать, что понятие роскоши является относительным. Роскошь — эго образ жизни, который находится в остром контрасте с тем, который ведут широкие массы современников. Концепция роскоши, следовательно, является по существу исторической. Многие вещи, которые кажутся нам сегодня предметом необходимости, когда-то считались предметом роскоши. Когда в средневековье аристократическая византийская дама, жена венецианского дожа, использовала золотой прибор, который можно было бы назвать предшественником вилки, вместо того чтобы есть руками, венецианцы смотрели на это как на безобразную роскошь и считали справедливым, когда эту даму поразила ужасная болезнь: это, должно быть, полагали они, вполне заслуженное Божье наказание за такую противоестественную экстравагантность. Два или три поколения назад даже в Англии ванная в доме считалась роскошью; сегодня ванная есть в доме каждого среднего английского рабочего. Тридцать пять лет назад не
211


МИЗЕС ЛЮДВИГ
было автомобилей; двадцать лет назад обладание таким средством передвижения было признаком особенно роскошного образа жизни. Сегодня в Соединенных Штатах даже рабочий имеет свой собственный «форд». Таков ход экономической истории. Роскошь сегодня — это необходимость завтра. Каждое новшество сначала входит в нашу жизнь как предмет роскоши для немногих богатых людей, чтобы только через некоторое время стать предметом необходимости, воспринимаемым каждым человеком как данность. Потребление роскоши дает промышленности стимул открывать и создавать новые продукты. Это один из динамических факторов нашего хозяйства. Ему мы обязаны теми прогрессивными инновациями, благодаря которым постепенно повышался уровень жизни всех слоев населения.
Большинство не питает симпатий к богатому бездельнику, который проводит жизнь в удовольствиях, никогда не занимаясь никакой работой. Но даже он выполняет свою функцию в жизни общественного организма. Он подает пример «роскошной» жизни, который пробуждает в массах осознание новых потребностей и дает промышленности стимул к производству. Было время, когда только богатые могли позволить себе роскошь посещать зарубежные страны. Шиллер никогда не видел швейцарских гор, которые прославлял в «Вильгельме Телле», хотя они граничили с его швабской родиной. Гёте не видел ни Парижа, ни Вены, ни Лондона. Сегодня, однако, путешествуют сотни тысяч людей, а скоро это будут делать миллионы.
[...] В попытке продемонстрировать социальную функцию и необходимость частной собственности на средства производства и сопутствующего ей неравенства в распределении дохода и богатства мы в то же время предоставляем доказательство моральной оправданности частной собственности и основанного на ней капиталистического общественного порядка.
Нравственность заключается в том внимании, которое должен уделять каждый член общества необходимым условиям общественного существования. Человек, живущий в изоляции, не имеет моральных правил. Ему не нужно сомневаться в своей правоте по поводу каких-то поступков, которые он считает полезным совершать, поскольку ему не приходится думать о том, не наносит ли он этим ущерб другим. Но как член общества человек должен принимать во внимание во всем, что он делает, не только свою непосредственную пользу, но также и необходимость в каждом действии укреплять общество в целом. Жизнь индивида в обще¬
212


МИЗЕС ЛЮДВИГ
стве возможна только при помощи социальной кооперации, и каждый индивид весьма серьезно пострадал бы, распадись вдруг социальная организация жизни и производства. Требуя от индивида, чтобы он соблюдал интересы общества во всех своих действиях, чтобы он не предпринимал таких действий, которые, принося пользу ему, были бы вредны для общественной жизни, общество не требует, чтобы он жертвовал собой в интересах других. Поскольку та жертва, которую он принимает на себя, лишь условие: это отказ от непосредственной и относительно меньшей выгоды в обмен на значительно большую в конечном счете пользу. Интерес каждого индивида состоит в продолжении существования общества как объединения людей, работающих совместно и разделяющих общий образ жизни. Тот, кто отказывается от моментальной выгоды для того, чтобы не подвергать опасности сохранение существования общества, жертвует меньшим ради большего.
Смысл этой заботы об общем социальном интересе часто понимался неправильно. Полагали, что ее нравственная ценность состоит в самом факте самопожертвования, в отказе от немедленного удовлетворения. Отказывались видеть, что нравственную ценность представляет не сама жертва, а результат, которому служит эта жертва, и приписывали нравственную ценность жертве, отказу как таковому.— и только. Но жертвование нравственно только тогда, когда оно служит нравственному результату. Существует бездна различий между человеком, который рискует жизнью и имуществом из высших побуждений, и человеком, который жертвует ими, никоим образом не принося этим пользу обществу.
Все, что служит сохранению социального порядка,— нравственно; все, что наносит ему ущерб,— безнравственно. Соответственно, когда мы приходим к заключению, что какой-либо институт полезен для общества, то нельзя более утверждать, что он безнравствен. Могут, вероятно, существовать разные мнения относительно того, общественно полезен или вреден тот или иной институт. Но коль уж он был назван полезным, то нельзя более утверждать, что по какой- то необъяснимой причине он должен быть признан безнравственным.
[...] Соблюдение нравственного закона есть конечный интерес каждого индивида, потому что от сохранения социальной кооперации выигрывают все. Это же налагает на каждого человека необходимость жертв, даже всего лишь условных, которые с избытком компенсируются выгодой.
213


МИЗЕС ЛЮДВИГ
Осознание этого тем не менее требует определенного проникновения в связь между вещами, а согласование своих действий в соответствии с достигнутым пониманием требует определенной силы воли. Те, что не имеют этого понимания или, понимая, не имеют необходимой силы воли, чтобы воплотить его, не способны добровольно следовать нравственному закону. Ситуация здесь та же самая, что и в отношении соблюдения правил гигиены, которым должен следовать человек в интересах собственного благополучия. Кто-то предается вредному и легкомысленному образу жизни, потворствуя своей слабости к наркотикам, либо потому, что он не знает о последствиях, либо потому, что считает их менее губительными, чем- отказ от моментального удовольствия, либо потому, что ему не хватает силы воли приспособить поведение к знанию. Существуют люди, которые считают, что общество должно прибегать к принудительным мерам и наставлять такого человека на путь истинный, стремясь исправить любого, чьи бездумные действия подвергают опасности его собственную жизнь и здоровье. Они выступают за то, чтобы алкоголиков и наркоманов принудительно удерживали от своих пороков и заставляли заботиться о своем добром здравии.
Вопрос о том, действительно ли принуждение отвечает в таких случаях поставленным целям, мы оставим для последующего рассмотрения. Нас волнует здесь нечто совершенно другое, а именно вопрос о том, следует ли людей, чьи действия представляют опасность для продолжения существования общества, принуждать воздержаться от них. Алкоголик и наркоман вредят только себе; человек, который нарушает правила морали, управляющие жизнью людей в обществе, вредит не только себе, но и всем. Жизнь в обществе была бы совершенно невозможной, если бы люди, которые желают продолжения его существования и ведут себя соответственно, должны были бы отказаться от применения силы и принуждения против тех, кто готов своим поведением это общество подорвать. Небольшое число антиобщественных индивидов, т. е. люди, которые не хотят или не могут приносить временные жертвы, требуемые от них обществом, способно сделать всю общественную жизнь невозможной. Без принуждения и насилия против врагов общества не может быть никакой жизни в обществе.
Мы называем аппарат принуждения и насилия, который заставляет людей придерживаться правил жизни в обществе, государством, правила, в соответствии с которыми действует государство, — законом, а органы, на которых лежит ответственность за управление аппаратом принуждения, — правительством.
214


МИЗЕС ЛЮДВИГ
Существует, впрочем, секта, которая верит, что можно было бы вполне спокойно избавиться от всякой формы принуждения и строить общество всецело на добровольном соблюдении морального кодекса. Анархисты считают государство, закон и правительство излишними институтами в социальной системе, которая бы действительно служила на благо всем людям, а не только особым интересам привилегированного меньшинства. Только лишь потому, что существующий общественный порядок основан на частной собственности на средства производства, необходимо прибегать к принуждению и насилию для его защиты. Если бы была уничтожена частная собственность, то все без исключения стали бы спонтанно соблюдать правила социальной кооперации.
Уже указывалось на то, что эта доктрина ошибочна в той мере, в какой она касается характера частной собственности на средства производства. Но даже независимо от этого она совершенно непригодна к употреблению. Анархист вполне правильно не отрицает того, что каждая форма человеческого сотрудничества в обществе, основанном на разделении труда, требует соблюдения некоторых правил поведения, которые человеку не всегда приятны, поскольку они вынуждают его к жертве, правда, лишь временной, но все же, по крайней мере на данный момент, болезненной. Но анархист ошибается, полагая, будто каждый без исключения будет соблюдать эти правила добровольно. Есть люди, страдающие дурным пищеварением, тем не менее они, прекрасно зная, что употребление определенной пищи вызовет у них через некоторое время жестокие, даже невыносимые боли, не могут отказать себе в наслаждении изысканным блюдом. Взаимные же связи жизни в обществе не так легко обнаружить, как физиологический эффект от пищи, и последствия их разрушений наступают не быстро и главное — ощутимо для того, кто творит зло. Можно ли тогда предположить, не впадая окончательно в абсурд, что, несмотря на все это, каждый индивид в анархическом обществе будет иметь большую дальновидность и силу воли, чем обжора, страдающий расстройством пищеварения? Можно ли в анархическом обществе целиком исключить возможность того, что кто-нибудь по небрежности не бросит зажженную спичку и устроит пожар или в приступе злости, ревности или мести не причинит вред своему соседу? Анархизм не понимает истинной природы человека. Он был бы реален только в мире ангелов и святых.
Либерализм не анархизм, и ничего общего с анархизмом он не имеет. Либерал вполне ясно понимает, что без помощи принуждения существование общества будет
215


МИЗЕС ЛЮДВИГ
в опасности и за правилами поведения, соблюдение которых необходимо для обеспечения мирного сотрудничества, должна стоять угроза силы, иначе всей системе общества будет постоянно угрожать произвол любого из его членов. Нужно иметь возможность принудить человека, который не уважает жизнь, здоровье, личную свободу или частную собственность других, следовать правилам жизни в обществе. Вот та функция, которую либеральная доктрина возлагает на государство: защита собственности, свободы и мира.
Немецкий социалист Фердинанд Лассаль пытался выдать за нелепицу концепцию правительства, ограниченного исключительно этой сферой, называя государство, построенное на основе либеральных принципов, «государством — ночным сторожем». Но трудно понять, почему «государство — ночной сторож» должно быть более нелепым или плохим, чем государство, которое заботится о приготовлении кислой капусты, производстве пуговиц для брюк или издательстве газет? Для того чтобы понять впечатление, которое Лассаль пытался создать своей острой критикой, нужно иметь в виду, что немцы его времени еще не забыли о государстве монархических деспотов с разнообразием административных и регулирующих функций и по-прежнему находились под большим влиянием философии Гегеля, который возвысил государство до положения божественной сущности. Если смотреть на государство так же, как Гегель, как на «самостоятельную нравственную субстанцию», как на «всеобщее в себе и для себя», как «рациональность воли», то, конечно, выглядит богохульством любая попытка ограничить функцию государства служением в качестве ночного сторожа.
Только таким образом можно понять, как люди могли зайти столь далеко, чтобы упрекать либерализм за враждебность или неприязнь к государству. Если я придерживаюсь того мнения, что нецелесообразно возлагать на правительство задачу управления железными дорогами, гостиницами или рудниками, то я не более враг государства, чем мог бы называться врагом серной кислоты, потому что я считаю, что, как бы полезна она ни была для многих целей, она не пригодна ни для питья, ни для мытья рук.
Неправильно представлять отношение либерализма к государству так, будто он желает ограничить сферу возможной деятельности последнего или ненавидит в принципе любую деятельность государства в области экономики. Такая интерпретация вообще вне существа дела. Позиция, которую либерализм занимает в отношении функций государ¬
216


МИЗЕС ЛЮДВИГ
ства, является следствием защиты им частной собственности на средства производства. Будучи сторонником частной собственности, невозможно, конечно, быть одновременно приверженцем общественной собственности на средства производства, т. е. передачи ее в распоряжение правительства, а не индивидуальных владельцев. Таким образом, защита частной собственности на средства производства уже означает жесткое ограничение функций государства.
Социалисты иногда имеют обыкновение упрекать либерализм за недостаток последовательности. Они утверждают, что нелогично ограничивать деятельность государства в сфере экономики исключительно защитой собственности. Трудно увидеть, почему, если государство не должно оставаться совершенно нейтральным, его вмешательство следует ограничить защитой прав собственников.
Этот упрек был бы оправдан только в том случае, если бы оппозиционность либерализма в отношении всей правительственной деятельности в сфере экономики, выходящей за рамки защиты собственности, произрастала из отвращения в принципе к любой деятельности со стороны государства. Но дело совсем не в этом. Либерализм возражает против дальнейшего расширения сферы правительственной деятельности именно потому, что оно в действительности уничтожило бы частную собственность на средства производства. А в частной собственности либерал видит наиболее удобный принцип для организации жизни человека в обществе.
[...] Либерализм, следовательно, далек от оспаривания необходимости механизма государства, системы законов и правительства. Серьезным непониманием идей либерализма является любая попытка связать его с анархизмом. Для либерала государство есть абсолютная необходимость, поскольку на него возложены наиболее важные задачи: защита не только частной собственности, но также и мира, так как, если мира нет, невозможно полностью получить выгоды от частной собственности.
Достаточно одних только этих соображений, чтобы определить те функции, которые должно выполнять государство для того, чтобы соответствовать либеральному идеалу. Оно не только должно быть способно защитить частную собственность; оно также должно быть построено таким образом, чтобы ровный и'мирный ход развития общества никогда не прерывался гражданскими войнами, революциями или восстаниями.
Многие люди по-прежнему находятся в плену представления, которое восходит к долиберальной эпохе, о том, что с исполнением правительственных функций связано
217


МИЗЕС ЛЮДВИГ
определенное благородство и достоинство. До совсем недавнего времени, а зачастую и сегодня, государственные должностные лица получали удовольствие от того престижного положения, которое делало карьеру чиновника самой уважаемой. Общественное уважение, которым окружен молодой «асессор»2 или помощник, далеко превосходит уважение к бизнесмену или юристу, состарившемуся в честных трудах. Писатели, ученые и художники, известность и слава которых распространилась далеко за пределы Германии, пользуются у себя на родине уважением, соответствующим зачастую довольно скромному рангу, который они занимают в бюрократической иерархии.
Не существует разумного основания для подобной переоценки деятельности, осуществляемой в конторах административных служащих. Это своего рода атавизм, след тех дней, когда бюргер должен был бояться князя и его рыцарей, так как в любой момент мог быть ими ограблен. На самом деле ничем не лучше, благороднее или почетнее проводить дни в правительственной конторе, заполняя документы, чем, например, работать в чертежной мастерской машиностроительного завода. У сборщика налогов занятие ничуть не более выдающееся, чем у тех, кто прямо занят созданием богатства, часть которого забирается в виде налогов для того, чтобы оплачивать расходы аппарата правительства.
Представление об особо выдающемся положении и особом достоинстве, связанном с выполнением правительственных функций, и составляет основу псевдодемократической теории государства. Согласно этой доктрине, любой человек чувствует стыд, когда позволяет другим управлять собой. Ее идеалом служит конституция, по которой принимает решения и правит весь народ. Этого, конечно, никогда не было, никогда не может быть и никогда не будет даже в условиях маленького государства. Когда-то считалось, что идеал непосредственной демократии был осуществлен в античных греческих городах-государствах и в маленьких кантонах швейцарских гор. Это тоже было ошибкой. В Греции только часть населения, а именно свободные граждане, имела какое- либо представительство в правительстве; колоны (metics) и рабы его не имели. В швейцарских кантонах только определенные дела сугубо местного характера решались и по- прежнему решаются согласно конституционному принципу прямой демократии. Все дела, выходящие за пределы этих узких территориальных границ, управляются федерацией, правительство которой никоим образом не соответствует идеалам прямой демократии.
218


МИЗЕС ЛЮДВИГ
Для человека вовсе не является постыдным, если он позволяет другим управлять собой. Правительство и администрация, полицейские и другие институты также требуют специалистов: профессиональных чиновников и профессиональных политиков. Принцип разделения труда не обходит и функций правительства. Невозможно быть инженером и полицейским в одно и то же время. Моего достоинства, моего благополучия или моей свободы нисколько не умаляет тот факт, что сам я не полицейский. Когда определенное число людей отвечает за предоставление защиты всем остальным, то это не более недемократично, чем если несколько человек берут на себя производство обуви для всех остальных. Нет ни малейшего смысла возражать против профессиональных политиков и профессиональных чиновников, если институты государства являются демократическими. Но демократия совершенно отлична от представлений романтических фантазеров, которые болтают о прямой демократии.
Правительство, состоящее из горстки людей, — а правители всегда в меньшинстве по сравнению с теми, кем они управляют, как, например, производители обуви по сравнению с потребителями, — зависит от согласия управляемых, т. е. от принятия ими существующей администрации. Они могут рассматривать ее только лишь как наименьшее из зол или как неизбежное зло и все же придерживаться того мнения, что изменение существующей ситуации было бы нецелесообразным. Но если уж большинство управляемых приходит к убеждению, что необходимо и возможно изменить форму правления и заменить старый режим и старый персонал новым режимом и новым персоналом, дни прежнего сочтены. Большинство всегда будет иметь средства осуществить свои желания силой даже против воли старого режима. В конечном счете ни одно правительство не сможет поддерживать власть, если оно не имеет поддержки общественного мнения, если те, кем управляет, не убеждены в том, что это правительство хорошее. Сила, к которой прибегает правительство для того, чтобы сломить непокорные настроения, может быть успешно использована только до тех пор, пока большинство не объединяется в сплоченную оппозицию.
Следовательно, при любой форме государственного устройства существуют средства сделать правительство по меньшей мере зависимым от воли управляемых, а именно гражданская война, революция, восстание. Но это как раз те самые средства, применения которых либерализм хочет
219


МИЗЕС ЛЮДВИГ
избежать. Не может быть продолжительного экономического улучшения, если мирное течение дел постоянно прерывается внутренними столкновениями. Политическая ситуация вроде той, какая существовала в Англии во времена войн Роз, за несколько лет ввергла бы современную Англию в глубочайшую и ужаснейшую нищету. Существующий уровень экономического развития никогда не был бы достигнут, если бы не было найдено способа предотвращать постоянные вспышки гражданских войн. Братоубийственная борьба, такая, как Французская революция 1789 г., обходится тяжелыми потерями жизней и имущества. Наша нынешняя экономика не смогла бы выносить такие катаклизмы. Населению современных столиц пришлось бы столь страшно страдать от революционных потрясений, которые могли бы преградить путь ввозу продовольствия и угля и перекрыть электричество, газ и воду, что уже один только страх перед возможностью таких беспорядков парализовал бы жизнь города.
Вот та область, где находит применение социальная функция демократии. Демократия — это такая форма политического устройства, которая позволяет адаптировать правительства к желаниям управляемых без насильственной борьбы. Если в демократическом государстве правительство более не проводит ту политику, которой хотело бы большинство населения, не нужно никакой гражданской войны, чтобы посадить в кабинеты тех, кто желает работать так, чтобы удовлетворять большинство. Путем выборов и парламентских соглашений перемена правительства происходит гладко — без трений, насилия и кровопролития.
Печатается по: Мизес Л. фон. Либерализм в классической традиции. М., 1995. С. 25 — 45.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Т. е. первая мировая война.
2 Тот, кто сдал второй государственный экзамен.— Примеч. ред. амер. изд.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Mises L. von. The Theory of Money and Credit. Indianapolis: Liberty Classics. 1912, 1981; Idem. Socialism: An Economic and Sociological Analysis. Indianapolis: Liberty Classics, 1922, 1981; Idem. Human Action: A Theatise on Economics. Chicago: Regnery, 1949, 1966; Он же. Бюрократия. Запланированный хаос. Анти- капиталистическая ментальность. М., 1993; Он же. Социализм/ Под ред. Б. Пинскера. М., 1994.


Шумпетер Йозеф
(1883—1950) — один из крупнейших экономистов, социологов, политических ученых XX в. Обучался в Венском университете, где в 1906 г. был удостоен степени доктора права. В 1911 —1914 гг. преподавал в Венском университете, университете г. Черновцы (Украина), университете Граца (Австрия), а также в Колумбийском университете (США). В 1918 г. был советником Комиссии по социализации, созданной социал-демократическим правительством Германии и возглавлявшейся Карлом Каутским, в 1919 г. занял пост министра финансов Австрии, в 1925 — 1932 гг.— профессор Боннского университета. В 1932 г. переезжает в США и становится профессором Гарвардского университета. В 1949 г. первым из иностранцев избран президентом Американского экономического общества. В центре его исследований — динамика капитализма, циклы его развития, формы и условия инновационной деятельности, роль в этом процессе предпринимателя. По Шумпетеру, судьбу капитализма нельзя понять, исходя только из логики экономических процессов, решающее значение для нее имеют социальные, культурные, политические факторы. Рассматривая их, Шумпетер приходит к формулировке «другой теории демократии» («элитарной демократии»), противопоставленной классической ее теории, базировавшейся на идеях народного суверенитета, общей воли и общего блага, представительства, политической рациональности избирателя. Все эти понятия, полагает Шумпетер, лишаются смысла в условиях современного капитализма; политика — не более чем продолжение и отражение экономики, причем рациональнобюрократически организованной, а не свободнорыночной, какой она рисуется либеральному воображению и какой она в известной мере была в прошлом. Эпатирующее многих заключение Шумпетера о нежизнеспособности капитализма и «марше к социализму» есть лишь констатация этих фактов,
221


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
не имеющая ничего общего с марксистским освободительно-гуманистическим смыслом социализма. (Текст подобран Б. Г. Капустиным.)
КАПИТАЛИЗМ, СОЦИАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ
Думаю, что большинство изучающих политику к настоящему времени уже согласились с критикой классической доктрины демократии. [...] Я думаю также, что большинство из них согласны или вскоре согласятся принять иную теорию, которая гораздо более правдоподобна и в то же время включает в себя очень многое из того, что приверженцы демократического метода в действительности имеют в виду под этим термином. Как и классической теории, ей можно дать краткое определение.
Будем помнить, что основной проблемой классической теории было утверждение, что у «народа» есть определенное и рациональное мнение по каждому отдельному вопросу и что мнение это реализуется в условиях демократии путем выбора «представителей», которые следят за тем, чтобы это мнение последовательно претворялось в жизнь. Таким образом, выбор представителей вторичен по отношению к первичной цели демократического устройства, а именно: наделить избирателей властью принимать политические решения. Предположим, мы поменяем роли этих двух элементов и сделаем решение проблем избирателями вторичным по отношению к избранию тех, кто будет принимать решения. Другими словами, будем считать, что роль народа состоит в создании правительства или посреднического органа, который в свою очередь формирует национальный исполнительный орган или правительство. Итак, определим: демократический метод — это такое институциональное устройство для принятия политических решений, в котором индивиды приобретают власть принимать решения путем конкурентной борьбы за голоса избирателей.
Объясняя и обосновывая эту идею, мы незамедлительно покажем, что оно как в силу правдоподобности посылок, так и благодаря логической обоснованности предположений значительно улучшает теорию демократического процесса.
Прежде всего у нас есть достаточно эффективный критерий, при помощи которого демократические правительства
222


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
можно отличить от прочих. Мы видели, что классическая теория сталкивается с трудностями в подобном разграничении, поскольку воле и благу народа могут служить, и во многих исторических ситуациях служили, правительства, которые нельзя назвать демократическими в соответствии с любым из общепринятых смыслов этого слова. Теперь мы в несколько лучшем положении, поскольку решили делать акцент на modus (процедуре.— Лат.), наличие или отсутствие которого в большинстве случаев легко проверить.
Например, при парламентарной монархии типа английской наш критерий демократии выполняется, поскольку монарх может назначить членами кабинета лишь тех людей, которых выберет парламент. В то же время «конституционная» монархия не является демократической, поскольку электорат и парламент обладают всеми правами, которые у них есть при парламентарной монархии, но с одним решающим исключением: у них нет власти назначать правительство. Министры в принципе могут быть им назначены или уволены. Такое устройство может удовлетворять народ. Избиратели могут подтвердить этот факт, голосуя против любых изменений. Монарх может быть настолько популярен, что сумеет нанести поражение любому сопернику в борьбе за верховную власть. Но поскольку не существует механизма, делающего такую борьбу эффективной, данный случай не подпадает под наше определение.
Во-вторых, теория, заключенная в этой дефиниции, дает нам возможность воздать должное жизненно важному феномену лидерства. Классическая теория этого не делает. Вместо этого она, как мы видели, приписывает избирателям совершенно нереальную степень инициативы, практически игнорируя лидерство. Но почти во всех случаях коллективное действие предполагает лидерство — это доминирующий механизм почти любого коллективного действия, более значительного, чем простой рефлекс. Утверждения о функционировании и результатах демократического метода, которые принимают это во внимание, гораздо реалистичнее тех, которые этого не делают. Они не ограничиваются исполнением volonte générale (общей воли. — Фр.), но продвигаются к объяснению того, откуда она возникает и как подменяется или подделывается. То, что мы обозначили термином «подделанная воля», не находится более за рамками теории, [не является] отклонением, отсутствия которого мы так страстно желаем. Он входит в основу, как это и должно быть.
В-третьих, поскольку вообще существует воля группы, — например, желание безработных получить пособия по
223


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
безработице или стремление других групп помочь им,— наша теория ее не отрицает. Напротив, теперь мы можем рассматривать именно ту роль, которую эти волеизъявления играют на самом деле. Они, как правило, не предъявляются непосредственно. Даже если групповые устремления сильны и определенны, они остаются скрытыми часто на протяжении десятилетий, до тех пор, пока их не вызовет к жизни какой- нибудь политический лидер, превращая в политические факторы. Он делает это, точнее, его агенты делают это для него, организуя волеизъявления, усиливая их и в конце концов включая в соответствующие пункты своих предложений. Взаимодействия между групповыми интересами и общественным мнением и способом, которым они создают то, что мы называем политической ситуацией, под таким углом зрения видны в новом, более ясном свете.
В-четвертых, наша теория, конечно, не более определена, чем само понятие борьбы за лидерство. Это понятие представляет трудности, аналогичные тем, которые вызывает понятие конкуренции в экономической сфере; их не без пользы можно сравнить. В экономической жизни конкуренция никогда полностью не отсутствует, но едва ли когда-либо существует в совершенном виде. Точно так же в политической сфере постоянно идет борьба, хотя, возможно, лишь потенциальная, за лояльность избирателей. Объяснить эго можно тем, что демократия использует некий признанный метод ведения конкурентной борьбы, а система выборов — практически единственно возможный способ борьбы за лидерство для общества любого размера. Хотя это и исключает многие из способов обеспечения лидерства, которые и следует исключить, например борьбу за власть путем вооруженного восстания; это не исключает случаев, весьма похожих на экономические явления, которые мы обозначаем как «несправедливую» или «мошенническую» конкуренцию или ограничения конкуренции. Исключить их мы не можем, поскольку если бы мы это сделали, то остались бы с неким весьма далеким от реальности идеалом. Между этим идеальным случаем и случаями, когда любая конкуренция с существующим лидером предотвращается силой, существует непрерывный ряд вариантов, в пределах которого демократический метод правления незаметно, мельчайшими шагами, переходит в автократический. Но если мы стремимся к пониманию, а не к философствованию, это так и должно быть. Таким образом, ценность нашего критерия существенно не снижается.
В-пятых, наша теория, похоже, объясняет существующее отношение между демократией и индивидуальной свобо¬
224


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
дой. Если под последней мы понимаем существование сферы индивидуального самоуправления, границы которого исторически изменяются, — ни одно общество не терпит абсолютной свободы, даже абсолютной свободы сознания или слова, и ни одно общество не ограничивает ее до нуля, — то в данном случае речь идет о степени свободы. Мы видели, что демократический метод не обязательно гарантирует больший объем индивидуальной свободы, чем любой другой позволил бы в аналогичных обстоятельствах. Это вполне может быть и наоборот, но тем не менее эти два явления соотносятся друг с другом. Если по крайней мере в принципе каждый волен бороться за политическое лидерство, выставляя свою кандидатуру перед избирателями, это в большинстве случаев, хотя и не всегда, означает значительную долю свободы дискуссий для всех. В частности, это, как правило, подразумевает значительную свободу прессы. Это соотношение между демократией и свободой не является абсолютно строгим, им можно манипулировать. Однако, с точки зрения интеллектуала, оно тем не менее очень важно. В то же время об этом соотношении практически больше нечего сказать.
В-шестых, следует учитывать, что, считая формирование правительства первичной функцией избирателей (прямо или через посреднический орган), я предполагал включить в эту фразу также и функцию его роспуска. Первая означает просто согласие принять лидера или группу лидеров, вторая — отказ от этого согласия. Это обращает внимание на один элемент, которого читатель, возможно, не заметил. Он мог подумать, что избиратели контролируют правительство точно так же, как и приводят его к власти. Но поскольку избиратели, как правило, могут контролировать своих политических лидеров лишь через отказ переизбирать их или парламентское большинство, их поддерживающее, это, по- видимому, ограничивает возможность контроля до уровня, зафиксированного в нашем определении. Время от времени происходят внезапные резкие изменения, приводящие к падению правительства или отдельного министра либо вынуждающие предпринять определенные действия. Но подобные случаи не только исключены, они, как мы видим, противоречат духу демократического метода.
В-седьмых, наша теория проливает столь необходимый свет на старое противоречие. Любой, кто принимает классическую доктрину демократии и, следовательно, полагает, что демократический метод должен гарантировать, что проблемы решаются в соответствии с волей народа, должен быть поражен тем фактом, что, даже если эта воля выражена
8 Заказ № 3534
225


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
вполне определенно, принятие решений простым большинством во многих случаях исказит ее, а не воплотит в жизнь. Вполне очевидно, что воля большинства есть воля большинства, а не воля «народа». Приравнять в определении одно к другому не означает решить проблему. Однако попытки прийти к действительному решению были сделаны авторами различных планов «пропорционального представительства».
Планы эти подверглись резкой критике из практических соображений. В самом деле, очевидно, что пропорциональное представительство не только сделает возможным утверждение разных типов идиосинкразии, но в условиях демократии может помешать формированию эффективного правительства и, таким образом, оказывается опасным в периоды напряженности. Но прежде чем делать заключение о том, что демократия становится недееспособной, если ее принцип соблюдается последовательно, хорошо было бы задать себе вопрос, действительно ли этот принцип предполагает пропорциональное представительство. На самом деле это не так. Если признание лидерства является истинной функцией голосования избирателей, доводы в пользу пропорционального представительства рушатся, поскольку его предпосылки более не действуют. Принцип демократии в таком случае означает просто, что бразды правления должны быть переданы тем, кто имеет поддержку большую, чем другие конкурирующие индивиды или группы. В свою очередь это гарантирует статус системы большинства в рамках логики демократического метода, хотя мы можем ее критиковать с точки зрения, выходящей за пределы этой логики. [...]
Выше приведено описание теории, теперь мы попробуем выделить наиболее важные характеристики структуры и действия политической машины в демократических странах.
1. 	В условиях демократии, как я уже говорил, первичная функция голосования избирателей — формирование правительства. Это может означать выборы всех представителей администрации. Подобная практика, однако, свойственна главным образом выборам местного правительства, и впредь мы будем ее игнорировать. Рассматривая только национальное правительство, мы можем сказать, что формирование правительства практически сводится к решению, кто будет лидером. Как и раньше, мы будем называть его премьер-министром.
Есть только одна демократическая система, в которой этот выбор является прямым результатом голосования из¬
226


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
бирателей,— Соединенные Штаты. Во всех остальных случаях голосование избирателей формирует не непосредственно правительство, но посреднический орган — впредь будем называть его парламентом, которому передается функция формирования правительства. Может показаться, что принятие или, скорее, эволюцию такого рода, а также различные формы, которые он принимает в различных моделях общества, легко объяснить как исторически, так и с точки зрения целесообразности. Но это не логическое построение; это естественное развитие, едва различимые оттенки и результаты которого совершенно ускользают из официальных доктрин, не говоря уже о правовых.
Каким образом парламент формирует правительство? Самый очевидный способ — избрать его или, что более реалистично, избрать премьер-министра и затем голосовать за список министров, который он представляет. Этот способ используется редко. Но он раскрывает природу данной процедуры лучше, чем любой другой. Более того, все остальные способы можно свести к нему, поскольку премьер-министром обычно становится тот человек, которого избрал бы парламент. То, как он в действительности назначается на должность — монархом, как в Англии, президентом, как во Франции, или специальным органом или комитетом, как в свободном Прусском государстве веймарского периода, — просто вопрос формы.
Классическая английская практика такова. После всеобщих выборов победившая партия обычно получает большинство мест в парламенте и, таким образом, может проголосовать за резолюцию о вотуме недоверия любому лицу, кроме ее собственного лидера, который таким «негативным» способом назначается «парламентом» на пост главы государства. Он получает полномочия от монарха — «целует руки» — и представляет монарху список министров, частью которого является список членов кабинета. В список он включает, во-первых, нескольких ветеранов партии, которые получают то, что можно назвать почетным постом; во-вторых, лидеров более низкого ранга — тех, на кого он рассчитывает в ходе борьбы в парламенте и которые обязаны отданным им предпочтением как своей политической ценности, так и тем, что могут стать помехой; в-третьих, восходящих политиков, которых он приглашает в заколдованный круг власти, чтобы «привлечь свежую кровь»; и иногда, в-четвертых, несколько человек из тех, кто, по его мнению, особенно хорошо профессионально подготовлен для занятия определенных постов. Но опять же в нормальных случаях эта практика дает такие
8*
227


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
же результаты, какие дали бы выборы правительства парламентом. Читатель увидит также, что там, где, как в Англии, у премьер-министра есть реальная власть распустить («назначить новые выборы»), результаты будут в какой-то степени схожи с теми, которые мы могли бы ожидать при прямых выборах кабинета избирателями, если, конечно, последние его поддерживают. [...]
4. [...] О парламенте. Я выделил то, что, на мой взгляд, является его первичной функцией, и упрочил эту дефиницию. Можно возразить, что мое определение неверно по отношению к другим его функциям. Очевидно, парламент делает многое другое кроме формирования и роспуска правительства. Он издает законы. Он даже управляет. Хотя любой парламентский акт, кроме резолюций и политических деклараций, является «законом» в формальном смысле, существует много актов, которые можно рассматривать как административные меры. Бюджет — наиболее важный пример. Формирование бюджета — управленческая функция. Однако в США его разрабатывает конгресс. Даже там, где его составляет министр финансов и одобряет кабинет, как в Англии, парламент должен утвердить его, и в результате этого голосования он становится Актом парламента. Не опровергает ли это нашу теорию?
Когда две армии воюют друг с другом, их отдельные боевые действия всегда сосредоточены на конкретных объектах, которые определяются в зависимости от их стратегического или тактического положения. Они могут сражаться за конкретную полоску земли или конкретный холм. Но желательность завоевания этой полосы или холма должна определяться стратегической или тактической задачей, а именно — победить врага. Очевидно, абсурдно было бы пытаться вывести эти действия из особых качеств, которые могут быть у этой полосы или холма. Точно так же первая и главная цель любой политической партии — подавить других, чтобы получить власть или остаться у власти. Как и завоевание полоски земли или холма, решение политических вопросов, с точки зрения политика, не цель, но лишь материал парламентской деятельности. Поскольку политики стреляют словами, а не пулями и поскольку эти слова неизбежно связаны с обсуждаемыми проблемами, ситуация не всегда бывает такой же ясной, как на войне. Но победа над противником тем не менее является сутью обеих игр.
Таким образом, по сути дела текущее производство парламентских решений по острым вопросам жизни страны и есть тот метод, путем которого парламент оставляет или
228


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
отказывается оставлять правительство у власти, принимает или отказывается принимать руководство премьер-министра. С некоторыми исключениями, которые вы сейчас заметите, каждое голосование — это голосование за доверие или недоверие в техническом смысле этого слова, просто обнаруживает in abstract (в абстрактном выражении.— Лат.) существенный элемент, общий для всех голосований. Этим мы можем удовлетвориться, отметив, что инициатива в выдвижении вопросов на парламентское обсуждение, как правило, принадлежит правительству или теневому кабинету оппозиции, а не отдельным депутатам.
Именно премьер-министр выделяет из нескончаемого потока текущих дел те, которые он хочет сделать предметом парламентских слушаний, т. е. по которым его правительство предполагает провести законопроекты или, если он не чувствует твердой почвы под ногами, хотя бы резолюции. Конечно, любое правительство получает от своих предшественников наследство из нерешенных вопросов, которые, возможно, нельзя отложить в долгий ящик; другие вопросы относятся к области рутинной политики; особо выдающимся достижением премьер-министра является такое положение, когда он может навязать принятие мер по политическому вопросу, поднятому им самим. В любом случае, однако, выбор или инициатива правительства, свободная или нет, есть тот фактор, который доминирует в парламентской деятельности. Если законопроект, которого нет в парламентском списке, предлагается группой представителей правительственной партии, это означает бунт, и министры рассматривают его с этой точки зрения, а не с точки зрения наличия у него дополнительных тактических преимуществ. Иногда это приводит к дебатам. Если эти дебаты не предложены либо не санкционированы правительством, это симптом выхода парламентских сил из-под его контроля. Наконец, если мера принимается в результате внутрипартийного соглашения, это означает, что сражение кончилось вничью или произошел отказ от битвы из тактических соображений.
5. Исключения из этого принципа правительственного лидерства в «представительных» ассамблеях служат лишь доказательством его реалистичности. Они могут быть двух типов.
Во-первых, никакое лидерство не является абсолютным. Политическое лидерство, которое проявляется в рамках демократического метода, еще менее абсолютно из-за элемента конкуренции, который является сутью демократии. Поскольку теоретически каждый сторонник обладает правом
229


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
сместить лидера и поскольку всегда есть несколько сторонников, которые имеют реальную возможность это сделать, депутат парламента или министр, принадлежащий или не принадлежащий к узкому кругу наиболее влиятельных лиц,— если он чувствует, что у него есть шансы занять место лидера,— придерживается среднего курса между безусловной лояльностью к лидеру и безоговорочным поднятием своего собственного знамени, балансируя между риском и возможностями с тонкостью, воистину достойной восхищения. Лидер в свою очередь также придерживается среднего курса: он требует дисциплины и позволяет ее нарушить. Он сочетает давление с более или менее разумными уступками, неодобрение с похвалами, наказание с поощрением. Результатом этой игры в зависимости от относительной силы индивидов и их позиций является для них различная, но во многих случаях значительная степень свободы. В частности, возьмем те группы, которые достаточно сильны для того, чтобы их негодование могли почувствовать, но недостаточно сильны, чтобы извлечь выгоду из включения своих приверженцев и своих программ в правительственные структуры. Им могут разрешить иметь свою позицию по незначительным вопросам или во всяком случае по тем вопросам, относительно которых премьер-министра можно убедить, что они частные или не очень важные. Таким образом, у групп или даже отдельных членов парламента от правящей партии время от времени может появляться возможность выдвигать собственные законопроекты, и еще большее снисхождение будет проявляться к тем, кто критикует политику правительства и не голосует механически за любую правительственную меру. Но достаточно посмотреть на это в практическом ключе, чтобы, видя ограничения, которые есть у этой свободы, установить, что она представляет собой не принцип работы парламента, а отклонения от него.
Во-вторых, бывают случаи, когда политическая машина не может воспринять определенных проблем, поскольку высшее руководство правительственных и оппозиционных сил не видит их политической ценности или эта ценность и вправду сомнительна. Такие вопросы берут себе аутсайдеры, которые предпочитают индивидуальную борьбу за власть служению в рядах одной из существующих партий. Конечно, это совершенно нормальная политика. Но есть и другая возможность. Человек может быть настолько затронут конкретной проблемой, что может выйти на политическую арену специально для того, чтобы решить ее своим способом, не имея при этом желания начать нормальную политическую карьеру. Однако
230


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
это настолько необычно, что трудно найти сколько-нибудь важные примеры. Может быть, таким человеком был Ричард Кобден Конечно, вопросы второстепенной важности встречаются более часто. Однако все согласятся, что это всего лишь отклонения от стандартной практики. [...]
Мы можем подвести итоги следующим образом. Рассматривая человеческие общества, мы, как правило, без труда выделяем, по крайней мере на уровне здравого смысла, различные цели, которых изучаемые общества хотят достигнуть. Можно сказать, что эти цели придают смысл соответствующим действиям индивидов. Но отсюда не следует, что общественный смысл данного типа деятельности обязательно обеспечит мотивацию деятельности и, следовательно, объяснение последней. Следовательно, в этом случае теория, которая ограничивается анализом социальных целей и потребностей, не может считаться адекватным объяснением деятельности, которая этим целям служит. Например, причина существования такого явления, как экономическая деятельность, безусловно, состоит в том, что люди хотят есть, одеваться и т. д. Обеспечить средства удовлетворения этих нужд — это общественная цель или смысл производства. Тем не менее мы все согласны, что этот тезис был бы самым нереалистичным исходным моментом для теории экономической деятельности в коммерческом обществе и что у нас гораздо лучше получится, если мы начнем с прибылей. Аналогично социальное значение или функция парламентской деятельности, без сомнения, состоит в производстве законов и частично в административных мерах. Но для того, чтобы понять, как демократическая политика служит этой социальной цели, мы должны начать с конкурентной борьбы за власть и посты и осознать, что социальная функция выполняется, как мы видели, «случайно» — в том смысле, в котором производство является случайным по отношению к получению прибыли.
6. 	Наконец, что касается роли избирателей, следует дополнительно упомянуть еще об одной вещи. Мы видели, что желания членов парламента — не единственный фактор в процессе формирования правительства. То же самое можно сказать и об избирателях. Их выбор — идеологически возданный в ранг «воли народа» — не вытекает из их инициативы, но формируется, и его формирование — важнейшая часть демократического процесса. Избиратели не принимают политических решений. Но нельзя сказать, что они непредвзято выбирают членов парламента из числа людей, имеющих право быть избранными. Во всех нормальных случаях
231


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
инициатива принадлежит кандидату, который борется за пост члена парламента и лидерство на местном уровне, которое предполагает этот пост. Избиратели ограничиваются гем, что поддерживают эту попытку, отдавая ему предпочтение, или отказываются ее поддержать. Даже те исключительные случаи, когда кандидата действительно выдвигают сами избиратели, попадают в ту же категорию в силу одной из двух следующих причин. Во-первых, если кандидат уже осуществляет лидерство, ему уже не нужно за него бороться. Во-вторых, может случиться так, что местный лидер, который имеет возможность контролировать или влиять на голосование, не может или не хочет сам участвовать в выборах и назначает другого человека, который, как кажется, был избран по инициативе избирателей.
Но если инициатива избирателей, большей частью состоящая лишь в принятии одного из конкурирующих кандидатов, еще более ограничена существованием партий? Партия вопреки классической доктрине (или Эдмунду Бёрку) — это не группа людей, которая намеревается заботиться о благосостоянии народа, «исходя из некоторого принципа, по которому все ее члены пришли к согласию». Такая рационализация соблазнительна и именно поэтому опасна. Конечно, в определенное время все партии формулируют свои принципы или программы; эти принципы и программы характерны для партии, которая принимает их на вооружение как виды товаров, которые продаются в универмаге, характерны для него и важны для его успеха. Но как универмаг нельзя определить через товары, так партию нельзя определить через ее принципы. Партия — это такая группа, члены которой предполагают действовать сообща в конкурентной борьбе за политическую власть. Если бы это было не так, то различные партии не могли бы иметь почти совершенно одинаковые программы. Тем не менее, как всем известно, такое случается. Существование партий и политиков свидетельствует о том, что массы избирателей не способны на какие-либо другие действия, кроме паники. Они регулируют политическую конкуренцию точно так же, как это делают профессиональные ассоциации. Психотехника управления партией, ее рекламная кампания, лозунги и марши — это все не украшения. Это и есть суть политики. Так же как и политический лидер.
Печатается по: Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М., 1995.
232


ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Кобден Ричард (1804—1865) — английский фабрикант и политический деятель, член палаты общин, один из руководителей «Лиги против хлебных законов», выступавшей против привилегий земельной аристократии.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Schumpeter Е. В. Business Cycles: A. Theoretical, Historical and Statistical Analysis of the Capital Process: 2 vols. N. Y., 1939; Idem.
The Great Economists, from Marx to Keynes. N.Y., 1951; Idem. History of Economic Analysis. Ed. by E. B. Schumpeter. N.Y.,
1954; Он же. Теория экономического развития. М., 1982; Он же. Первые главы «Истории экономического анализа»//Сб.: Итоги: вопросы истории народного хозяйства и экономической мысли (вып. 1, 2). М., 1989—1990.


Муссолини Бенито
(1883 — 1945) — основатель и глава итальянской фашистской партии, фашистский диктатор в Италии в 1922 — 1943 гг. Муссолини начал политическую деятельность в канун первой мировой войны, был одним из лидеров «ультрареволюционного» движения в Итальянской социалистической партии, из которой был исключен в 1914 г. за поддержку вступления Италии в войну на стороне Антанты. В марте 1919 г. основал фашистскую организацию и в 1922 г. совершил государственный переворот, приведший к установлению фашистской диктатуры в Италии в 1926 г. В 1929 г. подписал Латеранское соглашение, гарантировавшее фашистам поддержку со стороны католической церкви, а в 1933 г. заключил договор о политическом и военном союзе с фашистской Германией. По инициативе Муссолини Италия ведет экспансионистскую политику (захват Эфиопии в 1936 г., Албании в 1939 г. и др.) и вступает в 1940 г. во вторую мировую войну. После поражения немецко-фашистских и итальянских войск диктатура Муссолини в июле 1943 г. пала, но еще в течение двух лет (1943 —1945 гг.) он возглавлял марионеточное правительство на оккупированной германским вермахтом территории Италии. В 1945 г. Муссолини был захвачен партизанами и казнен по приговору военного трибунала Комитета национального освобождения Северной Италии. Муссолини не был политическим философом в прямом смысле этого слова, но в своей работе «Доктрина фашизма» он изложил основные аспекты этого учения в наиболее ясном и общем виде. Это прежде всего концепция абсолютизации государства, и в ней можно найти многие элементы таких социальных теорий, как коммунизм и либерализм, тоталитаризм и демократия, словом, всех течений, признающих необходимость государственного способа организации общества. Работа «Доктрина фашизма» впервые была опубликована в Итальянской энциклопедии (enciklopedia italiana)
234


МУССОЛИНИ БЕНИТО
в 1932 г. как энциклопедическая статья «Фашизм». (Текст подобран и переведен с английского О. Л. Безручкиным.)
ДОКТРИНА ФАШИЗМА
Как и все здоровые политические концепции, фашизм является и действием, и мышлением; действием, которому присуще учение, — учение, возникающее из данной системы исторических сил, в которых оно находится; и он действует на них изнутри. Следовательно, он имеет форму, соответствующую случайностям времени и пространства; но он имеет также и духовное содержание, которое делает его выражением истины в более высокой области истории мысли. Не существует иного способа проверить духовное влияние в мире той человеческой воли, которая доминирует над волей других, кроме как иметь концепцию временной, специфической реальности, на которой должно быть проверено это действие, а также и непрерывной, универсальной реальности, в которой пребывает и существует временное. Чтобы знать людей, надо знать человека; а чтобы знать человека, необходимо ознакомиться с реальностью и ее законами. Не может быть концепции Государства, не имеющей в основе своей концепции жизни — философии или интуиции, системы идей, развивающейся в рамках логики или сконцентрированной на вере и созерцании, но всегда, хотя бы потенциально, органической концепции мира.
Таким образом, многие из практических выражений фашизма — такие, как партийная организация, система образования, дисциплина, — могут быть поняты только в связи с его общим отношением к жизни, с его духовной позицией. Фашизм видит в мире не только поверхностные, материальные аспекты, в которых человек проявляет себя как индивид, опирающийся на самого себя, сосредоточенный на самом себе, подчиняющийся естественному закону, инстинктивно влекущему его к жизни в недолгом, эгоистическом удовольствии; он видит не только индивида, но и нацию и страну; индивиды и поколения соединяются моральным законом с общими традициями, миссия которого — подавить инстинкт к жизни, замкнутой в узком круге удовольствий, построить высшую жизнь, основанную на долге, свободную от ограничений времени и пространства, в которой индивид через самопожертвование, отказ от частных интересов и даже
235


МУССОЛИНИ БЕНИТО
через смерть может достичь того идеального духовного существования, в котором состоит его ценность как человека.
Итак, это духовная концепция, возникающая из общей реакции века на пассивный материалистический позитивизм XIX в. Антипозитивистская, но позитивная; не скептическая, не антагонистическая, не агностическая, не пессимистичная, не лениво-оптимистичная, каковы, вообще говоря, все те целиком негативные учения, которые стоят в центре жизни и которые находятся за пределами человека, тогда как, упражняя свою свободную волю, человек может и должен создать свой собственный мир. Фашизм нуждается в человеке активном, вкладывающем в действие всю свою энергию: ему нужен человек, точно сознающий окружающие его и противостоящие ему трудности. Он считает жизнь борьбой, в которой человек должен завоевать себе достойное место, в первую очередь подготовив себя (физически, морально и интеллектуально) к тому, чтобы стать орудием, способным завоевать его. Это относится как к индивиду, так и к нации, так и к человечеству. Отсюда — высокая ценность культуры во всех ее формах (творческой, религиозной, научной) и неоценимая важность образования. Отсюда и сущностная важность труда, с помощью которого человек покоряет природу и создает свой, человеческий мир (экономический, политический, этический, интеллектуальный).
Позитивная концепция жизни, очевидно, является этической. Она не включает в себя всю область реальности, так же как и человеческую деятельность, управляющую ею. Ни одно действие не может быть лишено ценности, которую дарует всем вещам нравственная цель. Поэтому жизнь, как она понимается фашистами, серьезна, сурова, религиозна; все ее проявления уравновешиваются в мире, поддерживаемом моральными силами и подчиненном духовной ответственности. Фашист пренебрегает «легкой» жизнью.
Фашистская концепция жизни является религиозной концепцией, в которой человек рассматривается в его постоянном отношении с высшим законом, дарованным объективной волей, превосходящей индивида и поднимающей его до сознательного участия в духовном обществе. Те, кто не выходит за пределы соглашательского рассмотрения религиозной политики фашистского режима, не могут осознать, что фашизм есть не только система правления, но и в конечном счете система мышления.
В фашистской концепции истории человек является человеком лишь благодаря духовному процессу, которому он помогает, будучи членом семьи, социальной группы, нации,
236


МУССОЛИНИ БЕНИТО
а также истории, в которую все нации вносят свой вклад. Поэтому велика ценность традиций в литературе, в языке, в обычаях, в правилах общественной жизни. Человек вне истории — ничто. Следовательно, фашизм противостоит всем индивидуалистическим абстракциям, основанным на материализме XVIII в. И он противостоит всем якобинским утопиям и нововведениям. Он не верит в возможность «счастья» на земле, как это было характерно для экономической литературы XVIII в., и, следовательно, он отвергает телеологическое понимание, согласно которому когда-нибудь в будущем человеческая семья получит, наконец, решение всех своих проблем. Такое понимание противоречит опыту, который учит, что жизнь — это непрерывное движение и постоянный процесс эволюции. В политике фашизм придерживается реализма, на практике он стремится иметь дело лишь с теми проблемами, которые представляют собой непосредственный продукт исторических состояний и которые находят или предлагают свои собственные решения. Только включаясь в процесс реальности и вступая во владение силами, позволяющими работать в ней, человек может воздействовать на человека и на природу.
Антииндивидуалистическая фашистская концепция жизни подчеркивает значение Государства и принимает индивидуальное лишь настолько, насколько его интересы совпадают с интересами Государства, которое олицетворяет совесть и универсальную волю человека как исторической сущности. Она противостоит классическому либерализму, возникшему как реакция на абсолютизм и исчерпавшему свою историческую функцию, когда Государство стало выразителем совести и воли народа. Либерализм отрицал Государство во имя индивида; фашизм подчеркивает права Госу- дарства как выразителя настоящей сущности индивида. И если свобода должна быть атрибутом живущего человека, а не абстрактной функцией, выдуманной индивидуалистическим либерализмом, то фашизм выступает за свободу, за единственную свободу, имеющую ценность, — свободу Государ- ства и индивида в Государстве. Фашистская концепция Госу- дарства всеобъемлюща; вне его не существует ни человеческих, ни духовных ценностей, либо они имеют ценность значительно меньшую. Понимаемый таким образом фашизм тоталитарен, и фашистское Г осударство — синтез и объединение, включающее в себя все ценности, — объясняет, развивает и придает силу всей жизни народа.
Вне Государства нет индивидов или групп (политических партий, культурных объединений, экономических
237


МУССОЛИНИ БЕНИТО
союзов, социальных классов). Поэтому фашизм противоположен социализму, которому неизвестно единство внутри Государства, сливающего классы в единую экономическую и этическую реальность, и который не видит в истории ничего, кроме классовой борьбы. Фашизм противоположен и тред-юнионизму как классовому оружию. Но, будучи вовлеченным в орбиту Государства, фашизм видит реальные потребности, которые дали начало социализму и тред-юнионизму и которые заняли должное место в объединенной или корпоративной системе, где противоположные интересы координируются и гармонизируются в единстве Г осударства.
Индивиды образуют классы в соответствии с определенными интересами. Они образуют профсоюзы на основе известной экономической деятельности; но в первую очередь они образуют Государство, которое является не просто некоей группой, суммой индивидов, составляющих большинство. Следовательно, фашизм противоположен той форме демократии, которая отождествляет нацию с большинством, сводя ее до уровня наибольшего числа; но настоящей демократией является такой строй, при котором нация рассматривается с точки зрения качества, а не количества, и как идея она наиболее сильна, поскольку наиболее этична, наиболее последовательна, наиболее правдива и выражает себя в людях, причем в сознании и воле немногих, если не вообще одного, и стремится выразить себя в сознании и воле масс, целостной группы, этнически сформированной под влиянием природных и исторических условий в нацию, двигающуюся по тому же самому пути развития и духовного становления. Не раса, не географический регион, а народ, исторически увековечивающий себя, масса, сплоченная идеей и вдохновленная волей к жизни, волей к власти, к самосознанию себя как личности.
Будучи воплощенной в Государстве, эта высшая личность становится нацией. Это не та нация, которая образует Государство; это древняя натуралистическая теория, лежавшая в основе рекламы в XIX в. и служившая национальным правительствам. Напротив, это Государство, создающее нацию, дарующее волю и, следовательно, настоящую жизнь людям, осознавшим свое нравственное единство.
Право на национальную независимость возникает не из каких-либо чисто литературных или идеалистических форм самосознания и уж совсем не из более или менее пассивной и не осознанной de facto ситуации, а из активной, сознающей себя политической воли, выражающейся в действии и готовой защищать свои права. Короче, оно возникает из сущест¬
238


МУССОЛИНИ БЕНИТО
вования, в конечном счете in fiere (в возникновении.— Лат.) Государства. В общем Государство, будучи выражением универсальной этической воли, создает право на национальную независимость.
Нация, выраженная в Государстве, является живым, этическим бытием лишь настолько, насколько она прогрессивна. Бездеятельность есть смерть. Таким образом, Государство — не только авторитет, который управляет и придает законную форму и духовную ценность индивидуальным волям, но и власть, которая делает их волю осязаемой и уважаемой за пределами своих собственных границ, оказывая тем самым практическое содействие универсальному характеру решений, необходимых для обеспечения их развития. Это подразумевает организацию и расширение, если не сразу, то потенциально. Таким образом, Государство отождествляет себя с волей человека, развитие которой не может быть остановлено препятствиями и которая путем достижения самовыражения демонстрирует свою собственную безграничность.
Фашистское Государство как высшее и наиболее могучее выражение личности является силой, но силой духовной. Оно суммирует все проявления нравственной и интеллектуальной жизни человека. Его функции, следовательно, не могут ограничиваться лишь поддержанием порядка и сохранением мира, как это представлено в учении либерализма. Это не просто механическое устройство для определения области, внутри которой индивид может соответствующим образом реализовывать свои права. Фашистское Государство — внутренне принятый стандарт и правило поведения, дисциплина человека как целого; оно пронизывает волю не в меньшей степени, чем интеллект. Оно стоит за принцип, ставший центральным мотивом человека как члена цивилизованного общества, глубоко погружающегося в свою личность; оно живет в сердце человека мысли и человека действия, артиста и ученого: душа души.
Иными словами, фашизм — не только законодатель и основатель институтов, но и воспитатель и покровитель духовной жизни. Объект его перестройки — не только формы жизни, но и их содержание — человек, его характер и его вера. Для достижения этих целей он вводит дисциплину и использует авторитет, входя в душу и управляя с неоспоримой властью. Поэтому он избрал своей эмблемой прутья ликторов1 — символ единства, силы и справедливости.
[...] Когда в марте теперь уже далекого 1919 г. я созывал съезд в Милане через газету «Poppolo d’Italia» оставшихся
239


МУССОЛИНИ БЕНИТО
членов интервенционистской партии, которые сами участвовали в операциях и которые следовали за мной со времени создания фашистской революционной партии (основанной в январе 1915 г.), у меня не было никакой особой теоретической позиции. У меня был живой опыт лишь одного учения, социализма, с 1903—1904 до зимы 1914 г., т. е. примерно десяти лет; и, несмотря на то что я участвовал в социалистическом движении первоначально в качестве рядового члена, а затем в качестве лидера, до сих пор у меня нет практического опыта этого учения. Мое собственное учение даже в этот период всегда было учением о действии. Единогласной, общепринятой теории социализма после 1905 г. не было, когда в Германии началось ревизионистское движение во главе с Бернштейном, и примерно тогда же под давлением веяний времени также возникло левое движение, которое, однако, в Италии не продвинулось дальше разговоров, а в российских социалистических кругах заложило основы большевизма. Реформация, революция, централизация — даже эхо этих идей истощилось, в то время как мощное течение фашизма призвано было обосновать идеи, начавшиеся с Сореля2, с Лагарделя в «Социалистическом движении» и с итальянского тред-юнионистского движения, которое на протяжении всего периода 1904—1914 гг. звучало новой нотой в итальянских социалистических кругах.
После войны, в 1919 г., социализм как учение был уже мертв: он существовал лишь как ненависть. Он мог действовать, особенно в Италии, лишь одним способом: быть возмездием для тех, кто хотел войны и кто теперь должен был «искупить» ее результаты. «Poppolo d’Italia» получила титул «газеты бывших мастеров и производителей», и слово «производитель» уже было выражением способа мышления. Фашизм не был порожден каким-то подробно разработанным учением; он родился из желания действовать и с самого начала был не столько теорией, сколько практикой; это была не просто политическая партия, а даже в течение первых двух лет оппозиция всем политическим партиям, и собственно живое движение. Название, которое я дал впоследствии этой организации, определило ее характер. И если сегодня перечитать теперь уже покрывшийся пылью времени отчет о съезде, на котором была учреждена «fasci Italiana di combattimento», в нем найдешь не четко выраженное учение, а лишь набор афоризмов, предчувствий и честолюбивых стремлений, которым было суждено, очистившись от шлака, развиться в упорядоченную систему доктринальных концепций, сформировав политическое учение фашизма, отличающегося от чего-
240


МУССОЛИНИ БЕНИТО
либо другого, существовавшего в прошлом или существующего сейчас.
«Если буржуазия,— сказал я затем,— считает, что в нашем лице она найдет громоотвод, то она сильно заблуждается; мы сразу должны начать работу. [...] Мы хотим приучить рабочий класс к настоящему и эффективному руководству, а также убедить его в том, что успешное управление промышленностью или коммерческим предпринимательством — вещь нелегкая. [...] Мы должны сражаться с любой ретроградной идеей, инструментальной или духовной. [...] Когда будет открыт путь к завоеванию мест в правительстве, мы должны иметь достаточно воли, чтобы бороться за них. Мы должны торопиться; когда разрушится нынешний режим, мы должны быть готовы к тому, чтобы занять его место. Мы, и никто другой, имеем право на успех, поскольку именно мы ввергли страну в войну и привели ее к победе. Сегодняшний метод политического представительства неудовлетворителен; мы должны иметь представительство, исходящее из заботы о людях. Против этой программы могут быть возражения, что это возврат к концепции корпорации, но это не имеет значения. [...] Поэтому, я надеюсь, наше собрание оправдает национальный тред-юнионизм с экономической точки зрения». [...]
Итак, разве это не странная вещь, что даже в этот первый день в «Piazza San Sepolcro» возникло слово «корпорация», которое позже, в ходе революции, стало выразителем одного из созданий общественного законодательства и одной из основ режима.
Годы, предшествовавшие мартовским событиям в Риме, были годами больших трудностей, во время которых необходимость действия не допускала теоретизирования или любого рода детальной проработки учения. В деревнях и. городах должна была развернуться битва. Было много споров, но — что было важнее и священнее — погибли люди. Они знали, как погибнуть. Возможно, не хватало учения, прекрасно сформулированного и заботливо разъясненного по главам и параграфам, но было нечто, решительно занявшее его место,— вера. Точно так же любой, кто может вспомнить события того времени с помощью книг, статей, заявлений конгрессов и речей, более или менее значительных, любой, кто знает, как исследовать и взвешивать доказательства, обнаружит, что основы учения были отброшены на время конфликта. Особенно в эти годы фашистская мысль вооружилась, отточилась и стала великой задачей организации. Проблема отношения между отдельным гражданином
241


МУССОЛИНИ БЕНИТО
и государством, близкая к ней проблема власти и свободы, политические и социальные проблемы, а также проблемы сугубо национальные — для всех них было найдено решение, в то время как одновременно продолжались борьба против либерализма, демократии, социализма и масонов и «карательная экспедиция». Но после того как выяснился отчасти неизбежный недостаток системы, противники фашизма лицемерно отрицали его возможность создать свое собственное учение; несмотря на это, учение вырастало и формировалось у них на глазах, и «довольно буйно»; вначале, как это происходит со всеми идеями в ранний период, — в виде позитивного конструирования, нашедшего свою реализацию в законах и институтах режима, которые были последовательно введены в 1926—1928 гг.
Фашизм сейчас совершенно оригинален не только как режим, но и как учение. И это означает, что сегодня фашизм, применяя свое практическое чутье не только к себе, но и к другим, сформулировал собственную индивидуальность и особую точку зрения, на которую он может ссылаться и, следовательно, на основе которой он может действовать, сталкиваясь с любыми возникающими в мире проблемами — практическими или интеллектуальными.
И в конце концов чем больше фашизм рассматривает и анализирует будущее и развитие человечества, отвлекаясь от политических сиюминутных моментов, тем больше не верит он ни в возможность, ни в полезность вечного мира. Тем самым он отрекается от доктрины пацифизма — поддерживать отказ от борьбы и трусить перед лицом жертвы. Война — единственное, что поднимает на высшую ступень всю человеческую энергию и отмечает печатью благородства людей, имеющих мужество встретить ее. Все остальные испытания лишь суррогаты, которые никогда реально не ставят людей в такую ситуацию, когда они вынуждены принимать великое решение — альтернативу жизни или смерти. Поэтому учение, основанное на этом вредном постулате мира, враждебно фашизму. И следовательно, враждебны духу фашизма, хотя и приемлемы с точки зрения пользы, которую могут они принести в конкретных политических ситуациях, все международные лиги и общества, которые, как покажет история, могут быть развеяны по ветру с появлением сильного национального чувства на любой основе — эмоциональной, духовной или практической. Этот дух антипацифизма вносится фашизмом даже в индивидуальную жизнь; гордый девиз штурмовиков Me ne frego3, начертанный на повязках раненых, есть проявление философии не
242


МУССОЛИНИ БЕНИТО
просто стоической, итог доктрины не только политической — это воспитание к сражению, принятие риска сражения и новый путь жизни для Италии. Поэтому фашист принимает жизнь и любит ее, ничего не зная о суициде и презирая его: он рассматривает жизнь как долг, борьбу и завоевание, — жизнь, которая должна стать лучше и полнее; он живет для одного, но среди всех остальных — тех, кто рядом, и тех, кто далеко, современников и тех, кто придет после него.
Такая «демографическая» политика режима является результатом вышеупомянутой предпосылки. Поэтому фашист действительно любит своего ближнего, но его ближний — это не просто неопределенное и неясное понятие; эта любовь к ближнему не препятствует необходимой в процессе воспитания жестокости и еще менее различию статусов и физическому дистанцированию. Фашизм отвергает любое универсальное объятие, и, для того чтобы жить достойно в сообществе цивилизованных людей, он бдительно присматривается к современникам, беря на заметку их образ мышления и в случае изменения их склонностей, их интересов не позволяет им быть обманутыми сиюминутными и ошибочными явлениями.
Такая концепция жизни делает фашизм полной противоположностью учению, основывающемуся на так называемом научном и марксистском социализме, материалистической концепции истории, согласно которой история человеческой цивилизации может быть объяснена просто через конфликт интересов различных социальных групп, а также изменением и развитием средств и орудий производства. То, что изменения в сфере экономики — новые открытия в области сырьевых материалов, новые методы их обработки и научные достижения — имеют огромное значение, отрицать невозможно; но то, что этих факторов достаточно для объяснения истории человечества, а остальными можно пренебречь,— абсурдная иллюзия. Фашизм всегда верил и верит сейчас в святость и героизм, т. е. в действия, не испытывающие прямого или косвенного влияния экономики, и если отбросить экономическую концепцию истории, в соответствии с которой люди есть не что иное, как марионетки, болтающиеся взад и вперед на волнах случайности, тогда как настоящие руководящие силы не контролируются ими, то следует отказаться и от существования неизменной и неоспоримой классовой войны — естественного наследия экономической концепции истории. И в конце концов фашизм отрицает, что классовая борьба может быть преобладающей
243


МУССОЛИНИ БЕНИТО
силой в трансформации общества. Эти две фундаментальные концепции социализма, будучи таким образом опровергнутыми, не содержат в себе ничего «левого», а лишь сентиментальные вздохи — столь же древние, сколь и само человечество — об общественном договоре, который должен облегчить страдания и горести покоренных. И вновь здесь фашизм отвергает концепцию «экономического» счастья, которую призван реализовать социализм и, соответственно, в данный момент экономической эволюции гарантировать каждому максимальное благосостояние. Фашизм отвергает материалистическую концепцию счастья, оставляя таковую ее собственным изобретателям — экономистам первой половины девятнадцатого века; иначе говоря, фашизм отвергает ценность тождества «благосостояние = счастье», которое может свести человека до уровня животного, стремящегося к одному — быть жирным и хорошо накормленным, — и тем самым человечество может деградировать до простого физического существования.
После социализма фашизм обрушивается на всю систему демократической идеологии и отвергает как ее теоретические предпосылки, так и практическое применение. Фашизм отрицает, что большинство может направлять человеческое общество одним лишь фактом своего большинства; он отрицает, что множество может управлять путем периодической консультации, и утверждает неизменно полезное и плодотворное неравенство людей, которое не может быть до конца выравнено путем такой простой механической операции, как всеобщее избирательное право. Демократический режим можно определить как иллюзию суверенитета, время от времени даруемую людям, тогда как реальная действующая власть находится в руках других, скрытых и не несущих ответственности, сил. Демократия — режим, номинально лишенный короля, но на деле управляемый многими королями — королями более абсолютистскими, деспотичными и разрушительными, чем один настоящий король, даже если он тиран. Это объясняет, почему фашизм, первоначально, в 1922 г., склонявшийся (по причинам целесообразности) к идее республиканизма, отверг эту точку зрения накануне мартовских событий в Риме; будучи убежденным, что вопрос о политической форме не является в данный момент вопросом первостепенной важности, и затем, изучив примеры прошлых монархий и республик, пришел к заключению, что в качестве абсолютного стандарта между монархией или республиканизмом нет разницы, а оба строя представляют собой формы, в которых находит свое выражение полити¬
244


МУССОЛИНИ БЕНИТО
ческая, историческая, традиционная или психологическая эволюция отдельной страны. Фашизм смещает антитезу «монархия — республиканизм», тогда как демократия до сих пор живет этой идеей, неизменно подчеркивая недостатки первого режима и приветствуя второй режим как правильный. Сегодня можно наблюдать существование республик, по природе своей реакционных и абсолютистских, а также монархий, вобравших в себя самые возвышенные социальные и политические надежды будущего.
«Разум и наука,— говорит Реши4 (один из вдохновенных предшественников фашизма) в своих философских размышлениях, — являются продуктами человечества, но представлять разум в качестве прямого продукта людей и прямого результата их действий — значит обмануться химерой. Для существования разума нет необходимости в том, чтобы все осознали это. И в любом случае, если бы такое насилие над истиной было необходимо, оно было бы невозможно в низах демократического общества, которое выглядит так, будто должно по самой своей природе уничтожить любой институт дворянства. Принцип, согласно которому общество существует исключительно благодаря благосостоянию и личной свободе всех индивидов, составляющих его, не кажется соответствующим планам природы, работе, которая, похоже, принимает во внимание лишь расы, тогда как индивиды приносятся в жертву. Весьма велика опасность того, что последняя стадия этой концепции демократии (хотя я должен поспешить отметить, что термин «демократия» может быть интерпретирован различными способами) закончится таким состоянием общества, в котором стадо дегенератов не будет иметь других забот, кроме удовлетворения низших потребностей заурядных людей». Таков Ренан. В демократии фашизм отрицает абсурдную договорную ложь политического равенства, наряженного в одеяние коллективной безответственности, и миф о «счастье» и неопределенном прогрессе. Но если демократия может быть понята в различных формах, — иными словами, взяв демократию в качестве средства организации такого общества, в котором население не сводится до уровня пассивной части Государства, — то тогда фашизм может называться «организованной, централизованной и авторитарной демократией».
Фашизм абсолютно оппозиционен к учениям либерализма как в политической, так и в экономической сфере. Не стоит чрезмерно преувеличивать (как это бывает с объектом сиюминутного успеха в споре) ни важность либерализма в прошлом веке, ни то, что это была не более чем одна из
245


МУССОЛИНИ БЕНИТО
многих теорий, появившихся в этот период как религия для человечества на все времена — ив настоящем и в будущем. Либерализм процветал лишь полвека. Он родился в 1830 г. как реакция на создание Священного союза и достиг высшей точки своего успеха в 1848 г., когда даже Пий IX5 был либералом. Сразу же после этой даты он начал разлагаться, так как если 1848 год был годом света и надежды, то последующий, 1849 год — годом тьмы и трагедии. Римская республика получила смертельный удар от родственной республики (имеется в виду Франция), и в том же году Маркс выпустил евангелие социалистической религии — знаменитый «Манифест Коммунистической партии». В 1851 г. Наполеон III выдвинул свой далеко не либеральный coup d’Etat6 и царствовал во Франции до 1870 г., когда был смещен народным движением, что явилось следствием военного поражения, которое можно считать одним из наиболее значительных в истории. Победителем стал Бисмарк7, ничего не знавший о религии свободы или о пророках, открывших эту веру. И весьма симптоматично, что такой высокоцивилизованный народ, как немцы, полностью игнорировал религию свободы на протяжении всего девятнадцатого столетия. Это было не что иное, как интермедия, представленная тем, что получило название «смешной Франкфуртский парламент», существовавший в течение очень короткого времени. Германия достигла своего национального единства без учения либерализма — учения, весьма далекого от немецкого склада ума, ума по сути своей монархического, тогда как либерализм и логически и исторически является предвестником анархии. Стадиями достижения Германией единства были три войны — в 1864, 1866 и 1870 гг.,— предводителями в которых были такие либералы, как фон Мольтке Старший8 и Бисмарк. Что касается единства Италии, то его долг либерализму гораздо меньше, чем он представлен в работах Мадзини и Гарибальди9, которые не были либералами. Если бы не было интервенции антилиберала Наполеона, то мы не получили бы Ломбардию; без помощи опять же антилиберала Бисмарка в Садова и Седане, вполне возможно, мы никогда не получили бы Венецию в 1866 г. или не смогли бы войти в Рим в 1870 г. В период с 1870 по 1914 г. даже самые высокопоставленные «священники» этой религии вынуждены были признать сгущение сумерек над их верой — разгром ее декадансом в литературе и упадком практики, — иными словами, национализмом, футуризмом и фашизмом. Эра либерализма, накопив бесчисленное множество гордиевых узлов, попыталась распутать их в кровопролитной мировой
246


МУССОЛИНИ БЕНИТО
войне, и никогда еще ни одна религия не требовала от своих сторонников таких жертв. Может быть, либеральные боги захлебнулись в крови? Но сегодня, сейчас, либеральная вера должна закрыть двери своих опустевших храмов; опустевших, поскольку люди во всем мире осознали, что проповедь либерализма — агностицизм в области экономики и пассивность в области политики и морали — приведет, как это уже было, к подобному разрушению. Вдобавок следует отметить, что все политические надежды сегодня — антилиберальны, а значит, в высшей степени смешно пытаться классифицировать эту единственную веру как не подлежащую суду истории, как если бы история была полем охоты, предназначенным для одних лишь профессоров либерализма, как если бы либерализм был последним, не подлежащим обжалованию вердиктом цивилизации.
Но отрицание фашистами социализма, демократии и либерализма не означает, что фашизм мечтает привести мир назад, к состоянию, предшествующему 1789 г., дате, которая, кажется, открывает время, наследующее полулибе- ральный век. Мы не хотим возврата, фашизм не поменяет Деметрия на его высшего священника. Абсолютная монархия как более чем слепое принятие власти в духе Екклезиаста осталась в прошлом и не вернется.
Точно так же окончились и привилегии феодальной системы, а также разделение общества на замкнутые касты; фашистская концепция власти не имеет ничего общего с такой политикой. Партия, полностью управляющая обществом, — факт в истории совершенно новый, для которого нет аналогий и параллелей. В своей конструкции фашизм пользуется всеми имеющими жизненно важную ценность элементами либеральных, социалистических или демократических учений; он поддерживает то, что может назвать несомненными фактами, которыми мы обязаны истории, но отбрасывает все остальное, т. е. концепцию, которой может быть любое учение, бесспорно действенное для всех времен и народов. Так, из того, что XIX век был веком социализма, либерализма и демократии, не следует, что XX век также должен быть веком либерализма, социализма и демократии: политические учения проходят, но человечество остается; и скорее можно ожидать, что этот век будет веком власти, веком левых, веком фашистов. И поскольку XIX век был веком индивидуализма (либерализм всегда означал индивидуализм), то можно ожидать, что нынешний век будет веком коллективизма, а следовательно, это будет век Государства. То, что новое учение может использовать все ныне живущие
247


МУССОЛИНИ БЕНИТО
элементы предшествующих учений, является чисто логическим выводом.
Нет ни одного учения, появившегося как совершенно новое, совершенно определенное, ничем не обязанное прошлому; ни одно учение не может похвастать полной оригинальностью — оно всегда должно происходить, хотя бы исторически, из учений, предшествующих ему, и развиваться в дальнейшем в другие учения. Так, научный социализм Маркса — наследник утопического социализма Фурье, Оуэна и Сен-Симона; либерализм XVIII в. также связан со всей передовой мыслью XVII в., а концепция демократии — наследница энциклопедистов. Каждое учение стремится направить человеческую деятельность к определенной цели; но деятельность людей также воздействует на учение, трансформирует его, адаптирует к новым потребностям или заменяет его чем-то другим. Таким образом, учение должно проверяться не просто словами, а живым действием; и поэтому ценность' состоит в том факте, что он наполнен прагматизмом, но в то же время имеет волю к существованию и волю к власти — твердую основу перед лицом реальности «насилия».
Основание фашизма — концепция Государства, его характер, его долг, его цель. Фашизм рассматривает Государство как абсолют, в сравнении с которым все индивиды или группы относительны и должны рассматриваться только по отношению к Государству. Концепция либерального Государства не является концепцией ведущей силы, направляющей игру и развитие (как материальное, так и духовное) коллективного тела, а лишь силы, ограниченной функцией фиксирования результатов. Фашистское Государство, напротив, обладает своим сознанием и имеет свою волю и индивидуальность — это может быть названо этикой Г осударства. В 1929 г., на первой ассамблее, посвященной пятилетнему юбилею фашистского режима, я сказал: «Для нас, фашистов, Государство не просто страж, озабоченный исключительно долгом гарантии личной безопасности граждан; и это не организация с чисто материальными целями, такими, как гарантия определенного уровня благосостояния и мирных условий жизни; для реализации этих целей достаточно простого административного совета. И в то же время это не просто отделенное от всяческих контактов с комплексом материальной действительности политическое творение, которое улучшает жизнь индивидов и жизнь народа в целом. Государство, как оно понимается и создается фашистами, — это духовный и нравственный факт в себе, поскольку его
248


МУССОЛИНИ БЕНИТО
политическая, юридическая и экономическая организация является конкретной вещью; и такая организация должна быть в своей основе и своем развитии манифестацией духа. Государство является гарантом безопасности как внешней, так и внутренней, но оно также страж и передатчик духа народа, как он прорастал через века в языке, обычаях и вере. И Госу- дарство — не только живая реальность настоящего, оно также связано с прошлым и в конечном счете с будущим и потому выходит за пределы узких рамок жизни индивида,— оно представляет постоянный дух нации. Формы самовыражения Государства могут изменяться, но неизменна необходимость таких форм. Именно Государство делает граждан образованными в области гражданских добродетелей, давая им сознание их миссии, сплачивая их воедино, внося гармонию в различие их интересов через справедливость и передавая будущим поколениям духовные завоевания науки, искусства, закона и солидарности человечества. Оно ведет людей от примитивной племенной жизни к тому высшему выражению человеческой силы, каковым является империя; оно хранит в веках имена его членов, погибших за его существование и подчинение его законам, оно хранит память о лидерах, увеличивших его территорию, и о классах, увенчавших его славой, служащих примером для будущих поколений. Когда концепция Государства приходит в упадок и начинают преобладать тенденции разъединения и развала со стороны индивидов или отдельных групп, то нациям, в которых появляются такие феномены, приходит конец.
С 1929 г. и по сей день политическая и экономическая эволюция повсеместно шла по пути усиления действенности этих предпосылок учения из-за величайшей важности Государства. Это единственная сила, способная разрешить драматические противоречия капитализма, и то состояние дел, которое мы называем кризисом, может быть побеждено только Государством или группой Государств. Где тень Жюля Симона, декларировавшего на заре либерализма, что «государство должно работать для того, чтобы сделать себя ненужным и подготовить путь к своему собственному исчезновению»? Или Мак-Каллок, который во второй половине прошлого века заявил, что Государство должно сражаться против опасности «править слишком много»? Что бы сказал сегодня англичанин Бентам10 по поводу продолжающейся я неизменно призываемой интервенции Государства в сферу экономики, тогда как, согласно его теориям, индустрия должна требовать от Государства не более чем обеспечения мира? Или немец Гумбольдт11,
249


МУССОЛИНИ БЕНИТО
согласно которому наилучшее Государство — это ленивое Г осударство? Действительно, вторая волна либеральных экономистов была не столь категорична, как первая, и дверь приоткрыл, хотя и весьма осторожно, сам Адам Смит, который возглавил интервенцию Государства в область экономики; но как либерализм подразумевает индивидуализм, так фашизм подразумевает Г осударство. Между тем фашистское Г осударство — уникальное и оригинальное творение. Оно не реакционно, но революционно в том плане, что предвидит решение универсальных политических проблем, которые в политической сфере повсеместно должны решаться борьбой партий, слишком большой властью парламентского режима и стихийностью политических собраний; когда он сталкивается с проблемами в области экономики — путем синдикализма, важность которого постоянно усиливается (так же как и в области труда и промышленности), и, наконец, в моральной сфере — путем усиления порядка, дисциплины и подчинения тому, что является определяющим моральным кодом страны. Фашизму нужно Государство, которое будет сильным и органичным целым и в то же время основывающимся на широкой народной поддержке. Фашистское Г осударство включает в себя даже экономическую деятельность нации, и через созданные им корпоративные общественные и образовательные институты его влияние достигает всех явлений национальной жизни и включает в себя (в рамках соответствующих организаций) все политические, экономические и духовные силы нации. Г осударство, основывающееся на поддержке миллионов, признающих его власть, постоянно сознающих его силу и готовых всегда служить ему, не является старым тираническим государством средневекового господина и не имеет ничего общего с абсолютистскими правительствами до и после 1789 г. Индивидуальность в фашистском Государстве не уничтожается, а скорее умножается, так же как солдат в полку не ослабляется, а усиливается числом своих сотоварищей. Фашистское Государство организует нацию, но оставляет достаточное поле свободы для индивида; последнее лишает свободу всей ее бесполезности и, возможно, вреда, но оставляет то, что является существенным; решающей силой в этом вопросе может быть не индивид, а лишь Г осударство.
Фашистское Государство не безразлично к религии вообще и в частности к той особой и позитивной вере, каковой является итальянский католицизм. Государство признает не теологию, а мораль, и в фашистском Государстве религия рассматривается в качестве одного из глубочайших проявле¬
250


МУССОЛИНИ БЕНИТО
ний духа человека и потому не только уважается, но и защищается и поддерживается. Фашистское Государство никогда не пыталось создать своего собственного бога, как это пытались сделать во Франции Робеспьер и «бешеные» в Конвенте, и не предпринимало тщетных попыток уничтожить религию в сердцах людей, как это делает большевизм; фашизм уважает бога аскетов, бога святых и героев, равно как и бога, как он понимается «простыми людьми» и коему они поклоняются.
Фашистское Государство является воплощенной волей к власти и управлению. Римская традиция здесь — идеал силы в действии. Согласно учению фашизма, правительство представляет собой не столько то, что выражено в территориальных и военных терминах, сколько то, что выражается в терминах моральности и духовности. О нем надо думать как об империи, т. е. как о нации, которая прямо или косвенно правит другими нациями, не имея желания завладеть ни единым квадратным ярдом территории. Для фашизма подъем империи, т. е. расширение нации, является сущностным проявлением жизнеспособности и противоположностью признакам упадка. Люди, которые возвышаются или поднимаются вновь после периода упадка,— всегда империалисты; любое отступление есть признак упадка и смерти. Фашизм — это учение, наилучшим образом приспособленное представлять стремления и надежды народа, такого, как народ Италии, который поднимается вновь после многовекового унижения и внешнего порабощения. Но империя требует дисциплины, координации всех сил и глубоко осознанного чувства долга и жертвенности: этот факт объясняет многие аспекты практической работы режима, характер множества сил в Государстве и необходимость строгих мер, которые должны быть приняты против тех, кто будет противостоять этому спонтанному и неизбежному движению Италии в XX в. или попытался бы противостоять ему напоминанием изношенной идеологии XIX в., идеологии, отвергнутой всюду, где достало мудрости предпринять великий эксперимент общественной и политической трансформации, поскольку никогда еще не была столь острой нужда нации во власти, в управлении, в порядке. Если каждая эпоха имеет свое собственное, характерное для нее учение, то существуют тысячи признаков, указывающих на фашизм как на характерное учение нашего времени. Учение должно быть живым, и это доказывается тем фактом, что фашизм создал живую веру, и то, что эта вера весьма сильна в умах людей, доказывается теми, кто страдает и умирает за нее.
251


МУССОЛИНИ БЕНИТО
Отныне фашизм обладает в мире универсальностью всех тех учений, которые, самоорганизуясь, представляют этап в истории человеческого духа.
Перевод сделан по: Social and Political Philosophy. Readings from Plato to Ghandi // Ed. by J. Somerville and R. E. Santoni. N.Y., 1963. P.424— 440.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Прутья ликторов — знак должностной и карающей власти.
2 Сорель Жорж (1847—1922) — французский философ, теоретик анархо-синдикализма .
3 Мне это не страшно (um.).
4 Ренан Жозеф Эрнест (1823—1892) — французский философ, писатель. Политический идеал Ренана — элитарное общество с олигархическим правлением «мыслящей аристократии».
5 Пий IX (1/92—1878) — римский папа с 1846 г. В 1846—1847 гг. согласился на ряд либеральных мер. В 1849 г. возглавил контрреволюцию.
6 государственный переворот (фр.).
7 Бисмарк Отто фон Шёнхаузен (1815—1898) — рейхсканцлер Германской империи в 1871 —1890 гг. Осуществил объединение Германии на прусско-милитаристской основе.
8 Мольтке Хельмут Карл Старший (1800—1891) — германский генерал-фельдмаршал и военный теоретик, идеолог германского милитаризма.
’Гарибальди Джузеппе (1807—1882), Мадзини Джузеппе (1805 — 1882) — вожди Рисорджименто — национально-освободительного движения за объединение Италии.
10 Бентам Иеремия (1748—1832) — английский философ, социолог и юрист. Основоположник философии утилитаризма.
11 Гумбольдт Вильгельм (1767—1835) — немецкий философ, филолог, языковед, государственный деятель. Один из виднейших представителей немецкого классического гуманизма.


Ортег а-и-Г ассет Хосе
(1883— 1955) — выдающийся испанский философ, социолог и культуролог. Испытал влияние философии жизни Ницше и Дильтея, феноменологии Гуссерля, экзистенциальной философии Хайдеггера. Категория «жизнь» — стержневое понятие его «рациовита- листской» философии. В центре философии Ортеги стоит проблема человека. Философская антропология рассматривается как ключ к решению проблем бытия. Ортега писал об односторонности рационализма, о необходимости ввода в проблемное поле философии также иррационального. Особо занимают Ортегу проблемы теории культуры и эстетика. Область творчества для Ортеги — сфера деятельности элиты — меньшинства, способного к инновациям. Это особенно относится к авангардистскому искусству XX в., которое раздражает среднего человека своей непонятностью, вызывает его протест. Выбор массового человека — массовая культура, псевдокультура. Эстетический критерий дифференциации людей он переносит и на социальные, в том числе политические, отношения. Вместо классового структурирования общества он предлагает критерий социокультурный, основанный на противопоставлении элиты и масс. Особый интерес представляет развиваемый Ортегой вариант «аристократической» критики «массового общества» и массовой культуры. Пафос его политико-философских работ — протест против «омассовления» общества, губительные тенденции которого с особой силой проявились в XX в. Его негодование вызывает «неправомерное» вторжение масс в сферу политики, которая в нормативе является сферой деятельности элиты. Это «восстание масс» против своей собственной судьбы неминуемо ведет к политическим катаклизмам, является почвой тоталитаризма. Подлинное общество для Ортеги — это аристократическое общество с дихотомическим делением на элиту и массу. Творчество Ортеги-и-Гассета —
253


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
выражение кризисного сознания части либеральной интеллигенции в XX в. (Текст подобран Г. К.^Ашиным.)
ВОССТАНИЕ МАСС
В современной общественной жизни Европы есть — к добру ли, к худу ли — один исключительно важный факт: вся власть в обществе перешла к массам. Так как массы, по определению, не должны и не могут управлять даже собственной судьбой, не говоря уж о целом обществе, из этого следует, что Европа переживает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может постигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз бывали в истории; их признаки и последствия известны. Имя их также известно — это восстание масс.
Чтобы понять это грозное явление, условимся, что такие слова, как «восстание», «массы», «общественная власть» и т. п., мы не будем толковать в узкополитическом смысле. Общественная жизнь далеко не исчерпывается политикой; у нее есть, даже прежде политики, и другие аспекты — интеллектуальный, моральный, экономический, религиозный и др.; она охватывает все наши общие привычки, вплоть до моды на одежду и развлечения.
Быть может, мы лучше всего уясним себе это историческое явление, если начнем с одного внешнего факта нашей эпохи, который просто бросается в глаза. Его легко опознать, но не так-то легко в нем разобраться, и я назову его «скоплением» или «скученностью». Города переполнены людьми, дома — жильцами, отели — приезжими, поезда — пассажирами, кафе — посетителями, улицы — прохожими, приемные знаменитых врачей — пациентами, курорты — купальщиками, театры — зрителями (если спектакль не слишком старомоден). То, что раньше было так просто,— найти себе место, теперь становится вечной проблемой.
Вот и все. Есть ли в нашей нынешней жизни что-нибудь более простое, знакомое, обычное? Однако попробуем углубиться в этот «простой факт», и мы будем поражены: подобно лучу света, проходящему через призму, он даст нам целый спектр неожиданных открытий и заключений.
Что же мы видим, что нас поражает? Мы видим толпу, которая завладела и пользуется всеми просторами и всеми благами цивилизации. Но рассудок немедленно нас успокаи¬
254


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
вает: что ж тут такого? Разве это не прекрасно? Ведь театр на то и построен, чтобы места были заняты и зал наполнен. То же самое — с домами, отелями, железной дорогой. Да, конечно. Но раньше все они не были переполнены, а сейчас в них просто не войти. Как бы это ни было логично и естественно, мы должны признать, что раньше было иначе, и это оправдывает, по крайней мере в первый момент, наше удивление.
Удивление, изумление — первый шаг к пониманию. Здесь сфера интеллектуала, его спорт, его утеха. Ему свойственно смотреть на мир широко раскрытыми глазами. Все в мире странно и чудесно для широко раскрытых глаз. Способность удивляться не дана футболисту, интеллектуал же — всегда в экстазе и видениях, его отличительный признак — удивленные глаза. Поэтому-то древние и представляли себе Минерву совой.
Скученности, переполнения раньше почти не бывало. Почему же теперь оно стало обычным?
Это возникло не случайно. Пятнадцать лет назад общая численность населения была почти та же, что и сейчас. После войны она, казалось бы, должна была уменьшиться. Но здесь как раз мы приходим к первому важному пункту. Индивиды, составляющие толпу, существовали и раньше, но не в толпе. Разбросанные по свету в одиночку или мелкими группами, они вели раздельную уединенную жизнь. Каждый из них занимал свое место — в деревне, в городке, в квартале большого города.
Теперь они появились все вместе, и, куда ни взглянешь, всюду видишь толпу. Повсюду? О, нет, как раз в лучших местах, в мало-мальски изысканных уголках нашей культуры, ранее доступных только избранным, меньшинству.
Массы внезапно стали видны, они расположились в местах, излюбленных «обществом». Они существовали и раньше, но оставались незаметными, занимая задний план социальной сцены; теперь они вышли на авансцену, к самой рампе, на места главных действующих лиц. Герои исчезли, остался хор.
Толпа — понятие количественное и видимое. Выражаясь в терминах социологии, мы приходим к понятию «социальная масса». Всякое общество — это динамическое единство двух факторов, меньшинств и массы. Меньшинства — это личности или группы личностей особого, специального достоинства. Масса — это множество людей без особых достоинств. Это совсем не то же самое, что рабочие, пролетариат. Масса — это средний, заурядный
255


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
человек. Таким образом, то, что раньше воспринималось как количество, теперь предстает перед нами как качество; оно становится общим социальным признаком человека без индивидуальности, ничем не отличающегося от других, безличного «общего типа».
Что мы выиграли от превращения количества в качество? Очень просто: изучив «тип», мы сможем понять происхождение и природу массы. Ясно, даже общеизвестно, что нормальное, естественное возникновение массы предполагает общность вкусов, интересов, стиля жизни у составляющих ее индивидов. Могут возразить, что это верно в отношении каждой социальной группы, какой бы элитарной она себя ни считала. Правильно; но есть существенная разница?
В тех группах, которые нельзя назвать массой, сплоченность членов основана на вкусах, идеях, идеалах, исключающих массовое распространение. Для образования любого меньшинства необходимо прежде всего, чтобы члены его отталкивались от большинства по особым, хотя относительно личным мотивам. Согласованность внутри группы — фактор вторичный, результат общего отталкивания. Это, так сказать, согласованность в несогласии. Иногда такой характер группы выражен явно, пример — англичане, назвавшие себя «нонконформистами», т. е. «несогласными», которых связывает только их несогласие с большинством. Объединение меньшинства, чтобы отделить себя от большинства,— необходимая предпосылка его создания.
Строго говоря, принадлежность к массе — чисто психологический признак, и вовсе не обязательно, чтобы субъект физически к ней принадлежал. О каждом отдельном человеке можно сказать, принадлежит он к массе или нет. Человек массы — это тот, кто не ощущает в себе никакого особого дара или отличия от всех, хорошего или дурного, кто чувствует, что он — «точь-в-точь, как все остальные», и притом нисколько этим не огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя таким же, как все. Представим себе скромного человека, который пытается определить свою ценность на разных поприщах, испытывает свои способности там и тут и, наконец, приходит к заключению, что у него нет таланта ни к чему. Такой человек будет чувствовать себя посредственностью, но никогда не почувствует себя членом «массы».
Когда заходит речь об «избранном меньшинстве», лицемеры сознательно искажают смысл этого выражения, притворяясь, будто они не знают, что «избранный» — вовсе не «важный», т. е. тот, кто считает себя выше остальных, а человек, который к себе самому требовательнее, чем к другим,
256


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
даже если он лично и не способен удовлетворить этим высоким требованиям. Несомненно, самым глубоким и радикальным делением человечества на группы было бы различие их по двум основным типам: на тех, кто строг и требователен к самому себе («подвижники»), берет на себя труд и долг, и тех, кто снисходителен к себе, доволен собой, кто живет без усилий, не стараясь себя исправить и улучшить, кто плывет по течению.
Это напоминает мне правоверный буддизм, который состоит из двух различных религий: одной — более строгой и трудной и другой — легкой и неглубокой. Махаяна — «великий путь», Хинаяна — «малый путь». Решает то, на какой путь направлена наша жизнь — с высокими требованиями или с минимальными.
Таким образом, деление общества на массы и избранное меньшинство — деление не на социальные классы, а на типы людей: это совсем не то, что иерархическое различие «высших» и «низших». Конечно, среди «высших» классов, если они и впрямь высшие, гораздо больше вероятия встретить людей «великого пути», тогда как «низшие» классы обычно состоят из индивидов без особых достоинств. Но, строго говоря, в каждом классе можно найти и «массу», и настоящее «избранное меньшинство». Как мы видим далее, в наше время массовый тип, «чернь» преобладает даже в традиционных избранных группах. Так, в интеллектуальную жизнь, которая по самой сути своей требует и предполагает высокие достоинства, все больше проникают псевдоинтеллектуалы, у которых не может быть достоинств; их или просто нет, или уже нет. То же самое — в уцелевших группах нашей «знати», как у мужчин, так и у женщин. И наоборот, среди рабочих, которые раньше считались типичной «массой», сегодня нередко встречаются характеры исключительных качеств.
Итак, в нашем обществе есть действия, дела, профессии разного рода, которые по самой природе своей требуют специальных качеств, дарований, талантов. Таковы государственное управление, судопроизводство, искусство, политика. Раньше каждый специальный род деятельности выполнялся квалифицированным меньшинством. Масса не претендовала на участие; она знала, что для этого ей не хватило квалификации; если бы она эту квалификацию имела, она не была бы массой. Масса знала свою роль в нормальной динамике социальных сил.
Если теперь мы обратимся к фактам, отмеченным вначале, мы, несомненно, должны будем признать, что
9 Заказ № 3534
257


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
поведение масс совершенно изменилось. Факты показывают, что массы решили двинуться на авансцену социальной жизни, занять там места, использовать достижения техники и наслаждаться всем тем, что раньше было предоставлено лишь немногим. Ясно, что сейчас все переполнено,— ведь места не предназначались для масс; а толпы все прибывают. Все это свидетельствует наглядно и убедительно о новом явлении: масса, не переставая быть массой, захватывает место меньшинства, вытесняет его.
Никто, я уверен, не будет возражать против того, что сегодня люди развлекаются больше, чем раньше, поскольку у них есть к тому желание и средства. Но тут есть опасность: решимость масс овладеть тем, что раньше было достоянием меньшинства, не ограничивается областью развлечений, это генеральная линия, знамение времени. Поэтому я полагаю — предвосхищая то, что мы увидим далее, — что политические события последних лет означают не что иное, как политическое господство масс. Старая демократия была закалена значительной дозой либерализма и преклонением перед законом. Служение этим принципам обязывает человека к строгой самодисциплине. Под защитой либеральных принципов и правовых норм меньшинства могли жить и действовать. Демократия и закон были нераздельны. Сегодня же мы присутствуем при триумфе гипердемократии, когда массы действуют непосредственно, помимо закона, навязывая всему обществу свою волю и свои вкусы. Не следует объяснять новое поведение масс тем, что им надоела политика и что они готовы предоставить ее специальным людям. Именно так было раньше, при либеральной демократии. Тогда массы полагали, что в конце концов профессиональные политики при всех их недостатках и ошибках все же лучше разбираются в общественных проблемах, чем они, массы. Теперь же, наоборот, массы считают, что они вправе пустить в ход и сделать государственным законом свои беседы в кафе. Сомневаюсь, чтобы в истории нашлась еще эпоха, когда массы господствовали так явно и непосредственно, как сегодня. Поэтому я и говорю о «гипердемократии».
То же самое происходит и в других областях жизни, особенно в интеллектуальной. Быть может, я ошибаюсь, но писатель, который берет перо, чтобы писать на тему, которую он долго и основательно изучал, знает, что его рядовой читатель, ничего в этой теме не смыслящий, будет читать его статью не с тем, чтобы почерпнуть из нее что-нибудь, а с тем, чтобы сурово осудить писателя, если он говорит не то, чем набита голова читателя. Если бы люди, составля¬
258


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
ющие массу, считали себя особо одаренными, это был бы лишь случай частного ослепления, а не социальный сдвиг. Но для нынешних дней характерно, что вульгарные, мещанские души, сознающие свою посредственность, смело заявляют свое право на вульгарность, и причем повсюду. Как говорят в Америке, «выделяться неприлично». Масса давит все непохожее, особое, личностное, избранное.
Кто выглядит не так, «как все», кто думает не так, «как все», тот подвергается риску стать изгоем. Конечно, эти «все» — еще далеко не все. Все без кавычек — это сложное единство однородной массы и неоднородных меньшинств. Но сегодняшние «все» — это только масса.
Вот страшный факт нашего времени, и я пишу о нем, не скрывая грубого зла, связанного с ним. [...]
Вот громадный сдвиг нашего времени, изображенный мною, во всей его угрожающей неприглядности. Кроме того, это — истинное новшество. Такого еще не бывало в истории. Если мы хотим найти что-либо подобное, мы должны отойти от нашей эпохи, углубиться в мир, в корне отличный от нашего, обратиться к древности, к античному миру в период его упадка. История Римской империи есть в сущности история ее гибели, история восстания и господства масс, которые поглотили и уничтожили ведущее меньшинство, чтобы самим занять его место. В ту эпоху наблюдалось то же скопление масс и переполнение ими всех общественных мест. Этим объясняются, как правильно заметил Шпенглер, и колоссальные постройки римлян, точь-в-точь как в наши дни. Эпоха масс — эпоха массивного.
Мы живем под грубым господством масс. Но что ж: я дважды употребил это слово — грубый: я заплатил дань вульгарности и теперь, с билетом в руке, могу войти в мою тему и посмотреть, что делается внутри. Иначе читатель мог бы подумать, что я намерен ограничиться описанием, хотя и верным, но поверхностным только внешней среды, оболочки, под которой этот поразительный факт скрывается, когда на него смотрят с точки зрения прошлого. Если бы мне пришлось здесь прервать мое исследование, читатель с полным правом мог бы подумать, что чудесное появление масс на поверхности истории вызывает у меня лишь раздраженные и презрительные слова, смесь ненависти и отвращения; ведь я известный сторонник совершенно аристократического понимания истории.
Говорю «совершенно», ибо я никогда не утверждал, что человеческое общество должно быть аристократично, я имел в виду гораздо больше. Я утверждал, и я все больше
9*
259


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
верю, что человеческое общество по самой сущности своей всегда аристократично — хочет оно этого или нет; больше того, оно лишь постольку общество, поскольку аристократично, и перестает быть обществом, когда перестает быть аристократичным. Конечно, я имею в виду общество, а не государство. Не может быть и речи о том, чтобы на бурное кипение масс аристократически ответить манерной ухмылкой, как версальский придворный. Версаль — я имею в виду Версаль ухмылок — не аристократия, он — смерть и тление аристократии, некогда великолепной. Поэтому подлинно аристократичной у этих «аристократов» была та достойная грация, с какой они умели класть головы под нож гильотины; они принимали его, как гнойный нарыв принимает ланцет хирурга.
Нет, кто живо ощущает высокое призвание аристократии, того зрелище масс должно возбуждать и воспламенять, как девственный мрамор возбуждает скульптора. Социальная аристократия вовсе не похожа на ту жалкую группу, которая присваивает себе одной право называться «обществом» и жизнь которой сводится к взаимным приглашениям и визитам. У всего на свете есть свои достоинства и свое назначение. Есть и у этого миниатюрного «света»; но «миссия» его — очень скромная, ее нельзя и сравнить с исполинской миссией подлинной аристократии. [...]
Явление, которое нам предстоит исследовать, имеет две стороны, два аспекта:
1) массы выполняют сейчас те самые общественные функции, которые раньше были предоставлены исключительно избранным меньшинствам;
2) и в то же время массы перестали быть послушными этим самым меньшинствам: они не повинуются им, не следуют за ними, не уважают их, а, наоборот, отстраняют и вытесняют их. [...]
Мы видим, что жизнь заурядного человека построена по той самой программе, которая раньше была характерна лишь для господствующих меньшинств. Сегодня заурядный человек понимает ту арену, на которой во все эпохи разыгрывалась история человечества; человек этот для истории — то же, что уровень моря для географии. Если средний уровень нынешней жизни достиг высоты, которая ранее была доступна только аристократии, это значит, что уровень жизни поднялся. После долгой подземной подготовки он поднялся внезапно, одним скачком, за одно поколение. Человеческая жизнь в целом поднялась. Сегодняшний солдат, можно сказать, — почти офицер; наша армия сплошь состоит из одних
260


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
офицеров. Посмотрите, с какой энергией, решительностью, непринужденностью каждый шагает по жизни, хватает все, что успеет, и добивается своего.
И благо, и зло современности и ближайшего будущего — в этом повышении исторического уровня.
Однако сделаем оговорку, о которой раньше не подумали: то, что сегодняшний стандарт жизни соответствует былому стандарту привилегированных меньшинств,— новинка для Европы; для Америки это привычно, это входит в ее сущность. Возьмем для примера идею равенства перед законом. Психологическое ощущение «господина своей судьбы», равного всем остальным, которое в Европе было знакомо только привилегированным группам, в Америке уже с XVIII в. (т. е., практически говоря, всегда) было совершенно естественным. И еще одно совпадение, еще более разительное: когда новая психология заурядного человека зародилась в Европе, когда уровень жизни стал возрастать, весь стиль европейской жизни, во всех ее проявлениях начал меняться, и появилась фраза: «Европа американизируется». Те, кто говорили это, не придавали своим словам большого значение, они думали, что идет несущественное изменение обычаев и манер; и, обманутые внешними признаками, приписывали все изменения влиянию Америки на Европу. Этим они, по моему мнению, упрощали и снижали проблему, которая несравненно глубже, сложнее и чревата неожиданностями.
Вежливость велит мне сказать нашим заокеанским братьям, что Европа и впрямь американизируется, и это — влияние Америки на Европу. Но я не могу так сказать. Истина вступает в спор с вежливостью и побеждает. Европа не «американизировалась», не испытывала большого влияния Америки. Быть может, эти процессы начинаются как раз сейчас, но их не было в прошлом, и не они вызвали нынешнее положение. Существует масса вздорных идей, смущающих и сбивающих с толку и американцев, и европейцев. Триумф масс и последующий блистательный подъем жизненного уровня произошли в Европе в силу внутренних причин, в результате двух столетий массового просвещения, прогресса и экономического подъема. Но вышло так, что результаты европейского процесса совпадают с наиболее яркими чертами американской жизни; и это сходство типичных черт заурядного человека в Европе и в Америке привело к тому, что европеец впервые смог понять американскую жизнь, которая до этого была для него загадкой и тайной. Таким образом, дело не во влиянии (это было бы даже несколько
261


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
странным), а в более неожиданном явлении — нивелировке, выравнивании. Для европейцев всегда было непонятно и неприятно, что стандарт жизни в Америке выше, чем в Европе. Это ощущали, но не анализировали, и отсюда родилась идея, охотно принимаемая на веру и никогда не оспариваемая, что будущее принадлежит Америке. Вполне понятно, что такая идея, широко распространенная и глубоко укорененная, не могла родиться из ничего, без причины. Причиной же было то, что в Америке разница между уровнем жизни масс и уровнем жизни избранных меньшинств гораздо меньше, чем в Европе. История, как и сельское хозяйство, черпает свое богатство в долинах, а не на горных вершинах; ее питает средний слой общества, а не выдающиеся личности.
Мы живем в эпоху всеобщей нивелировки; происходит выравнивание богатств, прав, культуры, классов, полов. Происходит и выравнивание континентов. Так как средний уровень жизни в Европе был ниже, от этой нивелировки она может только выиграть. С этой точки зрения восстание масс означает огромный рост жизненных возможностей, т. е. обратное тому, что мы слышим так часто о «закате Европы». [...]
Господство масс, повышение уровня и возвещаемая им высота эпохи — лишь симптомы более общего явления. Оно почти абсурдно и невероятно, несмотря на свою самоочевидность. Дело в том, что наш мир как-то внезапно разросся, увеличился, а вместе с ним расширился и наш жизненный кругозор. В последнее время кругозор этот охватывает весь земной шар; каждый индивидуум, каждый средний человек принимает участие в жизни всей планеты. [...]
Мир вырос и во времени. Предыстория и археология открыли нам исторические области невероятной давности. Целые цивилизации и империи, о которых мы до сих пор и не подозревали, включены в наш духовный мир как новые континенты. Иллюстрированные журналы и фильмы немедленно демонстрируют эти вновь открытые недосягаемые миры широкой публике. [...]
XIX веку, твердо верившему в прогресс, многое казалось уже невозможным. Теперь все снова становится возможным, и мы готовы предвидеть и самое худшее — упадок, варварство, регресс. Такое ощущение само по себе неплохой симптом: это значит, что мы вновь вступаем в ту атмосферу неуверенности, которая присуща всякой подлинной жизни; что мы вновь узнаем тревогу неизвестности, и мучительную и сладостную, которой насыщено каждое мгновение, если мы умеем прожить его сполна. Мы привыкли избегать этого
262


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
жуткого трепета, мы старались успокаивать себя, всеми средствами заглушать в себе предчувствия глубинной трагичности нашей судьбы. Сейчас — впервые за последние три века — мы вдруг растерянно сознаем свою полную неуверенность в завтрашнем дне. И это отрезвление благотворно для нас. [...]
Это исследование — попытка поставить диагноз нашей эпохе, нашей современной жизни. Мы изложили первую часть диагноза, которую можно резюмировать так: как запас возможностей, наша эпоха великолепна, изобильна, превосходит все известное нам в истории. Но именно благодаря своему размаху она опрокинула все заставы — принципы, нормы и идеалы, установленные традицией. Наша жизнь — более живая, напряженная, насыщенная, чем все предыдущие, и тем самым более проблематичная. Она не может ориентироваться на прошлое, она должна создать себе собственную судьбу.
Теперь мы должны дополнить наш диагноз. Наша жизнь — это прежде всего то, чем мы можем стать, т. е. возможная потенциальная жизнь; в то же время она — выбор между возможностями, т. е. решение в пользу того, что мы выбираем и осуществляем на деле. Обстоятельства и решение — вот два основных элемента, из которых слагается жизнь. Обстоятельства, иначе говоря, возможности — это данная нам часть нашей жизни, независимая от нас; это то, что мы называем нашим миром. Жизнь не выбирает в себе мира; она протекает в мире уже установленном, незаменя- емом. Наш мир — это элемент фатальной необходимости в нашей жизни. Но эта фатальность не механична, не абсолютна. Мы не выброшены в мир, как пуля из ружья, которая летит по точно предначертанной траектории. Совсем наоборот: выбрасывая нас в этот мир, судьба дает нам на выбор несколько траекторий и тем заставляет нас выбирать одну из них. Поразительное условие нашей жизни! Сама судьба принуждает нас к свободе, к свободному выбору и решению, чем нам стать в этом мире. Каждую минуту она заставляет нас принимать решения. Даже когда в полном отчаянии мы говорим: «Будь, что будет!» — даже и тут мы принимаем решение.
Итак, неверно, будто в жизни «все решают обстоятельства». Наоборот, обстоятельства — это дилемма, каждый раз новая, которую мы должны решать. И решает ее наш характер. [...]
Такою всегда была власть в обществе, управляемом непосредственно массой,— она и всемогуща, и эфемерна.
263


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
Человеку массы не дано проектировать и планировать, он всегда плывет по течению. Поэтому он ничего не создает, как бы велики ни были его возможности и его власть.
Таков человек, который в наше время стоит у власти и решает. [...]
XIX веку принадлежит и слава, и ответственность за то, что он выпустил широкие массы на арену истории. Это отправной пункт для справедливого суждения о веке. Нечто необычное, исключительное, должно быть в нем заложено, если он смог дать такой прирост человеческого материала. Было бы не логично и произвольно отдавать предпочтение принципам прошлых эпох, пока мы не уяснили этого грандиозного явления и не сделали из него выводов. Вся история в целом представляется нам гигантской лабораторией, где производятся всевозможные опыты, чтобы найти формулу общественной жизни, наиболее благоприятную для выращивания «человека». И, опрокидывая те мудрые теории, перед нами встает факт: население Европы под действием двух факторов — либеральной демократии и «техники» — за одно лишь столетие утроилось!
Этот поразительный факт приводит нас по законам логики к следующим заключениям: 1) либеральная демократия, снабженная творческой техникой, представляет собою наивысшую из всех известных нам форм общественной жизни; 2) если эта форма и не лучшая из всех возможных, то каждая лучшая будет построена на тех же принципах;
3) 	возврат к форме низшей, чем форма XIX в., был бы самоубийством.
Признав это со всей ясностью, необходимой по сути дела, мы должны теперь обратиться против XIX в. Если он в некоторых отношениях оказался исключительным и несравненным, то он столь же, очевидно, страдал коренными пороками, так как он создал новую породу людей — мятежного «человека массы». Теперь эти восставшие массы угрожают тем самым принципам, которым они обязаны жизнью. Если эта порода людей будет хозяйничать в Европе, через каких- нибудь 30 лет Европа вернется к варварству. Наш правовой строй и вся наша техника исчезнут с лица земли так же легко, как и многие достижения былых веков и культур. Вся жизнь оскудеет и увянет. Сегодняшнее изобилие возможностей сменится всеобщим недостатком; это будет подлинный упадок и закат. Ибо восстание масс — то самое, что Вальтер Ратенау назвал «вертикальным вторжением варварства». [...]
Кто же этот «человек массы», который пришел теперь к власти в общественной жизни, и в политической, и в не
264


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
политической? Почему он таков, каков он есть, иначе говоря, откуда он взялся?
Попробуем дать общий ответ на оба вопроса, так как они тесно связаны друг с другом. Человек, который сегодня хочет руководить жизнью Европы, очень отличается от вождей XIX в., родившего его самого. Прозорливые умы уже в 1820, 1850 и 1880 гг. при помощи чисто априорного мышления сумели предвидеть серьезность нынешнего положения. «Массы двинулись вперед!» — заявил Гегель апокалиптическим тоном... «Без новой духовной силы наш век — век революций — придет к катастрофе!» — возвестил Огюст Конт... «Я вижу растущий прилив нигилизма!» — крикнул с Энгадинской скалы Ницше. [...]
Неверно, будто историю нельзя предвидеть. Бессчетное число раз она была предсказана. Если бы будущее не открывалось пророкам, его не могли бы понять ни в момент его осуществления, ни позже, когда оно уже стало прошлым. Мысль, что историк — не что иное, как обратная сторона пророка, пронизывает всю философию истории. Конечно, можно предвосхитить только общую схему будущего, но ведь по существу мы не больше того воспринимаем в настоящем и в прошлом. Чтобы видеть целую эпоху, надо смотреть издалека.
Какою представлялась жизнь тому человеку массы, которого XIX век производил все в больших количествах? Прежде всего он ощущал общее материальное улучшение. Никогда раньше средний человек не решал своих экономических проблем с такой легкостью. Наследственные богачи относительно беднели, индустриальные рабочие обращались в пролетариев, а люди среднего калибра с каждым днем расширяли свой экономический горизонт. Каждый день вносил что-то новое и обогащал жизненный стандарт. С каждым днем положение укреплялось, независимость росла. То, что раньше считалось бы особой милостью судьбы и вызывало умиленную благодарность, теперь рассматривалось как законное благо, за которое не благодарят, которого требуют. [...]
Я говорю о фашизме и большевизме только вскользь, отмечая лишь одну их черту — анахронизм. Эта черта, по моему мнению, органически присуща всему тому, что сейчас, видимо, торжествует. Сейчас повсюду торжествует человек массы, и только те течения могут иметь видимый успех, которые проникнуты его духом, выдержаны в его примитивном стиле. Я ограничиваюсь этим и не углубляюсь в исследование внутренней природы того и другого движения,
265


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
как и не пытаюсь решать вечную дилемму революции или эволюции. Самое большее, на что я претендую, — чтобы и революция, и эволюция были историчны, а не анахроничны.
Тема этого исследования политически нейтральна, она лежит в иной сфере, более глубокой, чем политика с ее склоками. Консерваторы не в большей и не в меньшей степени «масса», чем радикалы; разница между ними, которая всегда была очень поверхностной, ничуть не мешает им быть по существу одним и тем же — восставшим «человеком массы».
У Европы нет перспектив, если только судьба ее не попадет в руки людей подлинно современных, проникнутых ощущением истории, сознанием уровня и задач нашей эпохи и отвергающих всякое подобие архаизма и примитивизма. Нам нужно знать подлинную, целостную Историю, чтобы не провалиться в прошлое, а найти выход из него. [...]
При нормальном общественном порядке масса — это те, кто не выступает активно. В этом ее предназначение. Она появилась на свет, чтобы быть пассивной, чтобы кто-то влиял на нее, — направлял, представлял, организовывал — вплоть до того момента, когда она перестает быть массой или по крайней мере захочет этого. Но она появилась на свет не для того, чтобы выполнять все это самой. Она должна подчинить свою жизнь высшему авторитету, представленному отборным меньшинством. Можно спорить о том, из кого состоит меньшинство; но кто бы это ни был, без него бытие человечества утратило бы самую ценную, самую существенную свою долю. В этом не может быть ни малейшего сомнения, хотя Европа в течение целого столетия, подобно страусу, прячет голову под крыло, стараясь не замечать очевидной истины. Это не личное мнение, основанное на отдельных фактах и наблюдениях; это закон «социальной физики», гораздо более непреложный, чем закон Ньютона. В тот день, когда в Европе вновь восторжествует подлинная философия — единственное, что может спасти Европу, — человечество снова поймет, что человек — хочет он этого или нет — самой природой своей призван искать высший авторитет. Если он находит его сам, он — избранный; если нет, он — человек массы и нуждается в руководстве.
Стало быть, когда масса претендует на самочинную деятельность, она тем самым восстает против собственной судьбы, против своего назначения; и так как именно это она сейчас и делает, я и говорю о восстании масс. Ибо единственное, что можно с полным правом и по существу назвать
266


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
восстанием, это неприятие собственной судьбы, восстание против самого себя. [...]
Вспомним роль государства во всех европейских нациях к концу XVIII в. Она была ничтожна. Ранний капитализм и его промышленные организации — в которые впервые победоносно проникла новая техника — дали первый толчок росту общества. Появился новый социальный класс, численностью и силой превосходивший все предыдущие: буржуазия. Он обладал одним важным качеством — практическим смыслом. Он знал толк в организации, обладал дисциплиной и методичностью в работе, умел вести «государственный корабль». Эта метафора — изобретение самой буржуазии, которая ощущала самое себя как океан, могучий и чреватый бурями. Вначале корабль был миниатюрен: всего было понемногу — и солдат, и чиновников, и денег. Его сколотили еще в средние века люди, совсем не похожие на буржуазию, — дворяне. Эта порода отличалась поразительной храбростью, даром управления и чувством ответственности. Им современные государства Европы обязаны своим существованием. Но при всей этой одаренности дворянам всегда не хватало одного — головы. Они обладали ограниченным умом, сентиментальностью, инстинктом, интуицией, словом, были «иррациональны». Поэтому они не могли развить технику — для этого необходима рационализация. Они не могли выдумать пороха — это слишком кропотливо и скучно. Сами не способные к созданию нового оружия, они допустили, чтобы горожане — буржуазия — обзавелись порохом (привозя его с Востока или еще откуда-то); и тогда горожане автоматически выиграли войну у благородных дворян, рыцарей, которые были так закованы в железо, что едва передвигались. Рыцарям в голову не приходило, что вечный секрет победы не столько в методах обороны, сколько в оружии нападения — секрет, снова раскрытый Наполеоном.
Государство — прежде всего техника, техника общественного порядка и администрации. «Старый режим» конца XVIII в. располагал очень слабым государственным аппаратом, который не мог противостоять напиравшим со всех сторон волнам социальной революции. Несоответствие между силой государства и силой общества было настолько велико, что по сравнению с империей Карла Великого государство XVIII в. представляется нам выродившимся. Несомненно, империя Каролингов располагала несравненно меньшими средствами, чем королевство Людовика XVI, но, с другой стороны, общество эпохи Каролингов было совершенно бессильно. Громадная разница между силой общества
267


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
и силой государства была причиной ряда революций вплоть до 1848. [...]
В наше время государство стало могучей, страшной машиной, которая благодаря обилию и точности своих средств работает с изумительной эффективностью. Эта машина помещается в самом центре общества; достаточно нажать кнопку, чтобы чудовищные государственные рычаги пришли в ход, захватывая и подчиняя себе все части социального тела.
Современное государство — наиболее очевидный и общеизвестный продукт цивилизации. Крайне интересно и поучительно проследить отношение человека массы к государству. Он видит государство, изумляется ему, знает, что это оно охраняет его собственную жизнь, но не отдает себе отчета в том, что это — человеческое творение, что оно создано известными людьми и держится на известных ценных свойствах и качествах, которыми люди вчера еще обладали, но завтра могут не обладать. С другой стороны, человек массы видит в государстве анонимную силу и, так как он чувствует себя тоже анонимом, считает государство как бы «своим». Представим себе, что в общественной жизни страны возникают затруднения, конфликт, проблема; человек массы будет склонен потребовать, чтобы государство немедленно вмешалось и разрешило проблему непосредственно, пустив в ход свои огромные, непреодолимые средства.
Вот величайшая опасность, угрожающая сейчас цивилизации: подчинение всей жизни государству, вмешательство его во все области, поглощение всей общественной спонтанной инициативы государственной властью, а значит, уничтожение исторической самодеятельности общества, которое в конечном счете поддерживает, питает и движет судьбы человечества. Массы знают, что, когда им что-либо не понравится или чего-нибудь сильно захочется, они могут достигнуть всего без усилий и сомнений, без борьбы и риска; им достаточно нажать кнопку, и чудодейственная машина государства тотчас сделает, что нужно. Эта легкая возможность всегда представляет для масс сильное искушение. Масса говорит себе: «Государство — это я», но это полное заблуждение. Г осударство тождественно с массой только в том смысле, в каком два человека равны между собой, потому что они оба — не Петры. Сегодняшнее государство и массы совпадают только в том, что оба они безымянны. Но человек массы действительно верит, что он — государство, и все больше стремится под всякими предлогами пустить государственную машину в ход, чтобы подавлять творческое меньшинство,
268


ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ
которое ему мешает всюду, во всех областях жизни — в политике, в науке, в индустрии.
Это стремление кончится плохо. Творческие стремления общества будут все больше подавляться вмешательством государства; новые семена не смогут приносить плодов. Общество будет принуждено жить для государства, человек — для правительственной машины. И так как само государство в конце концов только машина, существование и поддержание которой зависит от живой силы машиниста, то, высосав все соки из общества, обескровленное, оно само умрет смертью ржавой машины, более отвратительной, чем смерть живого существа. [...]
Печатается по: Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии. 1989. №3. С. 119—126, 130, 133—137, 150, 153 — 154; №4.
С. 122—124.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Ortega у Gasset. La rebelion de las masas. Md., 1930; Idem. Obras completas. T. 1—6. Md., 1957—1958.


Ясперс Карл
(1883—1969) — один из основателей экзистенциализма, политический мыслитель и публицист. Большую популярность приобрел в кругах либеральной интеллигенции ФРГ после разгрома фашизма. На протяжении всего послевоенного времени Ясперс активно обращается к важнейшим проблемам общественного и политического развития Западной Германии. Программное сочинение Ясперса «Истоки истории и ее цель» (1949) посвящено проблеме единства человеческой истории. По мнению Ясперса, единство не может обрести реальность ни в правильном мироустройстве, ни в открытом взаимопонимании и согласии. Единство — бесконечно далекая точка соотнесения, одновременно истоки и цель. Продвигаясь сквозь мировую историю, человечество приближается к основам подлинной истории, где возможно единение. На этом этапе взаимоотношения людей должны строиться на достойных человека принципах и началах, главным из которых является свобода. Публикуемый текст из данного сочинения выражает политическое кредо философа — его понимание роли и значения свободы, демократии, правового государства, гуманно устроенного общества. Другая крупная работа — «Куда движется ФРГ?» (1966) отражает опасения мыслителя за судьбу демократии в связи с «окостенением» политических партий, бюрократизацией административного аппарата, активизацией неофашизма и т. д. Выступая в защиту прав и интересов народа, Ясперс говорит о необходимости привлекать народ к участию в политической жизни, развивать его политическое самосознание. Место Ясперса в развитии мировой политической мысли определяется глубокой разработкой проблем власти, политической свободы, демократии, поисками взаимопонимания между различными культурами, народами, верованиями. (Текст подобран Р. И. Соколовой.)
270


ЯСПЕРС КАРЛ
ИСТОКИ ИСТОРИИ И ЕЕ ЦЕЛЬ
[...] Свобода возникает только с изменением человека. Ее нельзя создать посредством институтов, насильственно введенных в сообщество не претерпевших изменения людей; она связана с характером коммуникации, связей и общения между готовыми измениться людьми. Поэтому-то свобода как таковая не может быть запланирована, но люди при правильной постановке и решении конкретных задач сообща обретают свободу.
Привести людей к свободе — значит привести их в такое состояние, когда они в диалоге будут открываться друг перед другом. Однако это еще не будет освобождением от обмана. Не будет, если при этом останутся какие-то невысказанные задние мысли, если сохранятся резервы, которые приберегают, внутренне прерывая связь с собеседником, если в высказывании по существу кроется попытка что-либо утаить, солгать или схитрить. Подлинное общение чистосердечно и откровенно. Истина рождается лишь в полной обоюдной открытости.
С истиной, а тем самым и со свободой несовместимо как спокойное обывательское существование в рамках принятых условий, так и подчинение диктаторской власти, когда для всех существует лишь одно установленное мировоззрение и высказывать свои мысли можно лишь соответствующими фразами, которые проникают даже в частные письма; столь же несовместим с истиной и свободой фанатический пафос, с которым агрессивно и обидно для других декларируется обладание истиной и который по существу направлен лишь на то, чтобы унизить других. При таком фанатическом акцентировании истины ее неполнота проявляется именно в неполноте общения.
В действительности же окончательной абсолютной истиной не обладает никто. Искать истину означает постоянно быть готовым к коммуникации и ждать этой готовности от других. [...]
Теоретически размышляя о желаемом и разумном, мы легко забываем о главной реальности, о власти, которая повседневно, хотя и в скрытой форме, присутствует в нашей жизни. Обойти власть нельзя. Однако если нет такого человеческого существования, где бы в качестве неизбежной реальности не присутствовала власть независимо от того,
271


ЯСПЕРС КАРЛ
осознает ли это каждый отдельный человек или нет, если власть как таковая есть зло, то возникает вопрос: как ввести власть в действительно необходимые рамки, как превратить ее в средство обеспечения порядка, действующего до того предела, вне которого ей уже почти незачем выступать? Другими словами, как устранить присущее власти зло?
Ответ на эти вопросы дает идущая в истории с незапамятных времен борьба между законностью и насилием. Справедливость должна быть осуществлена законом, на основе некоего идеального закона, на основе естественного права. Однако этот идеальный закон обретает свое реальное воплощение лишь в качестве исторического закона общества, которое создает для себя законы и повинуется им. Свобода человека начинается с того момента, когда в государстве, в котором он живет, вступают в действие принятые законы.
Такая свобода называется политической свободой. Государство, в котором действует свобода, основанная на законах, называется правовым государством. Правовым государством является такое, в котором законы принимаются и подвергаются изменению только законным путем. В демократических государствах — это воля народа, его деятельность или участие, выраженные прямо или косвенно через его периодически избираемых путем свободных выборов представителей, облеченных его доверием. Говоря о политической свободе, мы имеем в виду свободу народа, которая является внутренней свободой его политического состояния. Внешняя свобода государства может сочетаться с внутренней деспотичностью и несвободой. Внешняя несвобода государства обычно, хотя и не всегда, влечет за собой вместе с утратой суверенитета внутреннюю несвободу. [...] Сила внутриполитической свободы изначально вырастает, правда, только из политического самовоспитания народа, конституирующего себя в качестве политической нации. [...]
Все это звучит очень просто: создается впечатление, будто людям достаточно проявить должное понимание и добрую волю, чтобы в силу естественного права и проистекающей из него законности жить в условиях идеальной свободы. Однако, во-первых, право всегда конкретно для каждого данного исторического положения — именно поэтому законы меняются в соответствии с изменившимися условиями. Во-вторых, необходимо обуздывать власть, всегда готовую нарушить закон, — отсюда основанное на законе насилие, направленное против преступления. [...]
В условиях законности царят непосредственность, свобода и покой. В условиях насилия царят молчание и скрыт¬
272


ЯСПЕРС КАРЛ
ность, принуждение и неспокойствие. В правовом государстве господствует доверие, в государстве насилия — всеобщее недоверие друг к другу.
Доверию нужна твердая опора, несокрушимая основа, нечто настолько вызывающее всеобщее уважение, что любой нарушитель без какого бы то ни было затруднения может быть объявлен преступником и изгнан из общества. Подобная несокрушимость доверия именуется легитимностью. [...]
Основу легитимности Ферреро ‘, например, видит в наследственном праве монархов или в завоевании большинства голосов на всенародных выборах. Носитель законной, легитимной власти может править безбоязненно, опираясь на согласие народа. Властитель, не опирающийся на законность, испытывает страх перед народом, осуществляемое им насилие порождает насилие других, из страха он вынужден прибегать ко всевозрастающему террору, а это в свою очередь ведет к тому, что страх становится преобладающим чувством в данном обществе. Легитимность подобна кудеснику, беспрестанно создающему необходимый порядок с помощью доверия; нелегитимность — это насилие, которое и повсеместно порождает насилие, основанное на недоверии и страхе.
Основа легитимности легко может быть подвергнута критике, показаться сомнительной: так, например, наследственное право можно считать неразумным, ибо оно глупым и бесхарактерным людям также дает законную власть, а избрание большинством голосов — неубедительным, так как оно может быть вызвано ошибкой, случайностью, совершено под влиянием минутного настроения вследствие манипулирования массами. Поэтому легитимности всегда грозит опасность. Рассудок легко может поставить ее под вопрос. Поскольку, однако, выбор может быть только между легитимностью и деспотизмом, легитимность — единственный путь (тем более что на этом пути можно исправить совершенные ошибки), встав на который человек может жить, не испытывая страха. Наша эпоха видит его в выборах и голосовании.
В основах легитимности есть множество недостатков, многое несправедливо и нецелесообразно. Избранные на государственные посты люди могут быть глупцами, законы — несправедливыми и пагубными, их действие возмутительным. Легитимность власти защищает избранных и законы, но не полностью. Новые выборы смещают людей, новые легитимные решения изменяют законы. То обстоятельство, что оба эти акта совершаются законным путем, позволяет
273


ЯСПЕРС КАРЛ
внести необходимое корректирование без применения насилия. Сознание легитимности заставляет мириться с серьезными недостатками во избежание абсолютного зла — террора и страха — при деспотичном режиме. Политическая свобода устанавливается не в результате чисто рассудочных соображений, она связана с легитимностью.
Для того чтобы власть не выродилась во всемогущество, необходима легитимность. Только при наличии легитимности существует свобода, так как легитимность сковывает власть. Там, где исчезает легитимность, уничтожается и свобода. [...]
Свобода единичного человека — при условии, что все люди будут свободны,— возможна лишь в том случае, если она может существовать наряду со свободой для всех остальных. В правовом отношении единичный человек сохраняет сферу своего произвола (негативная свобода), который позволяет ему изолироваться от других. Однако нравственное отношение свободы проявляется именно в открытости взаимного общения, которое раскрывается без принуждения, на основе любви и разума (позитивная свобода).
Лишь при осуществлении позитивной свободы, гарантированной правом на негативную свободу, обретает свой смысл тезис: человек свободен в той мере, в какой он видит свободу вокруг себя, т. е. в той мере, в какой свободны все.
Человек имеет два притязания: во-первых, на защиту от насилия; во-вторых, на значимость своих взглядов и своей воли. Защиту предоставляет ему правовое государство, значимость его взглядам и воле — демократия.
Свобода может быть завоевана только в том случае, если власть преодолевается правом. Свобода борется за власть, которая служит праву. Своей цели она достигает в правовом государстве. Законы имеют одинаковую силу для всех. Изменение законов происходит только правовым путем.
Необходимое применение насилия регулируется законом. Действия полицейской власти могут быть направлены только против правонарушителей и в формах, установленных законом и исключающих произвол. Поэтому нет необходимости в политической полиции. [...]
К нерушимости прав человека как личности присоединяется его право участвовать в жизни общества. Поэтому свобода возможна только при демократии, т. е. при доступном для всех участии в волеизъявлении. Каждый человек в зависимости от уровня его политической зрелости и убедительности его взглядов может рассчитывать на признание. [...]
274


ЯСПЕРС КАРЛ
В демократическом государстве правительство может быть законным путем, без применения насилия свергнуто, изменено в своем составе или подвергнуто различным преобразованиям, и эго в действительности постоянно происходит. В свободном демократическом обществе одни и те же люди не могут длительное время беспрерывно занимать правительственные должности.
Защите отдельного человека от насилия соответствует защита всех от власти отдельного человека. Даже величайшие заслуги перед государством не являются основанием для неприкосновенности власти индивидуума. Человек остается человеком, и даже лучший из людей может стать опасным, если его власть не сдерживается определенными ограничениями. Поэтому несменяемая власть вызывает принципиальное недоверие, и даже тот, кто обладает наибольшей властью, должен, хотя бы на время, отступить после очередных выборов. В этих условиях не может быть непомерного возвеличивания какого-либо государственного деятеля. А тот, кто в сложившейся ситуации беспрекословно передает свою власть другому, становится предметом всеобщей благодарности и уважения. [...]
Свобода требует открытой, ничем не ограниченной дискуссии. Для того чтобы эта дискуссия могла осуществляться в самом широком объеме, на основе полной осведомленности, свобода требует ознакомления со всеми доступными людям сведениями, со всеми данными, с аргументацией мнений всех сторон, причем это требование обращено ко всему населению.
Поэтому необходима свобода прессы, собраний, свобода слова. Можно убеждать, можно заниматься пропагандой, но только в свободной конкуренции. Ограничения возможны лишь во время войны, но и тогда ограничивается лишь сообщение сведений, а не сообщение мнений. Ограничения существуют также в уголовном праве (защита от клеветы, оскорблений и тому подобное).
Каждый человек приходит к решению в ходе совместного обсуждения. Политический противник не становится врагом. Свобода может быть сохранена только при готовности к совместной деятельности даже с противником. В принципе обсуждение вообще не имеет пределов (исключение составляет та ситуация, в которой оказывается замешан преступник). [...]
Политическая свобода есть демократия, но она выступает в исторически обусловленных формах и ступенях. Демократические формы исключают господство массы
275


ЯСПЕРС КАРЛ
(охлократию), которое всегда выступает в союзе с тиранией. Поэтому предпочтение отдается аристократическому слою, который постоянно пополняется из всех слоев населения в зависимости от личной деятельности, заслуг и успехов и в котором народ видит своих представителей. Эта аристократия выступает не как класс или элита. Формирование ее посредством воспитания, проверки ее достоинств и выбора, который лишь в некоторой степени может быть преднамеренным, является условием свободной демократии. Непременное требование демократии состоит в том, чтобы эта элита не фиксировалась и не превращалась тем самым в диктаторское меньшинство. Свободные выборы должны служить проверкой заслуг элиты и подвергать ее постоянному контролю, вследствие чего стоящие у власти лица сменяют друг друга и возвращаются, вновь появляются на политической арене или окончательно покидают ее.
Проведение выборов и формирование политической элиты осуществляют партии. В свободном обществе непреложно существует несколько партий, по крайней мере две. Партия по самому своему понятию и словесному значению есть часть. В свободном обществе притязание партии на то, чтобы быть единственной, исключено. Партия с претензией на тоталитарность противоречит свободе. Победа такой партии уничтожает свободу. Поэтому свободные партии хотят, чтобы наряду с ними существовали другие партии. Они отнюдь не стремятся искоренить их. Побежденные в данный момент партии переходят в оппозицию, но несут при этом свою долю ответственности за целое. Они действуют в соответствии с гем, что в какой-то момент при иных результатах выборов они в свою очередь окажутся у власти. Наличие влиятельной оппозиции является обязательным признаком свободного общества.
С техникой демократии связан демократический образ жизни. Отсутствие одного признака означало бы исчезновение другого. Состояние политической свободы может быть сохранено только в том случае, если в массе населения постоянно живо сознание свободы, если оно всегда направлено на все реалии этой свободы и люди заботятся о том, чтобы сохранить ее. Известно, какой ценой была завоевана эта свобода: как в ходе исторического процесса, так и в самовоспитании народа в целом.
Политическая свобода должна создавать возможность для всех остальных свобод человека. Политика направлена на осуществление целей общественного порядка в качестве основы, а не в качестве конечной цели человеческой жизни.
276


ЯСПЕРС КАРЛ
Поэтому политической свободе одновременно присущи два момента: страстное стремление к свободе и трезвость в оценке непосредственно стоящих перед ней целей. Для того чтобы общественный строй мог предоставить человеку наибольшую свободу, правовой порядок должен быть ограничен существенно необходимым. Политика свободы становится нечистой, если в ней отводится место и другим мотивам.
Признаком политической свободы является отделение политики от мировоззрения. По мере роста свободы из политической сферы устраняется религиозная (конфессиональная) и мировоззренческая борьба. [...]
В политике речь идет о том, что в одинаковой степени важно для всех людей,— о независимых от содержания веры интересах существования, настолько понятных всем людям, что с помощью порядка, права и договора они могут удовлетворить взаимные требования. Возникает вопрос, где же выступает то, что не является общим для всех людей: мировоззрение, исторически сложившаяся вера, все те специфические тенденции, которым необходима своя сфера действия. Здесь общим для всех является лишь то, чтобы такая сфера для них существовала.
Человеку свойственно считать свой образ жизни единственно правильным, ощущать каждое существование, не похожее на его собственное, как упрек, как посягательство на свои права, ненавидеть его. А это ведет к стремлению навязать собственные представления другим и, если это возможно, формировать в соответствии с ним весь мир. Политика, в основе которой лежат тенденции такого рода, стоит на пути к насилию, увеличивает насилие. Она стремится не к тому, чтобы выслушать противника или вести с ним переговоры — разве только для видимости, — она подчиняет его.
Политика же, источником которой является стремление человека к свободе, преодолевает свои неправомерные импульсы и удовлетворяется скромной целью. Она ограничивается интересами существования, стремясь предоставить людям все доступные им возможности, если только они не идут вразрез с тем, что жизненно необходимо всем. Эта политика терпима по отношению ко всем, за исключением тех, кто своей нетерпимостью способствует утверждению насилия. И направлена демократическая политика на постоянное уменьшение насилия.
Подобная политика основана на такой вере, смыслом и целью которой является свобода. Вера может быть бесконечно разнообразной по своему содержанию, однако общим
277


ЯСПЕРС КАРЛ
для верующих является глубокая серьезность в понимании необходимой справедливости и законности условий и процессов в человеческом обществе. Лишь верующие люди способны на величие в смирении, лишь они надежны в нравственном аспекте своей политической деятельности.
Поскольку политика касается жизни человека как бы на ее низшем уровне, на уровне человеческого существования в мире, — от нее, правда, зависит все остальное, отсюда и чувство ответственности, и страстность в политической деятельности, — однако непосредственно она не касается высоких проблем внутренней свободы человека, вопросов его веры и духовной жизни. Она лишь создает условия для них.
Остановимся на примере. [...] Научный марксизм дал чрезвычайно плодотворный метод познания, однако в качестве абсолютизированного тотального учения в области философии истории и социологии он превратился в заблуждение — что может быть научно доказано, — в мировоззрение, предающееся фантазиям. Обобществление средств производства на крупных предприятиях для того, чтобы устранить присвоение частными лицами прибавочной стоимости, — это политическая цель, к которой можно стремиться, признавая ее справедливой, и не будучи правоверным марксистом.
Принципы веры в качестве путеводной нити политики приносят вред делу свободы. Ибо претензия на исключительное обладание истиной ведет к тотальности, а тем самым к диктатуре и к уничтожению свободы. В условиях политической свободы складывается инстинктивное недоверие к мировоззренческим партиям, которые тем самым фактически теряют свое влияние. [...]
Сохранение свободы предполагает наличие этоса, духа совместной жизни, который становится как бы самим собой разумеющимся свойством человеческой натуры; это — понимание форм и законов, естественная гуманность в общении, внимание и готовность помочь, уважение к правам других, постоянная готовность пойти на компромисс в житейских вопросах, отказ от насилия над группами меньшинства. В рамках такого этоса все партии, действующие в условиях свободы, единодушны. Даже консерваторы и либералы солидарны в своей верности этим объединяющим их общим принципам.
Свобода гарантируется писаной или неписаной конституцией. Однако нет такого абсолютно надежного механизма, который мог бы гарантировать наличие свободы. Поэтому в свободном обществе всегда ощущается забота, направленная на то, чтобы сохранить в неприкосновенности наиболее
278


ЯСПЕРС КАРЛ
для него существенное, самое свободу, права человека, правовое государство, оградить их от посягательств и от временно пребывающей у власти партии большинства. Необходимы такие институты, которые начинают действовать, если избранное на основе большинства голосов правительство на мгновение забывает об основных требованиях всеобщей политической свободы (сюда относятся принятие повторных решений через определенное, достаточное для пересмотра вопроса время, плебисцит, заседания суда, устанавливающие конституционность принятых решений). Не абстрактная абсолютная значимость демократических методов и не механическое большинство как таковое являются во всех случаях надежным средством для выражения действительной, подлинной воли народа. Если в большинстве случаев эти демократические методы эффективны, то иногда возникает необходимость поставить их в определенные границы, но это допустимо тогда, и только тогда, когда опасность грозит правам человека и самой свободе. В этих случаях, в этих пограничных ситуациях следует жертвовать принципами во имя спасения самих принципов. [...]
Нет такой окончательной стадии демократии и политической свободы, которой все были бы довольны. Постоянно возникают конфликты, когда индивидуум испытывает ограничения, выходя за пределы гарантированных, равных для всех возможностей, когда сдерживается свободная конкуренция, разве что только это происходит для предотвращения явной несправедливости, когда не принимается во внимание неравенство природных способностей и заслуг людей, когда многие граждане не обнаруживают в законах государства ту справедливость, которую они уже положили в основу в сфере своего непосредственного существования. [...]
Воля к справедливости никогда не бывает полностью удовлетворена. Но когда под угрозой политическая свобода, приходится мириться со многим. Политическая свобода всегда достигается ценой чего-то, и часто ценой отказа от важных преимуществ личного характера, ценой смирения и терпения. [...]
Свобода, особенно если она внезапно предоставляется народу, не подготовленному самовоспитанием, может не только привести к охлократии и в конечном счете к тирании, но уже до этого способствовать переходу власти в руки случайно возникшей клики, поскольку люди по существу не знают, за что они отдают свои голоса. [...]
Нет другого пути к свободе, кроме того, на который указывает воля всего народа. Только при полном презрении
279


ЯСПЕРС КАРЛ
ко всем людям, за исключением самого себя и своих друзей, можно предпочесть путь тирании. Этот путь ведет к самоназна- чению отдельных групп, призванных якобы господствовать над рабами, неспособными определить свою судьбу и нуждающимися в опеке; взгляды этих рабов формируются пропагандой, а горизонт суживается искусственными заслонами. В лучшем случае это волею судьбы может привести к мягкой диктатуре.
К народу обращаются оба — и демократ, и тиран. Мир вступил в век, когда тот, кто хочет править народом, должен произносить определенные фразы. К народу обращается как тот демагог, замышляющий преступление и обман, так и тот, чьи намерения благородны, кто служит свободе. Кто из них преуспеет, может решить только народ. Тем самым он предрешает и свою собственную судьбу.
Однако если это окончательное решение и надлежит вынести народу, то необходимо сделать все возможное, чтобы помочь ему принять правильное решение. Тирания изобретает такие методы, которые в оглушительном грохоте избирательной кампании создают видимость волеизъявления народа, методы, с помощью которых люди многое узнают (чтобы служить пригодным орудием политической борьбы), но остаются неспособными вынести собственное суждение. Напротив, демократия, поскольку исход выборов остался ее единственным законным средством, пытается сделать выборы истинным выражением подлинной, не подверженной изменениям воли народа.
Единственно действенное средство для этого — приобщать всех людей к знанию, пробуждать их волю, чтобы они научились, размышЛяя, постепенно осознавать ее. Людей отнюдь не следует учить, как в школе, только техническим приемам и навыкам (если они научатся только этому, то превратятся лишь в орудия рабства, способные выполнять фашистские требования: верить, повиноваться, сражаться). Для того чтобы выносить самостоятельное суждение, нам, людям, необходимо научиться критически мыслить и понимать, необходим мир истории и философии. В процессе постоянного роста образования надо поднять все население на более высокий уровень, вести его от частичного знания к полному, чтобы каждый человек поднялся над догмой и вознесся к свободе. [...]
Второй путь — практическое самовоспитание народа посредством участия большинства в решении конкретных задач. Поэтому для развития демократического этоса необходимо свободное и ответственное за свои действия коммунальное управление.
280


ЯСПЕРС КАРЛ
Только то, чему люди учатся в своей повседневной практике, то, что они постоянно совершают в узкой сфере своей жизни, может сделать их достаточно зрелыми для демократической деятельности во все больших масштабах.
Третий путь — организация самой избирательной кампании. [...] Решающим фактором сохранения свободы и законности, устранения деспотизма и террора являются подлинные выборы. Признаком деспотизма служит устранение подлинных выборов, замена их видимостью выборов, посредством которых деспотизм как будто отдает должное укоренившемуся в наше время стремлению к свободе. Устранение подлинных выборов напоминает казни королей в прошлом; теперь казнь совершается над народным суверенитетом. Уничтожение истоков легитимности сразу влечет за собой чудовищное насилие и уничтожение свободы. [...]
Обращаясь к событиям Французской революции, Ток- виль2 глубоко проник в смысл того, во что обращается подчинение большинству. Во всех тех случаях, когда преклонялись перед человеческим разумом, выказывали безграничное доверие его всемогуществу, его праву на любое преобразование законов, институтов и нравов. Это было по существу не столько преклонением перед разумом человеческим, сколько перед своим собственным. [...]
Если, однако, народ действительно не хочет свободы, права, демократии? Это представляется нам невозможным при ясном понимании народом своих подлинных желаний, мыслимых лишь в затуманенном лишениями и страстями сознании.
В этом пункте и заключается постоянная неустойчивость свободы. Необходимо, чтобы о сохранении свободы заботились все. Ибо свобода — самое драгоценное благо; оно никогда не приходит само собой, не сохраняется автоматически. Сохранить свободу можно лишь там, где она осознана и где ощущается ответственность за нее.
Свобода всегда подвергается нападению и поэтому всегда в опасности. Там, где эта опасность более не ощущается, свобода уже почти утрачена. [...]
Политическому идеалу свободы, как и любому идеалу вообще, противостоят важные моменты реальности, в которой свобода якобы оказалась невозможной. Между тем сама свобода человека является тем источником, из которого в опыте могла бы возникнуть та реальность, которая на основании прежнего опыта считалась невозможной. [...]
Решающим признаком свободного состояния является вера в свободу. Достаточно даже того, что мы пытаемся
281


ЯСПЕРС КАРЛ
приблизиться к идеалу политической свободы и что эти попытки, пусть даже далеко не полностью, удаются. Из этого-то и возникает надежда на будущее.
Печатается по: Ясперс К. Цель — свобода//Новое время. 1990. № 5. С. 34 — 37.
КУДА ДВИЖЕТСЯ ФРГ?
Факты. Опасности. Шансы
Если народ абсолютно лишен политического воспитания посредством открытой идейной борьбы партий, то большинство склоняется к сохранению уже привычного. [...] Политика как таковая, большая политика и общность судьбы на пути к свободе не проникают в сознание народа. Смысл демократической оппозиции заключается в оживлении политической жизни посредством споров, контроля, готовности, несмотря на различные цели, самой взять на себя правительственную ответственность и показать себя в этом качестве с хорошей стороны. Правительство и оппозиция, хотя и борются между собой за власть, стоят на общей почве единых государственных интересов.
Если оппозицию не признают как творческую силу, необходимую для государства, то она является противником, которого оценивают отрицательно, как врага государства, и поэтому, собственно, считают недостойным. Если оппозиция не имеет собственных продуманных и увлекающих народ целей и путей, она уподобляется правящей партии. Для потерпевших поражение партийных деятелей речь идет уже не о важных политических делах, а только о том, чтобы самим войти в правительство, неважно благодаря чему и как.
С прекращением деятельности оппозиции как безусловно необходимого фактора формирования политической воли в государстве демократическая свобода перестает существовать, так как приостанавливается политическая борьба в сознании народа. [...]
В результате того, что не сложилось ни творческой оппозиции, ни ансамбля борющихся на общей почве правительства и оппозиции, появилась тенденция к образованию большой коалиции, или всепартийного правительства. Если дело дойдет до этого, мнимая демократия полностью исчез-
282


ЯСПЕРС КАРЛ
нег в авторитарном правительстве олигархии партий, ответственность за которое отныне будут нести все, т. е. никто. К чему это приведет, пожалуй, никто не предполагает. Те, кто действует, исходя из таких тенденций, не представляют себе последствий.
А последствия будут таковы. Партии интересуются только своими делами. У них общий интерес — господство. Как оно осуществляется и к чему ведет — все больше покрывается тайной. Отсутствует оппозиция и контроль. Внутренняя борьба — это интриги. Политической концепции нет, тем более что предпочтение отдается не государственным интересам народа, а интересам самой олигархии. [...] Она создает авторитарное правительство с помощью меньшинства граждан, которые сами объявили себя политическими деятелями. Это сплоченное меньшинство господствует над подавляющим большинством народа. [...]
Демократия означает самовоспитание и информирование народа. Он учится думать, он знает, что происходит, он выносит суждения. Демократия постоянно способствует процессу просвещения народа. Олигархия партий, напротив, означает пренебрежение к народу. Она склоняется к тому, чтобы лишить народ информации. Пусть уж он лучше остается темным. Народу не нужно знать цели, которые ставит перед собой олигархия, если они вообще есть у нее. Вместо этого ему можно преподносить возбуждающие фразы, общие выражения, замысловатые требования морального характера и тому подобное. Народ постоянно находится в состоянии пассивности под влиянием своих привычек, эмоций, своих непроверенных случайных мнений.
Олигархия партий не сознает своей наглости. Больше того, она требует уважения к себе, к лицам, занимающим в данный момент посты канцлера, министров, президента. Ведь все мы, рассуждают они, — представители народа, мы же не можем быть наглыми. Мы стали святыми, потому что избраны народом. Кто оскорбит нас, тот оскорбит народ. Благодаря занимаемым постам мы пользуемся полагающимися нам властью и славой. [...]
Главное состоит в том, чтобы видеть побуждения непосредственных участников событий и всего народа, поскольку эти побуждения проистекают из свободы. Лишь в них мы усматриваем причину несчастья. [...] Безопасность в условиях демократии имеет элементарные пределы. Она существует до тех пор, пока, если нет единства, действует принцип большинства. Насилие может быть исключено только в том случае, если меньшинство примирится с большинством в надежде
283


ЯСПЕРС КАРЛ
путем последующего убеждения изменить последнее. Без принципа большинства нет активно функционирующей демократии.
Но что, если при этом большинство само ликвидирует демократию, принцип большинства? Если большинство передает неограниченную власть меньшинству, называющему себя авангардом, элитой, партией? Если большинство ликвидирует основные права, которые, согласно нашей конституции, не подлежат никаким изменениям? Если посредством свободы голосования уничтожается сама свобода?
Если ликвидируется республиканский путь развития, если политика в полном смысле этого слова прекращается, то остается самоотречение от демократической республики [...] или гражданская война. [...]
Со времен веками существовавшего сословного государства у народа остались привычки, которые сильны еще и сегодня: уважение к правительству как таковому, каким бы оно ни было; потребность почитать государство в лице представительных политиков взамен кайзера; верноподданность по отношению к власти, кем бы она ни олицетворялась, вплоть до последнего чиновника государственного учреждения; готовность к слепому почитанию; вера в то, что правительство сделает все, что надо. Верноподданные рассуждают так: нам не стоит беспокоиться за правительство, оно позаботится о нашем благополучии и о нашей безопасности в мире; мы горды тем, что живем в могучем государстве и можем предъявлять загранице справедливые и солидные требования. [...] Короче говоря, общественное сознание у нас часто представляет собой сознание верноподданности, а не демократическое сознание свободного гражданина. Правда, в тех случаях, когда не следует бояться последствий, верноподданный ворчит, но он остается послушным, уважительным и ничего не предпринимает. [...]
Нынешнее положение характеризуется тем, что крайне мало людей, способных и готовых взять на себя ответственность в больших масштабах. Каждый стремится укрыться за чьей-либо спиной, не хочет ни за что отвечать, не отваживается поступать в соответствии с собственными принципами, со всей серьезностью принимать решения: таков уж я есть, иначе не могу и готов нести за это ответственность. Люди, занимающие руководящее положение, уклоняются от выполнения более высоких задач, имеющих жизненно важное значение ведь с политической точки зрения это означало бы взять на себя руководство и ответственность. В результате вакуум заполняется людьми, которые думают, возможно
284


ЯСПЕРС КАРЛ
даже не отдавая себе в этом отчета, что способны справиться с такой задачей. В этой непоколебимой, но фактически необоснованной самоуверенности их поддерживают беспомощные верноподданные. Когда совершенно отсутствует и не допускается личная ответственность граждан, они — признавая это или нет — хотят послушания. Таким образом прокладывается путь к авторитарному господству, а затем — к диктатуре.
Вследствие всего этого политическое мышление как населения, так и правящих кругов парализуется. Правящие круги пустили политику на самотек; ничего не предпринимая, они занимаются болтовней, терпят все, что сваливается на них, и не делают из этого никаких выводов. Они не действуют, поскольку имеют перед собой лишь мнимые цели, которые нереальны и не волнуют их. Правительство превращается в бюрократическую администрацию. Бюрократы же не могут осуществлять политику или изменить ее. Люди, находящиеся у власти, манипулируют постановлениями парламента и специально ассигнованными средствами, чтобы обеспечить себе голоса избирателей. [...]
Уменьшается политический контроль. Оппозиционные партии приспосабливаются к обстановке. Они борются не за контроль над правительством, а за то, чтобы разделять власть. Следственные комитеты являются редкостью. Невозможно избавиться от впечатления, что они созданы скорее для оказания поддержки олигархии партий, чем для полного вскрытия неблаговидных фактов в интересах народа. Никто серьезно не относится к праву контроля, осуществляемого парламентом. [...]
Усиливаются попытки все засекретить, тем самым ослабевает стремление к правде, надежность права. Жажда власти может неограниченно расти за ширмой секретности. Все чаще происходят акты произвола властей. Развивается чуждое свободе интриганство. Усиливается тенденция к осуществлению цензуры в интересах авторитарной политической власти. Она уже проявляется в косвенных мерах. [...]
О приближении диктатуры свидетельствуют тенденции к дискредитации свободного духа. Встает вопрос: не замирают ли у нас вообще воспитание, просвещение, научно-исследовательская работа, духовная жизнь, не снижается ли инициатива? Нехватка творческих сил всячески скрывается. Люди достигают чего-то в жизни благодаря не столько своему уму и характеру, сколько посредством связей. У нас призывают к развитию личности, но делают все для того, чтобы она не развивалась и не могла проявить себя. Отсюда
285


ЯСПЕРС КАРЛ
проистекают бессилие и отсутствие размаха жизни, энергия которой либо обращена в простой труд, либо впустую растрачивается на болтовню, требования, ругань, успокоения. Деятельность на предприятиях и преходящие, быстро забываемые акции проводятся без веры. В итоге массы людей подготавливаются к установлению государства диктатуры и даже стремятся к ней. [...]
Сравним вильгельмовское и веймарское государства. В империи Вильгельма3 не велось никакой серьезной борьбы против государственного строя. Правда, социал-демократы и центристы хотели парламентской демократии в условиях конституционной монархии. Мыслящие политики, подобно Максу Веберу, понимали слабость и даже смертельную опасность рейха, политика которого делалась назначенными чиновниками, а не людьми с задатками государственных руководителей; такие руководители вырастают только в реальной политической борьбе, но таковой не было. Макс Вебер жаловался на ужасающее превосходство западных государственных деятелей над немецкими чиновниками. Виной всему была якобы «система».
В Веймарской республике государство не пользовалось уважением. Значительная часть народа и рейхсвер были его врагами. Их влекло к другому государству — к антидемократическому германскому рейху и к кайзеровской монархии. Напряженность в самом государстве ослабила его, так как внутренние силы были против него. Ведь это государство воспринималось как следствие поражения 1918 г. Им нельзя было гордиться, его презирали. Демократические силы не выдвинули выдающихся деятелей и не проявили энтузиазма в отношении политической свободы и связанной с этим ответственности; больше того, они показали, что являются лишь представителями определенных интересов, и были мелочными в спорах о ничтожных вещах, не продемонстрировав никакого морально-политического достоинства. Такое положение привело к установлению господства национал- социализма. [...]
Во время первой мировой войны образовались отечественная партия и партия свободы. Отечественная партия победила, она предотвратила возможность своевременно заключить мир (который называли «отказом от мира») и привела к крупному поражению. В веймарский период, после того как была предпринята инспирированная партией свободы попытка изменить характер государства, идеология националистической отечественной партии превратилась
286


ЯСПЕРС КАРЛ
в антигосударственную и привела к национал-социализму.
[...]
То, что происходит на нашем пути к диктатуре, но что еще можно предотвратить, однажды, с введением чрезвычайных законов, станет свершившимся фактом. Как Гитлер в свое время понял, что он может прийти к власти в Германии только законным путем, а получив эту власть, ликвидировать всякую законность, точно так же с помощью чрезвычайных законов поступит и диктатура. [...]
Сила жестокого, противоречащего свободе стремления к власти заключается в фанатизме и магии экстремизма, в готовности поставить на карту все, в уверенности в победе, в недопустимом упрощении, парализации движения как такового, в нехватке чувства меры и способности задумываться, в методе шантажа, в умении использовать слабость противника, в ненависти ко всему либеральному, гуманному, свободному, к человеку как человеку.
Слабость либерализма — в доверии к происходящему, к разуму, который, дескать, пробьет себе дорогу, в ожидании, в склонности к компромиссам даже там, где никакой компромисс уже невозможен, в нерешительности и медлительности, в отсутствии готовности действовать со всей энергией. У него нет постоянной готовности отстаивать политическую и личную свободу, которая находится под угрозой. Привычка к имеющейся свободе, которую как таковую уже не воспринимают разумом, порождает пассивность, ведет к ослаблению чувства ответственности за свободу. Сознание опасности притупляется. Вина за все это лежит частично на демократическом обществе, члены которого предают сами себя, так как не понимают смысла республиканской свободы, не готовы на жертвы и не имеют смелости пойти на все ради свободы. Поэтому побеждают те, которые хотят все или ничего, хотят фанатически и готовы умереть за это.
Одна из величайших опасностей кроется в терпении верноподданных, довольных своим бытием, пока они получают свою долю благосостояния. Они не сознают своей ответственности за политику, они покорны. Вначале они мирятся с едва заметными оковами, а в конце концов оказываются в застенке, из которого уже нет выхода. Всегда найдутся жестокие, энергичные, сообразительные люди, а также и те, кто охотно пойдет за ними. [...]
Нужно сейчас, с одной стороны, понять существующие реальности и, с другой — осознать прошлое, из которого мы вышли. Почему стал возможен 1933 год? Это был не
287


ЯСПЕРС КАРЛ
результат какого-то естественного процесса, не мнимая историческая необходимость, а дело рук самих немцев. [...]
Я вовсе не враг партий. Я убежден в том, что демократический режим в государстве невозможен без представительного органа (парламента) и без партий. О партиях написано много книг, в том числе и главным образом французских и английских. Очевидно, что партии различны в разных демократических государствах, есть различие и в общих опасностях, угрожающих им, а также в том, как стремятся устранить эти опасности. [...]
Партии должны быть вплетены в общую политическую ткань, и не одни они играют в ней роль. Я выступаю за развитие таких сил, такой системы и такого контроля, которые ограничат партии и включат их в одно большое политическое целое. Верно, что у меня имеется склонность к аристократизму. Но и она ведь составная часть демократии. Демократия, лишенная способности признавать аристократизм выдающихся людей, теряется в условиях «диктатуры большинства». [...]
Тот факт, что народ учится развивать активность в настоящее время, является гарантией от смертельной опасности, от олигархии партий...
Главная задача состоит в том, чтобы привлечь народ к участию в политической жизни. Если политики заинтересованы в проведении политики свободы, то должны максимально информировать народ, обосновывать ему свои цели, указывать средства и пути и таким образом воспитывать его.
Говорят, что народ должен «созреть», прежде чем ему можно предоставить политическую свободу. Немецкий народ, дескать, еще незрелый. Но ждать нет никакого смысла. Народ должен проявлять себя уже сейчас, иначе он никогда этого не сделает. Скрытого, естественного процесса созревания народа не бывает; только в результате свободных политических акций, организуемых мелкими группами и отдельными лицами, народ начинает понимать то, что для него важно.
Народ созревает для демократии в процессе собственной политической активности. Поэтому предпосылкой демократии являются понимание народом необходимости его широкого участия в политической жизни и его действительное участие в ней, а также доверие к народу — не к такому, каков он есть, а к такому, каким он может стать.
Если хотят утвердить демократию, то единственной мыслью должна быть следующая: каким образом народ сам обеспечит себе возможности или как они ему будут даны,
288


ЯСПЕРС КАРЛ
чтобы он мог проявлять разностороннюю политическую активность и таким образом достичь политической зрелости? Ибо, если народу не позволяют участвовать в политической деятельности, не существует другого способа для его созревания. Политическая зрелость не наступит сама собой.
Печатается по: Ясперс К. Ухабы демократии//Новое время. 1993. № 52. С. 56 — 59.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Г. Ферреро (1871 — 1942) — итальянский социолог, историк и публицист.
2 А. Токвиль (1805—1859) — французский социолог, историк и политический деятель.
3 Вильгельм II (1859—1941) — германский император и прусский король (1888 —1918). Активно способствовал возникновению первой мировой войны. Свергнут Ноябрьской революцией 1918 г.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Jaspers К. Die geistige Situation der Zeit. Berlin; Leipzig, 1932;
Idem. Die Schuldfrage: Ein Beitrag zur deutschen Frage. Zürich,
1946; Idem. Der philosophische Glaube. Zürich, 1948; Idem. Die Atombombe und die Zukunft des Menschen. München, 1962; Idem.
Wohin treibt die Bundesrepublik? Tatsachen. Gefahren. Schansen. München, 1966; Ясперс К. Истоки истории и ее цель. Вып. 1, 2.
М., 1991; Он же. Истоки истории и ее цель. Философская вера. Духовная ситуация эпохи//Смысл и назначение истории. М.,
1991; Он же. Куда движется ФРГ? Факты. Опасности. Шансы.
М., 1969; Он же. Ницше и христианство. М., 1994.
10 Заказ № 3534


Шмитт Карл
(1888— 1987) — немецкий юрист и политолог. Окончил юридический факультет Берлинского университета. Преподавал в высших учебных заведениях Мюнхена, Грейфсва- льда, Берлина. Наиболее значительные его публикации в первый период научной деятельности: «Политическая романтика», «Диктатура», «Политическая теология», «Духовно-историческое положение современного парламентаризма», «Понятие политического» и др. Будучи одним из самых влиятельных юристов Веймарской Германии, Шмитт доказывал необходимость сильного государства и подавления партий, угрожающих конституционному порядку. После установления фашистской диктатуры он переходит на сторону нацистов и до 1936 г. занимает видные посты в партийно-государственной иерархии. Его публикации в противоположность тому, что было написано прежде, отличаются расистской риторикой и сервилизмом по отношению к режиму. В 1936 г. нападки со стороны СС заставляют его уйти со всех официальных постов. Шмитт сосредоточивается на научной и преподавательской работе в качестве профессора Берлинского университета. В этот период им были написаны книги «Левиафан Томаса Гоббса», содержащая скрытую критику нацистского режима, «Порядок больших пространств в праве народов» и «Земля и море», посвященные проблематике международного права. В 1945 г. интернирован союзными войсками, в 1947 г. освобожден. С этого времени и до конца жизни К. Шмитт — «частный ученый». Важные публикации этого периода: «Номос земли в европейском праве народов», «Гамлет или Гекуба», «Политическая теология II». Шмитт исходит из экзистенциального примата политики над всеми другими областями деятельности человека. Он отстаивает децизионизм (от лат. decisio — решение): решение выше нормы, суверен выше закона, чрезвычайное положение важнее нормального со¬
290


ШМИТТ КЛРЛ
стояния. Несмотря на го что Шмитт дискредитировал себя сотрудничеством с нацистами, интерес к его концепциям как в Германии, так и за ее пределами растет. (Текст подобран А. Ф. Филипповым.)
ПОНЯТИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО
Понятие государства предполагает понятие политического. Согласно сегодняшнему словоупотреблению, государство есть политический статус народа, организованного в территориальной замкнутости. Таково предварительное описание, а не определение понятия государства. Но здесь, где речь идет о сущности политического, это определение и не требуется. [...] Государство по смыслу самого слова и по своей исторической явленности есть особого рода состояние народа, именно такое состояние, которое в решающем случае оказывается наиважнейшим (maßgebend), а потому в противоположность многим мыслимым индивидуальным и коллективным статусам это просто статус, статус как таковой. Большего первоначально не скажешь. Оба признака, входящие в это представление: статус и народ, — получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, т. е. политическому, и, если неправильно понимается сущность политического, они становятся непонятными.
Редко можно встретить ясное определение политического. По большей части слово это употребляется лишь негативным образом, в противоположность другим понятиям в таких антитезах, как «политика и хозяйство», «политика и мораль», «политика и право», а в праве это опять-таки антитеза «политика и гражданское право» и т. д. [...] Государство тогда оказывается чем-то политическим, а политическое чем- то государственным, и этот круг в определениях явно неудовлетворителен.
В специальной юридической литературе имеется много такого рода описаний политического, которые, однако, коль скоро они не имеют политически-полемического смысла, могут быть поняты, лишь исходя из практически-технического интереса в юридическом или административном разрешении единичных случаев. [...]
Такого рода определения, отвечающие потребностям правовой практики, ищут в сущности лишь практическое средство для отграничения различных фактических обсто¬
10*
291


ШМИТТ КАРЛ
ятельств, выступающих внутри государства в его правовой практике, но целью этих определений не является общая дефиниция политического как такового. Поэтому они обходятся отсылками к государству или государственному, пока государство и государственные учреждения могут приниматься за нечто само собой разумеющееся и прочное. Понятны, а постольку и научно оправданны также и те общие определения понятия политического, которые не содержат в себе ничего, кроме отсылки 1 к «государству», покуда государство действительно есть четкая, однозначно определенная величина и противостоит негосударственным и именно потому «неполитическим» группам и «неполитическим» вопросам, т. е. пока государство обладает монополией на политическое. [...]
Напротив, приравнивание «государственного к политическому» становится неправильным и начинает вводить в заблуждение, чем больше государство и общество начинают пронизывать друг друга; все вопросы, прежде бывшие государственными, становятся общественными, и наоборот: все дела, прежде бывшие «лишь» общественными, становятся государственными, как это необходимым образом происходит при демократически организованном общественном устройстве (Gemeinwesen). Тогда области, прежде «нейтральные»— религия, культура, образование, хозяйство,— перестают быть «нейтральными» (в смысле негосударственными и неполитическими). В качестве полемического контрпонятия против таких нейтрализаций и деполитизаций важных предметных областей выступает тотальное государство тождественности государства и общества, не безучастное ни к какой предметной области, потенциально всякую предметную область захватывающее. Вследствие этого в нем все, по меньшей мере возможным образом, политично, и отсылка к государству более не в состоянии обосновать специфический различительный признак «политического». [...]
Определить понятие политического можно, лишь обнаружив и установив специфически политические категории. Ведь политическое имеет свои собственные критерии, начинающие своеобразно действовать в противоположность различным, относительно самостоятельным предметным областям человеческого мышления и действования, в особенности в противоположность моральному, эстетическому, экономическому. Поэтому политическое должно заключаться в собственных последних различениях, к которым может быть сведено все в специфическом смысле политическое дей- ствование. Согласимся, что в области морального последние
292


ШМИТТ КАРЛ
различения суть «доброе» и «злое»; в эстетическом — «прекрасное» и «безобразное»; в экономическом — «полезное» и «вредное» или, например, «рентабельное» и «нерентабельное». Вопрос тогда состоит в том, имеется ли также особое, иным различениям, правда, не однородное и не аналогичное, но от них все-таки независимое, самостоятельное и как таковое уже очевидное различение как простой критерий политического и в чем это различение состоит.
Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, — это различение друга и врага. Оно дает определение понятия через критерий, а не через исчерпывающую дефиницию или сообщение его содержания. Поскольку это различение невыводимо из иных критериев, такое различение применительно к политическому аналогично относительно самостоятельным критериям других противоположностей: доброму и злому в моральном, прекрасному и безобразному в эстетическом и т. д. Во всяком случае оно самостоятельно не в том смысле, что здесь есть подлинно новая предметная область, но в том, что его нельзя ни обосновать посредством какой-либо одной из иных указанных противоположностей или же ряда их, ни свести к ним. Если противоположность доброго и злого просто, без дальнейших оговорок не тождественна противоположности прекрасного и безобразного или полезного и вредного и ее непозволительно непосредственно редуцировать к таковым, то тем более непозволительно спутывать или смешивать с одной из этих противоположностей противоположность друга и врага. Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации; это различение может существовать теоретически и практически независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные различения. Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой2, и для существа его довольно и того, что он в особенно интенсивном смысле есть нечто иное и чуждое, так что в экстремальном случае возможны конфликты с ним, которые не могут быть разрешены ни предпринятым заранее установлением всеобщих норм, ни приговором «непричастного» и потому «беспристрастного» третьего .
Возможность правильного познания и понимания, а тем самым и полномочное участие в обсуждении и произнесении
293


ШМИТТ КАРЛ
суждения даются здесь именно и только экзистенциальным участием и причастностью. Экстремальный конфликтный случай могут уладить между собой лишь сами участники; лишь самостоятельно может каждый из них решить, означает ли в данном конкретном случае инобытие чужого отрицание его собственного рода существования, и потому оно [инобытие чужого] отражается или побеждается, дабы сохранен был свой собственный, бытийственный род жизни. В психологической реальности легко напрашивается трактовка врага как злого и безобразного, ибо всякое различение и разделение на группы, а более всего, конечно, политическое как самое сильное и самое интенсивное из них привлекает для поддержки все пригодные для этого различения. Это ничего не меняет в самостоятельности таких противоположностей. А отсюда следует и обратное: морально злое, эстетически безобразное или экономически вредное от этого еще не оказываются врагом; морально доброе, эстетически прекрасное и экономически полезное еще не становятся другом в специфическом, т. е. политическом, смысле слова. Бытийственная предметность и самостоятельность политического проявляются уже в этой возможности отделить такого рода специфическую противоположность, как «друг — враг», от других различений и понимать ее как нечто самостоятельное. [...] Понятия «друг» и «враг» следует брать в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры или символы; к ним не должны подмешиваться, их не должны ослаблять экономические, моральные и иные представления, и менее всего следует понимать их психологически, в частноиндивидуалистическом смысле, как выражение приватных чувств и тенденций. «Друг» и «враг» — противоположности не нормативные и не «чисто духовные». Либерализм, для которого типична дилемма «дух — экономика» (более подробно рассмотренная ниже в разделе восьмом), попытался растворить врага со стороны торгово-деловой в конкуренте, а со стороны духовной в дискутирующем оппоненте. Конечно, в сфере экономического врагов нет, а есть лишь конкуренты; в мире, полностью морализованном и этизированном, быть может, уже остались только дискутирующие оппоненты. Все равно, считают ли это предосудительным или нет, усматривают ли атавистический остаток варварских времен в том, что народы реально подразделяются на группы друзей и врагов, или есть надежда, что однажды это различение исчезнет с лица земли; а также независимо от того, хорошо ли и правильно ли (по соображениям воспитательным) выдумывать, будто врагов вообще больше нет, — все это здесь во
294


ШМИТТ КАРЛ
внимание не принимается. Здесь речь идет не о фикциях и нормативной значимости, но о бытийственной действительности и реальной возможности этого различения. Можно разделять или не разделять эти надежды и воспитательные устремления; то, что народы группируются по противоположности «друг — враг», что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реальная возможность каждому политически существующему народу, — это разумным образом отрицать невозможно.
Итак, враг не конкурент и не противник в общем смысле. Враг также и не частный противник, ненавидимый в силу чувства антипатии. Враг, по меньшей мере эвентуально, т. е. по реальной возможности, — это только борющаяся совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности. Враг есть только публичный враг, ибо все, что соотнесено с такой совокупностью людей, в особенности с целым народом, становится поэтому публичным. [...] Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить «врага своего», т. е. своего противника. [...]
Политическая противоположность — это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем более, чем больше она приближается к крайней точке, разделению на группы «друг — враг». Внутри государства как организованного политического единства, которое как целое принимает для себя решение о друге и враге, наряду с первичными политическими решениями и под защитой принятого решения возникают многочисленные вторичные понятия о «политическом». Сначала это происходит при помощи рассмотренного в разделе первом отождествления политического с государственным. Результатом такого отождествления оказывается, например, противопоставление «государственно-политической» позиции партийно-политической или же возможность говорить о политике в сфере религии, о школьной политике, коммунальной политике, социальной политике и т. д. самого государства. Но и здесь для понятия политического конститутивны противоположность и антагонизм внутри государства (разумеется, релятивиро- ванные существованием государства как охватывающего все противоположности политического единства). Наконец, развиваются еще более ослабленные, извращенные до парази- тарности и карикатурности виды «политики», в которых от изначального разделения на группы «друг — враг» остается уже лишь какой-то антагонистический момент, находящий
295


ШМИТТ КАРЛ
свое выражение во всякого рода тактике и практике, конкуренции и интригах и характеризующий как «политику» самые диковинные гешефты и манипуляции. Но вот то, что отсылка к конкретной противоположности содержит в себе существо политических отношений, выражено в обиходном словоупотреблении даже там, где уже полностью потеряно сознание «серьезного оборота дел» 4.
Повседневным образом это позволяют видеть два легко фиксируемых феномена. Во-первых, все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл; они предполагают конкретную противоположность, привязаны к конкретной ситуации, последнее следствие которой есть (находящее выражение в войне или революции) разделение на группы «друг — враг», и они становятся пустой и призрачной абстракцией, если эта ситуация исчезает. Такие слова, как «государство», «республика», «общество», «класс» и, далее, «суверенитет», «правовое государство», «абсолютизм», «диктатура», «план», «нейтральное государство» или «тотальное государство» и т. д., непонятны, если неизвестно кто in konkreto должен быть поражен, побежден, подвергнут отрицанию и опровергнут посредством именно такого слова. Преимущественно полемический характер имеет и употребление в речи самого слова «политический», все равно, выставляют ли противника в качестве «неполитического»5 (т. е. того, кто оторван от жизни, упускает конкретное) или же, напротив, стремятся дисквалифицировать его, донести на него как на «политического», чтобы возвыситься над ним в своей «неполитичности» («неполитическое» здесь имеет смысл чисто делового, чисто научного, чисто морального, чисто юридического, чисто эстетического, чисто экономического или сходных оснований полемической чистоты). Во- вторых, способ выражения, бытующий в актуальной внутригосударственной полемике, часто отождествляет ныне «политическое» с «партийно-политическим»; неизбежная «необъективность» всех политических решений, являющаяся лишь отражением имманентного всякому политическому поведению различения «друг — враг», находит затем выражение в том, как убоги формы, как узки горизонты партийной политики, когда речь идет о замещении должностей, о прибыльных местечках; вырастающее отсюда требование «деполитизации» означает лишь преодоление партийно-политического и т. д. Приравнивание политического к партийно- политическому возможно, если теряет силу идея охватывающего, релятивирующего все внутриполитические партии и их противоположности политического единства («государ¬
296


ШМИТТ КАРЛ
ства»), и вследствие этого внутригосударственные противоположности обретают большую интенсивность, нем общая внешнеполитическая противоположность другому государству. Если партийно-политические противоположности внутри государства без остатка исчерпывают собой противоположности политические, то тем самым достигается высший предел «внутриполитического» ряда, т. е. внутригосударственное, а не внегосударственное разделение на группы «друг — враг» имеет решающее значение для вооруженного противостояния. Реальная возможность борьбы, которая должна всегда наличествовать, дабы речь могла вестись о политике, при такого рода «примате внутренней политики» относится, следовательно, уже не к войне между организованными единствами народов (государствами или империями), но к войне гражданской.
Ибо понятие «враг» предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы. Тут надо отрешиться от всех случайных, подверженных историческому развитию изменений в технике ведения войны и изготовления оружия. Война есть вооруженная борьба между организованными политическими единствами, гражданская война — вооруженная борьба внутри некоторого (становящегося, однако, в силу этого проблематическим) организованного единства. Существенно в понятии оружия то, что речь идет о средстве физического убийства людей. Так же, как и слово «враг», слово «борьба» следует здесь понимать в смысле бытий- ственной изначальности. Оно означает не конкуренцию, не чисто духовную борьбу-дискуссию, не символическое борение, некоторым образом всегда совершаемое каждым человеком, ибо ведь и вся человеческая жизнь есть борьба и всякий человек — борец. Понятия «друг», «враг» и «борьба» свой реальный смысл получают благодаря тому, что они в особенности соотнесены и сохраняют особую связь с реальной возможностью физического убийства. Война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия. Война есть только крайняя реализация вражды. Ей не нужно быть чем-то повседневным, чем-то нормальным, но ее и не надо воспринимать как нечто идеальное или желательное, а скорее, она должна оставаться в наличии как реальная возможность, покуда смысл имеет понятие врага.
Итак, дело отнюдь не обстоит таким образом, словно бы политическое бытие (Dasein) — это не что иное, как кровавая война, а всякое политическое действие — это действие военное и боевое, словно бы всякий народ непрерывно и постоянно был относительно всякого иного народа поставлен
297


ШМИТТ КАРЛ
перед альтернативой «друг или враг», а политически правильным не могло бы быть именно избежание войны. Даваемая здесь дефиниция политического не является ни белли- цистской6, или милитаристской, ни империалистической, ни пацифистской. Она не являётся также попыткой выставить в качестве социального идеала победоносную войну или удачную революцию, ибо ни война, ни революция не суть ни нечто социальное, ни нечто идеальное. [...]
Поэтому «друг — враг» как критерий различения тоже отнюдь не означает, что определенный народ вечно должен быть другом или врагом определенного другого народа или что нейтральность невозможна или не могла бы иметь политического смысла. Только понятие нейтральности, как и всякое политическое понятие, тоже в конечном счете предполагает реальную возможность разделения на группы «друг — враг», а если бы на земле оставался только нейтралитет, то тем самым конец пришел бы не только войне, но и нейтралитету как таковому, равно как и всякой политике, в том числе и политике по избежанию войны, которая кончается, как только реальная возможность борьбы отпадает. Главное значение здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, действительной борьбы, и решение о том, имеет ли место этот случай или нет.
Исключительность этого случая не отрицает его определяющего характера, но лишь она обосновывает его. Если войны сегодня не столь многочисленны и повседневны, как прежде, то они все-таки настолько же или, быть может, еще больше прибавили в одолевающей мощи, насколько убавили в частоте и обыденности. Случай войны и сегодня — «серьезный оборот дел». Можно сказать, что здесь, как и в других случаях, исключение имеет особое значение, играет решающую роль и обнажает самую суть вещей. Ибо лишь в действительной борьбе сказываются крайние последствия политического разделения на группы друзей и врагов. От этой чрезвычайной возможности жизнь людей получает свое специфически политическое напряжение.
Мир, в котором была бы полностью устранена и исчезла бы возможность такой борьбы, окончательно умиротворенный земной шар, стал бы миром без различения друга и врага и вследствие этого миром без политики. В нем, быть может, имелись бы множество весьма интересных противоположностей и контрастов, всякого рода конкуренция и интриги, но не имела бы смысла никакая противоположность, на основании которой от людей могло бы требоваться самопожертвование и им давались бы полномочия проли¬
298


ШМИТТ КАРЛ
вать кровь и убивать других людей. И тут для определения понятия «политическое» тоже не важно, желателен ли такого рода мир без политики как идеальное состояние. Феномен «политическое» можно понять лишь через отнесение к реальной возможности разделения на группы друзей и врагов, все равно, что отсюда следует для религиозной, моральной, эстетической, экономической оценки политического.
Война как самое крайнее политическое средство вскрывает лежащую в основе всякого политического представления возможность этого различения друга и врага и потому имеет смысл лишь до тех пор, пока это представление реально наличествует или по меньшей мере реально возможно в человечестве. Напротив, война, которую ведут по «чисто» религиозным, «чисто» моральным, «чисто» юридическим или «чисто» экономическим мотивам, была бы противна смыслу. Из специфических противоположностей этих областей человеческой жизни невозможно вывести разделение по группам друзей и врагов, а потому и какую-либо войну тоже. Войне не нужно быть ни чем-то благоспасительным, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным; ныне она, вероятно, ничем из этого не является. Этот простой вывод по большей части затуманивается тем, что религиозные, моральные и другие противоположности усиливаются до степени политических и могут вызывать образование боевых групп друзей или врагов, которое имеет определяющее значение. Но если дело доходит до разделения на такие боевые группы, то главная противоположность больше уже не является чисто религиозной, моральной или экономической, она является противоположностью политической. Вопрос затем состоит всегда только в том, наличествует ли такое разделение на группы друзей и врагов как реальная возможность или как действительность или же его нет независимо от того, какие человеческие мотивы оказались столь сильны, чтобы его вызвать.
Ничто не может избежать неумолимых следствий политического. Если бы враждебность пацифистов войне стала столь сильна, что смогла бы вовлечь их в войну против непацифистов, в некую войну против войны, то тем самым было бы доказано, что она имеет действительно политическую силу, ибо крепка настолько, чтобы группировать людей как друзей и врагов. Если воля воспрепятствовать войне столь сильна, что ей не страшна больше сама война, то, значит, она стала именно политическим мотивом, т. е. она утверждает, пусть даже лишь как вероятную возможность, войну и даже смысл войны. В настоящее время это кажется
299


ШМИТТ КАРЛ
самым перспективным способом оправдания войны. Война тогда разыгрывается в форме «последней окончательной войны человечества». Такие войны — это войны по необходимости, особенно интенсивные и бесчеловечные, ибо они, выходя за пределы политического, должны одновременно умалять врага в категориях моральных и иных и делать его бесчеловечным чудовищем, которое должно быть не только отогнано, но и окончательно уничтожено, т. е. не является более только подлежащим водворению обратно в свои пределы врагом. Но в возможности таких войн особенно явственно сказывается то, что сегодня война как возможность еще вполне реальна, а только об этом и идет речь при различении друга и врага и познании политического. [...]
Всякая противоположность — религиозная, моральная, экономическая или этническая — превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов. Политическое заключено не в самой борьбе, которая опять-таки имеет свои собственные технические, психологические и военные законы, но, как сказано, в определяемом этой реальной возможностью поведении, в ясном познании определяемой ею собственной ситуации и в задаче правильно различать друга и врага. Религиозное сообщество, которое как таковое ведет войны, будь то против членов другого религиозного сообщества, будь то иные, есть — помимо того что оно является сообществом религиозным — некое политическое единство. Оно является политической величиной даже тогда, когда лишь в негативном смысле имеет возможность влиять на этот чрезвычайно важный процесс, когда в состоянии препятствовать войнам путем запрета для своих членов, т. е. решающим образом отрицать качества врага за противником. То же самое относится к базирующемуся на экономическом фундаменте объединению людей, например промышленному концерну или профсоюзу. Так же и «класс» в марксистском смысле слова перестает быть чем-то чисто экономическим и становится величиной политической, если достигает этой критической точки, т. е. принимает всерьез классовую «борьбу», рассматривает классового противника как действительного врага и борется против него, будь то как государство против государства, будь то внутри государства, в гражданской войне. Тогда действительная борьба необходимым образом разыгрывается уже не по экономическим законам, но наряду с методами борьбы в узком, техническом смысле имеет свою политическую необходимость и ориентацию, коалиции, компромиссы и т. д.
300


ШМИТТ КАРЛ
Если внутри некоего государства пролетариат добивается для себя политической власти, то возникает именно пролетарское государство, которое является политическим образованием в не меньшей мере, чем национальное государство, государство священников, торговцев или солдат, государство чиновников или какая-либо иная категория политического единства. Если по противоположности пролетариев и буржуа удается разделить на группы друзей и врагов все человечество в государствах пролетариев и государствах капиталистов, а все иные разделения на группы друзей и врагов тут исчезнут, то явит себя вся та реальность политического, какую обретают все эти первоначально якобы чисто экономические понятия. Если политической мощи класса или иной группы внутри некоторого народа хватает лишь на то, чтобы воспрепятствовать всякой войне, какую следовало бы вести вовне, но нет способности или воли самим взять государственную власть, самостоятельно различать друга и врага и в случае необходимости вести войну, тогда политическое единство разрушено.
Политическое может извлекать свою силу из различных сфер человеческой жизни, из религиозных, экономических, моральных и иных противоположностей; политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственными или же мотивами иного рода, и в разные периоды они влекут за собой разные соединения и разъединения. Реальное разделение на группы друзей и врагов бытийственно столь сильно и имеет столь определяющее значение, что неполитическая противоположность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование, отодвигает на задний план свои предшествующие критерии и мотивы: «чисто» религиозные, «чисто» хозяйственные, «чисто» культурные — и оказывается в подчинении у совершенно новых, своеобразных и с точки зрения этого исходного пункта, т. е. «чисто» религиозного, «чисто» хозяйственного или иного, часто весьма непоследовательных и «иррациональных» условий и выводов отныне уже политической ситуации. Во всяком случае группирование, ориентирующееся на серьезный оборот дел, является политическим всегда. И потому оно всегда есть наиважнейшее разделение людей на группы, а потому и политическое единство, если оно вообще наличествует, есть наиважнейшее «суверенное» единство в том смысле, что по самому понятию именно ему всегда необходимым образом
301


ШМИТТ КАРЛ
должно принадлежать решение относительно самого важного случая, даже если он исключительный.
Здесь весьма уместно слово «суверенитет», равно как и слово «единство». Оба они отнюдь не означают, что каждая частность существования всякого человека, принадлежащего к некоему политическому единству, должна была бы определяться исходя из политического и находиться под его командованием или же что некая нейтралистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы экономически нейтрального государства; в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального государства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае конфликта. Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что принимают решение о серьезном обороте дел исходя из своих специфических критериев, то именно тут они и стали новой субстанцией политического единства. Если они недостаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, решение о которой принято вопреки их интересам и принципам, то обнаруживается, что критической точки политического они не достигли. Если они достаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, желательную их государственному руководству, но противоречащую их интересам или принципам, однако недостаточно могущественны, чтобы самостоятельно, по своим критериям и по своему решению назначать [bestimmen] войну, то в этом случае никакой единой политической величины в наличии больше нет. Как бы то ни было, вследствие ориентации на возможность серьезного оборота дел, т. е. действительной борьбы против действительного врага, политическое единство необходимо либо является главенствующим для разделения на группы друзей или врагов единством и в этом (а не в каком-либо абсолютистском) смысле оказывается суверенным, либо же его вообще нет. [...]
Государству как сущностно политическому единству принадлежит jus belli7, т. е. реальная возможность в некоем данном случае в силу собственного решения определить врага и бороться с врагом. Какими техническими средствами ведется борьба, какая существует организация войска, сколь велики виды на победу в войне, здесь безразлично, покуда политически единый народ готов бороться за свое существование и свою независимость, причем он в силу собственного решения определяет, в чем состоит его независимость и сво¬
302


ШМИТТ КАРЛ
бода. Развитие военной техники ведет, кажется, к тому, что остаются еще, может быть, лишь немногие государства, промышленная мощь которых позволяет им вести войну, в то время как малые и более слабые государства добровольно или вынужденно отказываются от jus belli, если им не удается посредством правильной политики заключения союзов сохранить свою самостоятельность. Это развитие отнюдь не доказывает, что война, государство и политика вообще закончились. Каждое из многочисленных изменений и переворотов в человеческой истории и развитии порождало новые формы и новые измерения политического разделения на группы, уничтожало существовавшие ранее политические образования, вызывало войны внешние и войны гражданские и то умножало, то уменьшало число организованных политических единств.
Государство как наиважнейшее политическое единство сконцентрировало у себя невероятные полномочия: возможность вести войну и тем самым открыто распоряжаться жизнью людей. Ибо jus belli содержит в себе такое полномочие; оно означает двойную возможность: возможность требовать от тех, кто принадлежит к собственному народу, готовности к смерти и готовности к убийству и возможность убивать людей, стоящих на стороне врага. Но эффект, производимый нормальным государством, состоит прежде всего в том, чтобы ввести полное умиротворение внутри государства и принадлежащей ему территории, установить «спокойствие, безопасность и порядок» и тем самым создать нормальную ситуацию, являющуюся предпосылкой того, что правовые нормы вообще могут быть значимы, ибо всякая норма предполагает нормальную ситуацию и никакая норма не может быть значима в совершенно ненормальной применительно к ней ситуации.
В критических ситуациях эта необходимость внутригосударственного умиротворения ведет к тому, что государство как политическое единство совершенно самовластно, покуда оно существует, определяет и «внутреннего врага». [...] Это в зависимости от поведения того, кто объявлен врагом, является знаком гражданской войны, т. е. разрушения государства как некоего в себе умиротворенного, территориально в себе замкнутого и непроницаемого для чужих, организованного политического единства. Через гражданскую войну решается затем дальнейшая судьба этого единства. К конституционному, гражданскому, правовому государству это относится в не меньшей степени, чем к любому другому государству, а пожалуй, даже считается тут еще
303


ШМИТТ КАРЛ
более несомненным, несмотря на все ограничения, налагаемые конституционным законом на государство. [...]
В экономически функционирующем обществе достаточно средств, чтобы выставить за пределы своего кругооборота и ненасильственным, «мирным» образом обезвредить побежденного, неудачника в экономической конкуренции или даже «нарушителя спокойствия», говоря конкретно, уморить его голодом, если он не подчиняется добровольно; в чисто культурной, или цивилизационной, общественной системе не будет недостатка в «социальных показаниях», чтобы избавить себя от нежелательных угроз или нежелательного прироста. Но никакая программа, никакой идеал, никакая норма и никакая целесообразность не присвоят права распоряжения физической жизнью других людей. Всерьез требовать от людей, чтобы они убивали людей и были готовы умирать, дабы процветали торговля и промышленность выживших или росла потребительская способность их внуков, — жестоко и безумно. Проклинать войну как человекоубийство, а затем требовать от людей, чтобы они вели войну и на войне убивали и давали себя убивать, чтобы «никогда снова не было войны», — это явный обман. Война, готовность борющихся людей к смерти, физическое убиение других людей, стоящих на стороне врага, — у всего этого нет никакого нормативного смысла, но только смысл экзистенциальный, и именно в реальности ситуации действительной борьбы против действительного врага, а не в каких-то идеалах, программах или совокупностях норм. Нет никакой рациональной цели, никакой сколь бы то ни было правильной нормы, никакой сколь бы то ни было образцовой программы, никакого сколь бы то ни было прекрасного социального идеала, никакой легитимности или легальности, которые бы могли оправдать, что люди за это взаимно убивают один другого. [...]
Конструкции, содержащие требование справедливой войны, обычно служат опять-таки какой-либо политической цели. Требовать от образовавшего политическое единство народа, чтобы он вел войны лишь на справедливом основании, есть именно либо нечто само собой разумеющееся, если это значит, что война должна вестись только против действительного врага, либо же за этим скрывается политическое устремление подсунуть распоряжение jus belli в другие руки и найти такие нормы справедливости, о содержании и применении которых в отдельном случае будет решать не само государство, но некий иной, третий, который, таким образом, будет определять, кто есть враг. Покуда народ сущест¬
304


ШМИТТ КАРЛ
вует в сфере политического, он должен — хотя бы и только в крайнем случае (но о том, имеет ли место крайний случай, решает он сам, самостоятельно) — определять различение друга и врага. В этом состоит существо его политической экзистенции. Если у него больше нет способности или воли к этому различению, он прекращает политически существовать. Если он позволяет, чтобы кто-то чужой предписывал ему, кто есть его враг и против кого ему можно бороться, а против кого нет, он больше уже не является политически свободным народом и подчинен иной политической системе или же включен в нее. Смысл войны состоит не в том, что она ведется за идеалы или правовые нормы, но в том, что ведется она против действительного врага. Все замутнения этой категории «друг — враг» объясняются смешением с какими-либо абстракциями или нормами. [...]
Если часть народа объявляет, что у нее врагов больше нет, то тем самым в силу положения дел она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем самым отнюдь не устранено. Если граждане некоего государства заявляют, что лично у них врагов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических врагов; такими заявлениями он в лучшем случае хочет сказать, что он желал бы выйти из той политической совокупности, к которой он принадлежит по своему тут-бытию, и отныне жить лишь как частное лицо. Далее, было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объявив дружбу всему миру или же посредством того, что он добровольно разоружится, устранить различение друга и врага. Таким образом мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его «защиту против внешних врагов» и тем самым политическое господство; покровитель (Schutzherr) определяет затем врага в силу извечной взаимосвязи защиты (Schutz) и повиновения8. [...]
Из категориального признака политического следует плюрализм мира государств. Политическое единство предполагает реальную возможность врага, а тем самым и другое, сосуществующее политическое единство. Поэтому на Земле, пока вообще существует государство, есть много государств и не может быть обнимающего всю Землю и все человечество мирового «государства». Политический мир — это не универсум, а плюриверсум. [...] Политическое единство
305


ШМИТТ КАРЛ
по своему существу не может быть универсальным, охватывающим все человечество и весь мир единством. Если различные народы, религии, классы и другие группы обитающих на Земле людей окажутся в целом объединены таким образом, что борьба между ними станет немыслимой и невозможной, то и гражданская война внутри охватывающей всю Землю империи даже как нечто возможное никогда уже не будет фактически приниматься в расчет, т. е. различение друга и врага прекратится даже в смысле чистой эвентуальное™, тогда будут лишь свободные от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мораль, право, искусство, беседы ит. д., но не будет ни политики, ни государства. Наступит ли, и если да, то когда, такое состояние на Земле и в человечестве, я не знаю. Но пока его нет. Предполагать его существующим было бы бесчестной фикцией. И весьма недолговечным заблуждением было бы мнение, что ныне (поскольку война между великими державами легко перерастает в мировую войну) окончание войны должно представлять собой мир во всем мире и тем самым идиллическое состояние полной и окончательной деполитизации.
Человечество как таковое не может вести никакой войны, ибо у него нет никакого врага, по меньшей мере на этой планете. Понятие «человечество» исключает понятие «враг», ибо и враг не перестает быть человечеством, и тут нет никакого специфического различения. То, что войны ведутся во имя человечества, не есть опровержение этой простой истины, но имеет лишь особенно ярко выраженный политический смысл. Если государство во имя человечества борется со своим политическим врагом, то это не война человечества, но война, для которой определенное государство пытается в противоположность своему военному противнику оккупировать универсальное понятие, чтобы идентифицировать себя с ним (за счет противника), подобно тому как можно злоупотребить понятиями «мир», «справедливость», «прогресс», «цивилизация», чтобы истребовать их для себя и отказать в них врагу. «Человечество» — особенно пригодный идеологический инструмент империалистических экспансий и в своей этически-гуманитарной форме это специфическое средство экономического империализма. [...]
Напрашивается, однако, вопрос, каким людям достанется та чудовищная власть, которая сопряжена со всемирной хозяйственной и технической централизацией. [...] Ответить на него можно оптимистическими или пессимистическими предположениями, которые в конечном счете сводятся к некоторому антропологическому исповеданию веры. [...]
306


ШМИТТ КАРЛ
Все теории государства и политические идеи можно испытать в отношении их антропологии и затем подразделить в зависимости от того, предполагается ли в них, сознательно или бессознательно, «по природе злой» или «по природе добрый» человек. Различение имеет совершенно обобщенный характер, его не надо брать в специальном моральном или этическом смысле. Решающим здесь является проблематическое или непроблематическое понимание человека как предпосылки всех дальнейших политических расчетов, ответ на вопрос, является ли человек существом «опасным» или безопасным, рискованным или безвредным, нерискованным. [...]
Что к этим формулам можно свести в особенности противоположность так называемых авторитарных и анархистских теорий, это я показывал неоднократно. Часть теорий и. конструкций, которые таким образом предполагают, что человек «хорош», либеральны и полемическим образом направлены против вмешательства государства, не будучи в собственном смысле слова анархическими. Когда речь идет об открытом анархизме, то уже совершенно ясно, насколько тесно связана вера в «естественную доброту» с радикальным отрицанием государства, одно следует из другого и взаимно подкрепляется. Напротив, для либерала доброта человека не более чем аргумент, с помощью которого государство ставится на службу «обществу»; таким образом, это означает только, что «общество» имеет свой порядок в себе самом, а государство есть лишь его недоверчиво контролируемый, скованный жестко определенными границами подданный. [...] Враждебный государству радикализм возрастает в гой же мере, в какой растет вера в радикальное добро человеческой природы. Буржуазный либерализм никогда не был радикален в политическом смысле. Но само собой разумеется, что его отрицание государства и политического, его нейтрализации, деполитизации и декларации свободы равным образом имеют политический смысл и в определенной ситуации полемически направляются против определенного государства и его политической власти. Только это, собственно, не теория государства и не политическая идея. Правда, либерализм не подверг государство радикальному отрицанию, но, с другой стороны, и не обнаружил никакой позитивной теории государства и никакой собственной государственной реформы, но только попытался связать политическое исходя из этического и подчинить его экономическому; он создал учение о разделении и взаимном уравновешении «властей», т. е. систему помех и контроля
307


ШМИТТ КАРЛ
государства, которую нельзя охарактеризовать как теорию государства или как политический конструктивный принцип.
Соответственно сохраняет свою силу то примечательное и весьма беспокоящее многих утверждение, что во всех политических теориях предполагается, что человек — «злое» существо, т. е. он никоим образом не рассматривается как непроблематический, но считается «опасным» и динамичным. [...]
Поскольку же сфера политического в конечном счете определяется возможностью врага, то и политические представления не могут с успехом брать за исходный пункт антропологический «оптимизм». Иначе вместе с возможностью врага они бы отрицали и всякие специфически политические следствия. [...]
Либерализмом последнего столетия все политические представления были своеобразно и систематически изменены и денатурированы. В качестве исторической реальности либерализм столь же мало избег политического, как и любое значительное историческое движение, и даже его нейтрализация и деполитизация, касающаяся образования, хозяйства и т. д., имеют политический смысл. Либералы всех стран вели политику, как и другие люди, и вступали в коалиции также и с нелиберальными элементами и идеями, оказываясь национал-либералами, социал-либералами, свободно-консервативными, либеральными католиками и т. д. В особенности же они связали себя с совершенно нелиберальными, по существу своему политическими и даже ведущими к тотальному государству силами демократии. Вопрос, однако, состоит в том, можно ли из чистого и последовательного понятия индивидуалистического либерализма получить специфически политическую идею. На это следует ответить: нет. Ибо отрицание политического, которое содержится во всяком последовательном индивидуализме, может быть, и приводит к политической практике недоверия всем мыслимым политическим силам и формам государства, но никогда не дает подлинно позитивной теории государства и политики. И вследствие этого имеется либеральная политика как полемическая противоположность государственным, церковным или иным ограничениям индивидуальной свободы, торговая политика, церковная и школьная политика, культурная политика, но нет просто либеральной политики, а всегда лишь либеральная критика политики. [...]
Что хозяйственные противоположности стали политическими и что могло возникнуть понятие «хозяйственная властная позиция», только показывает, что точка политического может быть достигнута исходя из хозяйства, как
308


ШМИТТ КАРЛ
и всякой предметной области. [...] Экономически фундированный империализм, конечно, попытается ввести на Земле такое состояние, в котором он сможет беспрепятственно применять свои хозяйственные средства власти: эмбарго на кредиты, эмбарго на сырье, разрушение чужой валюты и т. д. — и сможет обходиться этими средствами. Он будет считать «внеэкономическим насилием», если народ или иная группа людей попытается избежать действия этих «мирных» методов. [...] Наконец, в его распоряжении еще имеются технические средства для насильственного физического убиения — технически совершенное современное оружие, которое с применением капитала и интеллекта делается столь неслыханно пригодным, чтобы в случае необходимости его действительно можно было использовать. Для приложения таких средств образуется, конечно, новый, по существу своему пацифистский словарь, которому больше неизвестна война, но ведомы лишь экзекуции, санкции, карательные экспедиции, умиротворение, защита договоров, международная полиция, мероприятия по обеспечению мира. Противник больше не зовется врагом, но вместо этого он оказывается нарушителем мира и как таковой объявляется hors-la-loi и hors l’humanité9; война, ведущаяся для сохранения или расширения экономических властных позиций, должна быть усилиями пропаганды сделана «крестовым походом» и «последней войной человечества». Этого требует полярность этики и экономики. В ней, конечно, обнаруживается удивительная систематичность и последовательность, но и эта система, мнимо неполитическая и якобы даже антиполитическая, либо служит существующему разделению на группы друзей и врагов, либо же ведет к новому и потому неспособна избежать политического как своего неминуемого следствия.
Печатается по: Шмитт К. Понятие политического // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 37 — 67.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 В оригинале более строгая юридическая формула: отсылка к последующему и отсылка к предшествующему (Weiter-und Rück Verweisung).
2 Здесь обыгрывается важнейшее для социологии понятие «чужак», разработанное, в частности, Г. Зиммелем.
3 Это тоже выпад против Зиммеля, в социологии конфликта которого особенно подчеркивается роль «третьего», впрочем, не только беспристрастного судьи, но и tertius gaudens («третьего радующегося»), который извлекает выгоду из распри двух соперников.
4 Ernstfall, т. е. «серьезный случай», означает, по словоупотреблению, как правило, именно случай войны, значительную угрозу.
309


ШМИТТ КАРЛ
5 По-русски мы в таких случаях сказали бы, что такой-то, к сожалению, «не политик».
6 От латинского bellum — война.
7 Jus belli [ас pacis] — право войны [и мира] (лат.).
8 Это классическая формула Гоббса, к которой неоднократно обращался Шмитт: «Трактат этот [...] не имеет другой цели, как лишь показать людям воочию взаимоотношение между защитой и повиновением, ненарушимого соблюдения которого требуют состояние человеческой природы и божественные законы (естественные и положительные)» (Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского. М., 1936. С. 495).
9 вне закона и вне человечности (фр.).
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Schmitt С. Legalität und Legitimität. München, 1932; Idem. Politische Teologie: Vier Kapitel zur Lehre von der Souveränität.
2. Aufl. München; Leipzig, 1934; Idem. Positionen und Begriffe im Kampf mit Weimar — Genf—Versailles 1923—1939. Hamburg, 1940; Idem. Politische Teologie II. Berlin, 1970; Idem. Theorie des Partisanen. 2. Aufl. Berlin, 1975; Idem. Die Diktatur.
4. Aufl. Berlin, 1978; Idem. Land und Meer. Eine weltgeschichtliche Betrachtung. Köln; Lövenich, 1981; Idem. Politische Romantik.
4. Aufl. Berlin, 1982; Idem. Verfassungslehre. 6. Aufl. Berlin,
1983; Idem. Römischer Katholizismus und politische Form. Stuttgart, 1984; Idem. Der Begriff des Politischen. Text von 1932 mit einem Vorwort und drei Corollarien. Berlin, 1987; Idem.
Der Nomos der Erde im Völkerrecht des Jus Publicum Europaeum.
3. Aufl. Berlin, 1988.


ГРАМШИ Антонио
(1891 — 1937) — выдающийся итальянский мыслитель, основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии (ИКП). Участвовал в 20-х годах в рабочем движении. В 1926 г. арестован властями. Интеллектуальное творчество Грамши стимулировалось марксизмом. Развиваемая им оригинальная точка зрения по проблемам философии, истории, политики дала мощный толчок идейному развитию мыслителей разных стран и разных ориентаций. Основную тему его главного произведения «Тюремные тетради» можно обозначить так: разработка политической теории (философии) марксизма. Г рамши не просто стремился реабилитировать волю, сознание, человеческую активность в качестве существенных факторов исторического процесса, но и впервые определил предмет политической философии («философии практики») как рассмотрение действительности с точки зрения духовно-практической деятельности. Для него исследование реальности с точки зрения должного, понятого разумеется не в моралистическом, а политическом смысле, является единственно реалистическим, основанным на историзме истолкованием действительности. «Тюремные тетради» он писал в тюрьме, куда был заточен на 20 лет по приговору фашистского трибунала. Все шесть лет (1929—1935), в течение которых он работал над этим трудом, ему приходилось преодолевать неимоверные физические страдания, связанные с тюремной обстановкой, недостатком литературы, болезнями. Лишь полное истощение сил заставило его за полтора года до смерти прекратить работу над рукописью. «Тюремные тетради» впервые были опубликованы в 1948—1951 гг. туринским издательством Эйна- уди. На русском языке в сокращенном виде они появились в 1959 г. Первая часть (из трех) полного текста «Тюремных тетрадей» издана в 1991 г. (Текст подобран И. К. Пантиным.)
311


ГРАМШИ АНТОНИО
ТЮРЕМНЫЕ ТЕТРАДИ
Нужно подчеркнуть, что чаще всего предаются забвению как раз основные элементы, самые простые понятия, присущие политике; с другой стороны, повторяясь бесконечное число раз, они становятся опорой политики того, кто является необходимым для коллективного действия.
Первый элемент состоит в том, что действительно существуют правители и управляемые, руководители и руководимые. Все искусство и вся наука политики построены на этом первичном факте, от которого никуда не уйдешь (при известных общих условиях). Вопрос о его происхождении составляет самостоятельную проблему, требующую отдельного изучения (по крайней мере можно и нужно будет изучить эту проблему с целью выяснения, каким образом можно свести до минимума масштабы этого явления и даже полностью изжить его, изменяя некоторые идентичные условия, обнаруживающие свое воздействие в этом направлении). Но факт остается фактом: существуют руководители и руководимые, правители и управляемые. Исходя из существования этого факта следует рассмотреть, каким образом можно осуществить наиболее эффективное руководство (при определенных целях), и в связи с этим — как можно наилучшим образом подготовить руководителей (в этом, точнее говоря, и состоит первая задача политики как науки и как искусства). С другой стороны, следует рассмотреть, как находить пути наименьшего сопротивления, т. е. наиболее рациональные пути, обеспечивающие повиновение руководимых, или управляемых.
Основная предпосылка при подготовке руководителей заключается в следующем: желают ли, чтобы всегда существовали правители и управляемые, или же стремятся создать такие условия, при которых исчезнет необходимость в существовании этого разделения? Иными словами, исходят ли из предпосылки, что человечество вечно будет разделено, или же считают, что это деление является только преходящим историческим явлением, связанным с определенными условиями? Необходимо тем не менее отдавать себе ясный отчет в том, что деление на правителей и управляемых, если даже в конечном счете оно восходит к разделению на социальные группы, постоянно существует (если брать вещи такими, какими они являются на деле) даже в рамках одной и той же группы, хотя бы она и была однородной в социальном отношении; в известном смысле можно сказать, что это
312


ГРАМШИ АНТОНИО
разделение является результатом разделения труда, техническим явлением. На совпадении этих моментов спекулируют те, кто видит во всем только «техническую» сторону, все сводит к «технической» необходимости и т. д., чтобы не рассматривать главную проблему.
Вследствие того что даже в одной и той же группе существует деление на правителей и управляемых, возникает необходимость установить ряд непреложных принципов, а между тем именно на этой почве совершаются наиболее грубые «ошибки», которые проявляются в самой преступной неспособности и наиболее трудны для исправления. Считается, что если изложены принципы самой группы, то это должно автоматически обеспечить ей полную поддержку, и поэтому нет нужды отстаивать «необходимость» и разумность этих принципов. Более того, считается бесспорным (кое-кто убежден в этом и, что еще хуже, действует в соответствии с этим «убеждением»), что поддержка «придет», даже если не попросить о ней, даже если не намечен путь, по которому предстоит двигаться. Так, например, трудно вытравить присущий руководителям «кадорнизм» ', т. е. убеждение в том, что дело будет осуществлено только потому, что руководитель считает справедливым и разумным, чтобы оно было осуществлено; если этого не происходит, возлагается «ответственность» на того, кто «должен был бы...» и т. д. Так же трудно вытравить преступные замашки, состоящие в том, что пренебрегают необходимостью избегать бесполезных жертв. В самом деле, всем известно, что провал коллективных (политических) действий происходит большей частью потому, что не пытаются избежать бесплодных жертв или не учитывают жертв других и играют чужими жизнями. Каждый знает из рассказов офицеров- фронтовиков, как солдаты действительно рисковали жизнью, когда это было очень необходимо, и, напротив, как солдаты бунтовали, когда видели, что их жизнями пренебрегают. Например, одна рота оказалась в состоянии голодать много дней, так как видела, что продовольствие нельзя доставить в сложившейся обстановке, но она начинала бунтовать, если пища не выдавалась хотя бы один раз из-за невнимательности, бюрократизма и т. д.
Этот принцип распространяется на все действия, которые сопряжены с жертвами. В соответствии с этим принципом после любой неудачи необходимо прежде всего найти руководителей, несущих ответственность за поражение, имея в виду непосредственную ответственность. Например, фронт состоит из отдельных частей, и в каждой части имеются свои
313


ГРАМШИ АНТОНИО
руководители; возможно, что руководители в одной части фронта несут за поражение большую ответственность, чем руководители другой. Однако это никогда не исключает ответственности каждого руководителя — речь идет только о большей или меньшей степени ответственности.
Если исходить из принципа, что существуют руководители и руководимые, правители и управляемые, то, несомненно, что «партии» до сих пор представляют собой самый удобный способ для выработки руководителей и навыков руководства («партии» могут выступать под самыми различными названиями, даже под вывеской антипартии и «отрицания партий»; но даже так называемые независимые («индивидуалисты») в действительности являются партийными людьми, только они хотели бы быть «вождями» милостью божией или по глупости тех, кто следует за ними).
Развитие общего понятия, содержащегося в выражении «государственный дух». Это выражение имеет вполне точное, исторически определенное значение. Но возникает вопрос: существует ли что-либо подобное тому, что называется «государственным духом», в любом серьезном движении, т. е. в таком, которое не является лишь произвольным выражением индивидуализма (более или менее обоснованного) отдельных лиц, а более или менее [исторически] оправданно? В то же время понятие «государственный дух» предполагает «непрерывность» как по отношению к прошлому (через сохранение традиции), так и по отношению к будущему, т. е. предполагает, что всякое действие составляет определенный момент в цепи сложного процесса, который начался в прошлом и которому предстоит развиваться в будущем. Нести ответственность за этот процесс, за участие в этом процессе, за солидарность с силами, материально «невидимыми», но ощущаемыми как деятельные, активные и принимаемые в расчет, как если бы они были «материальными» и физически ощутимыми, — вот что именно называют в определенных случаях «государственным духом».
Очевидно, что такое понимание «длительности» движения должно носить конкретный, а не абстрактный характер, т. е. в известном смысле не должно переходить определенные границы. Предположим, что наиболее узкими границами служат предшествующее и будущее поколения, а это уже немало, ибо поколения исчисляются не тридцатью годами до или тридцатью годами после сегодняшнего дня, их надо понимать органически, исторически. Что представляет собой поколение с исторической точки зрения, с точки зрения его органических черт, легко понять по крайней мере на примере
314


ГРАМШИ АНТОНИО
отношения к старому поколению: мы солидарны с людьми, ставшими уже глубокими стариками и олицетворяющими в себе «прошлое», которое еще живо среди нас, которое нужно знать, с которым нужно свести счеты, которое является одним из элементов настоящего и одной из предпосылок будущего. Соответствующим образом мы относимся также к детям, к возникающим, растущим поколениям, за которые мы несем ответственность. (К этому не имеет отношения культ «традиции», который носит тенденциозный характер, включает в себя отбор и определенную цель, т. е. является базой идеологии.) Но если можно говорить, что «государственный дух» в таком его понимании присущ всем, то необходимо время от времени бороться против его извращений и уклонений от него.
Существует «жест ради жеста», «борьба ради борьбы» и т. n.i в особенности, убогий и мелочный индивидуализм, который является прихотливой формой удовлетворения минутных порывов и т. п. (В действительности все это лишь разновидности итальянской «аполитичности», принимающей различные живописные и причудливые формы.) Индивидуализм есть лишь выражение звериной аполитичности; в сектантстве также выражается «аполитичность», и действительно, при его внимательном рассмотрении оно оказывается формой личного «покровительства», поскольку при этом отсутствует партийный дух, являющийся основным элементом «государственного духа». Показать, что партийный дух является основным элементом государственного духа — в этом состоит одна из актуальных и особенно важных задач, подлежащих разрешению. Напротив, «индивидуализм» — это нечеловеческая, звериная черта, «восхищающая иностранцев», подобно тому как вызывают восхищение повадки обитателей зоологического сада.
[...] Выше уже отмечалось, что если бы в современную эпоху был написан новый «Государь»2, то его главным действующим лицом была бы не героическая личность, а определенная политическая партия, которая — в различные времена и при различных внутренних отношениях различных наций — стремится к основанию нового типа государства (будучи сознательно и с исторической необходимостью основана для этой цели).
Следует обратить внимание на то, что там, где устанавливаются тоталитарные режимы, традиционная функция института верховной власти присваивается на деле определенной партией, которая является тоталитарной именно потому, что выполняет эту функцию. Хотя всякая партия является
315


ГРАМШИ АНТОНИО
выразителем интересов социальной группы и только одной определенной социальной группы, тем не менее определенные партии при известных условиях представляют интересы такой группы, поскольку они осуществляют равновесие и выполняют роль арбитра между интересами собственной группы и других социальных групп, а также заботятся о том, чтобы развитие представляемой ими группы шло при согласии и с помощью союзных ей социальных групп, если они не являются прямо, решительно враждебными ей группами. Конституционная формула, определяющая положение короля (или президента республики) — «царствует, но не управляет», представляет собой юридически оформленное выражение этой арбитражной функции, выражение заботы конституционных партий о том, чтобы не «разоблачать» корону или президента. Содержащееся в конституции положение о том, что глава государства не несет ответственности за действия правительства, и положение о министерской ответственности представляет собой казуистическое выражение общего принципа, состоящего в защите концепции государственного единства, концепции согласия управляемых с государственной деятельностью вне зависимости от того, кто входит в состав правительства и какая партия находится у власти.
При господстве тоталитарной партии эти конституционные положения теряют свое значение, и деятельность функционировавших в соответствии с ними институтов ослабевает. Однако выполнение этой функции арбитра берет на себя тоталитарная партия, превозносящая абстрактную концепцию «государства» и старающаяся различными способами создать впечатление того, будто функции «беспристрастной силы» осуществляются действенно и эффективно.
Является ли необходимым политическое действие (в узком смысле), чтобы можно было говорить о «политической партии»? Можно отметить, что во многих странах современного мира органические, основные партии вследствие необходимости вести политическую борьбу или по другим соображениям разбиты на фракции, каждая из которых именует себя «партией» и даже независимой партией. Поэтому часто случается, что духовный генеральный штаб органической партии не принадлежит ни к одной из таких фракций, а действует так, как если бы он был самостоятельно существующей руководящей силой, стоящей над партиями; и подчас люди этому даже верят. Эту функцию можно очень точно изучить, если исходить из того, что газета (или ряд газет), журнал (или ряд журналов) являются также «партиями» или
316


ГРАМШИ АНТОНИО
«партийными фракциями» или выполняют «функцию определенной партии». В этой связи следовало бы подумать о той функции, которую «Таймс» выполняет в Англии, которая принадлежала «Коррьере делла сэра» в Италии, а также о той функции, которую выполняет так называемая информационная и аполитичная и даже спортивная и техническая печать. Впрочем, это явление обнаруживает очень интересные черты в таких странах, где безраздельно господствует тоталитарная партия, ибо такая партия не выполняет больше чисто политических функций — она выполняет теперь технические, пропагандистские и полицейские функции, а также функции нравственного и культурного воздействия. Политическая функция выполняется в таком случае косвенным путем, потому что если отсутствуют другие легальные партии, то всегда существуют некоторые фактические партии и тенденции, которые нельзя подавить легальным путем; полемика и борьба против них напоминают игру в жмурки. Во всяком случае, несомненно одно, что в тоталитарных партиях преобладают культурные функции, порождающие политический жаргон, т. е. политические вопросы облекаются в культурные формы и как таковые становятся неразрешимыми.
Но одна традиционная партия имеет по существу «косвенный» характер, т. е. она прямо, откровенно выступает как партия, выполняющая чисто «воспитательную» («lucus» и др.), морализирующую, культурную (sic) роль. Речь идет о либертаристском движении3, причем даже так называемое прямое действие (террор) рассматривается как «пропаганда» примером. Это в большей степени может укрепить мнение о том, что либертаристское движение не является самостоятельным, а существует на периферии других партий с целью их «воспитания». Можно говорить о том, что либертаризм присущ любой органической партии. (Что представляют собой интеллектуальные или мыслящие либертарии, как не один из аспектов такой «периферийной деятельности» по отношению к крупным партиям господствующих социальных групп?) Сама секта приверженцев «экономизма» была историческим аспектом этого явления.
Таким образом, выявляются две формы «партии», сводящей непосредственное политическое действие к голой абстракции. Во-первых, она может представлять собой élite деятелей культуры, функции которых заключаются в том, чтобы с точки зрения культуры, с точки зрения общих идеологических принципов осуществлять руководство огромным движением родственных между собой партий (которые
317


ГРАМШИ АНТОНИО
являются в действительности функциями одной и той же органической партии). Во-вторых, в более близкий период такая партия представляет собой не élite, а массовую партию, причем политическая роль массы заключается только в том, что она должна (подобно армии) во всем следовать и доверять открытому или скрытому политическому центру (открытый политический центр часто является механизмом управления в руках тех сил, которые стремятся остаться в тени и действуют косвенно, через посредников и через «посредническую идеологию»). Масса служит здесь попросту «маневренной силой», и ее «занимают» моральными наставлениями, сентиментальными внушениями, мессианскими мифами о наступлении легендарной эпохи, во время которой сами собой будут разрешены все бедствия, устранены все противоречия современности.
Чтобы написать историю политической партии, в действительности приходится решать целый ряд проблем, значительно более сложных, чем думает, например, Роберт Ми- хельс4, хотя он и считается специалистом в этой области. Что должна представлять собой история партии? Должна ли она быть простым повествованием о внутренней жизни политической организации, о ее возникновении, о первых группах, на основе которых она образовалась, об идеологической борьбе, в которой формируется ее программа и ее мировоззрение? Будь это так, получилась бы история огранических групп интеллигенции, а чего доброго, и политическая биография отдельной личности. Поэтому рамки картины должны быть более широкими и вместительными.
История партии должна быть историей определенной массы людей, которые следуют за инициаторами, поддерживая их своим доверием, своей преданностью, своей дисциплиной, или «реалистически» критикуют их, оставаясь пассивными (к начинаниям инициаторов) или вовсе рассеиваясь. Но следует ли рассматривать эту массу как состоящую только из членов партии? Достаточно ли будет проследить историю съездов, результаты голосования и т. д., т. е. всю совокупность деятельности во всех ее формах, в которых партийная масса проявляет свою волю? Совершенно очевидно, что следует также принимать в расчет ту социальную группу, выразителем интересов и передовой частью которой является партия, иными словами, история партии не может не быть историей определенной социальной группы. Но эта группа не существует изолированно — у нее есть друзья, родственные ей группы, противники и враги. Только сложная картина всего комплекса социальных, государственных (а
318


ГРАМШИ АНТОНИО
часто также и международных) отношений дает правильное представление об истории определенной партии. Поэтому можно сказать, что написать историю партии — значит написать с определенной монографической точки зрения историю страны в целом, выделяя ее наиболее характерную сторону. Партия имеет большее или меньшее значение и влияние именно в зависимости от того, в какой степени ее собственная деятельность отражает и предопределяет весь ход исторического развития страны. Таким образом, самый метод написания истории партии показывает, каков взгляд ее автора на вопрос о том, что представляет собой партия и чем она должна быть. У сектанта вызывают воодушевление незначительные факты внутрипартийной жизни, которые имеют для него тайный смысл и наполняют его мистическим энтузиазмом. Историк, определяя значение каждого фактора и события в рамках общей картины, уделяет, однако, главное внимание реальной боеспособности партии, направляющей силе ее воздействия, позитивного и негативного, благодаря которой она внесла свой вклад в осуществление одних и предотвращение других событий.
Вопрос о том, когда можно считать партию сформировавшейся, т. е. имеющей ясную и постоянную цель, вызывает оживленную полемику и часто, к сожалению, порождает даже партийную спесь, не менее смешную и опасную, чем «национальная спесь», о которой писал Вико5. Действительно, можно сказать, что партия никогда не будет окончательно оформлена в том смысле, что историческое развитие выдвигает новые задачи и обязанности, а также в том смысле, что по отношению к некоторым партиям применим тот парадокс, что окончательное оформление и завершение развития этих партий произойдет тогда, когда они прекратят свое существование, т. е. когда они станут исторически бесполезными. Так, поскольку каждая партия является принадлежностью класса, очевидно, что партия, стремящаяся уничтожить деление на классы, достигнет самой высшей и совершенной формы своего развития тогда, когда перестанет существовать, потому что перестанут существовать классы, а следовательно, и выразители их интересов. Но здесь необходимо указать на особый момент в этом процессе развития, наступающий вслед за тем моментом, когда партия может существовать, а может и не существовать в том смысле, что необходимость ее существования не стала еще «безусловной» и зависит в «огромной степени» от существования личностей с исключительной силой воли и с исключительной целеустремленностью.
319


ГРАМШИ АНТОНИО
Когда партия становится исторически «необходимой»? Тогда, когда условия ее «триумфа», ее неизбежного превращения в правительственную партию находятся по крайней мере в стадии формирования и позволяют с уверенностью предвидеть их последующее развитие. Но можно ли при этих условиях утверждать, что партию не смогут уничтожить обычными средствами? Для ответа на этот вопрос нужно развить следующий тезис: для того чтобы существовала партия, необходимо добиться слияния воедино трех основных элементов (т. е. групп элементов).
1 ) Наиболее распространенный элемент — обычные, средние люди. Их вклад состоит не в привнесении творческого духа или духа высокой организации, а в их дисциплинированности и преданности. Несомненно, что без них партия не могла бы существовать, но также несомненно, что партия не могла бы существовать, если бы состояла «только» из них. Они представляют собой силу постольку, поскольку есть кому обеспечить их централизацию, организацию и дисциплинированность: если бы не было этой связующей силы, они раздробились бы на бесчисленные частицы, обессилили друг друга и бесследно исчезли. Нельзя отрицать, что каждый из этих людей может стать одной из таких связующих сил; но в качестве таковых о них говорят именно тогда, когда они не являются такой силой и не в состоянии быть ею; или же если они и являются такой силой, то только в узких границах, что не имеет политического значения и остается без последствий.
2) 	Главный связующий элемент, осуществляющий централизацию в национальном масштабе и делающий эффективной и мощной совокупность тех сил, которые, будучи представлены самим себе, оказались бы равными нулю или немногим больше того. Этот момент обладает мощной связующей силой — централизующей, дисциплинирующей и даже (вероятно, в силу этих качеств) изобретательной (если рассматривать «изобретательность» в определенном направлении, в соответствии с определенной расстановкой сил, с определенными перспективами, а также с определенными предпосылками).
Конечно, партия также не могла бы сформироваться только из одного этого элемента; тем не менее это формирование обеспечивалось бы им в большей мере, чем первым из рассматриваемых элементов.
Принято говорить о генералах без армии, но в действительности значительно легче создать армию, чем вырастить генералов. Также бесспорно, что уже существующая армия
320


ГРАМШИ АНТОНИО
разрушается, если она оказывается без генералов. Между тем если существует группа военачальников, умеющих сотрудничать между собой, хорошо понимающих друг друга и стремящихся к общим целям, то дело не станет и за созданием армии даже там, где ее вовсе не существует.
3) 	Средний элемент, который соединил бы первый элемент со вторым, который установил бы контакт между ними не только в «физическом», но также в нравственном и духовном отношениях. В действительности для каждой партии существуют «определенные пропорции» между этими тремя элементами, и максимальный эффект достигается тогда, когда такие «определенные пропорции» претворяются в жизнь. Исходя из этих соображений можно сказать, что партию нельзя уничтожить обычными средствами в том случае, когда существует в качестве необходимого условия второй элемент, чье возникновение связано с существованием объективных материальных условий, пусть еще непрочных и неустойчивых (если второй элемент отсутствует, всякое рассуждение бессмысленно), и когда вследствие этого не могут не сформироваться два других элемента, т. е. первый, который, в свою очередь, неизбежно создает третий как свое продолжение и как средство собственного выражения.
Для того чтобы все это осуществилось, должно сложиться твердое убеждение, что определенное разрешение назревших проблем является необходимостью. Без этого убеждения не сможет образоваться второй элемент, который легче всего разбить из-за его немногочисленности; но необходимо, чтобы этот элемент, даже в случае, если он будет разбит, оставил после себя фермент, который позволил бы ему снова возродиться. Но где этот фермент сможет лучше прижиться и лучше сформироваться, как не в первом и третьем элементах, которые, очевидно, наиболее однородны со вторым? Поэтому основная деятельность второго элемента должна быть направлена на создание такого фермента. Критерием в оценке второго элемента должна служить, во-первых, его реальная деятельность вообще, а во-вторых, его подготовка, связанная с возможностью его разрушения. Трудно сказать, какой из этих моментов является более важным. Поскольку в борьбе всегда нужно предвидеть возможное поражение, подготовка собственных преемников имеет столь же важное значение, как и то, что делается непосредственно для победы.
По поводу партийной «спеси» можно сказать, что она еще опаснее, чем «национальная спесь», о которой писал
11 Заказ № 3534
321


ГРАМШИ АНТОНИО
Вико. Почему? Потому что нация не может не существовать, и в самом факте ее существования всегда можно обнаружить (даже проявляя добрые намерения и приводя убедительные доказательства) веление судьбы и особый глубокий смысл. Партия же может прекратить свое существование по собственной воле. Никогда не нужно забывать, что в борьбе между нациями каждая из наций заинтересована в том, чтобы другая была ослаблена внутренней борьбой, и что партии являются как раз участниками этой борьбы. Следовательно, всегда может возникнуть вопрос, существуют ли партии благодаря своим собственным силам, в силу собственной необходимости или, наоборот, только потому, что в этом заинтересованы другие (и действительно, в полемике этот момент никогда не упускается из виду; напротив, он даже настойчиво подчеркивается, особенно тогда, когда дается такой ответ, который не оставляет сомнений; а это и означает, что вопрос этот возбуждкл и оставлял сомнения). Но тот, кто стал бы мучиться этим сомнением, был бы, конечно, дураком. В политическом отношении этот вопрос имеет лишь кратковременное значение. В истории так называемого национального вопроса бесчисленное число раз имело место иностранное вмешательство в пользу тех национальных партий, которые боролись против внутренних устоев враждующих государств, так что, когда говорят, например, о «восточной» политике Кавура6, следует подумать о том, шла ли речь о «политике», т. е. о постоянной линии поведения, или о ловком ходе, сделанном в определенный момент и рассчитанном на ослабление Австрии и предвидении войны 1859 и 1866 гг. Точно так же в мадзинистских движениях в начале 1870 г. (например, в деле Барсанти)7 усматривают вмешательство Бисмарка, который, предвидя войну с Францией и опасность итало-французского союза, надеялся с помощью внутренних конфликтов ослабить Италию. В событиях, происшедших в июне 1914 г., некоторые также видят вмешательство австрийского генерального штаба в связи с предстоящей войной.
Как видим, казуистические приемы весьма многочисленны, поэтому по данному вопросу нужно иметь ясную точку зрения. Если признать, что все, что кто-то делает, всегда идет кому-то на пользу, то в таком случае важно всеми способами стремиться действовать на пользу самому себе, т. е. добиваться полной победы. Во всяком случае, нужно с презрением отвергать партийную «спесь» и вместо нее опираться на конкретные факты. Кто исходит не из конкретных фактов, а из партийной «спеси» и руководствует¬
322


ГРАМШИ АНТОНИО
ся ею в политике, тот, бесспорно, заставляет усомниться в себе, как в серьезном политике. Излишне добавлять, что партии должны избегать такого положения, когда их действия, пусть даже «оправданные», выглядели бы как игра на руку кому-то другому (особенно, если этот «кто-го» — иностранное государство), но если кто-либо попытается спекулировать на этом, то тут уже ничего не поделаешь.
Трудно допустить, чтобы какая-либо политическая партия (представляющая господствующую группу, а также и подчиненные социальные группы) не выполняла также и полицейскую функцию, т. е. функцию защиты определенного узаконенного политического порядка.
Показав это со всей отчетливостью, вопрос следует поставить по-другому, а именно как вопрос о тех путях и о тех способах, с помощью которых осуществляется эта функция. Что лежит в ее основе — репрессии или убеждение, носит ли она реакционный или прогрессивный характер? Выполняет ли данная партия свою полицейскую функцию с целью сохранения порядка, который является внешним, чуждым живым силам истории и сковывает их развитие, или эти ее действия продиктованы стремлением поднять народ на новую ступень цивилизации, политическое и правовое устройство которой составляет ее программную цель? В самом деле, закон находит тех, кто его нарушает, во- первых, среди реакционных социальных элементов, которых он лишил власти; во-вторых, среди прогрессивных элементов, которых закон подавляет; в-третьих, среди тех элементов, которые не достигли того уровня цивилизации, который закон может представлять. Поэтому выполняемая партией полицейская функция может быть прогрессивной и регрессивной: она прогрессивна, когда направлена на то, чтобы удержать в рамках законности реакционные силы, отрешенные от власти, и поднять на. уровень новой законности отсталые массы; она регрессивна, когда стремится подавить живые силы истории и сохранить уже превзойденную, антиисторическую законность, ставшую чужой массам. А в остальном отличительным критерием какой-либо партии служит характер ее деятельности: если партия является прогрессивной, она выполняет эту функцию «демократически» (в смысле демократического централизма); если партия является регрессивной, она выполняет эту функцию «бюрократически» (в смысле бюрократического централизма). Во втором случае партия представляет собой простого нерассуждающего исполнителя, она является (в техническом отношении) полицейской организацией и ее
и*
323


ГРАМШИ АНТОНИО
название — «политическая партия» — представляет собой простую метафору, носящую мифологический характер.
Печатается по: Грамши А. Избранные произведения в трех томах. Т. 3. М., 1956—1959. С. 130—143.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Кадорнизм — диктаторские, бюрократические методы руководства. Термин образован от фамилии Луиджи Кадорна — главнокомандующего итальянскими войсками во время первой мировой войны.
2 Речь идет о книге «Государь» итальянского политического мыслителя Н. Макиавелли (1469—1527), которую Грамши оценивал очень высоко.
3 Либертаристское движение — в данном контексте анархистское движение.
4 См. с. 185 данного издания.
5 Вико Джамбаттиста (1668— 1744) — итальянский мыслитель. Выдвинул идею циклического характера развития общества, развития, аналогичного возрастам человека — детству, юности и зрелости. Исторические законы, по Вико, регулируют и направляют стихийную борьбу людей за их цели и идеалы, вместе с тем именно эта борьба проторяет дорогу исторической необходимости. Главный труд — «Основания новой науки об общей природе наций» (1725).
6 Кавур Камилло Бенсо (1810—1861) — итальянский политический деятель умеренно-либерального толка эпохи борьбы за объединение Италии. Сначала был премьер-министром Сардинского королевства, после объединения страны стал главой итальянского правительства. Н. Г. Чернышевский относил Кавура «к партии рутины». «Восточная» политика Кавура — политика в отношении Австрии, оккупировавшей большую часть Апеннинского полуострова.
7 Барсанти Пьетро — капрал, напавший 24 мая 1870 г. вместе с группой республиканцев на военную казарму с целью привлечь солдат на сторону мадзинистов. Попытка Барсанти провалилась, и он был расстрелян по приговору суда.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Грамши А. Избранные произведения в трех томах. М., 1956 —
1959; Он же. Тюремные тетради в трех частях. Часть первая.
М., 1991; Он же. Избранные произведения. М., 1980.


Тольятти Пальмиро
(1893— 1964) — выдающийся деятель итальянского и международного коммунистического и рабочего движения. В 1911 г. поступил в Туринский университет, где встретился с Антонио Грамши, который фактически стал наставником и учителем Тольятти. С 1912 г. Тольятти участвует в молодежном социалистическом движении. Член Итальянской социалистической партии (ИСП) с 1914г., а спустя некоторое время — один из ее руководителей в Турине. С 1919 г. вместе с Грамши Тольятти основывает марксистский еженедельник «Ордине нуово» и становится его редактором. Сложившаяся вокруг еженедельника группа внесла большой вклад в создание в январе 1921 г. Коммунистической партии Италии. После ареста Грамши в ноябре 1926 г. Тольятти становится фактически руководителем компартии. В марте 1944 г. он выступил инициатором создания правительства национального единства на широкой демократической основе и в апреле того же года вошел в коалиционное правительство в качестве министра. При его непосредственном участии осуществлялась подготовка вооруженного восстания 25 апреля 1945 г., завершившегося полным освобождением Италии от немецких захватчиков. В 1944— 1946 гг. Тольятти занимает в разных правительствах Италии посты министров и заместителя председателя Совета министров. С 1945 г.— генеральный секретарь ИКП (так стала называться с 1943 г. Коммунистическая партия Италии). На парламентских выборах 1948, 1953, 1958 и 1963 гг. Тольятти избирался в палату депутатов, где возглавлял парламентскую группу ИКП. «Лекции о фашизме», фрагменты из которых публикуются в настоящем издании, не представляют собой самостоятельного произведения. Это цикл лекций, прочитанных для коммунистов-подполыциков из Италии в январе — апреле 1935 г. в Москве. Отрывки подобраны с таким расчетом, чтобы они в основе своей перекликались с работой Б. Муссолини
325


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
«Доктрина фашизма», давая тем самым возможность ознакомиться с различными точками зрения на проблему фашизма. (Текст подобран О. Л. Без- ручкиным.)
ЛЕКЦИИ О ФАШИЗМЕ
Наиболее полное определение фашизма было дано XIII пленумом ИККИ '. Вот оно: «Фашизм есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов капитала».
Не всегда фашизму давалось такое определение. На различных этапах, в различные моменты фашизму давались разные определения, зачастую ошибочные.
В этих выступлениях отсутствует попытка соединить, увязать два элемента: диктатуру буржуазии и движение мелкобуржуазных масс.
С теоретической точки зрения вскрыть связь между этими двумя элементами довольно сложно. Но понять эту связь все же необходимо. Если ограничиться лишь рассмотрением первого элемента, то потеряется из виду главная линия исторической эволюции фашизма и его классовое содержание. Если остановиться только на втором элементе, теряются из виду перспективы.
[...] Движение масс неодинаково в разных странах. Точно так же неодинакова в разных странах и диктатура. В этой связи должен предостеречь вас от ошибки, которую легко совершить. Не следует думать, будто все то, что верно для Италии, обязательно должно быть верным и подходить для всех других стран. В различных странах фашизм может принимать разные формы. И массы в различных странах могут иметь разные формы организации. Не следует также забывать о времени, о котором идет речь. Даже в одной и той же стране в разные времена фашизм имеет различную форму. Поэтому нам необходимо всегда учитывать оба элемента. Мы видели, в чем состоит наиболее полное определение фашизма.
Почему именно в данный момент, на данном этапе исторического развития, мы столкнулись именно с такой формой, т. е. открытой, незамаскированной диктатурой самых реакционных, самых шовинистических слоев буржуазии?
Понятно, что нельзя противопоставлять буржуазную демократию диктатуре. Всякая демократия есть диктатура.
326


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
Нельзя познать, что такое фашизм, не познав империализма. [...] Почему? Потому, что буржуазия, учитывая реальное соотношение сил между классами и необходимость для капиталистов гарантировать собственные прибыли, должна найти соответствующие формы, чтобы оказать сильное давление на трудящихся. С другой стороны, монополии, т. е. руководящие группы буржуазии, осуществляют максимальную концентрацию производства, и прежние формы управления становятся препятствием для их развития. Буржуазия вынуждена восставать против творения своих собственных рук, поскольку то, что прежде представляло для нее элемент развития, ныне становится помехой для сохранения капиталистического общества.
Вот почему буржуазия вынуждена стать реакционной и обратиться к фашизму.
Термин «фашизм» очень часто употребляется не совсем точно, главным образом как синоним реакции, террора и т. д. Такое определение неполно. Фашизм не означает лишь борьбу против буржуазной демократии, и мы не можем применять это выражение только тогда, когда налицо борьба именно такого рода. Мы должны употреблять его исключительно в тех случаях, когда борьба против рабочего класса развертывается на новой массовой базе мелкобуржуазного характера, как это имеет место в Германии, Италии, Франции, Англии — словом, повсюду, где существует типичный фашизм.
Фашистская диктатура, таким образом, стремится опереться на массовое движение, организуя с этой целью крупную и мелкую буржуазию.
[...] Фашизм получает развитие потому, что внутренние противоречия достигли такой остроты, что буржуазия вынуждена ликвидировать демократические формы. В этом плане можно говорить о наличии глубокого кризиса, предвозвестника революционного кризиса, которому буржуазия пытается противостоять. Но если видеть только одну сторону явления, мы неизбежно совершим ошибку в выводах: чем сильнее разовьется фашистское движение, тем острее будет революционный кризис.
Те товарищи, которые рассуждали так, не видели второго элемента, не видели мобилизации мелкой буржуазии. И следовательно, не видели, что именно эта мобилизация, этот второй аспект таил в себе элемент усиления буржуазии, поскольку позволял ей управлять с помощью иных методов, отличающихся от демократических.
Рассмотрим еще один вопрос — проблему фашистской идеологии. Какую роль играет она в этой борьбе?
327


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
Что мы обнаруживаем, анализируя фашистскую идеологию? Всего понемногу. Эта идеология эклектична. Но крайний национализм — повсюду составная часть идеологии всех фашистских движений.
Наряду с национализмом в этой идеологии есть и многочисленные заимствования из других идеологий. В частности, из социал-демократической. Корпоративная идеология, например, которая опирается на принцип классового сотрудничества, изобретена не фашизмом, а социал-демократией. Но есть в фашистской идеологии и элементы, которые почерпнуты не у социал-демократии. Например, концепция капитализма (не являющаяся общей для всех разновидностей фашизма, но имеющая хождение по крайней мере у итальянского, германского и французского фашизма), изображающая империализм как некую подлежащую устранению аномалию и рассматривающая в качестве подлинно капиталистической экономики лишь экономику начального периода капитализма, к которой и предлагает вернуться.
В Италии и Германии в фашистской идеологии обнаруживаются и новые концепции. В Италии получают распространение теории о преодолении капитализма путем внедрения элементов организации в экономику. Здесь снова мы видим элемент социал-демократизма, но кое-что украдено и у коммунизма — планирование и т. д.
Фашистская идеология включает множество разнородных элементов. Мы должны с этим считаться, ибо эти особенности позволяют нам понять, чему служит данная идеология. А она служит объединению различных течений в борьбе за господство над трудящимися массами и за создание в этих целях широкого массового движения. Фашистская идеология является средством, призванным связать воедино эти элементы.
Причем одна часть этой идеологии — национализм — служит буржуазии прямо и непосредственно, тогда как другая ее часть выполняет роль связующего звена.
Хочу предостеречь вас от искушения рассматривать фашистскую идеологию как нечто устоявшееся, законченное, однородное. Ничто так не похоже на хамелеона, как фашистская идеология. Нельзя рассматривать фашистскую идеологию в отрыве от конкретной цели, которую фашизм намеревался достичь в определенный момент с помощью определенной идеологии.
Основные особенности фашистской идеологии, однако, сохраняются. Это крайний национализм и аналогия с социал- демократией. Почему такая аналогия? Потому что социал-
328


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
демократическая идеология также является мелкобуржуазной идеологией. Иными словами, мелкобуржуазное содержание в обеих идеологиях аналогично. Но эта аналогия выражается в различных формах в разные времена и в разных странах.
Было бы серьезной ошибкой думать, будто фашизм начиная с 1920 г. или даже с «похода на Рим»2 развивался в соответствии с заранее намеченным планом установления режима диктатуры в том виде, в каком она сложилась в последующие 10 лет и каковой мы наблюдаем ее сегодня. Думать так, повторяю, было бы серьезной ошибкой.
Все исторические факты развития фашизма опровергают подобную концепцию. Но дело не только в этом. Тот, кто разделяет такую концепцию, неизбежно встает на точку зрения фашистской идеологии, так или иначе испытывает прямое или косвенное воздействие фашизма. Ведь сами фашисты стремятся создать впечатление, будто все, что они сделали, было сделано в соответствии с заранее разработанным планом.
[...] Этой ошибочной точке зрения мы должны противопоставить подлинное, правильное понимание фашистской диктатуры. Фашистская диктатура приняла свою нынешнюю форму под давлением объективных, реальных факторов: экономического положения и массовых движений, обусловленных этим положением. Тем самым мы вовсе не хотим сказать, что организационный фактор не оказывал определенного влияния. Но мы совершили бы непростительную ошибку, если бы ограничились только этим фактором и упустили бы из поля зрения объективную обстановку, реальную обстановку, сложившуюся к данному моменту. Что же касается буржуазии, необходимо помнить, что она всегда выступала как фактор организации.
При ином подходе нам удалось бы точно определить политические перспективы, а следовательно, и разработать конкретную политическую линию, которую мы должны проводить. Вам, наверное, понятно, что если бы массовое движение в определенный момент смогло бы вмешаться в события иначе, чем это произошло, диктатура приняла бы другие формы.
[...] Фашизм не был тоталитарным от рождения, от стал таковым, — стал начиная с того момента, когда решающие слои буржуазии достигли максимального уровня экономического, а значит, и политического объединения.
Концепция тоталитаризма не сразу возникла в арсенале фашистской идеологии. Возьмите первоначальную концепцию
329


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
отношений между гражданином и государством. В ней вы скорее обнаружите элементы анархистского либерализма: протест против вмешательства государства в частную жизнь и т. д.; напротив, тоталитаризм является отражением происшедших изменений, следствием господства финансового капитала.
Фашистская концепция — концепция экстремистски настроенных фашистских кадров среднего звена — сводится к тому, что партия должна стоять выше государственных организаций. Именно партия всеми командует. Согласно этой концепции, разработанной Фариначчи3, федеральный секретарь фашистской партии должен быть выше префекта.
Националисты Федерцони и Рокко 4 выдвигают другую концепцию. Эта концепция выдвигает на первое место государство и ему подчиняет партию.
Муссолини манипулирует обеими этими концепциями. В период кризиса Маттеотти5 он использует концепцию Фариначчи; когда же встает вопрос о тоталитаризме, он принимает сторону Рокко и дает окончательную формулировку: все в государстве и ничто вне государства. Этот процесс завершается после принятия новых мер. Фашистская партия становится простым орудием государства, необходимым для ведения националистической пропаганды и пр., для того, чтобы привязать к государству слои мелкой и средней буржуазии, для оказания влияния на трудящихся.
Более важной является проблема профсоюзов. Как она решается? К сожалению, сейчас мы можем только коснуться этого вопроса. В вопросе о профсоюзах происходит крутой поворот на 180 градусов.
Возьмите данные о членах фашистских профсоюзов. Вы видите, что вначале эта цифра ничтожно мала. В то время фашизм не организует, а дезорганизует массы. С 1920 по 1923 г. фашистские профсоюзы организуют всего несколько сот тысяч рабочих, но зато миллионы рабочих вышли из классовых профсоюзов. Цель фашизма в тот момент состояла в дезорганизации рабочих.
Такое положение длится до периода кризиса Маттеотти. Фашизм стремится организовать рабочих, но у него ничего с этим не получается. Однако, когда возникает проблема тоталитаризма, когда фашизм встает на путь тоталитарной организации государства, фронт меняется. Фашизму необходимо теперь решить задачу организации рабочих в свои профсоюзы. Он не может уже довольствоваться лишь отрывом их от классовых профсоюзов, но должен организовать их под своим контролем.
330


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
[...] По мере того как к концу 1929 г. экономический кризис приобретал все более острые формы, менялся и характер задач, стоявших перед фашизмом. Теперь уже недостаточно дезорганизовывать массы, требуется нечто большее. Отрыв масс от режима угрожал вызвать сужение массовой базы фашизма. Эта проблема становится в тот момент исключительно острой.
И тогда в действие вступает второй аспект фашистской политики — политика в отношении масс. Такая необходимость была продиктована итальянской буржуазии экономической обстановкой и соотношением классовых сил, объяснялась стремлением залатать трещины в ее массовой базе, чтобы успешно противостоять нарастающим движениям против фашизма.
Фашизм предпринимает в этот момент огромные усилия, чтобы вовлечь массы в свои организации, привязать их к механизму диктатуры. И хотя все организационные проблемы, касающиеся фашистской партии, молодежи, профсоюзов, ставятся и решаются по-прежнему через призму тоталитаризма, все это делается несколько иначе, чем раньше.
[...] Фашизм не следует считать чем-то окончательно сложившимся. Его надо рассматривать в постоянном движении, а не как застывшую модель, голую схему, ибо он представляет собой результат совокупности реальных экономических и политических отношений, вытекающих из реальных факторов, таких, как экономическая обстановка, борьба масс.
[...] Фашистская партия является по своему составу преимущественно буржуазной партией, оказывающей сильное влияние на служащих и проникающей в отдельные слои рабочего класса и тружеников деревни.
Таков был характер фашистской партии до ее прихода к власти, когда массы мелкой и средней буржуазии в большей мере определяли ее лицо, когда в выдвигаемых ею требованиях звучали еще революционные отголоски, когда первоначальная программа союзов борьбы еще не была полностью отброшена, когда еще не завершился процесс превращения фашистской партии в штурмовой отряд буржуазии.
После прихода к власти фашистская партия ставит перед собой двойную цель. Первая цель — уточнявшаяся постепенно, не сразу — заключается в упразднении всех других партий итальянской буржуазии и всех политических партий вообще. Эта задача не ставится с самого начала, но выдвигается на первый план в ходе развития фашистской
331


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
диктатуры, в ходе борьбы за преодоление возникающих перед ней политических и экономических трудностей.
[...] Прежде всего фашистская партия набрасывается на те партии, чья массовая база сходна с первоначальной массовой базой фашизма. Так, на народную партию фашизм обрушивается раньше, чем на реформистскую партию, а на реформистскую раньше, чем на коммунистическую. Спрашивается: почему? Борьба против народной и реформистской партий ведется в тот период более яростно, чем против нас, потому что массовая база этих партий сходна с первоначальной массовой базой фашизма. Она состоит главным образом из мелкой и средней буржуазии, крестьянства — одним словом, из тех самых слоев, которые фашизм и рассчитывал объединить в своих рядах, чтобы стать массовой партией. За отвоевание этих массовых слоев, за сохранение влияния на них развернулась острейшая конкуренция, переросшая в исключительно напряженное политическое противоборство.
Программа разрушения других партий приобретает все более широкое практическое осуществление и в конце концов завершается принятием законов 1925—1926 гг., поставивших все прежние политические партии вне закона.
В этот период политические замыслы фашизма расширяются. Наступает второй этап эволюции. Ему уже недостаточно простого разрушения партий, которые выступают против открытой диктатуры наиболее реакционных слоев буржуазии. Ему надо привлечь в свои ряды руководящие кадры этих партий и обеспечить также и в организационном плане единство правящих классов.
Фашистская партия по сути дела перестает быть партией. Процесс этого превращения носил диалектический характер. Медленно накапливающиеся изменения обусловливают переход из одного состояния в другое, на более высокую ступень. Фашистская партия перестает быть партией, в ней нет больше места дискуссии.
Политические дискуссии не существуют. Когда совершается тот или иной поворот в политике фашистской партии, члены ее узнают об этом из газет, как все другие граждане. В определении ее политики они не принимают никакого участия. Исчезает всякая форма внутрипартийной демократии. Партия организуется по бюрократическому принципу — сверху.
Внутренняя жизнь партии, можно сказать, мертва. Формально раз в год созывается общее собрание членов, выслушивающих ряд торжественных речей. Оно одобряет деятель¬
332


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
ность прежней директории и подтверждает состав новой. Но это самая обыкновенная ратификация, формальность, не имеющая ничего общего с выборами демократического типа.
Но было бы ошибкой считать, что в фашистской партии нет никакой внутренней жизни. Почему? Потому, что среди кадров фашистской партии, особенно среди кадров среднего звена, находящихся в контакте с рядовыми членами, имеются элементы, которые не могут не думать, не оценивать обстановку. Они испытывают на себе воздействие масс, с которыми состоят в повседневном контакте.
Именно эти кадры политически реагируют на события. Каким путем, каким образом? Это происходит в весьма парадоксальных формах. Реакция на события становится заметной лишь тогда, когда она достигла самой высокой точки. Возьмите, например, дело Арпинати в Болонье6. Оно выплывает на свет только тогда, когда фашизм не может больше терпеть эту группу, вступившую с ним в открытый конфликт, выдвинувшую иную программу, отличающуюся от официальной программы.
Тот факт, что в фашистскую партию влились новые силы, имел своим последствием дальнейшую бюрократизацию внутрипартийной жизни. Масса не должна говорить. Но было и другое последствие — возникновение определенных форм политической жизни в периферийных секторах фашистской партии, что больше ощущается в деревне, чем в городе.
Но это не конец развития. В настоящее время фашистская партия насчитывает в своих рядах 1 800 тыс. членов. Она охватывает внушительные слои итальянского населения и всю итальянскую буржуазию. Никакой другой политической организации итальянской буржуазии сейчас не существует. Сейчас вряд ли удастся найти хоть одного буржуа разве только в самом редком случае, который не был бы членом фашистской партии. Окончательно ликвидированы и старые политические формы организации буржуазии.
Для буржуазии все это представляет элемент силы. Партия, однако, утрачивает характер партии. Объединяющим моментом выступает в основном идеология итальянской буржуазии, что также составляет элемент ее силы. Не следует этого забывать, ибо указанный фактор имеет огромное значение.
В лице фашистской партии итальянская буржуазия располагает политической организацией нового типа, приспособленной к условиям открытой диктатуры над трудящимися классами. Но этого мало. Опираясь на широкую сеть других органов и связей, фашистская партия становится
333


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
организацией, которая обеспечивает итальянской буржуазии возможность оказывать в любой момент вооруженное давление на трудящиеся массы.
Фашистские профсоюзы — главная массовая организация фашизма. Но они не всегда были такими, как сейчас. Фашизм всегда стремился к созданию собственных профсоюзных организаций. Но эта тенденция не всегда проявлялась одинаково. Почему фашизму присуща тенденция создавать профсоюзные организации? Фашизм поставил цель подчинить своему прямому влиянию и опутать сетями своих организаций различные слои трудящихся: рабочих, батраков и др. Вот почему для фашистской партии проблема профсоюзов всегда оставалась одной из центральных.
Более того, эта тенденция — характерная особенность фашизма. Вы встретите эту тенденцию и у французских националистов перед мировой войной, однако они ставили эту проблему иначе. Только итальянский фашизм, как, впрочем, и другие фашистские режимы, выдвигает задачу создания общенациональной профсоюзной организации как необходимого орудия в руках реакции.
Проблему профсоюзов фашизм ставит с первых своих шагов, но это вовсе не означает, что он всегда придерживается одних и тех же методов. Фашизм находит решение вопросов в профсоюзной монополии только после долгих поисков и экспериментов. Именно борьба масс подвергает различные эксперименты фашизма испытанию огнем, вынуждает его искать все новые и новые решения, беспрерывно менять свои методы и формы организации.
В условиях фашизма, фашистской диктатуры профсоюзы являются участком, подверженным наибольшим изменениям. И наибольшим изменениям этот участок подвержен потому, что классовые отношения здесь проявляются прямо и непосредственно.
Фашизм отчасти шел по пути создания совершенно новых организаций, отчасти использовал все средства, имевшиеся в его распоряжении, чтобы овладеть различными организационными формами в области досуга и культуры, созданными творчеством масс до возникновения (соответствующих фашистских организаций)7. Одновременно он стремился прибрать к рукам те новые организации, которые складывались в тот период.
[...] Фашизм всегда заявлял о своей приверженности корпоративизму. Но термин «корпоративизм» не всегда имел один и тот же смысл. Фашизм, повторяю, всегда заявлял, что ему органически присущ корпоративизм. Об этом
334


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
неустанно твердит и Муссолини. Фашистскому государству, утверждает он, недостаточно быть тоталитарным, оно должно быть и корпоративным. Указанный термин вы можете обнаружить еще в ранних документах фашистской партии, например в ее первом уставе. Однако истинное содержание, вкладываемое в это понятие, не оставалось одинаковым в различные моменты развития фашизма. Фашизм хочет, чтобы поверили в рациональность его развития, стремится выдать свои последние мероприятия за венец всей предшествующей деятельности.
Рассмотрим основные положения фашистской концепции корпоративизма. [...] Фашизм изображает корпорацию как синтез двух элементов: капиталиста и пролетария. Все ссылки фашизма на корпорацию средневековья (в них нет недостатка по сей день, хотя в первые годы фашизма их было гораздо больше) лишены всякого смысла. Сегодняшняя действительность — это действительность капиталистического строя, весьма отличного от социального строя средневековья.
Второе положение — корпоративизм как система сотрудничества классов. Этот элемент в концепции корпоративизма является основным и наиболее существенным. Когда итальянские фашисты говорили и говорят о корпоративизме, они отстаивают принцип классового сотрудничества и необходимость устранения классовой борьбы с помощью такого сотрудничества. И это относится не только к Италии, но и ко всем странам, ибо корпоративизм повсюду рассматривается как средство преодоления классовой борьбы. Отсюда нетрудно понять, почему фашистские профсоюзы с самого начала именовались профсоюзными корпорациями, несмотря на то что имели совершенно иной характер. Фашистским профсоюзам на их учредительном съезде было присвоено название корпораций с той целью, чтобы в них участвовали или, вернее, могли участвовать хозяева и рабочие, капиталисты и пролетарии8. Истолкование фашистского синдикализма через призму корпоративизма свидетельствует о попытке фашизма возвести какое-то здание на фундаменте корпоративной идеологии.
Но поскольку корпоративизм означает стремление к классовому сотрудничеству с помощью создания общей организации капиталистов и пролетариев, встает вопрос: можно ли осуществить его на практике? Весь накопленный опыт неопровержимо говорит о том, что практически это невозможно. Сейчас я не развиваю данного положения, поскольку оно доказано всем содержанием нашего лекционного курса.
335


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
Фашизму в известной степени удается замаскировать классовые противоречия, однако устранить их он не в силах. Более того, возникновение классовых столкновений происходит даже на почве самого корпоративизма.
Но есть в этой проблеме и второй аспект, и его следует сегодня особо подчеркнуть. Я хочу подойти к корпоративизму как к попытке фашизма создать новую экономическую организацию. В настоящее время такова важнейшая цель фашизма. И это не просто благое пожелание, лишенное реального обоснования. Если вы присмотритесь к характеру пропаганды корпоративизма в первые годы фашизма, вы уже тогда обнаружите этот элемент. Но доминирующим его не назовешь. Лишь позднее, особенно в последний период, он пробивает себе дорогу, выходит на первый план. Этот второй элемент корпоративизма, с помощью которого корпоративная экономика выставляется как какой-то новый социальный строй, являющийся якобы альтернативной социалистической системе, но покончивший в то же время и с системой капитализма, этот элемент стал в последнее время доминирующим. Такая концепция постоянно фигурирует в речах Муссолини. Раньше он открыто защищал капиталистическое общество, утверждал, что капиталистический строй имеет право на существование, прямо-таки ратовал за «либеральную» экономику. В последние же годы, наоборот, преобладающим становится новый элемент. В какой-то момент Муссолини испытывает еще колебания в определении лозунга: назвать ли нынешний кризис «кризисом в рамках капиталистической системы или кризисом самой капиталистической системы». Затем, однако, он заявляет, что это кризис самой системы и что с капиталистической системой следует покончить. [...] Красной нитью через все высказывания Муссолини проходит мысль о том, что с помощью корпораций осуществляется всеобщая, единственная организация экономики. Вот, собственно говоря, основной тезис, который в последнее время превалирует во всей корпоративной пропаганде фашизма.
В заключение хотелось бы подчеркнуть следующие основные моменты: 1) корпоративный режим есть режим, который неотделим от полнейшей политической реакции, уничтожения всех демократических свобод; 2) корпоративный режим соответствует высокому уровню развития экономики и является средством, с помощью которого финансовый капитал пытается усилить свои позиции в экономической жизни страны; 3) корпоративный режим предполагает тоталитарную форму государства, на которое возлагается функ¬
336


ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО
ция удержания под своим контролем масс трудящихся; 4) корпорации служат орудием подавления любых проявлений борьбы трудящихся масс; 5) корпорации являются одним из орудий идеологической пропаганды классового сотрудничества; 6) всячески скрывая свое истинное лицо под маской «антикапиталистической» идеологии, корпорации представляют собой наиболее реакционную организацию капиталистического строя.
Печатается по: Тольятти П. Лекции о фашизме. М., 1974. С. 6—191.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 XIII пленум Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала проходил в Москве в ноябре — декабре 1933 г.
2 «Поход на Рим» — инсценированный Муссолини «захват» власти вооруженными отрядами фашистских чернорубашечников в октябре 1922 г.
3 Фаранччи Роберто (1892—1945) — один из фашистских главарей, инициатор «похода на Рим» и организатор фашистской диктатуры.
4Федерцони Луиджи (1878—1961), Рокко Альфредо (1875—1935) — видные политические деятели крайне правого толка и теоретики фашизма.
5 Маттеотти Джакомо (1885—1924) — известный итальянский социалист, депутат парламента. Проявил большое личное мужество в борьбе с фашизмом. В июне 1924 г. был похищен и убит фашистами, что вызвало острейший политический кризис.
6Арпинати Леандро (1892—1945) — один из фашистских главарей. Выступил против вмешательства государства в экономическую жизнь. Был арестован по подозрению в заговоре против Муссолини.
7 В оригинале П. Тольятти говорит о дополаворо — фашистской организации, упоминаемой в тексте для обозначения всей совокупности фашистских организаций, ведавших вопросами досуга трудящихся.
8 В январе 1922 г. на учредительном съезде фашистских профсоюзов была создана национальная конфедерация профсоюзных корпораций.


Мао Цзэдун
(1893 — 1976) — китайский политический деятель и идеолог, один из основателей Коммунистической партии Китая, с середины 30-х годов до своей кончины ее руководитель. В теоретических построениях придерживался идеи «китаизации марксизма», что позднее было названо «соединением всеобщих истин марксизма с конкретной практикой китайской революции». Создатель концепции «новой демократии», согласно которой в отсталых странах возможно установление демократической диктатуры народа как формы диктатуры пролетариата. Демократическая диктатура народа предполагала союз нескольких классов, в том числе национальной буржуазии, под руководством рабочего класса. В вопросе о демократии придерживался ортодоксальных марксистских позиций. Являлся создателем учения о двух типах противоречий — «противоречий между нами и нашими врагами и противоречий внутри народа», что расходилось с тогдашними марксистскими догмами. Инициатор «большого скачка» (1957—1959) и «культурной революции» (1966 — 1976), нанесших громадный ущерб развитию китайского общества. В первый период «культурной революции» выступал сторонником «безбрежной демократии масс». Позднее подобные взгляды Мао Цзэдуна были охарактеризованы китайской пропагандой как «левацкие заблуждения и ошибки». Отрицательно относился к достижениям мировой политической мысли, его идеалом были политические идеи Сталина. В китайской политической мысли положительную роль признавал лишь за школой легистов (законников), которая известна не только требованием уважения к закону, но и апологией насилия, был критически настроен по отношению к конфуцианству, отвергая в сущности проповедуемые последним общечеловеческие нравственные принципы. (Текст подобран В. Г. Буровым.)
338


МАО ЦЗЭДУН
О НОВОЙ ДЕМОКРАТИИ
(Январь 1940 г.)
[...] Итак, если мы классифицируем многообразные формы государственного строя, существующие в мире, по классовому характеру власти, то они в основном сведутся к трем следующим типам: 1) республики буржуазной диктатуры; 2) республики пролетарской диктатуры; 3) республики диктатуры союза нескольких революционных классов.
Первый тип — это государства старой демократии. Сегодня, после того как вспыхнула вторая империалистическая война, во многих капиталистических странах демократией уже и не пахнет; они превратились или превращаются в государства кровавой военной диктатуры буржуазии. Некоторые государства объединенной диктатуры буржуазии и помещиков можно отнести к этой же категории.
Второй тип существует в СССР, его рождение назревает теперь во всех капиталистических странах, и в будущем он станет всемирной господствующей формой для определенного периода.
Третий тип — переходная форма государства, создаваемая революциями в колониальных и полуколониальных странах. Разумеется, революции в различных колониальных и полуколониальных странах будут иметь свои особенности, но это будут лишь небольшие различия при большом сходстве. Раз речь идет о революциях в колониях и полуколониях, то государственная организация и организация власти там в основном непременно будут одинаковы. Это будут государства новой демократии, в которых несколько антиимпериалистических классов объединяется для совместной диктатуры.
[...] Что касается вопроса о так называемой форме власти, то здесь речь идет о форме построения политической власти, о том, какую форму избирает определенный общественный класс, создавая органы власти для борьбы с врагами и для защиты самого себя. Без органов власти соответствующей формы нет и государства. В Китае можно сейчас применить следующую систему: Всекитайское собрание народных депутатов, провинциальные, уездные, районные — вплоть до сельских — собрания народных депутатов, причем органы государственной власти должны избираться собраниями народных депутатов всех ступеней. Но при этом необходимо провести в жизнь избирательную
339


МАО ЦЗЭДУН
систему, основанную на подлинно всеобщих и равных выборах, без различия пола и религии, без имущественного и образовательного цензов и т. д. Только такая система будет соответствовать положению различных революционных классов в государстве, даст возможность выражать волю народа и руководить революционной борьбой, будет отвечать духу новой демократии. Эта система — демократический централизм. Только органы власти, построенные по принципу демократического централизма, могут в полной мере способствовать выражению воли всего революционного народа, способны с наибольшей мощью обрушиваться на врагов революции. [...]
Государственный строй — диктатура союза всех революционных классов, форма организации власти — демократический централизм. Таков политический строй новой демократии, такова республика новой демократии. [...]
Печатается по: Мао Цзэдун. Избранные произведения. T. III. М., 1953. С. 220 — 223.
О ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ДИКТАТУРЕ НАРОДА
Нам говорят: «Вы устанавливаете диктатуру». Да, дорогие господа, вы правы. Мы действительно устанавливаем диктатуру. Опыт нескольких десятилетий, накопленный китайским народом, говорит нам о необходимости установления демократической диктатуры народа. Это означает, что реакционеры должны быть лишены права выражать свое мнение и только народ может иметь право голоса, право выражать свое мнение. Кто такой «народ»? На нынешнем этапе народом в Китае является рабочий класс, класс крестьянства, мелкая буржуазия и национальная буржуазия. Под руководством рабочего класса и коммунистической партии эти классы объединились, с тем чтобы образовать свое собственное государство и избрать свое собственное правительство для установления диктатуры над лакеями империализма — классом помещиков, бюрократическим капиталом, для того, чтобы подавить их и разрешить им действовать только в пределах допустимого, не допускать, чтобы они в своих разговорах и действиях переходили границы. Если они в своих разговорах и действиях попытаются перей¬
340


МАО ЦЗЭДУН
ти границы, то это им будет запрещено, и они немедленно будут наказаны. Демократическая система должна осуществляться среди народа, предоставив ему свободу слова, собраний и организаций. Право голоса предоставляется только народу, но не реакционерам. Эти два аспекта, а именно демократия среди народа и диктатура над реакционерами, представляют собой демократическую диктатуру народа. [...] Основой демократической диктатуры народа является союз рабочего класса, крестьянства, городской мелкой буржуазии, а в основном союз рабочего класса и крестьянства, ибо они составляют от 80 до 90 процентов населения Китая. Империализм и гоминьдановская реакционная клика были свергнуты главным образом силой рабочего класса и крестьянства. Переход от новой демократии к социализму главным образом зависит от союза этих двух классов. Демократической диктатурой народа должен руководить рабочий класс, ибо только рабочий класс является наиболее дальновидным, справедливым, последовательным. [...]
Печатается по: Мао Цзэдун. О демократической диктатуре народа. М., 1957. С. 10—14.
К ВОПРОСУ О ПРАВИЛЬНОМ РАЗРЕШЕНИИ ПРОТИВОРЕЧИЙ ВНУТРИ НАРОДА
Речь, произнесенная 27 февраля 1957 г. на II расширенном заседании Верховного государственного совещания1
[...] В нашем обществе существуют противоречия двух типов — это противоречия между нами и нашими врагами и противоречия внутри народа. Эти два типа противоречий совершенно различны по своему характеру. [...]
Противоречия между нами и нашими врагами являются антагонистическими противоречиями. Противоречия внутри народа, если говорить о противоречиях между трудящимися, являются неантагонистическими, а если говорить о противоречиях между эксплуатируемыми классами и эксплуататорскими классами, то кроме антагонистической стороны они имеют также неантагонистическую сторону.
341


МАО ЦЗЭДУН
[...] Противоречия между нами и нашими врагами и противоречия внутри народа — эти два типа противоречий неодинаковы по своему характеру и способы их разрешения также неодинаковы. Короче говоря, первый тип противоречий относится к вопросу проведения четкой грани между нами и нашими врагами, а второй тип противоречий относится к вопросу проведения четкой грани между правдой и неправдой. [...]
Наше государство является государством демократической диктатуры народа, руководимым рабочим классом и основанным на союзе рабочих и крестьян. Каковы функции этой диктатуры? Первой функцией диктатуры является подавление внутри страны реакционных классов, реакционеров и эксплуататоров, сопротивляющихся социалистической революции, подавление тех, кто подрывает социалистическое строительство; это имеет своей целью разрешение противоречий между нами и нашими врагами внутри страны. В функции диктатуры входят, например, арест и осуждение некоторых контрреволюционных элементов, лишение в течение определенного периода избирательных прав помещиков и представителей бюрократической буржуазии, лишение их свободы слова. В интересах обеспечения общественного порядка и интересов широких народных масс диктатуру необходимо осуществлять также в отношении воров, мошенников, убийц и поджигателей, хулиганских шаек и различных вредных элементов, в серьезной степени подрывающих общественный порядок. Диктатура имеет и вторую функцию, а именно защиту государства от подрывной деятельности и возможной агрессии со стороны внешних врагов. Когда возникает подобное положение, перед диктатурой встает задача разрешать противоречия между нами и нашими внешними врагами. Цель диктатуры состоит в том, чтобы охранять мирный труд всего народа, превратить Китай в социалистическое государство, обладающее современной промышленностью, современным сельским хозяйством и современной наукой и культурой. Кто осуществляет диктатуру? Конечно, рабочий класс и руководимый им народ. Диктатура не осуществляется внутри народа. Народ не может осуществлять диктатуру в отношении самого себя, нельзя, чтобы одна часть народа угнетала другую. [...] Внутри народа осуществляется демократический централизм. В нашей конституции установлено, что граждане Китайской Народной Республики имеют свободу слова, печати, собраний, союзов, уличных шествий, демонстраций, вероисповедания и другие свободы. В нашей конституции также установлено, что государствен¬
342


МАО ЦЗЭДУН
ные органы осуществляют демократический централизм, что государственные органы должны опираться на народные массы, что работники государственных учреждений должны служить народу. Наша социалистическая демократия является самой широкой демократией, какой не может быть ни в одном буржуазном государстве. Наша диктатура — это демократическая диктатура народа, руководимая рабочим классом и основанная на союзе рабочих и крестьян. Это означает, что внутри народа осуществляется демократия, а все обладающие гражданскими правами люди, сплоченные рабочим классом, в первую очередь крестьяне, осуществляют диктатуру по отношению к реакционным классам, реакционерам и элементам, которые сопротивляются социалистическим преобразованиям и выступают против социалистического строительства. В политическом отношении обладание гражданскими правами означает обладание правом на свободу и демократию.
Но эта свобода является свободой, осуществляемой при наличии руководства, а эта демократия является демократией, направляемой централизмом; это — не анархия. Анархия не отвечает интересам и чаяниям народа.
Возникновение венгерских событий2 обрадовало некоторых людей в нашей стране. [...]
Они считают, что при нашей народно-демократической системе свободы, дескать, слишком мало, тогда как при западной парламентской демократической системе ее много. Они требуют установления по западному образцу двухпартийной системы, при которой одна партия находится у власти, а другая — в оппозиции. Однако подобная так называемая двухпартийная система является лишь своего рода средством поддержания буржуазной диктатуры и ни в коем случае не может обеспечить свободу и права трудящихся. В действительности же в мире есть лишь конкретная свобода и конкретная демократия и нет абстрактной свободы и абстрактной демократии. В обществе, которому присуща классовая борьба, у трудящихся нет свободы не подвергаться эксплуатации, поскольку эксплуататорские классы располагают свободой эксплуатации трудящихся. Раз в нем существует демократия для буржуазии, то в нем отсутствует демократия для пролетариата и трудящихся. Некоторые капиталистические государства тоже допускают легальное существование коммунистических партий, но лишь постольку, поскольку это не ущемляет коренных интересов буржуазии, переход же через эту грань не допускается. Люди, требующие абстрактной демократии, считают, что
343


МАО ЦЗЭДУН
демократия является целью, и не признают, что демократия — средство. Демократия временами кажется целью, но в действительности же она является лишь своего рода средством. Марксизм указывает нам, что демократия относится к надстройке, что она относится к категории политики. Это означает, что в конечном итоге демократия обслуживает экономический базис. Так же обстоит дело и со свободой. Демократия и свобода являются относительными, а не абсолютными, они возникли и развились в ходе истории. Внутри народа нашей страны демократия предполагает централизм, а свобода — дисциплину. Все это составляет две противоположные стороны единого целого; они противоположны, но вместе с тем — едины, и поэтому мы не должны, однобоко подчеркивая одну из сторон, отрицать другую. Внутри народа нельзя обходиться без свободы, но также нельзя обходиться без дисциплины, нельзя обходиться без демократии, но также нельзя обходиться без централизма. Такого рода единство демократии и централизма, единство свободы и дисциплины и есть наш демократический централизм. При такой системе народ пользуется широкой демократией и свободой; в то же время он должен ограничивать себя социалистической дисциплиной. Эту истину понимают широкие народные массы.
Мы стоим за свободу, осуществляемую при наличии руководства, за демократию, направляемую централизмом, но это никоим образом не означает, что идеологические вопросы и вопросы распознавания правды и неправды внутри народа могут решаться методами принуждения. Попытки решать идеологические вопросы и вопрос о правде и неправде методами администрирования и методами принуждения не только бесполезны, но даже вредны. Мы не можем применять администрирование для ликвидации религии, не можем принудить людей не веровать. Нельзя принудить людей отказаться от идеализма, а также нельзя принудить людей воспринимать марксизм. Все вопросы идеологического характера, все спорные вопросы внутри народа могут разрешаться лишь путем демократических методов — методами обсуждения, методами критики, методами убеждения и воспитания; их нельзя решать методами принуждения и подавления. [...]
Печатается по: Мао Цзэдун. К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа. М., 1957. С. 4—9.
344


МАО ЦЗЭДУН
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Текст дается на основе отредактированной автором стенографической записи и с внесенными им некоторыми дополнениями.
2 Имеется в виду народное демократическое движение в Венгрии в октябре 1956 г., направленное против тоталитарного режима. Китайское руководство поддержало в тот период действия Советского Союза.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Мао Цзэдун. О новой демократии // Мао Цзэдун. Избранные произведения. T. III. М., 1953; Он же. О демократической диктатуре народа. М., 1957; Он же. К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа. М., 1957.


Манхейм (Мангейм) Карл
(1893 — 1947) — немецкий философ и социолог, один из основателей социологии знания. Его мировоззрение формировалось под влиянием идей раннего Д. Лукача, Э. Гуссерля, М. Вебера, Э. Ласки, Г. Риккерта и др. С 1925 г. К. Манхейм — приват-доцент философии Г ейдельбергского университета,
с 1929 г.— профессор социологии и национальной экономики во Франкфуртском университете. В 1933 г. он эмигрирует в Великобританию, где преподает сначала в Лондонской школе экономики и политической науки, а позднее — в Институте образования при Лондонском университете. Выделяются два периода в его творческой и научнопедагогической деятельности: немецкий и английский. Первый период, по признанию самого К. Манхейма, был наиболее плодотворным. В эти годы он занимался разработкой теоретико-мето- дологических проблем социологии познания, социологии мышления, консервативного стиля мышления в Германии. Наиболее заметным результатом его творческих устремлений явилась книга «Идеология и утопия» (1929). В английский период исследовательская мысль К. Манхейма была сосредоточена на социологическом анализе опыта новейшей истории, на разработке социально-политических технологий, обеспечивающих превентивную защиту демократических и общечеловеческих ценностей. Наиболее крупные публикации этого периода: «Человек и общество в эпоху преобразования» (1935) и «Диагноз нашего времени» (1943). Научные выводы К. Манхейма оцениваются неоднозначно. Однако для политиков и политологов он интересен как ученый, исследовавший многие проблемы, прямо или косвенно касающиеся политической науки: взаимосвязь политической теории и практики, политики, политического и административного, управленческого, политического знания и действия с политической идеологией. (Текст подобран В. А. Кулинченко.)
346


МАНХЕЙМ КАРЛ
ИДЕОЛОГИЯ И УТОПИЯ
Задача данной книги показать, что люди действительно мыслят. Автор стремится исследовать мышление не в том виде, как оно представлено в учебниках логики, а как оно действительно функционирует в качестве орудия коллективного действия в общественной жизни и в политике. [...]
Важнейшая задача этой книги — разработать адекватный метод описания и анализа упомянутого типа мышления и его модификаций и сформулировать связанные с ним проблемы, соответствующие его специфическому характеру и создающие предпосылки для его критического понимания. Метод, который мы пытаемся предложить, есть метод социологии знания.
Основной тезис социологии знания заключается в том, что существуют типы мышления, которые не могут быть адекватно поняты без выявления их социальных корней. [...]
Напротив, социология знания стремится понять мышление в его конкретной связи с исторической и социальной ситуацией, в рамках которой лишь постепенно возникает индивидуально-дифференцированное мышление. Таким образом, мыслят не люди как таковые и не изолированные индивиды осуществляют процесс мышления, мыслят люди в определенных группах, которые разработали специфический стиль мышления в ходе бесконечного ряда реакций на типичные ситуации, характеризующие общую для них позицию.
Строго говоря, утверждать, что индивид мыслит, вообще неверно. Значительно вернее было бы считать, что он лишь участвует в некоем процессе мышления, возникшем задолго до него.
[...] Лишь процесс демократизации создает возможность того, что образ мышления низших слоев, не имевший ранее общественной значимости, теперь впервые обретает значимость и престиж. С того момента, когда эта стадия демократизации достигнута, методы мышления и идеи низших слоев впервые могут быть противопоставлены идеям господствующего слоя на равном уровне значимости, и только теперь эти идеи и формы мышления могут заставить человека, мыслящего в их рамках, подвергнуть фундаментальному переосмыслению объекты своего мира. Столкновение различных типов мышления, каждый из которых в равной степени претендует на репрезентативность, впервые делает возможной постановку столь рокового и столь
347


МАНХЕЙМ КАРЛ
фундаментального для истории мышления вопроса, а именно: как могут идентичные процессы мышления людей, объектом которых является один и тот же мир, создавать различные концепции этого мира. [...]
[...] Абсолютистское государство, считая, что одной из его прерогатив является разработка собственной интерпретации мира, сделало шаг, который в ходе дальнейшей демократизации общества все более становится прецедентом. Оказалось, что политика может использовать свою концепцию мира в качестве орудия и что политика не является только борьбой за власть, но обретает свое фундаментальное значение лишь тогда, когда она связывает свои цели со своего рода политической философией, с политической концепцией мира. Мы не будем здесь детально останавливаться на том, как с ростом демократизации не только государство, но и политические партии стали стремиться философски обосновать свои позиции и систематизировать свои требования. Сначала либерализм, затем, осторожно следуя его примеру, консерватизм и, наконец, социализм превратили свои политические взгляды в некое философское кредо, в мировоззрение с хорошо разработанными методами мышления и заранее предписанными выводами. Тем самым к расщеплению религиозного видения мира присовокупилось разделение в политических взглядах. [...]
Результатом подобного сплава политики и научной мысли было то, что политика во всех ее разветвлениях постепенно — по крайней мере в тех формах, в которых она проявляла себя вовне, — принимала налет учености, а научные взгляды в свою очередь принимали политическую окраску.
Это сближение науки с политикой имело как отрицательные, так и положительные последствия.
[...] Для политической и социальной науки было плодотворным то обстоятельство, что она пришла в соприкосновение с конкретной действительностью и поставила перед собой тему, служившую постоянной связью между ней и той областью реальности, в рамках которой она действовала, т. е. обществом. [...]
Основная трудность, связанная с этим непосредственным объединением теории и политики, заключается в том, что наука, если она хочет должным образом оценивать новые факты, должна всегда сохранять свой эмпирический характер, тогда как мышление, подчиненное политической установке, не может позволить себе постоянно применяться к новому опыту. [...]
348


МАНХЕЙМ КАРЛ
Другая опасность, возникающая из этого союза науки и политики, заключается в том, что кризисы политического мышления становятся кризисами научной мысли. Из всего круга этих проблем мы остановимся на одном только факте, впрочем весьма знаменательном для современной ситуации. Политика есть конфликт, и она все более идет к тому, чтобы стать борьбой не на жизнь, а на смерть. Чем ожесточеннее становилась эта борьба, тем более она захватывала те эмоциональные глубинные пласты, которые прежде оказывали неосознанное, хотя весьма интенсивное, воздействие, и насильственно вовлекала их в сферу осознанного.
Политическая дискуссия резко отличается по своему характеру от дискуссии научной. Ее цель — не только доказать свою правоту, но и подорвать корни социального и интеллектуального существования своего оппонента. Поэтому политическая дискуссия значительно глубже проникает в экзистенциальную основу мышления, чем те дискуссии, которые не выходят за рамки нескольких намеченных «точек зрения» и рассматривают только «теоретическую значимость» аргументов. В политическом конфликте, который с самого начала является рационализированной формой борьбы за социальное господство, удар направляется против социального статуса оппонента, его общественного престижа и уверенности в себе.
[...] Возьмем в качестве примера относительно простой феномен, обозначаемый словом «ситуация». Что остается от него и будет ли вообще понятен после сведения его к внешней констелляции различных взаимосвязанных, но лишь внешне различимых типов поведения? Совершенно очевидно, что ситуация, сложившаяся в человеческом обществе, может быть охарактеризована только в том случае, если принять во внимание представление о ней ее участников, то, как они ощущают связанное с ней напряжение и как они реагируют на это постигнутое ими определенным образом напряжение.
[...] Таким образом, и здесь ориентированная на определенную цель воля является отправным пунктом для понимания ситуации.
[...] Следовательно, целью настоящей книги является дать более точную теоретическую формулировку одной и той же проблемы, рассмотренной под различными углами зрения, а также разработать метод, который посредством возрастающих по своей точности критериев позволит нам различать и изолировать различные стили мышления и соотносить их с соответствующими группами.
Нет ничего проще, чем утверждать, что определенный тип мышления является феодальным, буржуазным или
349


МАНХЕЙМ КАРЛ
пролетарским, либеральным, социалистическим или консервативным, пока нет аналитического метода, посредством которого это утверждение может быть доказано, и не разработаны критерии, позволяющие подвергнуть это доказательство проверке.
[...] Как идеологию взгляды противника начинают расценивать с того момента, когда их не считают больше заведомой ложью, но ощущают во всей его позиции некую неправду, которую толкуют как функцию определенного социального положения. Понятие частичной идеологии указывает на феномен, занимающий промежуточное положение между простой ложью и теоретически неверно структурированной точкой зрения. Его объектом являются пласты заблуждения на психологическом уровне, которые создаются не преднамеренно, как в том случае, когда прибегают ко лжи, но являются следствием определенной каузальной необходимости.
[...] Пока борющиеся партии принадлежали одному миру, хотя и выступали как бы с полярно противоположных сторон, пока одна династия боролась с другой, одна клика знати с противостоящей ей, дело не могло дойти до столь далеко идущей деструкции. Лишь вследствие того, что в современном мире главные, полярно противоположные друг другу социальные группы исходят из совершенно различных ценностей и представлений о мире, стало возможным подобное углубление и расхождение на духовном уровне. В ходе этого все более радикализирующего процесса дезинтеграции наивное недоверие преобразовалось сначала в упомянутое выше понятие частичной идеологии, которое стало применяться методически, но при этом все еще ограничивалось психологическим уровнем, однако в ходе дальнейшей эволюции оно незаметно соскользнуло на неологически-гносеоло- гический уровень. Уже буржуазия выступила с новым идеалом устройства мира: она не хотела просто войти в прежний сословно-феодальный мир, она явилась представителем новой «хозяйственной системы» (в зомбартовском понимании)1, а для этого был необходим новый стиль мышления (мы будем пользоваться этим наименованием), который вытеснил бы прежнее понимание и объяснение мира. То же, по-видимому, относится и к пролетариату. И в этом случае одна хозяйственная точка зрения борется с другой, одна социальная система — с другой и в тесной связи с этим —; один стиль мышления с другим.
Какими же стадиями в процессе мышления было подготовлено это понятие тотальной идеологии, если рассматривать его в рамках истории идей?
350


МАНХЕЙМ КАРЛ
[...] Слово «идеология» не имело вначале онтологического оттенка, ибо первоначально означало лишь учение об идеях. Идеологами называли, как известно, сторонников одной философской школы во Франции, которые вслед за Кондильяком отвергли метафизику и пытались обосновать науку о духе с астрологических и психологических позиций.
Понятие идеологии в современном его значении зародилось в тот момент, когда Наполеон пренёбрежительно назвал этих философов (выступавших против его цезаристских притязаний) «идеологами». [...]
Слово «идеология» утвердилось в этом понимании в течение XIX в. А это означает, что мироощущение политического деятеля и его представление о действительности все более вытесняют схоластически-созерцательное восприятие и мышление; и с этого момента звучащий в слове «идеология» вопрос — что же действительно есть действительное? — более не исчезает.
[...] Если первоначально исследователи ложного сознания обращались в своих поисках истинного и действительного к Богу или к идеям, постигаемым посредством чистого созерцания, то теперь одним из критериев действительного все более становятся законы бытия, постигнутые впервые в политической практике. Эту специфическую черту понятие идеологии сохранило, несмотря на все изменения содержания, которое оно претерпело на протяжении всей своей истории от Наполеона до марксизма. [...]
Еще одно обстоятельство, которое и нам поможет продвинуться в изучении данной проблемы, может быть показано на этом примере. В своей борьбе «сверху вниз» Наполеон, именуя своих противников «идеологами», пытался дезавуировать и уничтожить их. На более поздних стадиях развития мы обнаруживаем обратное: слово «идеология» используется в качестве орудия дезавуирования оппозиционными слоями общества, прежде всего пролетариатом. [...]
Одно время казалось, что выявление идеологического аспекта в мышлении противника является исключительно привилегией борющегося пролетариата. Общество быстро забыло о намеченных нами выше исторических корнях этого слова, и не без основания, ибо только в марксистском учении этот тип мышления получил последовательно методическую разработку.
[...] Поэтому нет ничего удивительного в том, что понятие идеологии связывали прежде всего с марксистско- пролетарской системой мышления, более того, даже отождествляли с ней. Однако в ходе развития истории идей
351


МАНХЕЙМ КАРЛ
и социальной истории эта стадия была преодолена. Оценка «буржуазного мышления» с точки зрения его идеологичности не является более исключительной привилегией социалистических мыслителей; теперь этим методом пользуются повсеместно, и тем самым мы оказываемся на новой стадии развития.
Начало ему положили в Германии Макс Вебер, Зом- барт и Трёльч — мы называем только самых видных представителей этого направления.
[...] Появление и исчезновение занимающих нас здесь проблем регулируется еще не открытым структурным законом. Наступит время, когда даже возникновение и исчезновение целых наук будет сведено к определенным факторам и тем самым объяснено. В истории искусства уже делались попытки ответить на вопрос, когда и по какой причине возникает и становится господствующим пластическое искусство, техника рельефного изображения и т. д. Задачей социологии знания также все в большей степени становится выявление структурных условий, при которых возникают или исчезают те или другие проблемы и дисциплины [...]
Задача социологии состоит не в том, чтобы рассматривать возникающие идеи, актуальные проблемы и события в этой ограниченной перспективе, но в том, чтобы вывести все эти изолированные на первый взгляд феномены из исконной, всегда существующей, хотя и постоянно меняющей свою структуру, совокупности жизненных связей и опыта и определить в ней их место.
[...] Мы сможем, в частности, установить, почему политическая экономия и социология возникли так поздно, почему в одних странах их развитие шло быстро, а в других наталкивалось на значительные препятствия. При такой постановке вопроса станет, быть может, понятным и то, что до сих пор представлялось нам загадочным: почему именно политика еще не стала наукой (факт особенно удивительный в нашу эпоху), характерной целью которой является последовательная, сплошная рационализация мира. [...]
Правильная постановка вопроса уже сама по себе была бы значительным достижением; знание о незнании принесло бы известное успокоение, ибо тем самым мы бы по крайней мере поняли, почему в этой области невозможно знание и его распространение. Поэтому наша первоочередная задача состоит в том, чтобы ясно представить себе постановку проблемы. Что имеют в виду, спрашивая: «Возможна ли политика как наука?»
В политике есть области, непосредственно доступные пониманию и изучению. Образованный профессиональный
352


МАНХЕЙМ КАРЛ
политик должен знать историю страны, где протекает его деятельность, а также историю тех стран, с которыми связана его страна и которые в своих взаимоотношениях образуют определенную политическую среду. Так, для политической деятельности прежде всего необходимо знание историографии и дополняющих ее статистических данных. Далее политик должен быть осведомлен о государственном устройстве тех стран, которые связаны с его сферой деятельности. Однако подлинный политик должен обладать не только юридическим образованием, он должен разбираться и в социальных отношениях, на основе которых и для которых государственные учреждения существуют. Он должен быть в курсе политических идей, в традиции которых он живет. Идейный мир его противников также не должен быть чужд ему. К этому присоединяется еще ряд более трудно постигаемых вещей, знание о которых все более расширяется в наши дни: техника манипулирования массами, необходимая в современном демократическом государстве, история, статистика, учение о государстве, социология, история идей, коллективная психология представляют собой необходимые для политика области знания, количество которых может быть в каждом случае увеличено.
Если бы перед нами стояла задача составить перечень знаний, необходимых для профессионального политика, то в него следовало бы включить упомянутые выше предметы. Однако все они дают лишь чисто фактические сведения, которые политик может использовать, в своей совокупности они также не создают политику как науку и в лучшем случае могут выполнять функции вспомогательных наук. Если бы мы под политикой понимали лишь совокупность всех фактических знаний, необходимых для политической деятельности, то вообще не возникал бы вопрос, является ли политика наукой и можно ли ей обучить. Тогда педагогическая, дидактическая проблема заключалась бы в том, как произвести наиболее благоприятный, с точки зрения практических политиков, выбор из бесконечного количества имеющихся в наличии фактов.
Однако уже эта несколько утрированная характеристика существующего положения должна убедить нас в том, что постановка вопроса, при каких условиях возможна политика как наука и как ей обучить, не может иметь в виду совокупность фактических знаний.
Но в чем же состоит тогда проблема?
Вышеупомянутые науки родственны по своей структуре постольку, поскольку объектом их исследования являются
12 Заказ № 3534
353


МАНХЕЙМ КАРЛ
общество и государство как исторически сложившиеся феномены. Политическая же деятельность, напротив, занимается государством и обществом постольку, поскольку они еще находятся в процессе становления. Политическая наука изучает творческие силы данного момента, чтобы из этого потока движущихся сил создать нечто устойчивое. Вопрос сводится, таким образом, к следующему: возможно ли знание текущего, становящегося, знание творческого акта?
Тем самым достигнута первая стадия в обрисовке поставленной проблемы. Что означает это противоречие ставшего и становящегося в области общественных явлений?
Австрийский социолог и политик Шеффле * указал, что общественная и государственная жизнь может быть в каждый данный момент разделена на две части: первая состоит из ряда явлений, которые уже сформировались определенным образом, как бы застыли, и регулярно повторяются; вторая — из явлений, находящихся в процессе становления; здесь принятое в каждом отдельном случае решение может привести к новообразованиям. Первый аспект Шеффле называет повседневной государственной жизнью, второй — политикой. Приведем несколько примеров для пояснения того различия, которое здесь имеется в виду.
Когда в ходе обычной административной деятельности текущие дела решаются в соответствии с существующими правилами и предписаниями, то это, по Шеффле, не «политика», а «управление». Управление и есть именно та область, где мы можем прагматически постигнуть «повседневную государственную жизнь». Следовательно, там, где решение по каждому данному случаю принимается в соответствии с заранее установленными предписаниями, речь идет не о политике, а о той области общественной жизни, где явления выступают в своем застывшем, сформированном виде. [...]
Однако мы сразу же попадаем в область «политики», когда дипломатам удается заключить с иностранными государствами не существовавшие ранее договоры, когда депутаты проводят в парламенте законы о новых налогах, когда кто-либо занимается предвыборной агитацией, когда оппозиционные группы готовят восстание или забастовку или когда эти действия подавляются.
Следует, однако, признать, что в действительности здесь, как и во всех подобных определениях, границы текучи. Так, нечто новое может возникнуть и в повседневной госу¬
* Schöße Л. Über den wissenschaftlichen Begriff der Politik//«Zeitschrift für gesamte Staatswissenschaft». Tübingen, 1897. Bd 53, H. 4. S. 579—600.
354


МАНХЕЙМ КАРЛ
дарственной жизни в результате медленного перемещения в последовательности традиционных конкретных решений. И наоборот, какое-либо социальное движение, например, может состоять из «стереотипных», «оказывающих бюрократизирующее воздействие» элементов. Тем не менее эта полярность «повседневная государственная жизнь» — «политика» остается чрезвычайно плодотворной в качестве ориентирующего отправного пункта.
Если рассматривать это противопоставление с более принципиальных позиций, то можно прежде всего установить следующее: каждый общественный процесс делится на застывшие компоненты, «рационализированные» сферы, и на «иррациональную среду», которая их окружает. [...]
Таким образом, мы различаем в обществе «рационализированную структуру» и «иррациональную среду».
Здесь само собой напрашивается дальнейший вывод: наш мир характеризуется тенденцией по возможности все подвергнуть рационализации, превратить в объект административного управления и устранить иррациональную среду.
То, что мы имеем здесь в виду, может быть иллюстрировано самыми простыми примерами. Достаточно представить себе путешествие 150 лет назад, когда путешественник подвергался самым различным случайностям. В наши дни все происходит в соответствии с расписанием, стоимость поездки заранее точно рассчитана и ряд административных мер превращает систему коммуникаций в рационально управляемую сферу.
Установление противоположности между рационализированной структурой и иррациональной средой позволяет нам определить понятие деятельности.
Деятельность в нашем понимании не составляет те решения, которые принимает чиновник, рассматривающий пачку актов в соответствии с существующими предписаниями; нельзя говорить о подлинной деятельности и в том случае, когда судья подводит какой-либо проступок под соответствующий параграф кодекса или когда фабричный рабочий изготовляет болт согласно разработанным методам; нет по существу подлинной деятельности и тогда, когда известные законы природы используются в определенной комбинации для достижения какой-либо технической цели. Все эти действия следует рассматривать как репродуцирующие, ибо они совершаются в рамках некоей рационализированной системы в соответствии с данными предписаниями без какого-либо индивидуального решения.
Деятельность в нашем понимании начинается только там, где еще нет рационализации, где мы вынуждены прини¬
12*
355


МАНХЕЙМ КАРЛ
мать решение в ситуации, не регулируемой предписаниями. Здесь только и возникает проблема взаимоотношения между теорией и практикой, о которой, основываясь на проведенном анализе, кое-что можно сказать уже теперь. Знанием о той части общественной жизни, где все, в том числе и сама жизнь, рационализировано и организовано, мы, безусловно, располагаем. Здесь вообще не встает проблема отношения между теорией и практикой, ибо подведение отдельного явления под общий закон — действие, которое не может быть названо практикой.
Однако, как ни рационализирована наша жизнь, все эти рационализации все-таки носят лишь частичный характер, ибо наиболее важные области нашей общественной жизни еще по сей день покоятся на иррациональной основе. Наша экономика при всей ее технической рационализации в целом не является плановым хозяйством, хотя и позволяет производить точный расчет в отдельных ее областях. Несмотря на ярко выраженную тенденцию к росту трестов и значения организации, в ней решающую роль продолжает играть свободная конкуренция. Наше общество является классовым по своей структуре; прерогативы власти внутри государства и в межгосударственных отношениях достигаются в иррациональной борьбе, исход которой решает судьба.
И эти два иррациональных центра общественной структуры формируют ту среду, в которой на первый план выступает неорганизованная, ^рационализированная жизнь, в которой становятся необходимы деятельность и политика.
[...] Только теперь, когда мы установили, где, собственно говоря, начинается область политики и где вообще возможна деятельность в соответствии с ее подлинной природой, мы можем приступить к определению специфических трудностей, характеризующих отношения между теорией и практикой.
Серьезные трудности, с которыми сталкивается здесь знание, состоят в том, что его объектами являются не застывшие в определенном образе данности, а текучие, находящиеся в процессе становления тенденции, постоянно преобразующиеся стремления и энтелехии. Трудность состоит также в том, что здесь все время меняется констелляция взаимодействующих сил. Там, где постоянно действуют одни и те же силы и где соотношение их носит регулярный характер, можно фиксировать общие закономерности. Там же, где возможно постоянное появление новых тенденций, комбинации которых никогда нельзя заранее предвидеть, там исследование, опирающееся на общие закономерности, сильно
356


МЛНХЕЙМ КАРЛ
затруднено. И наконец, трудность заключается в том, что мыслящий теоретик находится не вне изучаемой им сферы, но сам участвует в столкновении борющихся сил. Это соучастие неминуемо вызывает односторонность его оценок и волевых импульсов.
Еще большее значение — и самое важное — имеет тот факт, что в области политики теоретик связан с определенным политическим течением, с одной из борющихся сил не только в своих оценках и волевых импульсах; характер постановки вопроса, весь тип его мышления вплоть до используемого им понятийного аппарата — все это с такой очевидностью свидетельствует о влиянии определенной политической и социальной основы, что в области политического и исторического мышления следует, по моему мнению, говорить о различии стилей мышления, различии, которое простирается даже на логику.
[...] Мы ставим перед собой цель показать на конкретном примере, как структура политического и исторического мышления меняется в зависимости от того или иного политического течения. Чтобы не искать слишком далеких примеров, остановимся на упомянутой нами проблеме отношения между т еорией и практикой. Мы покажем, что уже эта самая общая фундаментальная проблема политической науки решается представителями различных политических и исторических направлений по-разному.
Для того чтобы это стало очевидным, достаточно вспомнить о различных социальных и политических течениях XIX и XX вв. В качестве важнейших идеально-типических представителей этих течений мы назовем следующие: 1. Бюрократический консерватизм. 2. Консервативный историзм. 3. Либерально-демократическое буржуазное мышление. 4. Социалистическо-коммунистическая концепция. 5. Фашизм.
Начнем с бюрократическо-консервативного мышления. Основной тенденцией любого бюрократического мышления является стремление преобразовать проблемы политики в проблемы теории управления. Поэтому большинство немецких работ по истории государства, в заглавии которых стоит слово «политика», de facto относится к теории управления. Если принять во внимание ту роль, которую здесь повсюду (особенно в Прусском государстве) играла бюрократия, и в какой мере здесь интеллигенция была по существу бюрократической, это своеобразная односторонность немецкой науки по истории государства станет вполне понятной.
Стремление заслонить область политики феноменом управления объясняется тем, что сфера деятельности госу¬
357


МАНХЕЙМ КАРЛ
дарственных чиновников определяется на основании принятых законов. Возникновение же законов не относится ни к компетенции чиновников, ни к сфере их деятельности. Вследствие этой социальной обусловленности своих взглядов чиновник не видит, что за каждым принятым законом стоят социальные силы, связанные с определенным мировоззрением, волеизъявлением и определенными интересами. Чиновник отождествляет позитивный порядок, предписанный конкретным законом, с порядком как таковым и не понимает того, что любой рационализированный порядок есть не что иное, как особый вид порядка, компромисс между метарациональными борющимися в данном социальном пространстве силами.
Административно-юридическое мышление исходит из некоей специфической рациональности, и, если оно неожиданно наталкивается на какие-либо не направляемые государственными институтами силы, например на взрыв массовой энергии в период революции, оно способно воспринять их только как случайную помеху. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в ходе всех революций бюрократия всячески стремилась избежать столкновения с политическими проблемами в политической сфере и искала выхода в соответствующих постановлениях. Революция рассматривается бюрократией как непредвиденное нарушение установленного порядка, а не как самовыражение тех общественных сил, которые стоят за любым установленным порядком и создают, сохраняют или преобразуют его. Административно-юридическое мышление конструирует лишь замкнутые статические системы и постоянно видит перед собой парадоксальную задачу — включить в свою систему новые законы, возникающие из взаимодействия находящихся вне рамок системы сил, т. е. сделать вид, будто продолжает развиваться одна основополагающая система. [...]
Таким образом, бюрократии всегда свойственно стремление гипостазировать собственную сферу деятельности в соответствии со своими социально обусловленными воззрениями и не замечать того, что область администрации и упорядочения определенных функций является лишь частью всей политической действительности. Бюрократическое мышление, не отрицая того, что политика может быть наукой, отождествляет ее с наукой управления. При этом вне сферы внимания остается иррациональная среда, а когда она заставляет вспомнить о себе, ее пытаются ввести в колею «повседневной государственной жизни». [...]
Наряду с бюрократическим консерватизмом, в значительной мере господствовавшим в административном ап¬
358


МАНХЕЙМ КАРЛ
парате Германии, особенно Пруссии, существовал и развивался параллельно ему другой вид консерватизма, который может быть назван историческим. Его социальной основой было дворянство и все те слои буржуазной интеллигенции, которые по своему духовному и реальному значению занимали в стране господствующее положение, но при этом постоянно сохраняли известную напряженность в своих взаимоотношениях с консерваторами бюрократического толка. В формировании этого типа мышления сыграли большую роль немецкие университеты, прежде всего круги университетских историков, где этот образ мыслей еще поныне сохраняет свое значение.
Характерным для исторического консерватизма является то, что он понимает значение иррациональной среды в жизни государства и не стремится устранить ее административными мерами. Исторический консерватизм отчетливо видит ту не организованную, не подчиняющуюся точным расчетам сферу, где вступает в действие политика. Можно даже сказать, что он направляет все свое внимание на подчиненные волевым импульсам, иррациональные сферы жизни, внутри которых, собственно говоря, и происходит эволюция государства и общества.
[...] Если для бюрократа сфера политики была полностью заслонена управлением, то аристократ с самого начала живет именно в сфере политики. Его внимание постоянно направлено на ту область, где сталкиваются внутренние и внешние сферы государственной власти, где ничто не измышляется и не дедуцируется, где, следовательно, решает не индивидуальный разум, а каждое решение, каждый вывод является компромиссом в игре реальных сил. [...]
Следовательно, политический деятель должен не только знать, что в данной ситуации правильно, и ориентироваться в определенных законах и нормах, но и обладать врожденным, обостренным длительным опытом инстинктом, который поможет ему найти правильное решение.
[...] Буржуазия вступила на историческую арену как представительница крайнего интеллектуализма. Под интеллектуализмом мы здесь понимаем такой тип мышления, который либо вообще игнорирует элементы воли, интереса, эмоциональности и мировоззрения, либо подходит к ним так, будто они тождественны интеллекту и могут быть просто подчинены законам разума.
Представители этого буржуазного интеллектуализма настойчиво стремились к созданию научной политики. Буржуазия не только высказала подобное желание, но
359


МАНХЕЙМ КАРЛ
и приступила к обоснованию этой науки. Точно так же как буржуазия создала первые подлинные институты политической борьбы в виде парламента, избирательной системы, а позднее Лиги Наций, она систематически разработала и новую дисциплину — политику.
[...] Предполагалось, что политическое поведение может быть научно определено без каких-либо особых затруднений. Связанная же с ним наука распадается, согласно этой точке зрения, на три части: 1) учение о цели, т. е. учение об идеальном государстве; 2) учение о позитивном государстве; 3) политика, т. е. описание способов, посредством которых существующее государство будет превращено в совершенное государство.
Существует, следовательно, наука о целях и наука о средствах достижения этой цели. Здесь прежде всего бросается в глаза полное отделение теории от практики, интеллектуальной сферы от сферы эмоциональной. Для современного интеллектуализма характерно неприятие эмоционально окрашенного, оценивающего мышления. Если же оно все- таки обнаруживается (а политическое мышление всегда в значительной степени коренится в сфере иррационального), то делается попытка конструировать этот феномен таким образом, чтобы создавалось впечатление о возможности устранить, изолировать этот «оценивающий» элемент и тем самым сохранить хотя бы остаток чистой теории. При этом совершенно не принимается во внимание тот факт, что связь эмоционального с рациональным может при известных обстоятельствах быть чрезвычайно прочной (проникать даже в категориальную структуру) и что в ряде областей требование подобного разделения de facto неосуществимо. Однако эти трудности не смущают представителей буржуазного интеллектуализма. Они с непоколебимым оптимизмом стремятся к тому, чтобы обрести совершенно свободную от иррациональных элементов сферу.
Что же касается целей, то, согласно этому учению, есть некая правильная постановка цели, которая, если она еще не обнаружена, может быть достигнута посредством дискуссии. Так, первоначально концепция парламентаризма (как ясно показал К. Шмитт)* была концепцией дискутирующего общества, где поиски истины шли теоретическим путем. В настоящее время достаточно хорошо известна природа этого самообмана, объяснение которого должно носить социологи¬
* Schmitt С. Die geistesgeschichtliche Lage des heutgen Parlamentarismus. Leipzig, 1926.
360


МАНХЕЙМ КАРЛ
ческий характер, известно и то, что парламенты отнюдь не являются сообществами для проведения теоретических дискуссий. Ибо за каждой «теорией» стоят коллективные силы, воля, власть и интересы которых социально обусловлены, вследствие чего парламентская дискуссия отнюдь не носит теоретический характер, а является вполне реальной дискуссией. Выявление специфических черт этого феномена и стало в дальнейшем задачей выступившего позже врага буржуазии — социализма.
Занимаясь здесь социалистической теорией, мы не будем проводить различие между социалистическим и коммунистическим учением. В данном случае нас интересует не столько все многообразие исторических феноменов, сколько выявление полярных тенденций, существенных для понимания современного мышления.
В борьбе со своим противником, с буржуазией, марксизм вновь открывает, что в истории и политике нет чистой теории. Для марксистского учения очевидно, что за каждой теорией стоят аспекты видения, присущего определенным коллективам. Этот феномен — мышление, обусловленное социальными, жизненными интересами,— Маркс называет идеологией.
Здесь, как это часто случается в ходе политической борьбы, сделано весьма важное открытие, которое, будучи постигнуто, должно быть доведено до своего логического конца, тем более что в нем заключена самая суть всей проблематики политического мышления вообще. [...]
Для нашей цели мы считаем необходимым ввести хотя бы две поправки.
Прежде всего легко убедиться в том, что мыслитель социалистическо-коммунистического направления усматривает элементы идеологии лишь в политическом мышлении противника; его же собственное мышление представляется ему совершенно свободным от каких бы то ни было проявлений идеологии. С социалистической точки зрения нет оснований не распространять на марксизм сделанное им самим открытие и от случая к случаю выявлять идеологический характер его мышления.
Далее должно быть совершенно ясным, что понятие «идеология» используется не в смысле негативной оценки и не предполагает наличие сознательной политической лжи; его назначение — указать на аспект, неминуемо возникающий в определенной исторической и социальной ситуации, и на связанные с ним мировоззрение и способ мышления. Подобное понимание идеологии, которое в первую очередь
361


МАНХЕЙМ КАРЛ
существенно для истории мышления, следует строго отделять от всякого другого. Тем самым не исключается, конечно, что в определенных условиях может быть выявлена и сознательная политическая ложь.
При таком понимании понятие идеологии сохраняет все свои абсолютно положительные черты, которые должны быть использованы в научном исследовании. В этом понятии зарождается постижение того, что любое политическое и историческое мышление необходимым образом обусловлено социально; и этот тезис надо освободить от политической односторонности и последовательно разработать. То, как воспринимается история, как из существующих фактов конструируется общая ситуация, зависит от того, какое место исследователь занимает в социальном потоке. В каждой исторической или политической работе можно установить, с какой позиции рассматривается изучаемый объект. При этом социальная обусловленность мышления совсем не обязательно должна быть источником заблуждения; напротив, в ряде случаев именно она и придает проницательность пониманию политических событий. Наиболее важным в понятии идеологии является, по нашему мнению, открытие социальной обусловленности политического мышления. В этом и заключается главный смысл столь часто цитируемого изречения: «Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» 2.
С этим связан и второй существенный момент марксистского мышления, а именно новое определение отношения между теорией и практикой. В отличие от буржуазных мыслителей, уделявших особое внимание определению цели и всегда отправлявшихся от некоего нормативного представления о правильном общественном устройстве, Маркс — и это является одним из важнейших моментов его деятель^ ности — всегда боролся с проявлениями подобного утопизма в социализме. Тем самым он с самого начала отказывается от точного определения цели; нормы, которую можно отделить от процесса и представить в виде цели, не существует. «Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразовываться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние. Условия этого движения порождены имеющейся теперь налицо предпосылкой»3.
Если сегодня спросить воспитанного в ленинском духе коммуниста, как будет в действительности выглядеть обще¬
362


МАНХЕЙМ КАРЛ
ство будущего, то он ответит, что вопрос поставлен не диалектически, ибо будущее складывается в реальном диалектическом становлении.
В чем же состоит эта реальная диалектика?
Согласно этой диалектике, нельзя представить себе a priori, каким должно быть и каким будет то или иное явление. Мы в силах повлиять лишь на то, в каком направлении пойдет процесс становления. Нашей конкретной проблемой является всегда только следующий шаг. В задачу политического мышления не входит конструирование абсолютно правильной картины, в рамки которой затем без всякого исторического основания насильственно вводится действительность. Теория, в том числе и теория коммунистическая, есть функция становления. Диалектическое отношение теории к практике заключается в том, что сначала теория, вырастающая из социального волевого импульса, уясняет ситуацию. По мере того как в эту уясненную ситуацию вторгаются действия, действительность меняется; тем самым мы оказываемся уже перед новым положением вещей, из которого возникает новая теория. Следовательно, движение состоит из следующих стадий: 1) теория — функция реальности; 2) эта теория ведет к определенным действиям; 3) действия видоизменяют реальность или, если это оказывается невозможным, заставляют пересмотреть сложившуюся теорию. Измененная деятельностью реальная ситуация способствует возникновению новой теории.
Такое понимание отношения теории к практике носит отпечаток поздней стадии в развитии этой проблематики. Очевидно, что этой стадии предшествовал период крайнего интеллектуализма и полнейшего иррационализма со свойственной им односторонностью и что данному пониманию приходится обходить все подводные камни, выявленные рефлексией и опытом буржуазной и консервативной мысли. Преимущество этого решения заключается именно в том, что ему надлежит воспринять и переработать все предшествующие решения, и в осознании того, что в области политики обычная рациональность не может привести ни к каким результатам. С другой стороны, этот жизненный импульс настолько движим волей к познанию, что не может, подобно консерватизму, впасть в полный иррационализм. В результате всех этих факторов создается чрезвычайно гибкая концепция теории. [...]
Таким образом, социалистическо-коммунистическая теория является синтезом интуитивизма и стремления к крайней рационализации.
363


МАНХЕЙМ КАРЛ
Интуитивизм находит свое выражение в том, что здесь полностью, даже в тенденции отвергается проведение точного предварительного расчета; рационализм — в том, что в каждую данную минуту подвергается рационализации то, что увидено по-новому. Ни одного мгновения нельзя действовать без теории, однако возникшая в данной ситуации теория не находится уже на том уровне, на котором находилась теория, предшествовавшая ей.
Высшее знание дает прежде всего революция: «История вообще, история революций в частности всегда богаче содержанием, разнообразнее, разностороннее, живее, «хитрее», чем воображают самые лучшие партии, самые сознательные авангарды наиболее передовых классов. Это и понятно, ибо самые лучшие авангарды выражают сознание, волю, страсть, фантазию десятков тысяч, а революцию осуществляют в моменты особого подъема и напряжения всех человеческих способностей сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов» 4.
Интересно, что в этом аспекте революция не выступает как взрыв присущей людям страстности, как чистая иррациональность, ибо вся ценность этой страстности состоит в возможности аккумулировать рациональность, накопленную в результате миллионов экспериментирующих мыслительных актов.
Это и есть синтез, совершаемый человеком, который сам находится в иррациональной среде, знает об этой иррациональности и тем не менее не отказывается от надежды на возможную рационализацию.
Марксистское мышление родственно консервативному тем, что оно не отрицает иррациональную сферу, не пытается скрыть ее, как это делает бюрократическое мышление, и не рассматривает ее, подобно либерально-демократическому мышлению, чисто интеллектуально, будто она является рациональной. Марксистское мышление отличается от консервативного тем, что в этой относительной иррациональности оно видит моменты, которые могут быть постигнуты посредством рационализации нового типа. [...]
Поэтому марксистское мышление направлено в первую очередь на выявление и рационализацию всех тех тенденций, которые в каждый данный момент влияют на характер названной среды. Марксистская теория выявила эти структурные тенденции в трех направлениях.
Она прежде всего указывает на то, что сама политическая сфера создается и всегда может быть охарактеризова¬
364


МАНХЕЙМ КАРЛ
на данным состоянием стоящих за ней производственных отношений. Производственные отношения рассматриваются не в статике, как некий постоянно и неизменно повторяющийся круговорот экономики, а в динамике, как некая структурная связь, которая сама с течением времени постоянно видоизменяется.
Во-вторых, утверждается, что с изменениями этого экономического фактора теснейшим образом связано преобразование классовых отношений, что одновременно ведет к преобразованию характера власти и к постоянным сдвигам в распределении комплектации власти.
В-третьих, признается, что системы идей, господствующих над людьми, могут быть поняты и познаны в своем внутреннем построении, что характер их изменения позволяет нам теоретически определить структуру этого изменения.
И, что значительно более важно, эти три вида структурных связей не рассматриваются независимо друг от друга. Именно их взаимосвязь становится единым кругом проблем. Идеологическая структура не изменяется независимо от структуры классовой, классовая структура — независимо от экономической. И именно в этой взаимосвязи и в этом взаимопереплетении тройственной проблематики — экономической, социальной и идеологической — состоит особая интенсивность марксистской мысли. Только эта сила синтеза позволяет марксизму все время заново ставить как для прошлого, так и для находящегося еще в стадии становления будущего проблему структурной целостности. Парадоксальным является здесь то, что марксизм признает наличие относительной иррациональности и уделяет ей серьезное внимание. Однако он не ограничивается, подобно исторической школе, признанием этого факта, а всячески стремится по мере возможности устранить его посредством рационализации нового типа. [...]
Таким образом, марксистское мышление предстает перед нами как рациональное мышление иррационального действия. О правильности этого анализа свидетельствует тот факт, что марксистские пролетарские слои, достигнув успеха, сразу же устраняют из теории диалектический элемент и начинают мыслить с помощью генерализирующего, устанавливающего общие законы метода либерализма и демократии; те, же из них, кто по самому своему положению вынужден ждать революции, сохраняют верность диалектике (ленинизм).
Диалектическое мышление есть такое рационалистическое мышление, которое ведет к иррациональности и постоянно
365


МАНХЕЙМ КАРЛ
стремится ответить на два вопроса: 1) где мы находимся? 2) о чем свидетельствует иррационально пережитый момент? При этом в основе совершаемых действий лежит не простой импульс, а социологическое понимание истории; вместе с тем, однако, не делается никаких попыток растворить без остатка всю ситуацию и специфику данного момента в рациональном расчете. Вопросом к ситуации служит всегда действие, а ответом — всегда его успех или неудача. Теория не отрывается от ее существенной связи с действием, а действие есть та вносящая ясность стихия, в которой формируется теория. [...] Пятой интересующей нас разновидностью является фашизм, сложившийся как политическое течение в нашу эпоху. Фашизм разрабатывает особую точку зрения на отношение теории к практике. По своей сущности он активен и иррационален. Фашизм охотно заимствует положение иррациональных философий и наиболее современных по своему типу политических теорий. В фашистское мировоззрение вошли в первую очередь (разумеется, соответствующим образом переработанные) идеи Бергсона, Сореля и Парето.
В центре фашистского учения находится апофеоз непосредственного действия, вера в решающий акт, в значение инициативы руководящей элиты. Сущность политики в том, чтобы действовать, понять веление момента. Не программы важны, важно безусловное подчинение вождю. Историю творят не массы, не идеи, не действующие в тиши силы, а утверждающие свою мощь элиты. Это — полнейший иррационализм, но отнюдь не иррационализм консерваторов и не то иррациональное начало, которое одновременно и надрационально, не народный дух, не действующие в тиши силы, не мистическая вера в творческую силу длительного периода времени, а иррационализм действия, отрицающий историю во всех ее значениях, выступающий с совершенно новых позиций. [...]
Как ни различна была складывающаяся из этого обращения к истории картина у консерваторов, либералов и социалистов, все они держались мнения, что в истории существуют доступные пониманию связи. Сначала в ней искали план божественного провидения, затем высокую целесообразность духа в динамическом и пантеистическом понимании. Однако это были лишь метафизические подступы к чрезвычайно плодотворной исследовательской гипотезе, которая видит в историческом процессе не последовательность разнородных событий, а связанные совместные действия важнейших факторов. Попытка понять внутреннюю структуру исторического процесса предпринималась для того, чтобы тем самым обрести масштаб для собственных действий.
366


МАНХЕЙМ КАРЛ
Если либералы и социалисты твердо держались мнения, что эта связь, эта структура может быть полностью рационализирована, и различие заключалось главным образом в том, что первые ориентировались по преимуществу на прямолинейный прогресс, а вторые — на диалектическое движение, то консерваторы стремились к тому, чтобы познать становящуюся структуру исторической целостности созерцательно и морфологически. Сколь ни различны эти точки зрения по своим методам и своему содержанию, все они исходили из того, что политическое действие происходит в рамках истории и что в наше время для совершения политического действия необходимо умение ориентироваться в той находящейся в становлении общей совокупности связей, внутри которой находится субъект этой деятельности. Иррациональность же фашистского действия устраняет эту в той или иной степени познаваемую историчность. [...]
С фашистской точки зрения и марксистское понимание, рассматривающее историю как основанную на экономических и социальных факторах структурную взаимосвязь, есть в конечном счете только миф, и совершенно так же, как с течением времени исчезает уверенность в структурированности исторического процесса, складывается и отрицательное отношение к учению о классах. Нет пролетариата, есть только пролетариаты.
Для подобного типа мышления и переживания характерно также представление, что история распадается на мгновенно сменяющиеся ситуации, причем решающими здесь являются два обстоятельства: во-первых, вдохновенный порыв выдающегося вождя передовых групп (элит); во-вторых, обладание единственно возможным знанием — знанием массовой психологии и техникой манипулирования ею.
Следовательно, политика как наука возможна только в определенном смысле: ее функция — продолжить путь к действию. Она совершает это двумя способами; во-первых, посредством уничтожения всех тех идолов, которые способствуют пониманию истории как определенного процесса; во-вторых, посредством внимательного изучения массовой психики, особенно присущего ей инстинкта власти и его функционирования. Эта душа массы в самом деле в значительной степени послушна вневременным законам, поскольку она больше, чем что-либо иное, находится вне истории, тогда как историчность социальной психики может быть обнаружена только там, где речь идет о человеке в определенных социально-исторических условиях. [...]
367


МАНХЕЙМ КАРЛ
Буржуазия в своей теории также часто уделяла место этому учению о политической технике и помещала его, как правильно указывал Шталь, вне всякой связи рядом с идеями естественного права, служившими ей нормативами*. По мере того как в ходе своего утверждения буржуазные идеалы и связанные с ними исторические представления частично реализовались, частично же, превращаясь в иллюзию, теряли свое значение, эти трезвые, вневременные представления все более выступали как единственное политическое знание.
На современном этапе развития эта специфическая технология чисто политической деятельности все более связывается с активизмом и интуитивизмом, отрицающим всякую конкретную познаваемость истории, и превращается в идеологию тех групп, которые непосредственное взрывающее вторжение в историю предпочитают постепенной подготовке ее преобразования. Подобная направленность в различных вариантах свойственна как анархизму Прудона и Бакунина, так и синдикализму Сореля, откуда она перешла в фашизм Муссолини. [...]
Часто утверждалось, что и в ленинизме есть налет фашизма. Но было бы неправильно не видеть за общим в этих учениях их различий.
Общность состоит только в требовании активности борющегося меньшинства. Только потому, что ленинизм был изначально теорией, абсолютно направленной на революционную борьбу за захват власти меньшинством, на первый план вышло учение о значении ведущих групп и их решающем порыве.
Однако это учение никогда не доходило до полного иррационализма.
В той мере, в какой большевистская группа была лишь активным меньшинством внутри становящегося все более рациональным классового движения пролетариата, ее активистская интуиционистская теория всегда опиралась на учение о рациональной познаваемости исторического процесса.
Своим отрицанием историчности фашизм отчасти обязан (помимо уже упомянутого интуитивизма) мироощущению поднявшейся буржуазии. [...]
В предыдущем изложении была сделана попытка показать на конкретном материале, как одна и та же проблема — проблема отношения теории к практике — видоизменяется в зависимости от различия в политической позиции. Между
* Stahl F. J. Die Philosophie des Rechts. Bd 1. Buch 4. Abschnitt 1. Die
neuere Politik. Heidelberg, 1830.
368


МАНХЕЙМ КАРЛ
тем то, что установлено для этого самого принципиального вопроса научной политики вообще, сохраняет свою значимость и для всех остальных частных проблем. Во всех рассматриваемых случаях можно было бы показать, что в зависимости от позиции исследователя меняются не только основные ориентации оценки, содержания идей, но и постановка проблем, характер наблюдения и даже категории, обобщающие и упорядочивающие опытные данные.
Осмыслив в этом аспекте всю сложность политической науки и придя на основании всей истории политической борьбы к непреложному выводу, что в области политики решение и видение существенным образом связаны, можно с известным основанием умозаключить, что политика не может быть наукой.
Однако именно в этот момент, когда понимание трудностей как будто достигло своего предела, мы оказываемся на грани поворота.
На этой стадии перед нами открываются новые возможности, и мы можем следовать в решении данной проблемы двумя путями. В одном случае можно сказать: из того, что в политике существует лишь обусловленное определенной позицией знание, что партийность является неизбежным структурным элементом политики, следует, что политика может быть исследована лишь с партийной точки зрения и изучать политику можно лишь в партийных школах. Я полагаю, что это и в самом деле будет одним из путей, по которому пойдет последующее развитие.
Однако оказалось, и в дальнейшем это станет все более очевидным, что при сложности современных соотношений и связей прежних методов политического обучения, в значительной степени случайных по своему характеру, недостаточно, поскольку они не дают те знания, которые необходимы современному политику. Поэтому отдельные партии будут вынуждены последовательно разрабатывать программы своих партийных школ. В них будущие политики не только получат фактические сведения, нужные им для того, чтобы выносить суждения по конкретным вопросам, но и познакомятся с теми точками зрения, которые позволят им с соответствующих позиций упорядочить экспериментальный материал и постигать его политическое значение.
Каждая политическая точка зрения есть, однако, нечто неизмеримо большее, чем простое утверждение или отрицание однозначно постигаемых фактических данных. Она в каждом данном случае означает одновременно законченное мировоззрение. Важность этого обстоятельства
369


МАНХЕЙМ КАРЛ
для политика проявляется в стремлении всех партий влиять на формирование не только партийных взглядов, но и мировоззренческого мышления масс.
Формировать политическую установку означает определить то отношение к миру, которое проникает во все сферы жизни. Далее, воспитать политическую волю означает в наше время видеть историю в определенном аспекте, постигать события под определенным углом зрения, искать философскую ориентацию определенным образом.
Процесс этого возникновения разных направлений в мышлении и в представлении о мире, этой дифференциации и поляризации в соответствии с политическими позициями шел с начала XIX в. со все увеличивающейся интенсивностью. Создание партийных школ еще усилит значение этого явления и доведет его до логического завершения.
Создание партийной науки и партийных школ — лишь один из возможных путей, возникающих как неизбежное следствие современной ситуации. По этому пути пойдут те, кто в силу своей крайней позиции в социальной и политической сферах заинтересован в сохранении раскола, абсолютизации антагонизма и вытеснении проблемы целого.
Однако есть и другая возможность выхода из сложившейся ситуации. Эта возможность является как бы оборотной стороной вышеописанной партийности политической ориентации и связанных с ней представлений о мире. Эта, по крайней мере столь же важная, альтернатива заключается в следующем.
В настоящее время стала очевидной не только неизбежная партийность любого политического знания, но и его частичный характер. Этот частичный характер, это частичное бытие свидетельствует, однако, о том, что именно теперь, когда партийная обусловленность политического знания и мировоззрения становится непреложной и очевидной, следует с той же очевидностью признать, что в этом знании постоянно идет становление целого и что партийные аспекты являются дополняющими друг друга частичными понятиями этого целого.
Именно теперь, когда мы со все большей ясностью видим, что противостоящие друг другу аспекты теории не бесчисленны, а поэтому и не произвольны, но, напротив, дополняют друг друга, политика как наука становится возможной.
Благодаря современной структурной ситуации политика может быть не только партийным значением, но и знанием целого. Политическая социология как знание о становле¬
370


МАНХЕЙМ КАРЛ
нии всей политической сферы вступает в стадию своей реализации.
Возникает необходимость в том, чтобы наряду с партийной школой существовали и такие учреждения, где политика изучалась бы в ее целостности. Прежде чем мы перейдем к вопросу о возможности подобного исследования и к его структуре, необходимо более подробно остановиться на тезисе, согласно которому частичные аспекты должны дополнять друг друга. Обратимся опять к тому примеру, которым мы иллюстрировали партийность каждой постановки проблемы.
Мы установили, что различные партии проявляют проницательность лишь по отношению к определенным компонентам или сферам историко-политической действительности. Поле зрения чиновника ограничивается стабилизированной областью государственной жизни; сторонник исторического консерватизма обращает свое внимание на те сферы, где действуют скрытые силы народного духа, где, как, например, в сфере нравов и обычаев, в религиозной и культурной жизни, существенную роль играют не организованные, а органические силы; представители этого направления поняли также, что определенная сторона политической жизни относится к этой области становления. Хотя точка зрения исторического консерватизма была односторонней, поскольку в ней преувеличивалось значение этих пластов сознания и связанных с ними социальных сил, которые рассматривались как единственный фактор исторического процесса, тем не менее здесь открывалось нечто недоступное постижению с других позиций. Это же относится к остальным аспектам. Буржуазно-демократическое мышление открыло и разработало рационализированные методы в решении социальных конфликтов, которые сохраняют свою действенность и будут осуществлять свою функцию в современном обществе, пока вообще будет возможно применение эволюционных методов классовой борьбы.
Этот подход к политическим проблемам является бесспорной исторической заслугой буржуазии, и он сохранил свое значение даже после того, как односторонность связанного с таким подходом интеллектуализма уже не вызывает сомнения. Сознание буржуазии основывалось на ее социально-жизненном интересе скрыть посредством такого интеллектуализма от самой себя границы осуществляемой ею рационализации и создать видимость того, что в ходе дискуссий все реальные конфликты могут быть полностью разрешены. При этом вне поля зрения оставалось
371


МАНХЕЙМ КАРЛ
то обстоятельство, что в области политики в тесной связи с этим возникал новый тип мышления, в котором теория и практика, мышление и стремление не могли быть резко отграничены друг от друга.
Нигде взаимодополняющий характер частичных, социально и политически обусловленных познаний не может быть показан более отчетливо, чем здесь. Ибо здесь со всей ясностью становится очевидным, что социалистическое мышление начинается именно там, где буржуазно-демократическое мышление озарило новым светом тот феномен, который предыдущее мышление вследствие своей социальной обусловленности оставляло в тени.
Марксизм открыл, что политика не исчерпывается деятельностью партий и их дискуссиями в парламенте, что последние при своей видимой конкретности являются лишь отражением экономических и социальных структур, которые могут быть в значительной степени познаны методами мышления нового типа. Это открытие марксизма, сделанное с более высоких познавательных позиций, расширяет поле зрения исследования и ведет ко все более ясному определению собственно политической сферы. С этим структурно связано и открытие феномена идеологии. Это — первая противостоящая «чистой теории» попытка фиксировать, пусть еще весьма односторонне, феномен «социально обусловленного мышления».
И наконец, возвращаясь к последнему рассмотренному нами противнику марксизма, следует сказать: если марксизм слишком резко подчеркивал — и даже преувеличивал — чисто структурную основу политической и исторической жизни, то фашизм в своем мироощущении и мышлении направляет свое внимание на неструктурированные сферы жизни, на те все еще существующие и способные стать значительными «мгновения» кризисных ситуаций, когда силы классовой борьбы как бы теряют свою интенсивность и сплоченность, когда действия людей обретают значимость в качестве действий единой, на мгновение сплоченной массы и все определяется волей господствующих в данный момент передовых отрядов и их вождей. Однако и в этой концепции присутствует преувеличение и гипостазирование одной фазы исторического процесса, когда эти (правда, достаточно часто возникающие) возможности определяют сущность исторического развития.
Расхождение политических теорий объясняется, следовательно, главным образом тем, что отдельные возникающие в потоке социальных событий наблюдательные пункты
372


МАНХЕЙМ КАРЛ
(позиции) позволяют постигать этот поток с различных расположенных в нем точек..
Тем самым в каждом данном случае выступают те или иные социальные интересы и жизненные инстинкты и в соответствии с этим в каждом данном случае освещаются и становятся объектом исключительного внимания те или иные аспекты в структуре целого.
Все политические аспекты являются лишь частичными, поскольку история в ее целостности слишком огромна, чтобы, наблюдая с отдельных возникающих в ней позиций, ее можно было бы полностью охватить. Однако именно потому, что все эти аспекты наблюдения возникают в одном и том же потоке исторических и социальных событий, что их неполнота конституируется в атмосфере становящегося целого, дана возможность их противопоставления друг другу, и синтез их является задачей, которая постоянно ставится и ждет своего решения.
Этот требующий постоянного воссоздания синтез частичных постижений целого тем более возможен, что попытки синтеза совершенно так же имеют свою традицию, как основанное на партийных интересах знание. Ведь уже Гегель, писавший в конце относительно завершенной эпохи, пытался в своей системе переработать тенденции, до той поры развивавшиеся независимо друг от друга! И если эти синтезы оказываются каждый раз обусловленными определенной позицией и распадаются в ходе дальнейшего развития (как возникло, например, левое и правое гегельянство), то это свидетельствует лишь о том, что они не абсолютны, а относительны и в качестве таковых указывают направление, в котором могут быть реализованы существенные для нас надежды [...].
Попытки синтеза не возникают без взаимной связи, ибо один синтез подготавливает другой, поскольку каждый из них обобщает все силы и аспекты своего времени. Определенный прогресс (в смысле утопического завершения) в виде некоего абсолютного синтеза подготавливается ими постольку, поскольку все они осуществляются на основании последовательно развивающегося мышления, и последующие всегда содержат в себе в снятом виде предыдущие.
Впрочем, на достигнутой здесь стадии возникают две трудности и для относительного синтеза.
Первая трудность заключается в том, что частичность аспекта не oj^yef представлять себе в количественном смысле. Если бы расщепленность политического и мировоззренческого видения заключалась только в том, что каждая точка
373


МАНХЕЙМ КАРЛ
зрения освещает какую-либо одну сторону, одну часть, одно содержание исторического процесса, то получить суммарный синтез не составило бы труда; для этого достаточно было бы сложить частичные истины, образовав таким образом единое целое. [...]
Вторая трудность, возникающая на данной стадии в постановке проблемы, заключается в следующем: кто может быть социальным и политическим носителем того или иного синтеза, чьим политическим интересам будет отвечать задача создания синтеза и кто будет стремиться к этому в социальной сфере? [...]
История политического мышления показывает, что воля к синтезу всегда свойственна определенным, однозначным в социальном отношении слоям, а именно тем средним классам, которым грозит опасность сверху и снизу и которые поэтому в силу своего социального инстинкта всегда ищут среднего положения между крайностями. Однако это также с самого начала выступает в двояком виде: в статичном и динамичном. Какой из них представляется более приемлемым, зависит в каждом данном случае от социального положения возможного носителя этого синтеза.
К статичной форме впервые стремилась захватившая власть буржуазия (в период буржуазной монархии во Франции), сформулировавшая его в принципе «juste milieu». Однако этот лозунг представляет собой скорее карикатуру на подлинный синтез, чем его действительное выражение, так как синтез может быть только динамичным.
Подлинный синтез не есть среднее арифметическое между существующими в социальной сфере требованиями. Такое решение могло бы только способствовать стабилизации существующего положения в пользу тех, кто недавно возвысился и стремился защитить свои социальные привилегии от нападок «справа» и «слева». Напротив, подлинный синтез требует такой политической позиции, которая содействовала бы прогрессивному историческому развитию, позволяющему сохранить все, что возможно, из достижений культуры и социальных энергий прежних эпох; однако вместе с тем новый синтез должен охватить все области социальной жизни и органически войти в общественную структуру, чтобы тем самым утвердить свою преобразовательную силу. [...]
Подобную, постоянно экспериментирующую, развивающую в себе острую социальную восприимчивость, направленную на динамику и целостность позицию может занимать не находящийся в некоем среднем положении класс, а только тот слой, который сравнительно мало связан с каким-либо
374


МАНХЕЙМ КАРЛ
классом и не имеет слишком прочных социальных корней. Обратившись к истории, мы и в данном случае получим достаточно отчетливый ответ.
Таким слоем, не обладающим прочным, положением, относительно мало связанным с каким-либо классом, является (по терминологии Альфреда Вебера)5 социально свободно парящая интеллигенция. В данной связи невозможно, хотя бы в общих чертах, наметить сложную социологическую проблему интеллигенции. Однако, не затронув ряд моментов, мы не сможем рассмотреть и решить принципиально важные для нас здесь проблемы. Социология, ориентированная только на классы, никогда адекватно не постигнет именно этот феномен. Она неизбежно будет стремиться к тому, чтобы интеллигенция считалась классом или хотя бы придатком какого-либо класса. Тем самым эта социология даст правильную характеристику ряда детерминант и компонентов этой свободно парящей социальной целостности, но не самой этой целостности в ее особом своеобразии. Конечно, большинство представителей нашей интеллигенции — рантье, живущие на проценты с капиталовложений. Но ведь это в такой же степени относится к широким слоям чиновничества и к большинству так называемых свободных профессий. Если исследовать все эти слои с точки зрения их социального базиса, то окажется, что здесь в значительной степени отсутствует та однозначность, которая присуща слоям, непосредственно участвующим в экономическом процессе. [...]
Таким образом, в мире все увеличивающегося классового разделения возникает социальный слой, сущность которого малодоступна или вообще недоступна пониманию с позиций социологии, ориентированной только на классы; гем не менее особое социальное положение этого слоя может быть адекватно характеризовано. Он занимает среднее положение, но не в качестве класса. Это, конечно, не означает, что названный слой парит над всеми классами в безвоздушном пространстве, напротив, он объединяет в себе все импульсы, заполняющие социальную сферу. Чем больше число классов и социальных слоев, из которых рекрутируются различные группы интеллигенции, тем многообразнее и противоречивее по своим тенденциям становится сфера образования, которая их объединяет. И отдельный индивид в большей или меньшей степени испытывает влияние всей совокупности борющихся тенденций. [...]
Из этого промежуточного положения ведут два пути, на которые действительно вступала эта свободно парящая интеллигенция: в одном случае она, руководствуясь свободным
375


МАНХЕЙМ КАРЛ
выбором, решала примкнуть к какому-либо из различных борющихся классов ; в другом — предпринимала попытку понять собственную природу, определить собственную миссию, которая состоит в том, чтобы выражать духовные интересы целого. [...]
Постоянные попытки интеллектуалов присоединиться к другим классам и постоянно испытываемое ими отталкивание должно в конечном счете привести к тому, что интеллектуалы постепенно станут отдавать себе отчет, в чем смысл и ценность их позиции в социальной сфере.
Уже первый путь — прямое присоединение к другим классам и партиям — совершался, хотя и неосознанно, под знаком динамического синтеза. [...]
Второй путь состоит в конкретном осознании собственной социальной позиции и возникающей из нее миссии. Теперь присоединение к какому-либо классу или оппозиция ему должны происходить на основе сознательной ориентации в социальной сфере в соответствии с требованиями духовной жизни. [...]
Мы не ставим перед собой задачу подробно исследовать возможности, посредством которых интеллигенция могла бы проводить свою собственную политику. Подобное исследование показало бы, вероятно, что на данной стадии независимая политика интеллигенции невозможна. В эпоху, когда интересы, связанные с определенными классовыми позициями, кристаллизуются все более отчетливо, а их сила и направленность определяются действиями масс, политические действия иной ориентации вряд ли возможны. Это, однако, отнюдь не означает, что специфическое положение интеллигенции препятствует таким ее действиям, которые имеют исключительно важное значение для всего социального процесса в целом. Они состоят в первую очередь в том, чтобы в каждой данной ситуации найти ту позицию, которая предоставляет наилучшую возможность ориентироваться в происходящих событиях, — позицию стража, бодрствующего в темной ночи. Именно потому, что интеллектуал пришел к политике иным путем, чем все остальные слои, едва ли имеет смысл отказываться от всех тех шансов, которые предоставляет его особая позиция в обществе.
[...] Только наличию подобного свободно парящего слоя, ряды которого все время пополняются индивидами различного социального происхождения, обладающими различными типами мышления, обязаны мы взаимопроникновением различных тенденций, и только на этой основе может возникнуть намеченный нами ранее, все время заново совершаемый синтез. [...]
376


МАНХЕЙМ КАРЛ
Именно этим латентным импульсам мы обязаны тем, что сегодня, когда, с одной стороны, все явственнее выступает неизбежная партийность всех политических стремлений и знаний, становится вместе с тем очевидной и их частичность. Именно сегодня, на той стадии, когда обостренное внимание ко всем направлениям позволяет нам понять становление всей совокупности политических интересов и мировоззрений в рамках социологически постигаемого тотального процесса, впервые дана возможность существования политики как науки. Поэтому если в соответствии с общей тенденцией времени количество партийных школ будет возрастать, то тем более желательно, чтобы был создан некий форум — будь то в университетах или в специализированных высших учебных заведениях, где бы изучалась эта политическая наука высшего типа. Если партийные школы ориентированы исключительно на тех, чье решение предписано заранее, то новый тип обучения предназначается для тех, кто еще стоит перед актом выбора или решения. Чрезвычайно желательно, чтобы те интеллектуалы, чьи интересы строго обусловлены их происхождением, именно в молодые годы восприняли бы эту концепцию целостности и широкую перспективу. [...]
Политическая социология, которая не диктует решения, а пролагает путь к принятию решений, бросит свет на такие связи в сфере политики, которые едва ли вообще замечались ранее. И прежде всего она выявит структуру социально обусловленных интересов. Она откроет факторы, детерминирующие классово обусловленные решения, и тем самым характер связи между коллективной волей и классовыми интересами, что должен принимать в расчет каждый человек, желающий заниматься политикой. [...]
Хотя мы и полагаем, что волевому решению обучить нельзя, но сделать темой сообщения и исследования изучение структурных связей между решением и видением, между социальным процессом и волевым процессом является вполне возможной исследовательской задачей. Пусть тот, кто требует от политической науки, чтобы она обучала принятию решений, поразмыслит о том, что тем самым политике как науке было бы предъявлено требование устранить политику как реальную действительность. От политики как науки можно требовать только одного — чтобы она воспринимала действительность глазами действующих людей и вместе с тем учила бы этих людей понимать своих противников, исходя из непосредственного средоточия мотивов их действий и их положения в историко-социальной сфере. При
377


МАНХЕЙМ КАРЛ
таком понимании политическая социология должна осознавать свое значение в качестве оптимального синтеза существующих в истории тенденций; она должна учить тому, что доступно обучению: структурным связям, а не решениям, которым обучить нельзя; можно только способствовать их адекватному осознанию и пониманию.
[...] Политика как наука в виде политической социологии не может быть замкнутой, отграниченной, четко очерченной областью знания; она сама находится в процессе становления, является частью потока событий, создается в динамическом раскрытии противодействующих сил. И конструировать ее можно либо в совершенно односторонней перспективе так, как совокупность связей воспринимается какой-либо определенной партией, либо — и это является ее высшей формой — в ходе постоянно возобновляющейся попытки синтеза существующих на данной стадии аспектов, исходя при этом из импульса к синтезу, присущего динамическому посредничеству.
[...] Подлинная проблематичность политики как науки и подлинная политика возникают лишь в той сфере, где воля и видение переплетены, где пройденный уже путь ретроспективно все время обретает новый облик.
[...] Политическая жизнь с ее полярными типами мышления как бы сама в ходе своего становления производит коррекцию, уменьшая слишком резкое преувеличение одной концепции данными другой. Уже по одному этому в каждой конкретной ситуации совершенно необходимо принимать во внимание по возможности всю совокупность взглядов. [...]
Между этими крайностями лежит третий путь, который составляет как бы нечто среднее между вневременной схематизацией и исторической конкретностью; именно в этой сфере живет и мыслит осмотрительный политик, даже если он не всегда это осознает. Этот третий путь состоит в том, чтобы пытаться постигнуть сущность возникающих теорий и их эволюцию в тесной связи с социальными группами (интересы которых отражены в этих теориях) и с типичными тотальными ситуациями в их динамическом изменении. Здесь мышление и бытие должны быть реконструированы в своей тесной связи. [...]
Осмысленно следить за последовательностью событий может лишь тот, кто способен увидеть в данной исторической ситуации, в данном историческом событии лежащую в их основе структуру, но не тот, кто никогда не выходит за пределы истории или настолько поглощен абстрактными обобщениями, что теряет связь с практической жизнью.
378


МАНХЕЙМ КАРЛ
Каждый политик, действующий на уровне современного сознания, мыслит потенциально — хотя, быть может, и не эксплицитно — в терминах структурных ситуаций; лишь этот тип мышления придает конкретность действиям, направленным на дальние цели (мгновенные решения могут остаться в сфере мгновенных ориентаций). Подобное мышление охраняет политика от пустоты абстрактных схематизаций и делает его достаточно гибким, чтобы он не фиксировал свое внимание на единичных событиях прошлого, не руководствовался бы ими в качестве неадекватных моделей.
[...] До сих пор политике обучались как «искусству» и политические знания передавались «при случае».
Политическое знание и умение передавалось в форме случайной информации. «При случае» сообщались специфические политические методы и сведения. То, чем для искусства была студия, для ремесла — мастерская, для политики, особенно политики буржуазно-либерального толка, был социальный институт клуба. Клуб — это специфическая форма объединения людей, «сама собой» сложившаяся как соответствующее средство для социального и партийного отбора (в качестве платформы политической карьеры) и для выявления импульсов коллективной воли. По своеобразной социологической структуре клуба можно судить о наиболее существенных формах, которые служили для непосредственной передачи политического знания, обусловленного определенными волевыми импульсами. Однако в политике, так же как и в области художественного творчества, становится явным, что первоначальные методы обучения и образования, основанные на передаче знаний при случае, уже недостаточны. Современный мир слишком сложен, и каждое решение, которое хоть в некоторой степени соответствует уровню нашего знания и образования, требует слишком большого числа специальных знаний и умения ориентироваться в сложившейся обстановке, чтобы случайно усвоенное знание и умение могли в течение долгого времени нас удовлетворить. Потребность в систематическом обучении заставляет нас уже теперь (а со временем эта потребность будет ощущаться все острее) предоставлять политику, журналисту специальное образование. Опасность заключается в том, что в этом специальном образовании, если организация его будет чисто интеллектуалистичной, окажется вытесненным именно политический элемент. Чисто энциклопедические знания, не связанные с практикой, не принесут большой пользы. Вместе с тем возникает следующий вопрос — он уже возник для того, кто способен охватить всю ситуацию
379


МАНХЕЙМ КАРЛ
в целом,— следует ли специальное обучение политиков отдать в полное ведение партийных школ?
Конечно, партийные школы обладают известным преимуществом. Формирование воли происходит там само собой, пронизывает материал на каждой ступени обучения. «Клубистская», направленная на формирование воли атмосфера просто переносится здесь в исследования и занятия. Вопрос заключается в том, оправдан ли этот способ пробуждения и формирования воли в качестве единственной формы политического воспитания. Ибо при ближайшем рассмотрении оказывается, что эта передача определенной политической воли не что иное, как культивирование заранее предпосланной волевой направленности, диктуемой партийной позицией соответствующих социальных и политических слоев. [...]
Мы не должны допускать, чтобы нас втягивали в сферу влияния экстремистских политических групп, навязывали нам их терминологию и жизнеощущение. Не должны соглашаться с тем, что только определенным образом направленная воля есть воля и только революционное или контрреволюционное действие есть действие. Здесь оба крайних крыла политического движения хотят навязать нам свое одностороннее понимание практики и тем самым скрыть от нее подлинную проблематику. Или политикой следует считать только подготовку восстания? Не является ли также действием непрекращающееся преобразование условий и людей? Значение революционных и повстанческих фаз может быть понято в аспекте целого, но и тогда они выполняют лишь частную функцию в рамках всего процесса в целом. Неужели именно та воля, которая пытается найти динамическое равновесие с точки зрения целого, лишена соответствующих традиций и типов образования? И разве желание создать больше центров политической воли с живой критической совестью не соответствует истинным интересам целого?
Следовательно, необходимо иметь платформу, позволяющую сообщать нужные для подобной критической ориентации исторические, юридические и экономические сведения, обучать объективной технике управления массами, формированию общественного мнения и контролю над ним, а также специфике той среды, в которой волевые решения и видения неразрывно связаны, причем обучать всему этому таким образом, чтобы допускать существование еще ищущих, стоящих перед принятием решения людей. При таком подходе само собой определится, где следует применять старые формы лекционного обучения и где уместны те виды полити¬
380


МАНХЕЙМ КАРЛ
ческих ассоциаций, которые в большей степени связаны с жизненной практикой.
Мы совершенно уверены в том, что взаимосвязи специфической политической сферы могут быть постигнуты лишь в ходе подлинной дискуссии. Так, например, нет никакого сомнения в том, что способность к активной ориентации можно пробудить только посредством концентрации процесса преподавания на ^посредственных актуальных событиях, которые учащиеся сами непосредственно переживают. Ибо нет лучшего способа познакомиться с подлинной структурой политической сферы, чем размежевание с противниками по самым насущным вопросам сегодняшнего дня, поскольку при таких обстоятельствах всегда выступают борющиеся в данный момент силы и аспекты.
[...] Все эти формы были не чем иным, как постижением прошлого, соответствовавшие господствующей ориентации эпохи. Если возникающий теперь в политической сфере новый тип активной ориентации в жизни, который направлен прежде всего на выявление социологических структурных отношений, переместится из политики в сферу научного исследования, будет найдена и соответствующая новая форма историографии. Это ни в коей степени не должно умалять значения исследования источников или архивов или исключать другие виды историографии. Ведь и в наше время есть потребность в чисто «политической истории» и в «морфологическом» изображении. Те импульсы, которые, исходя из современного типа жизненной ориентации, направляются на постижение прошлого в свете структурных преобразований социальных отношений, теперь только возникают. Между тем наша ориентация в современной жизни не может быть полной, если она не связана с прошлым. И если этот вид наблюдения, основанный на активной ориентации, утвердится в нашей жизни, то на этой основе будет ретроспективно постигнуто и прошлое.
[...] Постоянное изучение тех факторов, которые до сих пор находились вне нашего контроля, и все больше расширяющее наш кругозор оттеснение нашего решения являются, как нам кажется, основной тенденцией в становлении политического знания. Это соответствует высказанному нами ранее утверждению, согласно которому область, доступная рационализации и рациональному контролю (даже в сфере наших глубоко личных переживаний), все расширяется, а иррациональная среда соответственно этому все более сужается. Приведет ли это развитие к полной рационализации мира, вообще исключающей возможность иррациональности
381


МАНХЕЙМ КАРЛ
и принятия решения, будет ли тем самым устранена лишь социальная детерминация — вопросы, которые мы здесь рассматривать не будем, ибо такая возможность более чем утопична, очень далека и поэтому недоступна научному изучению.
Одно мы, однако, вправе, как нам кажется, утверждать, что политика как таковая вообще возможна лишь до той поры, пока существует иррациональная среда (как только она исчезает, ее место занимает «управление»), что особенность политического знания, отличающая его от «точных наук», состоит в том, что здесь знание неразрывно срослось с интересами, рациональный элемент — с иррациональной средой, и, наконец, что существует тенденция устранить иррациональное в сфере социального и что в тесной связи с этим происходит осмысление факторов, господство которых мы раньше бессознательно допускали.
В истории человечества это находит свое выражение в том, что вначале человек видит в социальной среде неотвратимую судьбу, т. е. нечто не поддающееся его воздействию, подобно тому как мы, вероятно, всегда будем воспринимать границы, поставленные перед нами природой (рождение и смерть). К подобному восприятию следует отнести ту этику, которую можно назвать фаталистической. Сущность ее прежде всего в требовании подчиняться высшим, неведомым силам. Первую брешь в этой фаталистической этике образует этика убеждения, в которой человек противопоставляет себя фаталистичности социального процесса. Он сохраняет свою свободу, во-первых, в том смысле, что может своими действиями внести в мир новые причинные ряды (хотя он и не претендует на то, чтобы контролировать их последствия), во-вторых, постольку, поскольку он верит в то, что его решения не детерминированы.
Третья ступень в этом развитии достигнута, по-видимо- му, в наше время. Она характеризуется тем, что совокупность социальных связей в качестве «мира» не является уже полностью непроницаемой, фаталистичной и что ряд этих связей потенциально доступен предвидению. На этой ступени возникает этика ответственности. В ней содержится прежде всего требование, во-первых, того, чтобы мы не только действовали в соответствии со своими убеждениями, но и принимали во внимание возможные последствия этих действий в той мере, в какой они поддаются определению; затем — это мы добавляем, основываясь на наших предшествующих заключениях, — чтобы сами наши убеждения были подвергнуты критическому переосмыслению и очищены от слепо и насильственно действующих детерминант.
382


МАНХЕЙМ КАРЛ
Впервые такого рода понимание политики было сформулировано Максом Вебером. В его концепции находит свое отражение та стадия в развитии политики и этики, на которой слепые силы судьбы оказываются (хотя бы частично) изгнанными из социальной сферы и знание всего того, что может быть узнано, становится обязанностью лица, совершающего какие-либо активные действия.
Если политика вообще может стать наукой, то это должно произойти именно на данной стадии, когда область истории, в которую ей надлежит проникнуть, стала настолько прозрачной, что можно различить ее структуру, и когда в рамках новой этики формируется воля, рассматривающая знание не как созерцание, а как самоуяснение и в этом смысле как подготовку пути к политическому действию.
Печатается по: Манхейм К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 7—164.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Зомбарт Вернер (1863 —1941) — немецкий экономист, историк и социолог, автор капитального труда «Современный капитализм» (1902), один из основоположников теории «организованного капитализма».
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 7.
3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 34.
4 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 41. С. 80—81.
5 Вебер Альфред (1868—1958) — экономист и социолог, брат Макса Вебера. Разработал концепцию социологии истории и культуры.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Манхейм К. Христианские ценности и изменения социальной среды//Общественные науки и современность. 1993. № 5; Он же. Человек и общество в эпоху преобразований//Диагноз нашего времени. М., 1994; Он же. Консервативная мысль// Диагноз нашего времени. М., 1994.


Маркузе Герберт
(1898— 1979) — немецко-американский социальный философ, социолог, видный представитель Франкфуртской школы социальной философии, один из теоретиков неомарксизма. В 1934 г. эмигрировал в США, где работал в Колумбийском, Гарвардском, Калифорнийском университетах. Развивал теории фрейдомарксизма, выступал как леворадикальный критик современного индустриального общества, считал его репрессивной социальной системой, жестоко эксплуатирующей массы и вместе с тем подавляющей их сопротивление, развращая приманками потребительского общества, осуществляя скрытое манипулирование массовым сознанием прежде всего с помощью средств массовой информации. Это общество является по-новому тоталитарным (тоталитаризм понимается предельно широко, как общество без оппозиции, без реальной альтернативы, которое убивает спонтанность, самодеятельность человека); помимо террористического тоталитаризма существует тоталитаризм «мягкий», скрытый под личиной плюралистической демократии. Такое общество формирует стандартные, часто ложные потребности, привязывающие человека к этому обществу, и манипулирует им, делая его неспособным противостоять гнету, отказаться от благ и приманок потребительского общества, превращает его в «одномерного человека». Сам протест против этого общества представляется Маркузе иррациональным и малоперспективным. Важный вопрос: возможна ли в таком обществе революция? По его мнению, ее движущей силой может быть не рабочий класс, «интегрированный» системой, а прежде всего маргинальные слои, пасынки индустриального общества (люмпены, угнетенные национальные меньшинства, неопредели- вшаяся молодежь, прежде всего студенчество). Книги и статьи Маркузе 50 — 60-х и начала 70-х годов сделали его популярным среди леворадикальной интеллигенции, одним из властителей дум
384


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
радикального студенческого движения 60-х годов. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
ОДНОМЕРНЫЙ человек
Исследование идеологии развитого индустриального общества
Не служит ли угроза атомной катастрофы, способной истребить человеческую расу, защите тех самых сил, которые стремятся увековечить эту опасность? И в то же время усилия, направленные на ее предотвращение, затемняют поиск ее потенциальных причин в современном индустриальном обществе. Оставаясь нераспознанными, не предъявленными для всеобщего обозрения и атаки, они отступают пред куда более очевидной угрозой извне: для Запада — с Востока, для Востока — с Запада. Не менее очевидно, что жизнь превращается в существование, так сказать, на грани, в состояние постоянной готовности принять вызов. Мы покорно принимаем необходимость мирного производства средств разрушения, доведенного до совершенства расточительного потребления, воспитания и образования, нацеливающего на защиту того, что деформирует самих защитников и то, что они защищают.
Если мы попытаемся соотнести причины этой опасности с тем способом, которым общество организовано и организует своих членов, то немедленно столкнемся с тем фактом, что развитое индустриальное общество растет и совершенствуется лишь постольку, поскольку оно поддерживает эту опасность. Защитная структура облегчает жизнь многим и многим людям и расширяет власть человека над природой. При таких обстоятельствах наши средства массовой информации не испытывают особых трудностей в том, чтобы выдавать частные интересы за интересы всех разумных людей. Таким образом, политические потребности общества превращаются в индивидуальные потребности и устремления, и удовлетворение последних способствует развитию бизнеса и общественному благу. Целое представляется воплощением самого Разума.
Тем не менее именно как целое это общество иррационально. Его продуктивность разрушительна для свободного развития человеческих потребностей и способностей, его мирное существование держится на постоянной угрозе
13 Заказ № 3534
385


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
войны, а его рост зависит от подавления реальных возможностей умиротворения борьбы за существование — индивидуальной, национальной и международной. Это подавление, которое существенно отличается от подавления, имевшего место на предшествующих, более низких ступенях развития общества, сегодня действует не с позиций природной и технической незрелости, но скорее с позиции силы. Никогда прежде общество не располагало таким богатством интеллектуальных и материальных ресурсов и соответственно никогда прежде не знало такого объема господства общества над индивидом. Отличие современного общества в том, что оно усмиряет центробежные силы скорее с помощью Техники, чем Террора, опираясь одновременно на сокрушительную эффективность и повышающийся жизненный стандарт. [...]
Технический прогресс, охвативший всю систему господства и координирования, создает формы жизни (и власти), которые по видимости применяют противостоящие системе силы, а на деле сметают или опровергают всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства. Очевидно, что современное общество обладает способностью сдерживать качественные социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно новые институты, новое направление продуктивного процесса и новые формы человеческого существования. В этой способности, вероятно, в наибольшей степени заключается исключительное достижение развитого индустриального общества; общее одобрение Национальной цели, двухпартийная политика, упадок плюрализма, сговор между Бизнесом и Трудом в рамках крепкого Государства свидетельствуют о слиянии противоположностей, что является как результатом, так и предпосылкой этого достижения.
То, как изменялась основа критики, можно проиллюстрировать с помощью краткого сравнения начального этапа формирования теории индустриального общества с современным ее состоянием. В период своего зарождения, в первой половине девятнадцатого столетия, критика индустриального общества, выработав первые концепции альтернатив, достигла конкретности в историческом опосредовании теории и практики, ценностей и фактов, потребностей и задач. Это историческое опосредование произошло в сознании и политических действиях двух крупнейших противостоящих друг другу в обществе классов: буржуазии и пролетариата. Но, хотя в капиталистическом мире они по-прежнему остаются основными классами, структура и функции обоих настолько изменились в ходе капиталистического развития, что
386


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
они уже больше не являются агентами исторических преобразований. Всепобеждающий интерес в сохранении и улучшении институционального status quo объединяет прежних антагонистов в наиболее развитых областях современного общества. Что касается коммунистического общества, то технический прогресс обеспечивает его рост и сплоченность в такой степени, что сама идея качественных перемен отступает перед реализмом понятий лишенной взрывов эволюции. В отсутствие явных агентов и сил социальных перемен критика не находит почвы для соединения теории и практики, мысли и действия и, таким образом, вынуждена взойти на высокий уровень абстракции. Даже самый эмпирический анализ исторических альтернатив начинает казаться нереалистичной спекуляцией, а подобные убеждения — делом личного (или группового) предпочтения. [...]
Тотальный характер достижений развитого индустриального общества оставляет критическую теорию без рационального основания для трансцендирования данного общества. Вакуум вкрадывается в саму теоретическую структуру, так как категории критической социальной теории разрабатывались в период, когда потребность в отказе и ниспровержении была воплощена в действиях реальных социальных
сил. 	Определяя действительные противоречия в европейском обществе XIX в., они имели существенно негативное и оппозиционное звучание. Сама категория «общество» выражала острый конфликт социальной и политической сфер — антагонизм общества и государства. Подобным же образом понятия «индивид», «класс», «частный», «семья» обозначали сферы и силы, еще не интегрированные в установившиеся условия,— сферы напряжения и противоречия. Но возрастающая интеграция индустриального общества, лишая эти понятия критического смысла, стремится превратить их в операциональные термины описания или обмана. [...]
В развитой индустриальной цивилизации царит комфортабельная, покойная, умеренная, демократическая несвобода, свидетельство технического прогресса. Действительно, что может быть более рациональным, чем подавление индивидуальности в процессе социально необходимых, но связанных со страданиями видов деятельности, или слияние индустриальных предприятий в более эффективные и производительные корпорации, или регулирование свободной конкуренции между неравно технически вооруженными экономическими субъектами, или урезывание прерогатив и национальных суверенных прав, препятствующих международной организации ресурсов. И хотя то, что этот технологический
13*
387


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
порядок ведет также к политическому и интеллектуальному координированию, может вызвать сожаление, такое развитие нельзя не признать перспективным.
Права и свободы, игравшие роль жизненно важных факторов на ранних этапах индустриального общества, сдают свои позиции при переходе этого общества на более высокую ступень, утрачивая свое традиционное рациональное основание и содержание. Свобода мысли, слова и совести — как и свободное предпринимательство, защите и развитию которого они служили,— выступали первоначально как критические по своему существу идеи, предназначенные для вытеснения устаревшей материальной и интеллектуальной культуры более продуктивной и рациональной. Но, претерпев индустриализацию, они разделили судьбу общества и стали его составной частью. Результат уничтожил предпосылки.
В той степени, в которой свобода от нужды как конкретной сущности всякой свободы становится реальной возможностью, права и свободы, связанные с государством, обладающие более низкой производительностью, утрачивают свое прежнее содержание. Независимость мысли, автономия и право на политическую оппозиционность лишаются своей фундаментальной критической функции в обществе, которое, как очевидно, становится все более способным удовлетворить потребности индивидов благодаря соответствующему способу их организации. Такое государство вправе требовать понятия своих принципов и институтов и стремиться свести оппозицию к обсуждению и развитию альтернативных направлений в политике в пределах status quo. В этом отношении, по-видимому, вполне безразлично, чем обеспечивается возрастающее удовлетворение потребностей: авторитарной или неавторитарной системой. В условиях повышающегося уровня жизни неподчинение системе кажется социально бессмысленным, и тем более в том случае, когда это сулит ощутимые экономические и политические невыгоды и угрожает бесперебойной деятельности целого. Разумеется, по меньшей мере в том, что касается первых жизненных необходимостей, не видно причины, по которой производство и распределение товаров и услуг должно осуществляться через согласование индивидуальных свобод путем конкуренции. [...]
В настоящее время политическая власть утверждает себя через власть над процессом машинного производства и над технической организацией аппарата. Правительство развитого и развивающегося индустриального общества мо¬
388


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
жет удерживать свое положение только путем мобилизации, организации и эксплуатации технической, научной и механической продуктивности, которой располагает индустриальная цивилизация. Эта продуктивность мобилизует общество как целое поверх и помимо каких бы то ни было частных индивидуальных и групповых интересов. Тот грубый факт, что физическая (только ли физическая?) сила машины превосходит силу индивида или любой группы индивидов, делает машину самым эффективным политическим инструментом в любом обществе, в основе своей организованного как механический процесс. Но эта политическая тенденция не необратима; в сущности сила машины — это накопленная и воплощенная сила человека. И в той степени, в которой в основе мира труда лежит идея машины, он становится потенциальной основой новой человеческой свободы.
Современное индустриальное общество достигло стадии, на которой оно уже не поддается определению в традиционных терминах экономических, политических и интеллектуальных прав и свобод; и не потому, что они потеряли свое значение, но потому, что их значимость уже не вмещается в рамки традиционных форм. Требуются новые способы реализации, которые бы отвечали новым возможностям общества.
Но поскольку такие новые способы равносильны отрицанию прежних, преобладающих способов реализации, они могут быть указаны только в негативных терминах. Поэтому экономическая свобода означала бы свободу от экономики — от контроля со стороны экономических сил и отношений, свободу от ежедневной борьбы за существование и зарабатывания на жизнь, а политическая — освобождение индивидов от политики, которую они не могут реально контролировать. Подобным же образом смысл интеллектуальной свободы в возрождении индивидуальной мысли, поглощенной в настоящее время средствами массовой коммуникации и воздействия на сознание, в упразднении «общественного мнения» вместе с его изготовителями. То, что эти положения звучат нереалистично, указывает не на их утопический характер, но на мощь тех сил, которые препятствуют их реализации. И наиболее эффективной и устойчивой формой войны против освобождения является насаждение материальных и интеллектуальных потребностей, закрепляющих устаревшие формы борьбы за существование.
Интенсивность, способ удовлетворения и даже характер небиологических человеческих потребностей всегда были результатом преформирования. Возможность делать или не
389


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
делать, наслаждаться или разрушать, иметь или отбросить становится или не становится потребностью в зависимости от того, является или не является она желательной и необходимой для господствующих общественных институтов и интересов. В этом смысле человеческие потребности историчны, и в той степени, в какой общество требует репрессивного развития индивида, его потребности и притязания на их удовлетворение подпадают под действие доминирующих критических форм.
Мы можем различать истинные и ложные потребности. «Ложными» являются те, которые навязываются индивиду особыми социальными интересами в процессе его подавления: это потребности, закрепляющие тягостный труд, агрессивность, нищету и несправедливость. Их утоление может приносить значительное удовлетворение индивиду, но это не счастье, которое следует оберегать и защищать, поскольку оно (и у данного, и у других индивидов) сковывает развитие способности распознавать недуг целого и находить пути к его излечению. В результате — эйфория в условиях несчастья. Большинство преобладающих потребностей (расслабиться, развлекаться, потреблять и вести себя в соответствии с рекламными образцами, любить и ненавидеть то, что любят и ненавидят другие) принадлежит к этой категории ложных потребностей.
Такие потребности имеют общественное содержание и функции и определяются внешними силами, контроль над которыми недоступен индивиду; при этом развитие и способы удовлетворения этих потребностей гетерономны. Независимо от того, насколько воспроизводство и усиление таких потребностей условиями существования индивида способствуют их присвоению последним, независимо от того, насколько он отождествляет себя с ними и находит себя в их удовлетворении, они остаются тем, чем были с самого начала, — продуктами общества, господствующие интересы которого требуют подавления.
Преобладание репрессивных потребностей — свершившийся факт, принятый в неведении и отчаянии; но это факт, с которым нельзя смириться как в интересах довольного своим положением индивида, так и всех тех, чья нищета является платой за его удовлетворение. Безоговорочное право на удовлетворение имеют только первостепенные потребности: питание, одежда, жилье в соответствии с достигнутым уровнем культуры. Их удовлетворение является предпосылкой удовлетворения всех потребностей, как несублимирован- ных, так и сублимированных. [...]
390


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
Чем более рациональным, продуктивным, технически оснащенным и тотальным становится управление обществом, тем труднее представить себе средства и способы, посредством которых индивиды могли бы сокрушить свое рабство и достичь собственного освобождения. Действительно, в-Разум-ить (to impose Reason) все общество — идея парадоксальная и скандальная, хотя и можно оспорить справедливость того общества, которое осмеивает эту идею, в то же время превращая население в объект тотального администрирования. Всякое освобождение неотделимо от осознания рабского положения, и преобладающие потребности и способы удовлетворения, в значительной степени усвоенные индивидом, всегда препятствовали формированию такого сознания. Одна система всегда сменяется другой, но оптимальной задачей остается вытеснение ложных потребностей истинными и отказ от репрессивного удовлетворения. [...]
Под властью репрессивного целого права и свободы становятся действенным инструментом господства. Для определения степени человеческой свободы решающим фактором является не богатство выбора, предоставленного индивиду, но то, что может быть выбрано и что действительно им выбирается. Хотя критерий свободного выбора ни в коем случае не может быть абсолютным, его также нельзя признать всецело относительным. Свободные выборы господ не отменяют противоположности господ и рабов. Свободный выбор среди широкого разнообразия товаров и услуг не означает свободы, если они поддерживают формы социального контроля над жизнью, наполненной тягостным трудом и страхом, т. е. если они поддерживают отчуждение. Так же спонтанное воспроизводство индивидом навязываемых ему потребностей не ведет к установлению автономии, но лишь свидетельствует о действенности форм контроля.
Наше настойчивое указание на глубину и эффективность этих форм контроля может вызвать возражение вроде того, что мы в значительной степени переоцениваем внушающую силу «медиа» и что налагаемые на людей потребности могут возникать и удовлетворяться самопроизвольно. Такое возражение упускает суть дела. Преформирование начинается вовсе не с массового распространения радио и телевидения и централизации контроля над ними. Люди вступают в эту стадию уже как преформированные сосуды долгой закалки, и решающее различие заключается в стирйнии контраста (или конфликта) между данными и возможными, удовлетворяемыми и неудовлетворяемыми потребностями. Здесь свою идеологическую функцию обнаруживает так называемое
391


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
уравнивание классовых различий. Если рабочий и его босс наслаждаются одной и той же телепрограммой и посещают одни и те же курорты, если машинистка загримирована не менее эффектно, чем дочь ее начальника, если негр владеет «кадиллаком» и все они читают одни и те же газеты, то это уподобление указывает не на исчезновение классов, но на то, насколько основное население усваивает потребности и способы удовлетворения, служащие сохранению истеблишмен- та. [...]
Преобладающие формы общественного контроля технологичны в новом смысле. Разумеется, в рамках современного периода истории техническая структура и эффективность продуктивного и деструктивного аппарата играли важнейшую роль в подчинении народных масс установившемуся разделению труда. Кроме того, такая интеграция всегда сопровождалась более явными формами принуждения: недостаточность средств существования, управляемые правосудие, полиция и вооруженные силы, — все это имеет место и сейчас. Но в современный период технологические формы контроля предстают как воплощение самого Разума, направленные на благо всех социальных групп и удовлетворение всеобщих интересов, так что всякое противостояние кажется иррациональным, а всякое противодействие немыслимым.
Неудивительно поэтому, что в наиболее развитых цивилизованных странах формы общественного контроля были интроектированы до такой степени, что стало возможным воздействовать на индивидуальный протест уже в зародыше. Интеллектуальный и эмоциональный отказ «следовать вместе со всеми» предстает как свидетельство невроза и бессилия. Таков социально-психологический аспект политических событий современного периода: исторические силы, которые, как казалось, сулили возможность новых форм существования, уходят в прошлое. [...]
Я уже высказал ту мысль, что понятие «отчуждение» делается сомнительным, когда индивиды отождествляют себя со способом бытия, им навязываемым, и в нем находят пути своего развития и удовлетворения. И это отождествление не иллюзия, а действительность, которая, однако, ведет к новым ступеням отчуждения. Последнее становится всецело объективным, и отчужденный субъект поглощается формой отчужденного бытия. Теперь существует одно измерение — повсюду и во всех формах. Достижения прогресса пренебрегают как идеологическим приговором, так и оправданием, перед судом которых «ложное сознание» становится истинным.
392


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
Однако это поглощение идеологии действительностью не означает «конца идеологии». Напротив, в специфическом смысле развитая индустриальная культура становится даже более идеологизированной, чем ее предшественница, ввиду того, что идеология воспроизводит самое себя. Провоцирующая форма этого суждения вскрывает политические аспекты господствующей технологической рациональности. Аппарат производства и производимые им товары и услуги «продают» или навязывают социальную систему как целое. Транспортные средства и средства массовой коммуникации, предметы домашнего обихода, пища и одежда, неисчерпаемый выбор развлечений и информационная индустрия несут с собой предписываемые отношения и привычки, устойчивые интеллектуальные и эмоциональные реакции, которые привязывают потребителей, доставляя им тем самым большее или меньшее удовольствие, к производителям и через этих последних — к целому. Продукты обладают внушающей и манипулирующей силой; они распространяют ложное сознание, снабженное иммунитетом против собственной ложности. И по мере того, как они становятся доступными для новых социальных классов, то воздействие на сознание, которое они несут с собой, перестает быть просто рекламой; оно становится образом жизни. Это не плохой образ жизни — он гораздо лучше прежнего,— но именно поэтому он препятствует качественным переменам. Как следствие, возникает модель одномерного мышления и поведения, в которой идеи, побуждения и цели, трансцендирующие по своему содержанию утвердившийся универсум дискурса и поступка, либо отторгаются, либо приводятся в соответствие с терминами этого универсума, переопределяемые рациональностью данной системы и ее количественной мерой (its quantitative extension). [...]
Одномерное мышление систематически насаждается изготовителями политики и их наместниками в сфере массовой информации. Универсум их дискурса внедряется посредством самодвижущихся гипотез, которые, непрерывно и планомерно повторяясь, превращаются в гипнотически действующие формулы и предписания. К примеру, «свободными» являются те институты, которые действуют (и приводятся в действие) в Свободном Мире, остальные трансцендирующие формы свободы по определению записываются в разряд анархизма, коммунизма или пропаганды. Подобным образом всякие посягательства на частное предпринимательство, которые исходят не от него самого (или правительственных решений), такие, как система всеобщего
393


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
и всеохватывающего здравоохранения, или защита природы от чересчур активной коммерциализации, или учреждение общественных услуг, чреватых ущербом для частных прибылей, являются «социалистическими». Подобная тоталитарная логика свершившихся фактов имеет свое восточное соответствие. Там свобода провозглашена образом жизни, установленным коммунистическим режимом, в то время как все остальные трансцендирующие формы свободы объявляются либо капиталистическими, либо ревизионистскими, либо левым сектантством. И в том и в другом лагере неопераци- оналистские идеи воспринимаются как подрывные и изгоняются из образа жизни, а всякое движение мысли останавливается перед барьерами, которые предстают как границы самого Разума. [...]
Очевидно, что сокращению труда предшествует сам труд и что развитию человеческих потребностей и возможностей их удовлетворения должна предшествовать индустриализация. Но поскольку всякая свобода зависит от завоевания чуждой этим потребностям и возможностям индивида необходимости, реализация свободы зависит от методов этого завоевания. Ибо самая высокая производительность труда может стать средством для его увековечения, а самая эффективная индустриализация может служить ограничению потребностей и манипулированию.
Достигая этой точки, господство под маской изобилия и свобод распространяется на все сферы частного и публичного существования, интегрирует всякую подлинную оппозицию и поглощает все альтернативы. Становится очевидным политический характер технологической рациональности как основного средства усовершенствования господства, создающего всецело тоталитарный универсум, в котором общество и природа, тело и душа удерживаются в состоянии постоянной мобилизации для защиты этого универсума. [...]
В обществе тотальной мобилизации, формирование которого происходит в наиболее развитых странах индустриальной цивилизации, можно видеть, как слияние черт Государства Благосостояния и Государства Войны приводит к появлению некоего продуктивного гибрида. Сравнение с его предшественниками не оставляет сомнений в том, что это «новое общество». Традиционные очаги беспокойства здесь стерилизированы или изолированы, а подрывные элементы взяты под контроль. Основные тенденции такого общества уже известны: концентрация национальной экономики вокруг потребителей крупных корпораций при роли правительства как стимулирующей, поддерживающей, а иногда
394


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
даже контролирующей силы; включение этой экономики в мировую систему военных альянсов, денежных соглашений, технической взаимопомощи и проектов развития; постепенное уподобление синих и белых воротничков, разновидностей лидерства в сферах бизнеса и труда, видов досуга и устремления различных социальных классов; формирование предустановленной гармонии между образованием и национальной целью; вторжение общественного мнения в частное домашнее хозяйство; открытие дверей спальни перед средствами массовой коммуникации.
В политической сфере эта тенденция явственно обнаруживается как унификация и слияние противоположностей. Под угрозой международного коммунизма двухпартийность подминает интересы соперничающих групп во внешней политике и распространяется на внутреннюю политику, где программы крупных партий становятся все менее различимыми даже по степени притворства и духа клише. Это объединение противоположностей сказывается на самой возможности социальных перемен, ибо оно охватывает даже те слои, на чью спину опирается прогресс системы, т. е. те классы, само существование которых было когда-то воплощенной оппозицией системе как целому. [...]
Для того чтобы обнаружить причины такого развития, не требуется глубокого анализа. Конфликты, существовавшие на Западе, частично претерпели модификацию и частично нашли свое разрешение под двойным (и взаимозависимым) влиянием технического прогресса и международного коммунизма. Угроза извне привела к торможению классовой борьбы и консервации «империалистических противоречий». Мобилизованное против этой угрозы капиталистическое общество демонстрирует неведомую предыдущим стадиям индустриальной цивилизации межгосударственную согласованность, которая опирается на материальную почву, а именно мобилизация против врага действует как могучий стимул производства и трудовой занятости, тем самым поддерживая высокий уровень жизни.
[...] Новый технологический мир труда ведет к ослаблению негативной позиции рабочего класса: последний уже не выглядит живым опровержением существующего общества. Эту тенденцию усиливает эффект технологической организации производства по ту сторону барьера: управление и дирекция. Господство преобразуется в администрирование. Капиталистические боссы и собственники теряют отличительные черты ответственных агентов и приобретают функции бюрократов в корпоративной машине. Внутри обширной
395


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
иерархии исполнительных и управляющих советов, значительно переросших индивидуальную форму управления [...] осязаемые источники эксплуатации исчезают за фасадом объективной рациональности. [...]
На стадии наивысшего развития капитализма общество является системой подавляемого плюрализма, в которой институты состязаются в укреплении власти целого над индивидом. Тем не менее для управляемого индивида плюра- листское администрирование гораздо предпочтительнее тотального. Один институт может стать для него защитой от другого; одна организация — смягчить воздействие другой, а возможности бегства и компенсации можно просчитать. Все-таки власть закона, пусть ограниченная, бесконечно надежнее власти, возвышающейся над законом или им пренебрегающей. [...]
Тоталитарные тенденции одномерного общества делают традиционные пути и средства протеста неэффективными и, может быть, даже опасными, поскольку они сохраняют иллюзию верховенства народа. В этой иллюзии есть доля правды: «народ», бывший ранее катализатором общественных сдвигов, «поднялся» до роли катализатора общественного сплачивания. В гораздо большей степени в этом, а не в перераспределении богатств и уравнивании классов, состоит новая стратификация развитого индустриального общества.
Однако под консервативно настроенной основной массой народа скрыта прослойка отверженных и аутсайдеров, эксплуатируемых и преследуемых представителей других рас и цветов кожи, безработных и нетрудоспособных. Они остаются за бортом демократического процесса, и их жизнь являет собой самую непосредственную и реальную необходимость отмены невыносимых условий и институтов. Таким образом, их противостояние само по себе революционно, пусть даже оно ими не осознается. Это противостояние наносит системе удар снаружи, так что она не в силах уклониться; именно эта стихийная сила нарушает правила игры и тем самым разоблачает ее как бесчестную игру. Когда они (отверженные) объединяются и выходят на улицы, безоружные, беззащитные, с требованием самых простых гражданских прав, они знают, что столкнутся с собаками, камнями, бомбами, тюрьмами, концентрационными лагерями и даже смертью. Но их сила стоит за каждой политической демонстрацией жертв закона и существующего порядка. И тот факт, что они уже отказываются играть в эту игру, возможно, свидетельствует о том, что настоящему периоду развития цивилизации приходит конец.
396


МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ
Нет оснований полагать, что этот конец будет благополучным. Обладая значительными экономическими и техническими возможностями, существующие общества уже вполне могут позволить себе пойти на приспособительные шаги и уступки обездоленным, а их вооруженные силы достаточно натренированы и оснащены, чтобы позаботиться об экстренных ситуациях. Однако признак конца цивилизации продолжает блуждать внутри и за пределами развитых обществ. Напрашивается очевидная историческая параллель с варварами, некогда угрожавшими цивилизованной империи; вторым периодом варварства вполне может стать продолжение империи самой цивилизации. Но вполне вероятно, что исторические крайности — высшая степень развития сознания человечества и его наиболее эксплуатируемая сила — могут сойтись и на этот раз. Это не более чем вероятность. Критическая теория общества не располагает понятиями, которые могли бы перебросить мост через пропасть между его настоящим и будущим; не давая обещаний и не демонстрируя успехов, она остается негативной. Таким образом, она хочет сохранить верность тем, кто, уже утратив надежду, посвятил и продолжает посвящать свои жизни Великому Отказу. [...]
Печатается по: Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Marcuse G. Reason and Revolution. Hegel and Rise of Social Theory. L., 1941; Idem. Eros and Civilisation. Boston, 1955 (русский перевод: Эрос и цивилизация. М., 1995); Idem. One- Dimensional Man. Boston, 1965 (русский перевод: Одномерный человек. М., 1994); Idem. Essay on Liberation. Boston, 1969.


Штраусс Лео
(1899 —1973) — политический философ и ученый, исследователь истории политической мысли и ее современных проблем. Родился в Польше, получил образование в Германии и продолжал его после второй мировой войны во Франции в качестве стипендиата французского правительства (1955 —1957). С 1937 г. жил и работал в США, был профессором Чикагского и ряда других университетов. Штраусс известен своими исследованиями политико-философских учений Платона, Аристотеля, Гоббса, а также вкладом в развитие современной политической философии. Штраусс выступил со своими трудами в период дифференциации политического знания, обособления политической философии от политической науки и становления ее в качестве самостоятельной области философских исследований. Л. Штраусс отнесся к этому процессу как к возрождению философской традиции великих мыслителей прошлого и сам много сделал для формирования новой политической философии крупного исторического плана. Ему принадлежит концепция исторической преемственности и последовательного развития политической мысли от Античности до Нового времени. Он применил сравнительно-сопоставительный анализ к исследованию творчества Аристотеля и Гоббса, Платона и Макиавелли, распространил политико-философское исследование на область философии истории и разработал теорию современной эпохи как смены следующих друг за другом волн «модерности» («современности»), прогрессирующей эволюции общества, человека, политики и социальных ценностей. Из его работы «Что такое политическая философия?» взяты ее центральные темы — связь философии и науки о политике, политической и моральной философии, теории режимов, свободы и человеческого измерения политики. (Текст подобран и переведен с английского И. И. Кравченко.)
398


ШТРАУСС ЛЕО
ЧТО ТАКОЕ
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ?
Политико-философская мысль и присущий ей тип размышления, как теперь нам ясно, всегда были такими же, как тогда, когда они появились на свет в Афинах. Когда мы желаем предписать что-либо, мы стремимся избежать изменения к худшему; когда мы стремимся изменить что- нибудь, мы желаем добиться чего-то лучшего. Всякое политическое действие руководствуется мыслью о лучшем и худшем. Но мысль о худшем и лучшем предполагает мысль о добре. Представление же о добре, которое руководит нашими поступками, имеет характер мнения: оно не ставится под вопрос, но размышление о нем показывает, что вопросы об этом представлении возможны. Сам факт, что вопросы возможны, ведет нас к мысли о добром, о хорошем, как о том, что более не поддается вопросам, и отсюда к мысли, что далее должно следовать не мнение, а знание. Каждое политическое действие по сути своей ведет нас к знанию того, что хорошо: о хорошей жизни, о благом обществе.
Если это направление проявляется, если человек осознанно преследует цель получить знание о хорошей жизни и о благом обществе, возникает политическая философия. Называя это направление мысли политической философией, мы понимаем, что оно составляет лишь часть обширного целого: философии, или, иначе, что политическая философия — это одна из областей философии. Термины «политическая философия», «философия» обозначают способ изучения: изучения, которое ведет философию и политику к ее истокам и их пониманию; «политический» означает объект изучения и функцию: политическая философия имеет дело с политическими явлениями, с тем чтобы мыслить об их месте в политической жизни общества; поэтому предметы ее анализа должны соответствовать целям самой политики, высшим целям политической деятельности. Тематика политической философии — великие задачи человечества, свобода и правление либо господство, задачи, решение которых может поднять человека над его собственным убогим существом. Политическая философия — это та ветвь философии, которая включена в политическую жизнь общества, в нефилософскую жизнь, в жизнь человека. [...]
Поскольку политическая философия — это ветвь философии, даже самое поверхностное и предварительное
399


ШТРАУСС ЛЕО
объяснение того, что такое политическая философия, не освобождает нас от необходимости объяснять, пусть тоже в предварительной форме, что такое сама философия. Философия же как поиск мудрости — это поиск универсального знания, знания целого. Такой поиск не обязателен, если знание требуется для немедленного применения. Отсутствие знания целого тем не менее не означает, что человек не может мыслить о целом: философии непременно предшествует мнение о целом. Это означает, таким образом, попытку заменить мнение знанием о целом и общем. Вместо «целого» философы употребляют и понятие «все вещи»: целое — это не чистый эфир или непроглядная тьма, в которой невозможно отличить одну часть от другой или вообще невозможно разобраться. [...]
Политическая философия поэтому стремится заменить мнение о политических фактах знанием об их природе. Политические явления — предмет одобрения или неодобрения, выбора или отказа, признания или осуждения. Это значит по самой сути отношения к политике не нейтральность, а призыв к человеческому смирению, к преданности, решимости или суждению. Нельзя понять политические явления, каковы они есть, именно как политические, если не рассматривать их со всей серьезностью с явным или невыявленным стремлением судить о них в терминах добра или зла, справедливости или несправедливости и т. п., если не измерять их определенными мерками добра или справедливости. Чтобы иметь подобное суждение, требуется знать истинную меру вещей. Если политическая философия желает справедливо оценить предмет своего изучения, она должна стремиться к познанию истинных норм. Политическая философия — это и есть стремление познать обе природы политических явлений и права — добра и политического порядка.
Политическую философию следует отличать от политической мысли в целом. В наше время их часто отождествляют. Люди поступают так, смещая понятие «философия», как если бы речь шла о вульгарном философском подлоге, философской расцветке обычных вещей. Но под политической философией мы понимаем размышление о политических идеях или их философское изложение, а под политической идеей мы можем понимать любую выдумку, понятие, все формы сознания, которые могут быть использованы, чтобы мыслить об основаниях политики. Таким образом, всякая политическая философия — это политическая мысль, но не всякая политическая мысль — политическая философия. Политическая мысль — это рассуждение, безразличное к разнице
400


ШТРАУСС ЛЕО
между мнением и знанием; политическая же философия — это связное, напряженное усилие сознания, мнение об основаниях политики, знание о них. Политическая мысль не может быть чем-то большим и не может даже представляться чем- то большим, чем толкование или защита твердо укоренившихся убеждений и устойчивых мифов; для политической же философии главное — это охватывать и удерживать в движении благодаря пытливому знанию фундаментальное различие между убеждением или верой и знанием. Политический мыслитель, который не является философом, прежде всего интересуется специфическим политическим порядком или управлением и ограничивается ими; политический философ прежде всего интересуется истиной и ищет ее. Политическая мысль, не являющаяся философией, ищет свое адекватное выражение помимо анализа в законах и кодексах, в поэмах и рассказах, в трактатах и политических речах.
Собственная же форма политической философии — это исследовательский курс. Политическая мысль стара, как род человеческий. Первый человек, который понимал мир как «отца» или в формулах, подобных «ты не будешь...», был первым политическим мыслителем; но политическая философия возникла в доступное познанию время в памятном прошлом. [...]
Наконец, мы должны обсудить отношения политической философии и политической науки. «Политическая наука» — термин двусмысленный; он обозначает исследование политических «вещей» по модели естественных наук и в соответствии с указаниями [университетских] департаментов политических наук. По мнению создателей того, что мы можем назвать «научной» политической наукой, оно понимается как путь к подлинному знанию политических фактов. Так же как естественные науки замирают на своем пути и самое большее, что они могут, — невольно обеспечивают материалом спекуляции философии природы, так и политическая наука останавливается в пути и также ненамеренно доставляет материал для размышлений политических философов. [...]
Полезная работа, которую делают люди, именуемые политическими учеными, совершается независимо от претензий политической науки. Она состоит в тщательно продуманном сборе и анализе политически значимых данных. Чтобы постичь мыслительный процесс этой работы, мы должны вернуться к предварительному определению политической философии как стремления понять природу политических явлений. Но прежде чем задумать попытку такого постижения, мы должны узнать факты политики, т. е. обрести
401


ШТРАУСС ЛЕО
политическое знание. В конце концов каждый нормальный взрослый человек в какой-то степени владеет политическим знанием. Все знают что-нибудь о налогах, полиции, законе, тюрьме, войне, мире, перемирии. Всем известно, что цель войны — это победа, что война требует высших жертв и множества лишений, что храбрость вознаграждается похвалами, трусость заслуживает осуждения. Все знают, что покупать рубашку не то же, что участвовать в голосовании, знают, как различны политические и неполитические действия. «Человек с улицы» подозревается в скудных политических знаниях, меньших, чем человек, занимающийся политикой при помощи информации и рекомендаций относительно политических фактов. Конечно, и он владеет меньшими политическими знаниями, чем по-настоящему образованные люди с длительным и разнообразным политическим опытом. На вершине этой лестницы мы находим крупных государственных деятелей, обладающих политическим знанием, политическим пониманием событий, политической мудростью, политической ловкостью в высшей степени, т. е. политической наукой (политическим знанием) в собственном значении этого понятия. [...]
Политическая философия, которую мы постарались описать, культивировалась от самых ее истоков почти без всяких перерывов до недавнего времени. Ныне политическая философия находится в состоянии упадка и, может быть, обветшания, если вообще не исчезает. Происходят не только споры о ее предмете, методологии и функциях; сами ее возможности во всех этих отношениях оказались под вопросом. Только академическое преподавание политической науки по-прежнему признает пользу изучения истории политической философии. Что касается философов, то исследователи удовлетворяются противопоставлением трудов четырех последних крупных философов истекшего сорокалетия — Бергсона, Уайтхеда, Гуссерля и Хайдеггера творчеству Германа Когена1, чтобы показать, как быстро и полностью политическая философия была дискредитирована.
Нынешнюю ситуацию мы можем описать следующим образом. Первоначально политическая философия не различалась от политической науки и представляла собой всеохватывающее учение о человеческом бытии. В наши дни она разбита на части в расчете, что они будут жить, как живут части червя. В первую очередь занимаются ее отличием от науки при изучении занятий человека и в соответствии с этим проводят границу между нефилософской политической наукой и ненаучной политической философией, различием, ко¬
402


ШТРАУСС ЛЕО
торое лишает политическую философию достоинства и чести . Более того, обширные области познания, которые прежде относились к политической философии или политической науке, отделились от них под наименованиями экономики, социологии и социальной психологии. Жалкие остатки, которыми гнушаются достойные социальные исследователи, сохраняются как достояние философии истории и людей, увлекающих скорее самих себя, чем других, своей преданностью делу. Мы сильно преувеличили, когда утверждали, что ныне политическая философия нигде не существует более, чем материал для похорон, т. е. как историческое исследование, или в качестве темы для слабых и неубедительных сетований3. [...]
Когда мы описываем политическую философию Платона и Аристотеля как классическую, мы воспринимаем ее как классическую форму политической философии. Классическое отличается благородной простотой и спокойным величием. Подобная характеристика ведет нас в правильном направлении. Она также позволяет нам понять, что в прежние времена именовалось «естественным» характером классической мысли4. «Естественное» здесь противопоставляется тому, что ближе к человеческому или вполне человечно. Бытие человека может быть названо естественным, если оно определяется природой, а не соглашениями, или унаследованными мнениями либо традициями, или простой прихотью. Классическая политическая философия не традици- онна, потому что она сложилась в то плодотворное время, когда все политические традиции перерабатывались и еще не существовало традиций самой политической философии. Во все более поздние эпохи философское исследование предметов политики было опосредовано политико-философской традицией, которая создавала подобие экрана между философом и политическими явлениями, безотносительно, идет ли речь об индивидуальных пристрастиях философа или его отталкивании от традиций. Следствием всего этого была свежесть и непосредственность взгляда классических философов на предметы политики, что уже никогда более не повторялось. Они умели смотреть на них в перспективе, доступной просвещенным гражданам или государственным деятелям. Они смотрят на вещи яснее, чем это могут делать самые просвещенные граждане и государственные люди, которые вовсе могут не видеть их. Впрочем, не будем искать особых причин этого, просто есть факт : они смотрят гораздо дальше в том же направлении, что и эти просвещенные люди. Они, философы, не могут созерцать политические
403


ШТРАУСС ЛЕО
события со стороны, как наблюдатели политической жизни. Они говорят тем же языком, что и граждане и политики, в то же время без обиняков используя слова, которые не услышишь на рыночной площади. Поэтому их политическая философия всеобъемлюща; она являет собой одновременно политическую теорию и политическое искусство, она так же открыта к юридическим институциональным аспектам политической жизни, как и к трансценденции легальности и институциональное™5; она равным образом свободна от повествовательное™ законника, грубости техника, невразумительности прорицателя и мелочности оппортуниста.
Политическая философия воспроизводится, восходит к совершенству, к великодушной гибкости настоящего политика, который побивает наглого и примиряется с побежденным. Она свободна от фанатизма, ибо сознает, что зло не может быть искоренено и, более того, что всякое ожидание должно быть умеренным. Одухотворение ее может быть определено как светлая и возвышенная сдержанность.
В сравнении с классической политической философией вся последующая политическая мысль, особенно современная, при всех ее достижениях имеет производный от нее характер. Это означает, что в последнее время произошло ее отчуждение от простых и первичных истоков. Оно придало политической философии «абстрактный» характер, а отсюда и представление о том, что движение философии совершается не от мнения к знанию и не от непосредственно данного к общему и вечному, а от абстрактного к конкретному. Существует мнение, что в силу такого движения к конкретному философия нашего времени преодолела ограниченность не только современной политической философии, но также и классической философии политики. При этом не замечают, что подобные изменения ориентации увековечивают прирожденный дефект современной философии, поскольку она принимает абстракцию как свой исходный пункт, а конкретное, к которому она порой приходит, — это не истинно конкретное, но все та же абстракция.
Один пример может подтвердить это. В определенных кругах сейчас полагают, что основная задача политической, или социальной, науки — понимание наиболее конкретных человеческих отношений и то, как они становятся отношениями «Я — Ты — Мы». Очевидно, что «Ты» и «Мы» — дополнения к декартовскому «Я», которое может быть свободно от всякого дополнения [и расширения] и так или иначе не нуждается в возвращении к более фундаментальному (Эго), т. е. к естественному началу6. Но явление, которое получило
404


ШТРАУСС ЛЕО
наименование отношения «Я — Ты — Мы», было известно классикам под именем дружбы, дружелюбия. [...]
Характер классической политической философии выступает особенно ясно в платоновских «Законах», его главном политическом сочинении. «Законы» — это беседа о законе и о политике вообще между старым афинским странником и критянином, жителем Крита, а также старым спартиатом, жителем Спарты. Вначале возникает впечатление, что афинянин прибыл на Крит, чтобы изучить там лучшие законы. Получается так, что лучшие законы — это законы предков, лучшие законы для греков — это, следовательно, древнейшие законы, а это законы Крита. Но такое отождествление хорошего и древнего недопустимо, если первые предки не были хорошими или сыновьями либо учениками добра. [...] Учителю [постепенно] становится ясно, что афинянин пришел на Крит не для того, чтобы изучать там лучшие законы, а скорее с целью ввести там новые, действительно лучшие законы и учреждения. Эти законы и институты должны свидетельствовать благодаря их значительному распространению об их афинском происхождении. Оказывается, что афинянин, будучи сыном великого цивилизованного общества, высадился на острове с целью цивилизовать менее цивилизованное общество. Поэтому-то он и обнаруживает, что его предложения встречены враждебно не только как новшества, но прежде всего потому, что исходят они от чужестранца, от афинянина: глубоко укоренившаяся, древняя неприязнь оказалась подогретой его рекомендациями. [...]
Но вернемся к началу платоновских «Законов». Если создатель законов на Крите — не бог7, источником законов должно быть бытие человека. Человек — законодатель, а характер законодателя различен в демократии, в олигархии, в монархии. Законодатель — это правящий орган, и его характер зависит от всего в целом социального и политического порядка. Поэтому философское руководство им образует скорее режим, чем закон. Режим становится ведущей темой политической мысли, когда производный или порождающий вопросы характер законов осознан. [...]
Режим — это порядок, это форма, определяющая характер общества. Режим, кроме того, это специфический образ жизни. Это форма жизни как способа совместного существования, жизненный облик общества и приемы жизни в обществе, от этого способа жизни решающим образом зависит преобладание человеческого бытия определенного типа, господство такого бытия в обществе. Режим означает то целое, которое мы теперь имеем в жизненном облике
405


ШТРАУСС ЛЕО
общества, складывающееся из фрагментарных форм; режим означает одновременно формы жизни общества, стиль его жизни, его моральное состояние, строение общества и строй государства, образ правления, дух законов. Мы можем попытаться выразить простую и цельную мысль о режиме, заключенную в формуле «политая»8, следующим образом: жизнь — это деятельность, направленная на достижение определенных целей, которые могут быть под силу только обществу; но для достижения специфических целей и целей всеохватывающих общество должно быть организовано, упорядочено, сформировано таким образом, чтобы согласовать его с целями; это означает, следовательно, что независимое бытие человека и есть такая цель.
Существует много режимов. Каждый режим создает пространство, которое явно или неуловимо распространяется вплоть до границ каждого данного общества. Каждый режим поэтому вступает в конфликт с другими режимами. Существует ряд конфликтных режимов. Таким образом, сами режимы, а не тревоги простых зрителей заставляют нас задавать вопрос, почему одни из конфликтных режимов лучше [других] и в конце концов какие режимы вообще являются наилучшими. Классическая политическая философия направлялась идеей лучшего режима.
Актуализация лучшего режима зависит от совместного овмещения факторов, которым присуща естественная тенденция двигаться вперед от одного состояния к другому (например, соединения философии и политической власти); его актуализация зависит, следовательно, и от удачи: человеческая природа порабощается столь многими способами, что это вообще чудо, если какой-либо индивид достигает каких-то высот. Чего же ждать от общества! Специфическое бытие лучшего режима — а именно его малая ответственность — объясняется тем, что бытие выше любого реального режима. Этот характер его бытия получает, конечно, объяснение и в двойственной природе человека, в том факте, что человек обладает двуединым бытием, заключенным между действиями человека и богом9.
Практический смысл понятия лучшего режима становится гораздо яснее, если принять во внимание двойственность термина «хороший гражданин». Аристотель дает два полностью не сходных определения такого гражданина. В его наиболее всего известном сочинении о государственном устройстве Афин («Афинской политии») он указывает, что хороший гражданин хорошо служит своей стране безотносительно к какому бы то ни было режиму, хорошо служит стране
406


ШТРАУСС ЛЕО
при полном и принципиальном безразличии к изменению режима. Хороший гражданин, одним словом, — патриот, чья лояльность отечеству сохраняется от начала до конца. В своем менее известном сочинении «Политика» Аристотель заявляет, что не существует хорошего гражданина без специфического качества. Поэтому он считает, что возможность быть хорошим гражданином полностью зависит от режима. В самом деле, хороший гражданин гитлеровской Германии был бы плохим гражданином в какой-нибудь иной стране. Но если качество гражданина связано с [качеством] режима, то хороший человек свободен от подобной связи. Сознание хорошего человека всегда и повсюду одно и то же. Хороший человек и хороший гражданин совмещаются только в одном случае: в наилучшем режиме. С этой точки зрения в наилучшем режиме заключено благо и хорошего режима, и хорошего гражданина, и эти качества идентичны, для них цель становится добродетелью. Это побуждает нас говорить, что в своей «Политике» Аристотель обсуждает вопрос о преодолении патриотизма. Дело в том, что с точки зрения патриота родина важнее любых различий между режимами. С этой точки зрения человек, который предпочитает режим отечеству,— это партизан, если даже не предатель. Аристотель в самом деле говорит, что сторонник идеи видит глубже патриота, но есть лишь один тип такого борца за идею, превосходящего патриота,— это подвижник добродетели. Мысль Аристотеля можно выразить следующим образом: патриотизм недостаточен по той же причине, по которой самая любящая мать счастливее, если ее ребенок хорош, чем если он плох. Мать любит свое дитя, потому что оно ее. Но она также любит хорошее. Всякая человеческая любовь подвержена закону любви к тому, что принадлежит человеку и одновременно к тому, что хорошо, но отсюда и это неизбежное напряжение между своим и благим, противоречие, которое может привести к разрыву, будь то хотя бы разрыв в глубине души. Отношение между нами и благом получает политическое выражение в нашем отношении к родине и к режиму. На языке классической метафизики отечество или нация — это материя, тогда как режим — это форма. Классики считали, что достоинство формы выше материи. Кто-нибудь, пожалуй, назовет этот взгляд «идеализмом». Практический смысл такого идеализма состоит в том, что добро — более высокое по своему достоинству благо, чем что-либо другое, иначе говоря, лучший режим — более важный предмет, чем отечество. [...] Поговорим в этой связи о подходе классиков к демократии. Исходные посылки «классическое хорошо» и «демократия —
407


ШТРАУСС ЛЕО
это хорошо» не дают оснований для вывода о том, что «классики были хорошими демократами». Было бы неумно отрицать, что классики отрицали демократию как худший вид режима10. Но они не были слепы в отношении ее достоинств. Самое суровое суждение о демократии, которое когда- либо было написано, содержится в восьмой книге платоновской «Республики». Но даже здесь, и именно здесь, координируя свое исследование режимов с порядком смены исторических эпох у Гесиода п, Платон прямо заявляет о подлинно высоком уважении демократии, равной наилучшему режиму, который соответствует Гесиодову золотому веку: источники демократических принципов — в свободе, все человеческие типы могут свободно развиваться в демократии, а следовательно, и в особенности лучший тип человека. Верно, что Сократ был убит демократией, но он был убит в семьдесят лет, ему дана была возможность прожить семьдесят долгих лет.
Но не эти соображения Платон считал решающими. Ему была важна не только возможность философии как существование самого философа, но и ее аналогия устойчивому политическому порядку, который может быть отождествлен с умеренным политическим курсом; и подобный порядок, полагал он, зависит от древних родовитых семейств. В целом классики отвергали демократию потому, что считали целью человеческой жизни, а следовательно, и жизни общества не свободу, а добродетель. Свобода как благо двойственна, поскольку это свобода как для зла, так и для добра. Добродетель же возникает только из воспитания, иначе говоря, путем воспитания характера, через обучение и присущее ему принуждение, отдых родителей и детей. Но досуг требует определенной степени благосостояния, а более определенно такого рода благосостояния, приобретение которого и распоряжение которым совместимо с досугом. Однако, что касается благосостояния, случилось так, замечает Аристотель, что всегда имеется состоятельное меньшинство и бедное большинство, и такое соотношение сложилось раз и навсегда, поскольку существует определенного рода естественная скудность природы. «Для бедняка никогда не будет вдоволь земли». По этой причине демократия, или правление большинства, — это привлечение необученных и невоспитанных. И оттого никто не пожелает жить при таком правлении. [...] Но всеобщее образование и воспитание предполагает смену экономики скудности экономикой благоденствия, а такая экономика предполагает освобождение технологии от морального и политического контроля. Главное различие между классическим и нашим видением этой про¬
408


ШТРАУСС ЛЕО
блемы состоит, следовательно, не в различном подходе к моральным проблемам и не в различном понимании справедливости: мы все, даже наши коммунистические современники, думаем, что справедливо дать равные вещи равным людям и неравные вещи людям с неравными достоинствами. Различие между классиками и нами в отношении к демократии состоит исключительно в различной оценке добродетельности технологии. Но у нас нет оснований думать, что классическая идея такого рода была впоследствии отвергнута. Скрытое в ней невольное пророчество о дегуманизации человека, к которому ведет освобождение технологии 12, искусства от морали и политического контроля еще никем не опровергнуто.
Не можем мы сказать и о том, что демократия нашла решение проблемы воспитания. Прежде всего то, что сегодня очень часто называют воспитанием, означает не воспитание в собственном смысле слова, т. е. формирование характера, а скорее инструктирование и тренировку. Далее, в толковании того, что на самом деле понимается под воспитанием человека, существует весьма опасная тенденция отождествлять хорошего человека с хорошим спортсменом, с общительным парнем, «славным малым», иначе говоря, тенденция трансформировать известную часть социальных добродетелей и соответственно пренебрегать их содержанием, если они не процветают в частной жизни, а тем более в одиночестве, ибо обучение людей сотрудничеству и дружелюбию еще не означает воспитания неконформистского человека, подготовленного к самостоятельной жизни и борьбе: «строптивого индивидуалиста». Демократия еще не создала защиты от пресмыкательского конформизма и возрастающего вторжения в частную жизнь, которое им поощряется.
О классическом решении проблем политической философии можно говорить потому, что существует принципиальная и в то же время специфическая связь между всеми классическими политическими философиями: представление о том, что цель политической жизни — добродетель и что самый верный путь к добродетели — это аристократическая республика или же смешанный режим 13.
Основатель современной политической философии Макиавелли предпринял и осуществил разрыв со всей предшествующей политической философией. Он сам сравнивал это деяние с подвигом такого человека, как Колумб. Он претендовал на открытие нового морального основания политики. Его претензия прекрасно обоснована, его политическая мысль «полностью обновлена». Единственный вопрос,
409


ШТРАУСС ЛЕО
возникающий к нему, — в самом ли деле открытый им новый континент пригоден для обитания людей.
В своих очерках «История Флоренции» он рассказывает такую историю. Козимо Медичи14 однажды сказал, что люди не могут удерживать в своих руках власть предков. Его слова послужили недругам Козимо поводом злословить на его счет: они говорили, что он — человек, который любит себя больше, чем отечество, а свой мир — больше, чем ближних. Козимо на это отвечал, что он отчасти аморален и не вполне религиозен. Макиавелли и сам был готов к подобному превращению. Творчество его было основано на критике религии и моральности. [...]
Оставим теперь его религиозные взгляды и заглянем под вуаль, которая покрывает Макиавелли. Я тороплюсь обратиться к его критике моральности, которая совпадает с его критикой классической политической философии. Ее основную идею можно определить так: существует нечто принципиально ошибочное в подходе к политике, что приводит к утопии описания лучшего режима, осуществление которого в высшей степени невероятно. Позвольте нам прекратить определять наше становление добродетелью, высшей целью, которую общество только и может для себя избрать; позвольте нам, наконец, начать руководствоваться задачами, которые ныне решают все общества. Макиавелли сознательно снижает уровень социального действия. Это снижение общественных установок, по его замыслу, ведет к более высокой степени вероятности реализовать схему, построенную применительно к менее высоким требованиям. Так уменьшается зависимость от удачи: шансы могут быть завоеваны.
Традиционный подход был основан на той предпосылке, что есть нечто субстанциональное, что это некая сила души человека, стало быть, не приходится специально вносить ее в дела государства и в познание. В противовес этому убеждению Макиавелли полагает, что добродетель может практиковаться только внутри общества; человек может быть приобщен к добродетели законами и тому подобными силами. Человек должен быть обучен добродетели самим его бытием. Но именно следуя этой мысли Макиавелли, Карл Маркс отмечал, что воспитатель сам должен быть воспитан. Однако первоначальные воспитатели, основатели общества, сами не могли быть воспитаны в добродетели: основатель Рима был братоубийцей. Моральность, следовательно, возможна только в контексте, который не может быть создан самой моральностью, мораль не создает самое себя. Кон¬
410


ШТРАУСС ЛЕО
текст, в котором возможна мораль, создается не моральностью. Моральность покоится на аморальности, справедливость возникает из несправедливости и точно так же всякая легитимность в конечном счете образуется из революционных преобразований. Человек не обращен к добродетели по своей природе. Если у него бывают угрызения совести, это величайшее зло для него. И в самом деле, мы находим, что огорчения по этому поводу столь же тягостны, как раскаяние в преступлении. Но все это означает, иными словами, что невозможно определять благо общества, общее благо в терминах добродетели и что, наоборот, следует определять добродетель в терминах общего блага. Именно такое понимание добродетели на деле определяет жизнь всех обществ. Поэтому их цели состоят в свободе от чужеземного господства, стабильности или правлении закона, процветании, славе или могуществе. Добродетель в подлинном смысле слова — это отсвет навыка, необходимого и ведущего к конечной цели. Это то завершение, которое делает нашу деятельность добродетельной. Все, что делается ради этой цели, есть благо. Такая цель оправдывает любые средства. Отвлеченная добродетель — ничто, но гражданская добродетель, патриотизм или преданность коллективу самодостаточны.
Макиавелли противоречив. Преданность обществу сама по себе зависит от воспитания. Это означает, что патриотизм не природен. Справедливый человек не по своей природе обращен к добродетели и не от природы своей он обращен к обществу. От природы человек исключительно самодостаточен. Следовательно, если он таков и не может быть другим, т. е. плох, то он может стать социальным, общественно одухотворенным, т. е. хорошим. Подобная трансформация требует принуждения. Успех этого принуждения обусловлен тем, что человек удивительно податлив, гораздо больше, чем можно было бы себе представить. Поскольку по своей природе человек не направлен к добродетели и совершенству, поскольку не существует естественной цели человека, человек может ставить перед собой почти любые цели, какие только пожелает, — он почти безгранично пластичен. Могущество человека гораздо больше, а власть природы и соответственно роль удачи гораздо меньше, чем думали древние. [...]
В учении Макиавелли мы обнаруживаем первый пример нового политического спектакля, который стал почти всеобщим для всех поколений после него. Смелые мыслители кажутся открывателями глубин, от которых отпрянули классики с их благородной простотой. Что касается фактов,
411


ШТРАУСС ЛЕО
то в совокупном творчестве Макиавелли немало верных наблюдений природы человека и человеческих дел, с которыми классики не были столь основательно знакомы. Удивительное сужение ими горизонта представляется столь же удивительным, как и его расширение. Как мы можем оценивать это заблуждение? Во времена Макиавелли классическая традиция претерпела глубокие изменения. Созерцательная жизнь нашла себе пристанище в монастырях. Моральная добродетель укрылась в христианском милосердии. Таким путем ответственность человека перед его собратьями и ради его собратьев, братских ему существ беспредельно возросла. [...]
В новой обстановке Макиавелли радикально изменил не только предметное содержание политической мысли, но и ее направление. Материя его политического учения может быть названа полностью новой, отвечающей совершенно новой власти государя, т. е. глубокому проникновению немо- ральности в общество и его структуры. Открытие, сделанное им, — это необходимость, позволявшая ввести новый моральный кодекс, новые заповеди. Он сам явился совершенно новым князем в наивысшем возможном смысле этого слова, новым Моисеем, пророком. Кстати, о пророчестве: Макиавелли учил, что побеждает вооруженный пророк, безоружный же терпит поражение. Лучший пример вооруженного пророка — Моисей. Самый значительный пример безоружного пророка — Иисус.
Чтобы осознать значительность открытий Макиавелли, необходимо отчетливо очертить совокупность его идей. [Первое] его принципиальное положение, повторим это,— необходимость снижения требований, чтобы сделать вероятным осуществление правильного или желаемого общественного устройства или строя, способного обрести свой шанс. [Для этого] необходимо осуществить переход от морально нравственной кульминации политической мысли к институциональной практике. Правильный порядок, как его понимал сам Макиавелли, — это уверенно возглавленная республика, по модели Древнего Рима, но улучшенной. Все, что римляне делали случайно или инстинктивно, отныне должно быть сделано сознательно и обдуманно: теперь, благодаря Макиавелли, понятны причины успехов римлян. Республиканизм римского стиля в интерпретации Макиавелли стал одной из наиболее влиятельных идей современной политической мысли. Мы обнаруживаем присутствие его мысли в произведениях Хантингтона, Спинозы, Альбердона Сидни15, Монтескьё, Руссо и в публикациях «Федералиста»,6. И в завершение
412


ШТРАУСС ЛЕО
всего — на высшем уровне мыслителей французского Просвещения, подготовивших Французскую революцию и, помимо того, концепцию Франции как великой державы. Но этот посмертный успех Макиавелли несравним по значению с тем успехом, что пришел к нему через трансформацию его схемы, вдохновленную его принципами.
Перевод сделан по: Strauss L. Political Philosophy. Six Essays. Indianapolis; New York, 1952. P.3 — 9, 12—13, 24—28, 31—34, 37 — 39, 41—45.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Политическую философию, как подчеркивал Л. Штраусс, наряду с другими общественно ориентированными философиями именуют практической философией благодаря ее обращению к политической практике. Упоминание Л. Штрауссом имен виднейших философов XIX — XX вв. призвано показать связь политико-философской мысли и с философскими исследованиями бытия, познания и сознания. Бергсон Анри (1859— 1941) — французский философ, профессор престижной высшей школы Коллеж де Франс, член Французской академии, лауреат Нобелевской премии 1927 г., вступивший в активную политику в роли французского посла в Вашингтоне в годы первой мировой войны; теоретик интуитивизма, философской концепции интуитивного постижения жизни, духа и материи.
Уайтхед Алфред Норт (1861 —1947) — английский философ, математик и логик, сотрудничавший с Б. Расселом, исследователь философского познания природы и мышления.
Гуссерль Эдмунд (1859— 1938) — немецкий философ, основатель феноменологии, учения о философии как науке о явлениях (феноменах) познающего мир сознания, активного и целенаправленного, соединяющего субъект познания с его предметом (объектом).
Хайдеггер Мартин (1889—1976) — немецкий философ-экзистенциалист, исследователь проблемы бытия мира и человека, смысла бытия в распадающемся на последовательность отдельных моментов времени, благодаря чему бытие как целостное начало мира и его смысл ускользают от понимания, увлеченного вниманием к конкретным моментам существования и их переживанием. Хайдеггер обращался и к философии истории, а от нее переходил к политической философии, стремясь объяснить смысл современной эпохи, влияние техники на государство и на появление тоталитарных политических режимов. Коген Герман (1842—1918) — немецкий философ, основатель и глава влиятельного философского направления неокантианства (марбургской школы), исследования бытия и сознания и этических начал познавательной деятельности человека. Коген являлся также теоретиком либерального правового государства и социал-демократического движения.
2 Л. Штраусс не во всем прав, когда описывает состояние политической философии к середине XX в. Действительно, великие политико-философские учения остались в прошлом, а сама политика перестала быть почти обязательным предметом исследования всех значительных философов. Штраусс описывает естественный процесс «специализации философского знания». Но он не точен. Помимо Гуссерля, Хайдег-
413


ШТРАУСС ЛЕО
гера и прочих уже в первой половине XX в. развертывались политико-философские исследования К. Ясперса, Э. Блоха, философов франкфуртской школы, X. Арендт, Д. Лукача и многих других. Дробление самой политической философии также означало ее специализацию, которая привела (правда, уже после смерти Штраусса) к появлению новых направлений — учениям о политике и власти Ж. Фрейнда, М. Фуко, Н. Пуланзаса, Ю. Хабермаса и др. Во второй половине века роль политической философии и ее престиж заметно поднялись.
3 Здесь и выше Л. Штраусс описывает типичное для Америки, страны нефилософской, засилье сциентизма, а точнее сказать — бурного развития начиная с 20-х годов конкретных социальных и политических наук. Обстановка в Европе с ее исконными философскими традициями была гораздо благоприятнее для политической философии с одним, однако, исключением: в Советском Союзе не развивались ни политические науки, ни политическая философия, хотя ряд их функций осуществляли марксистские теории политики и притом оказали немалое влияние на западную политическую философию социалистических направлений (А. Лефевр, Н. Боббио, Н. Пуланзас, Р. Дарен- дорф и многие другие).
4 «Естественное» (natural) в западных языках и в философской традиции, особенно классической, синонимично по смыслу и по форме понятию «природный» (рус. «натура»). В политической философии это понятие играло чрезвычайно важную роль при определении положения человека и общества, права и закона, целей политики и т. п. и не утратило смысла поныне.
5 Трансценденция — одна из концепций философии политики, которую разрабатывал Л. Штраусс. Она означает восхождение к высшему смыслу политических явлений, позволяющему обнаруживать их подлинную сущность.
6 Речь идет о центральной идее основателя философии Нового времени Рене Декарта: разум и самосознание познающего мир человека — это его Я (Ego), стремящееся к чему-то более полному и совершенному (см. Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950).
Под отношением «Я — Ты» Л. Штраусс, видимо, имеет в виду концепцию отношения, созданную М. Бубером («Я и Ты», 1922), которую впоследствии стали развивать как отношения между двумя субъектами (а также человеком и богом) с его переходом в коллективное отношение: «Я — Ты — Мы».
Идущая от Декарта идея такого отношения послужила предпосылкой реляционной (т. е. построенной на отношении) концепции власти М. Вебера, Ж. Фрейнда, М. Фуко, Н. Пуланзаса и др.
7 Такая гипотеза обсуждается в «Законах».
8 «Полития» — античный термин, означающий государственное (конституционное, т. е. организационно-правовое) устройство («Афинская полития» Аристотеля).
9 Л. Штраусс известен не только как политический, но и религиозный философ.
10 Древние (Платон и Аристотель) делили политические режимы на «хорошие» и «испорченные». Например, демократия как правление «всех» не считалась хорошим режимом, испорченным признавалось и формально демократическое правление немногих корыстных и богатых, покупающих должности и домогающихся почестей («тимократия»). Лучшей считалась демократия большинства.
11 Гесиод — греческий поэт и мыслитель (VIII в. до н. э.), автор исторических периодизаций: трех эпох в истории богов и пяти эпох истории мира (процесса его порчи).
414


ШТРАУСС ЛЕО
12 Техника, технология (греч. «техне») представлялась древним родом искусства, творчеством и уменьем.
13 Т. е. (по Аристотелю) сочетание демократического народовластия с правлением избранных (в прямом или переносном смысле) власть имущих лиц, что и было реальной практикой: сочетание Народного собрания и Ареопага в Афинах, Народного собрания и патрицианского Сената в Риме и т. п.
14 Козимо Медичи (1384—1464) — выдающийся итальянский политический и государственный деятель, один из первых известных представителей аристократической семьи Медичи, правившей Флоренцией, а впоследствии и Францией.
15 Альбердон Сидни (1622— 1683) — английский политический деятель, участник революции, в 1640—1645 гг. выступал на стороне парламента. После реставрации Стюартов был ложно обвинен в попытке государственного переворота и казнен. Автор посмертно изданного сочинения «Речь о правлении» (1698).
16 «Федералист» — популярное периодическое издание времен образования молодой федеративной республики — Соединенных Штатов Америки.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Strauss L. Political Philosophy. Six Essays. Indianapolis; N. Y., 1952; Idem. Natural Right and History. Chicago, 1953; Idem. Liberalismo antico e medioevo. Milano, 1963; Idem. Cropsy History of Political Philosophy. Chicago, 1963.


Хайек Фридрих Август фон
( 1899 — 1992) — один из крупнейших западноевропейских политологов, экономистов и социологов. Родился в Австрии, где жил до начала 30-х годов. По окончании Венского университета — доктор права и доктор политических наук. С 1927 г.— директор Австрийского института экономических исследований, с 1931 г.— профессор Лондонской школы экономики, с 1950 г.— Чикагского, а с 1962 г.— Фрайбургского университета. Критиковал Дж. Кейнса и других сторонников государственного регулирования экономики, которое, по его мнению, чревато опасностью ограничения свободы, постепенного вхождения в тоталитаризм. Тоталитаризм понимается Хайеком весьма расширительно (даже по сравнению с К. Поппером, с которым он долгие годы поддерживал дружеские отношения. Поппер прослеживает генезис тоталитаризма от Платона к Гегелю, затем к Марксу и советскому коммунизму; для Хайека же в предшественники тоталитаризма попадают даже Огюст Конт и Анри де Сен-Симон). Основные черты тоталитаризма, по Хайеку, — отказ от свободы конкуренции, подавление государством индивидуальных свобод. Хайек — последовательный критик советского варианта социализма. Что касается концепций «демократического социализма», «рыночного социализма», то они представляются Хайеку паллиативным подходом, внутренне противоречивым, открывающим лазейку тоталитаризму. Пафос Хайека — отстаивание рыночных ценностей и классического либерализма и индивидуализма. Он утверждает, что реальная альтернатива для человечества — либо свобода, опирающаяся на рыночные отношения и либеральные ценности, либо оковы тоталитаризма. В 1974 г. Хайеку была присуждена Нобелевская премия в области экономики. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
416


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
ДОРОГА К РАБСТВУ
Когда профессионал, занимающийся общественными науками, пишет политическую книгу, его долг — прямо об этом сказать. Это политическая книга, и я не хочу делать вид, что речь идет о чем-то другом, хотя мог бы обозначить ее жанр каким-нибудь более изысканным термином, скажем «социально-философское эссе». Впрочем, каким бы ни было название книги, все, что я в ней пишу, вытекает из моей приверженности определенным фундаментальным ценностям. И мне кажется, что я исполнил и другой свой не менее важный долг, полностью прояснив в самой книге, каковы же те ценности, на которые опираются все высказанные в ней суждения. [...]
Более половины своей сознательной жизни автор провел у себя на родине, в Австрии, в тесном соприкосновении с немецкой интеллектуальной средой, а вторую половину — в США и Англии. В этот второй период в нем постепенно росло убеждение, что силы, уничтожившие свободу в Германии, действуют и здесь, хотя бы отчасти, причем характер и источники опасности осознаются здесь хуже, чем в свое время в Германии. Здесь до сих пор не увидели в полной мере трагедии, происшедшей в Германии, где люди доброй воли, считавшиеся образцом и вызывавшие восхищение в демократических странах, открыли дорогу силам, которые теперь воплощают все самое для нас ненавистное. Наши шансы избежать такой судьбы зависят от нашей трезвости, от нашей готовности подвергнуть сомнению взращиваемые сегодня надежды и устремления и отвергнуть их, если они заключают в себе опасность. Пока же все говорит о том, что у нас недостает интеллектуального мужества, необходимого для признания своих заблуждений. Мы до сих пор не хотим видеть, что расцвет фашизма и нацизма был не реакцией на социалистические тенденции предшествовавшего периода, а неизбежным продолжением и развитием этих тенденций. Многие не желают признавать этого факта даже после того, как сходство худших проявлений режимов в коммунистической России и фашистской Германии выявилось со всей отчетливостью. В результате многие, отвергая нацизм как идеологию и искренне не приемля любые его проявления, руководствуются при этом в своей деятельности идеалами, воплощение которых открывает прямую дорогу к ненавистной им тирании.
Любые параллели между путями развития различных стран, конечно, обманчивы. Но мои доводы строятся не
14 Заказ № 3534
417


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
только на таких параллелях. Не настаиваю я и на неизбежности того или иного пути. (Если бы дело обстояло так фатально, не было бы смысла все это писать.) Я утверждаю, что можно обуздать определенные тенденции, если вовремя дать людям понять, на что реально направлены их усилия. До недавнего времени надежда быть услышанным была, однако, невелика. Теперь же, на мой взгляд, момент для серьезного обсуждения всей этой проблемы в цёлом созрел. И дело не только в том, что серьезность ее сегодня признает все больше людей; появились еще и дополнительные причины, заставляющие взглянуть правде в глаза.
Кто-то, быть может, скажет, что сейчас не время поднимать вопрос, вокруг которого идет такое острое столкновение мнений. Но социализм, о котором мы здесь говорим, это не партийная проблема, и то, что мы обсуждаем, не имеет ничего общего с дискуссиями, которые идут между политическими партиями. То, что одни группы хотят иметь больше социализма, а другие меньше, что одни призывают к нему, исходя из интересов одной части общества, а другие— другой,— все это не касается сути дела. Случилось так, что люди, имеющие возможность влиять на ход развития страны, все в той или иной мере социалисты. Потому и стало немодно подчеркивать ныне приверженность социалистическим убеждениям, что факт этот стал всеобщим и очевидным. Едва ли кто-нибудь сомневается в том, что мы должны двигаться к социализму, и все споры касаются лишь деталей такого движения, необходимости учитывать интересы тех или иных групп.
Мы движемся в этом направлении, потому что такова воля большинства, таковы преобладающие настроения. Но объективных факторов, делающих движение к социализму неизбежным, не было и нет. (Мы еще коснемся ниже мифа о «неизбежности» планирования.) Главный вопрос — куда приведет нас это движение. И если люди, чья убежденность является опорой этого движения, начнут разделять сомнения, которые сегодня высказывает меньшинство,— разве не отшатнутся они в ужасе от мечты, волновавшей умы в течение полувека, не откажутся от нее?
[...] На протяжении двадцати пяти лет, пока призрак тоталитаризма не превратился в реальную угрозу, мы неуклонно удалялись от фундаментальных идей, на которых было построено здание европейской цивилизации. Путь развития, на который мы ступили с самыми радужными надеждами, привел нас прямо к ужасам тоталитаризма. И это было жестоким ударом для целого поколения, представители
418


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
которого до сих пор отказываются усматривать связь между двумя этими фактами. Но такой результат только подтверждает правоту основоположников философии либерализма, последователями которых мы все еще склонны себя считать. Мы последовательно отказались от экономической свободы, без которой свобода личности и политическая в прошлом никогда не существовали. И хотя величайшие политические мыслители XIX в.— де Токвиль и лорд Эктон — совершенно недвусмысленно утверждали, что социализм означает рабство, мы медленно, но верно продвигались в направлении к социализму. Теперь же, когда буквально у нас на глазах появились новые формы рабства, оказалось, что мы так прочно забыли эти предостережения, что не можем увидеть связи между этими двумя вещами.
Современные социалистические тенденции означают решительный разрыв не только с идеями, родившимися в недавнем прошлом, но и со всем процессом развития западной цивилизации. Это становится совершенно ясно, если рассматривать нынешнюю ситуацию в более масштабной исторической перспективе. Мы демонстрируем удивительную готовность расстаться не только со взглядами Кобдена и Брайта, Адама Смита и Юма или даже Локка и Мильтона, но и с фундаментальными ценностями нашей цивилизации, восходящими к античности и христианству. Вместе с либерализмом XVIII — XIX вв. мы отметаем принципы индивидуализма, унаследованные от Эразма Роттердамского и Монтеня, Цицерона и Тацита, Перикла и Фукидида.
Нацистский лидер, назвавший национал-социалистскую революцию контрренессансом, быть может, и сам не подозревал, в какой степени он прав. Это был решительный шаг на пути разрушения цивилизации, создававшейся начиная с эпохи Возрождения и основанной прежде всего на принципах индивидуализма. Слово «индивидуализм» приобрело сегодня негативный оттенок и ассоциируется с эгоизмом и самовлюбленностью. Но, противопоставляя индивидуализм социализму и иным формам коллективизма, мы говорим совсем о другом качестве, смысл которого будет проясняться на протяжении всей этой книги. Пока же достаточно будет сказать, что индивидуализм, уходящий корнями в христианство и античную философию, впервые получил полное выражение в период Ренессанса и положил начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией. Его основной чертой является уважение к личности как таковой, т. е. признание абсолютного суверенитета взглядов и наклонностей человека в сфере его
14*
419


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
жизнедеятельности, какой бы специфической она ни была, и убеждение в том, что каждый человек должен развивать присущие ему дарования. Я не хочу употреблять слово «свобода» для обозначения ценностей, господствующих в эту эпоху: значение его сегодня слишком размыто от частого и не всегда уместного употребления. «Терпимость» — вот, может быть, самое точное слово. Оно вполне передает смысл идеалов и ценностей, находившихся в течение этих столетий в зените и лишь недавно начавших клониться к закату, чтобы совсем исчезнуть с появлением тоталитарного государства.
Постепенная трансформация жестко организованной иерархической системы — преобразование ее в систему, позволяющую людям по крайней мере пытаться самим выстраивать свою жизнь и дающую им возможность выбирать из многообразия различных форм жизнедеятельности те, которые соответствуют их склонностям, — такая трансформация тесно связана с развитием коммерции. Новое мировоззрение, зародившееся в торговых городах Северной Италии, распространялось затем по торговым путям на запад и на север, через Францию и Юго-Западную Германию в Нидерланды и на Британские острова, прочно укореняясь всюду, где не было политической деспотии, способной его задушить. В Нидерландах и Британии оно расцвело пышным цветом и впервые смогло развиваться свободно в течение долгого времени, становясь постепенно краеугольным камнем общественной и политической жизни этих стран. Именно отсюда в конце XVII—XVIII в. оно начало распространяться вновь, уже в более развитых формах, на запад и на восток, в Новый Свет и в Центральную Европу, где опустошительные войны и политический гнет не дали в свое время развиваться росткам этой новой идеологии.
На протяжении всего этого периода новой истории Европы генеральным направлением развития было освобождение индивида от разного рода норм и установлений, сковывающих его повседневную жизнедеятельность. И только когда этот процесс набрал достаточную силу, стало расти понимание того, что спонтанные и неконтролируемые усилия индивидов могут составить фундамент сложной системы экономической деятельности. Обоснование принципов экономической свободы следовало, таким образом, за развитием экономической деятельности, ставшей незапланированным и неожиданным побочным продуктом свободы политической. [..]
Сама природа принципов либерализма не позволяет превратить его в догматическую систему. Здесь нет одно¬
420


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
значных, раз и навсегда установленных норм и правил. Основополагающий принцип заключается в том, что, организуя ту или иную область жизнедеятельности, мы должны максимально опираться на спонтанные силы общества и как можно меньше прибегать к принуждению. Принцип этот применим в бессчетном множестве ситуаций. Одно дело, например, целенаправленно создавать системы, предусматривающие механизм конкуренции, и совсем другое — принимать социальные институты такими, какие они есть. Наверное, ничто так не навредило либерализму, как настойчивость некоторых его приверженцев, твердолобо защищавших какие-нибудь эмпирические правила, прежде всего «laissez faire». [...]
Либерал относится к обществу, как садовник, которому надо знать как можно больше о жизни растения, за которым он ухаживает. [...]
Итак, социализм вытеснил либерализм и стал доктриной, которой придерживаются сегодня большинство прогрессивных деятелей. Но это произошло не потому, что были забыты предостережения великих либеральных мыслителей о последствиях коллективизма, а потому, что людей удалось убедить, что последствия будут прямо противоположными. Парадокс заключается в том, что тот самый социализм, который всегда воспринимался как угроза свободе и открыто проявил себя в качестве реакционной силы, направленной против либерализма Французской революции, завоевал всеобщее признание как раз под флагом свободы. Теперь редко вспоминают, что вначале социализм был откровенно авторитарным. Французские мыслители, заложившие основы современного социализма, ни минуты не сомневались, что их идеи можно воплотить только с помощью диктатуры. Социализм был для них попыткой «довести революцию до конца» путем сознательной реорганизации общества на иерархической основе и насильственного установления «духовной власти». Что же касается свободы, то основатели социализма высказывались о ней совершенно недвусмысленно. Корнем всех зол общества девятнадцатого столетия они считали свободу мысли. А предтеча нынешних адептов планирования Сен-Симон предсказывал, что с теми, кто не будет повиноваться указаниям предусмотренных его теорией плановых советов, станут обходиться как со скотом.
Лишь под влиянием мощных демократических течений, предшествовавших революции 1848 г., социализм начал искать союза со свободолюбивыми силами. Но обновленному «демократическому социализму» понадобилось еще долгое
421


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
время, чтобы развеять подозрения, вызываемые его прошлым. А кроме того, демократия, будучи по своей сути индивидуалистическим институтом, находилась с социализмом в непримиримом противоречии. Лучше всех сумел разглядеть это де Токвиль. «Демократия расширяет сферу индивидуальной свободы,— говорил он в 1848 г.,— социализм ее ограничивает. Демократия утверждает высочайшую ценность каждого человека, социализм превращает человека в простое средство, в цифру. Демократия и социализм не имеют между собой ничего общего, кроме одного слова: равенство. Но посмотрите, какая разница: если демократия стремится к равенству в свободе, то социализм — к равенству в рабстве и принуждении». [...]
Обещание свободы стало, несомненно, одним из сильнейших орудий социалистической пропаганды, посеявшей в людях уверенность, что социализм принесет освобождение. Тем более жестокой будет трагедия, если окажется, что обещанный нам Путь к Свободе есть в действительности Столбовая Дорога к Рабству. Йменно обещание свободы не дает увидеть непримиримого противоречия между фундаментальными принципами социализма и либерализма. Именно оно заставляет все большее число либералов переходить на стезю социализма и нередко позволяет социалистам присваивать себе само название старой партии свободы. В результате большая часть интеллигенции приняла социализм, так как увидела в нем продолжение либеральной традиции. Сама мысль о том, что социализм ведет к несвободе, кажется им поэтому абсурдной.
Однако в последние годы доводы о непредвиденных последствиях социализма, казалось бы, давно забытые, зазвучали вдруг с новой силой, причем с самых неожиданных сторон. Наблюдатели один за другим стали отмечать поразительное сходство условий, порождаемых фашизмом и коммунизмом. Факт этот вынуждены были признать даже те, кто первоначально исходил из прямо противоположных установок. И пока английские и иные «прогрессисты» продолжали убеждать себя в том, что коммунизм и фашизм — полярно противоположные явления, все больше людей стали задумываться, не растут ли эти новоявленные тирании из одного корня. Выводы, к которым пришел Макс Истмен, старый друг Ленина, ошеломили даже самих коммунистов. «Сталинизм, — пишет он, — не только не лучше, но хуже фашизма, ибо он гораздо более беспощаден, жесток, несправедлив, аморален, антидемократичен и не может быть оправдан ни надеждами, ни раскаянием». И далее: «Было бы правильно
422


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
определить его как сверхфашизм». Но еще более широкое значение приобретают заключения Истмена, когда мы читаем, что «сталинизм — это и есть социализм в том смысле, что он представляет собой неизбежный, хотя и непредвиденный результат национализации и коллективизации, являющихся составными частями плана перехода к социалистическому обществу». [...]
Нет ничего удивительного в том, что в Германии до 1933 г., а в Италии до 1922 г. коммунисты и нацисты (соответственно — фашисты) чаще вступали в столкновение друг с другом, чем с иными партиями. Они боролись за людей с определенным типом сознания и ненавидели друг друга так, как ненавидят еретиков. Но их дела показывали, насколько они были в действительности близки. Главным врагом, с которым они не могли иметь ничего общего и которого не надеялись переубедить, был для обеих партий человек старого типа, либерал. Если для коммуниста нацист, для нациста коммунист и для обоих социалист были потенциальными рекрутами, т. е. людьми неправильно ориентированными, но обладающими нужными качествами, то с человеком, который по-настоящему верит в свободу личности, ни у кого из них не могло быть никаких компромиссов. [...]
Для тех, кто наблюдал за эволюцией от социализма к фашизму с близкого расстояния, связь двух этих доктрин проявлялась со все большей отчетливостью. И только в демократических странах большинство людей по-прежнему считают, что можно соединить социализм и свободу. Я не сомневаюсь, что наши социалисты все чаще исповедуют либеральные идеалы и готовы будут отказаться от своих взглядов, если увидят, что осуществление их программы равносильно потере свободы. Но проблема пока сознается очень поверхностно. Многие несовместимые идеалы каким- то образом легко сосуществуют в сознании, и мы до сих пор слышим, как всерьез обсуждаются заведомо бессмысленные понятия, такие, как «индивидуалистический социализм». Если в таком состоянии ума мы рассчитываем заняться строительством нового мира, то нет задачи более насущной, чем серьезное изучение того, как развивались события в других странах. И пускай наши выводы будут только подтверждением опасений, которые высказывались другими, все равно, чтобы убедиться, что такой ход событий является не случайным, надо всесторонне проанализировать попытки трансформации общественной жизни. Пока все связи между фактами не будут выявлены с предельной ясностью, никто не поверит, что демократический социализм —
423


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
эта великая утопия последних поколений — не только недостижим, но что действия, направленные на его осуществление, приведут к результатам неожиданным и совершенно неприемлемым для его сегодняшних сторонников.
Прежде чем мы сможем двигаться дальше, надлежит прояснить одно недоразумение, которое в значительной степени повинно в том, что в нашем обществе происходят вещи, ни для кого не желательные. Недоразумение это касается самого понятия «социализм». Это слово нередко используют для обозначения идеалов социальной справедливости, большего равенства, социальной защищенности, т. е. конечных целей социализма. Но социализм — это ведь еще и особые методы, с помощью которых большинство сторонников этой доктрины надеются этих целей достичь, причем, как считают многие компетентные люди, методы эффективные и незаменимые. Социализм в этом смысле означает упразднение частного предпринимательства и создание системы «плановой экономики», где вместо предпринимателя, работающего для достижения прибыли, будут созданы централизованные планирующие органы.
[...] Не следует также забывать, что социализм — самая влиятельная на сегодняшний день форма коллективизма или «планирования», под воздействием которой многие либерально настроенные люди вновь обратились к идее регламентации экономической жизни, отброшенной в свое время, ибо, если воспользоваться словами Адама Смита, она ставит правительство в положение, в котором, «чтобы удержаться, оно должно прибегать к произволу и угнетению».
[...] Популярность идеи «планирования» связана прежде всего с совершенно понятным стремлением решать наши общие проблемы по возможности рационально, чтобы удавалось предвидеть последствия наших действий. В этом смысле каждый, кто не является полным фаталистом, мыслит «планово». И всякое политическое действие — это акт планирования (по крайней мере должно быть таковым), хорошего или плохого, умного или неумного, прозорливого или недальновидного, но планирования. Экономист, который по долгу своей профессии призван изучать человеческую деятельность, неразрывно связанную с планированием, не может иметь ничего против этого понятия. Но дело заключается в том, что наши энтузиасты планового общества используют этот термин совсем в другом смысле. Они не ограничиваются утверждением, что, если мы хотим распределять доходы или блага в соответствии с определенными стандартами, мы должны прибегать к планированию. Как
424


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
однажды создать рациональную систему, в рамках которой будут протекать различные процессы деятельности, направляемые индивидуальными планами ее участников. Такое либеральное планирование авторы подобных теорий вовсе не считают планированием, и, действительно, здесь нет никакого плана, который бы в точности предусматривал, кто и что получит. Но наши адепты планирования требуют централизованного управления всей экономической деятельностью, осуществляемой по такому единому плану, где однозначно расписано, как будут «сознательно» использоваться общественные ресурсы, чтобы определенные цели достигались определенным образом.
Этот спор между сторонниками планирования и их оппонентами не сводится, следовательно, ни к тому, должны ли мы разумно выбирать тип организации общества, ни к вопросу о необходимости применения прогнозирования и систематического мышления в планировании наших общих дел. Речь идет только о том, как осуществлять все это наилучшим образом: должен ли субъект, наделенный огромной властью, заботиться о создании условий, мобилизующих знания и инициативу индивидов, которые сами осуществляют планирование своей деятельности, или же рациональное использование наших ресурсов невозможно без централизованной организации и управления всеми процессами деятельности в соответствии с некоторой сознательно сконструированной программой. Социалисты всех партий считают планированием только планирование второго типа, и это значение термина является сегодня доминирующим. Разумеется, это вовсе не означает, что такой способ рационального управления экономической жизнью является единственным. Но в этом пункте сторонники планирования резко расходятся с либералами. [...]
Демократическое устройство требует, чтобы сознательный контроль осуществлялся только там, где достигнуто подлинное согласие, в остальном мы вынуждены полагаться на волю случая — такова плата за демократию. Но в обществе, построенном на центральном планировании, такой контроль нельзя поставить в зависимость от того, найдется ли большинство, готовое за него проголосовать. В таком обществе меньшинство будет навязывать народу свою волю, потому что меньшинство окажется самой многочисленной группой в обществе, способной достичь единодушия по каждому вопросу. Демократические правительства успешно функционировали там, где их деятельность ограничивалась в соответствии с господствующими убеждениями теми областями общественной жизни, в которых мнение большинства проявлялось в процессе свободной дискуссии. Великое
425


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
достоинство либерального мировоззрения состоит в том, что оно свело весь ряд вопросов, требующих единодушного решения, к одному, по которому уж наверняка можно было достигнуть согласия в обществе свободных людей. Теперь часто слышишь, что демократия не терпит капитализма. Если «капитализм» значит существование системы свободной конкуренции, основанной на свободном владении частной собственностью, то следует хорошо уяснить, что именно и только внутри подобной системы и возможна демократия. Как только в обществе возобладают коллективистские настроения, демократии с неизбежностью придет конец. [...]
У нас не было намерения делать фетиш из демократии. Очень похоже на то, что наше поколение больше говорит и думает о демократии, чем о тех ценностях, которым она служит. К демократии неприложимо то, что лорд Эктон сказал о свободе: что она «не средство достижения высших политических целей. Она сама по себе высшая политическая цель. Она требуется не для хорошего управления государством, но в качестве гаранта, обеспечивающего нам право беспрепятственно стремиться к осуществлению высших идеалов общественной и частной жизни». Демократия по сути своей — средство, утилитарное приспособление для защиты социального мира и свободы личности. Как таковая она ни безупречна, ни надежна сама по себе. Не следует забывать и того, что часто в истории расцвет культурной и духовной свободы приходился на периоды авторитарного правления, а не демократии и что правление однородного, догматичного большинства может сделать демократию более невыносимой, чем худшая из диктатур. Мы, однако, стремились доказать не то, что диктатура ведет к уничтожению свободы, а то, что планирование приводит к диктатуре, поскольку диктатура — идеальный инструмент насилия и принудительной идеологизации и с необходимостью возникает там, где проводится широкомасштабное планирование. Конфликт между демократией и планированием возникает оттого, что демократия препятствует ограничению свободы и становится, таким образом, главным камнем преткновения на пути развития плановой экономики. Однако, если демократия откажется от своей роли гаранта личной свободы, она может спокойно существовать и при тоталитарных режимах. Подлинная диктатура пролетариата, демократическая по форме, осуществляя централизованное управление экономикой, подавляет и истребляет личные свободы не менее эффективно, чем худшие автократии.
Обращать внимание на то, что демократия находится под угрозой, стало модно, и в этом таится некоторая опас¬
426


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
ность. Отсюда происходит ошибочное и безосновательное убеждение, что, пока высшая власть в стране принадлежит воле большинства, это является верным средством от произвола. Противоположное утверждение было бы не менее ошибочно: вовсе не источник власти, а ее ограничение является надежным средством от произвола. Демократический контроль может помешать власти стать диктатурой, но для этого следует потрудиться. Если же демократия решает свои задачи при помощи власти, не ограниченной твердо установленными правилами, она неизбежно вырождается в деспотию.
Когда правительство должно определить, сколько выращивать свиней или сколько автобусов должно ездить по дорогам страны, какие угольные шахты целесообразно оставить действующими или почем продавать в магазинах ботинки, — все такие решения нельзя вывести из формальных правил или принять раз навсегда или на длительный период. Они неизбежно зависят от обстоятельств, меняющихся очень быстро. И, принимая такого рода решения, приходится все время иметь в виду сложный баланс интересов различных индивидов и групп. В конце концов кто-то находит основания, чтобы предпочесть одни интересы другим. Эти основания становятся частью законодательства. Так рождаются привилегии, возникает неравенство, навязанное правительственным аппаратом. [...] Государство должно ограничиться разработкой общих правил, применимых в ситуациях определенного типа, предоставив индивидам свободу во всем, что связано с обстоятельствами места и времени, ибо только индивиды могут знать в полной мере эти обстоятельства и приспосабливать к ним свои действия. А чтобы индивиды могли сознательно строить планы, у них должна быть возможность предвидеть действия правительства, способные на эти планы влиять. Но коль скоро действия государства должны быть прогнозируемыми, они неизбежно должны определяться правилами, сформулированными безотносительно к каким-либо непредсказуемым обстоятельствам. Если же государство стремится направлять действия индивидов, предусматривая их конечные результаты, его деятельность должна строиться с учетом всех наличествующих в данный момент обстоятельств и, следовательно, является непредсказуемой. Этим объясняется известный факт, что, чем больше государство планирует, тем труднее становится планировать индивиду. [...]
Большинство сторонников планирования, серьезно изучивших практические аспекты своей задачи, не сомневаются, что управление экономической жизнью осуществимо только на пути более или менее жесткой диктатуры. Чтобы
427


ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ
руководить сложной системой взаимосвязанных действий многих людей, нужна, с одной стороны, постоянная группа экспертов, а с другой — некий главнокомандующий, не связанный никакими демократическими процедурами и наделенный всей полнотой ответственности и властью принимать решения. [...]
Граждане тоталитарного государства совершают аморальные действия из преданности идеалу. И хотя идеал этот представляется нам отвратительным, тем не менее их действия являются вполне бескорыстными. Этого, однако, нельзя сказать о руководителях такого государства. Чтобы участвовать в управлении тоталитарной системой, недостаточно просто принимать на веру благовидные объяснения неблаговидных действий. Надо самому быть готовым преступать любые нравственные законы, если этого требуют высшие цели. И поскольку цели устанавливает лишь верховный вождь, то всякий функционер, будучи инструментом в его руках, не может иметь нравственных убеждений. Главное, что от него требуется, — это безоговорочная личная преданность вождю, а вслед за этим полная беспринципность и готовность буквально на все. Функционер не должен иметь собственных сокровенных идеалов или представлений о добре и зле, которые могли бы исказить намерения вождя. Но из этого следует, что высокие должности вряд ли привлекут людей, имеющих моральные убеждения, направлявшие в прошлом поступки европейцев. Ибо что будет наградой за все безнравственные действия, которые придется совершать, за неизбежный риск, за отказ от личной независимости и от многих радостей частной жизни, сопряженные с руководящим постом? Единственная жажда, которую можно таким образом утолить,— это жажда власти как таковой. Можно упиваться тем, что тебе повинуются и что ты — часть огромной и мощной машины, перед которой ничто не устоит. [...]
Печатается по: Хайек Ф. А. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 10—11.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Hayek F. A. The Road to Serfdom. L., 1944; Idem. The
Constitution of Liberty. Chicago, 1960; Idem. Fatal Conceit. Chicago, 1980; Idem. Дорога к рабству//Вопросы философии.
1990. № 10, 11; 1992. № 5; Idem. Пагубная самонадеянность.
M., 1992.


Фёгелин Эрик
(1901 —1985) — австрийский, а впоследствии американский политический философ и ученый. Получил образование в Германии и Австрии, в предвоенные годы был профессором Венского университета. Фёгелин одним из первых в философском сообществе Европы резко отреагировал на приход к власти в Германии национал-социалистов, на расизм как идеологическую основу этого движения и на создание тоталитарного государства. Аншлюс Австрии вынудил Фёге- лина эмигрировать в 1937 г. в США, где он преподавал в университете штата Луизиана. Здесь он создает свои самые значительные произведения.
В числе его работ исследования по философии истории и политике, фундаментальный пятитомный труд «Порядок и история», посвященный истории политической организации общества, анализ важнейших проблем истории политической мысли, творчества Платона и многих других античных и средневековых авторов. Э. Фёгелин, как и большинство других исследователей политики (Дж. Сартори, Л. Штраусс и др.), отчетливо сознавал потребность современного общества в объяснении и изменении политики и поэтому стремился к обновлению политической мысли, к созданию подлинно содержательной науки о политике и полноценной политической философии. Он исследовал не только проблематику политического знания от древности до нашего времени, но и методологию политического анализа в науке и философии. Фёгелин настаивал на точности формулировок и определений, протестовал против нестрогих, бессодержательных метафор и штампов, которые нередко призваны восполнять недостатки или неполноту теории. Последний период жизни Фёгелин провел в Германии. Будучи профессором Мюнхенского университета, он продолжал публиковать исследования политики, истории и права, объединяющие все эти
429


ФЁГЕЛИН ЭРИК
общественные начала в один общий процесс развития политической мысли. (Текст подобран и переведен с английского И. И. Кравченко.)
ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО И СУЩЕСТВОВАНИЕ
Политическая наука — это испытание для ученого, так как сложности заложены в самой ее природе как науке о человеке и его историческом бытии. Человек не ожидает от науки разъяснения по поводу его жизни, когда же теоретик приближается к социальным реалиям, то обнаруживает поле, уже захваченное тем, что можно назвать самоинтерпретаци- ей общества. Человеческое общество — это не просто факт или событие во внешнем для него мире, подлежащем изучению неким наблюдателем подобно естественному феномену. Хотя внешняя сторона «феномена» является важным составляющим фактором, она представляет лишь его малую часть и подобна маленькому миру в одном большом, целом мире, микрокосмосу, освещенному изнутри сознанием человеческого бытия, которое постоянно создает и порождает этот мирок как способ и условие его самореализации.
Оно пронизано сложным символизмом с различной степенью плотности и дифференциации — от обряда через миф к теории, и этот символизм проливает свет на его смысл настолько, насколько символы отражают внутреннюю структуру такого микрокосмоса, отношения между его членами и группами членов, как и на его существование в целом, приоткрывает завесу над загадкой человеческого бытия. Самопознание общества посредством символов — это неотъемлемая составная часть общественной реальности и даже, можно сказать, ее главная часть, поскольку через подобную символизацию члены общества воспринимают эту реальность более чем как случайность или условность, они воспринимают ее как человеческую сущность. И напротив, символы выражают понимание того, что человек есть полностью человек в силу его причастности к некоему целому, которое трансцендирует, обнаруживает смысл его частного существования в силу его сопричастности этому обществу, как говорил Гераклит, первый западный исследователь, разработавший эту концепцию. Вследствие этого каждое человеческое общество обладает самопониманием через различные символы, иногда в высокой степени дифференцированные языко¬
430


ФЁГЕЛИН ЭРИК
вые символы, не зависящие от самой политической науки, и такому самопониманию исторически предшествует на протяжений столетий возникающая политическая наука, episteme politike1, по определению Аристотеля. Когда политическая наука возникает, она начинает не с tabula rasa2, на которой можно написать ее понятия; она неизбежно начинается с богатых предпосылок самопонимания общества и продолжается критическим осознанием предсуществующих обществу символов. Когда Аристотель * написал свою «Этику» и «Политику», когда он конструировал понятия полиса, конституции, гражданина, различных форм правления, справедливости, счастья и т. д., он не изобрел эти термины, а наделил их созданными им значениями; он придал им скорее символическое значение, обнаруженное им в социальном окружении, которое он внимательно наблюдал во всем многообразии их смысла в совместной общественной практике и расставил и классифицировал эти значения в соответствии с критериями его теории.
Эти приготовления, без всякого сомнения, улучшили ненадежную ситуацию политической науки, но они были далеко недостаточны для выполнения ею ее непосредственных задач. Они позволили возникнуть лишь немногим теоретическим заключениям, которые в свою очередь могут быть применены в определении представительства.
Когда теоретик размышляет над своей собственной теоретической ситуацией, он сам оказывается лицом к лицу с двумя порядками символов: языковыми символами, которые возникают как неотъемлемая часть социального микрокосмоса в процессе его самоосознания, и языка символов политической науки. Оба этих порядка связаны друг с другом, так как второй развивается первым в процессе, который вначале был назван критическим прояснением. В ходе этого процесса некоторые символы, встречающиеся в реальности, могут быть отвергнуты, так как они не могут быть использованы для формирования науки до тех пор, пока новые символы не будут развиты в теории, что необходимо для адекватного критического описания символов, составляющих часть реальности. Например, если теоретик описывает Марксову идею царства свободы, которое должно быть установлено коммунистической революцией как некая имманентная гипотеза христианского эсхатологического символа, то символ царства свободы представляет собой часть действительности: часть вечного движения, по отношению
* Аристотель. Политика, 1280, 7а и сл.
431


ФЁГЕЛИН ЭРИК
к которому марксистское движение может быть определено как «имманентное», «ипостась», «неотъемлемая часть», разновидность этого движения, его «эсхатология», переходящая в концепцию политической науки. Термины, использованные в этом описании, не встречаются на деле в марксистском учении, так что термин «царство свободы» бесполезен в критической науке.
Итак, нет места ни двум порядкам терминов с различными смыслами, ни одному из них с двумя различными смыслами; существует, скорее, два порядка символов широкого круга пересекающихся явлений. Более того, сами символы в действительности существенно расширяют результаты объясняющих процессов [познания], так что эти два порядка также будут часто сближаться друг с другом во взглядах и порой даже совпадут. Эта сложная ситуация служит источником различных смешений, в частности иллюзий относительно того, что символы, используемые в политической реальности, являются теоретическими концепциями.
Эта сбивчивая иллюзия, к несчастью, нередко сильно вредит современной политической науке. В частности, не колеблясь, говорят о «договорной теории правления», или о «теории суверенитета», или о «марксистской теории», тогда как в действительности следует сомневаться, обладают ли эти так называемые теории достоинством теории в подлинном смысле этого понятия. Поэтому объемистые истории «политической теории» предлагают нам изложения символов, которые по большей части содержат на деле весьма мало теории. Это смешение даже разрушает некоторые результаты, уже полученные политической наукой древности. Возьмем, например, теорию договора. В этом случае игнорируется тот факт, что Платон* дал подлинно глубокий анализ символа договорности. Он не только установил его нетеоретический характер, но и исследовал различные типы политического опыта, которые встречаются на пути к договору. Более того, он ввел технический термин doxa3 для класса символов, по отношению к которым «договорная теория» образует определенную часть, отличающую ее от символов теории. Сегодня теоретик не употребляет термин doxa в этих целях и не создает им эквивалентов — различие между теорией и символом утрачено. Вместо него вошел в употребление термин «идеология», который в известном смысле соотносится с платоновской doxa. Но по существу
* Платон. Республика. 358е — 367.
432


ФЁГЕЛИН ЭРИК
этот термин стал источником дальнейших смешений, поскольку под давлением, которое Манхейм назвал Allgemeine Ideologie Verdacht (всеобщее идеологическое подозрение), его смысл был распространен так широко, что охватил символы всех типов, используемых в политике, включая символы самой теории. Много существует ныне политических ученых, которые могли бы даже назвать платоновско-аристотелевскую episteme4 идеологией. [...]
В политической литературе стран, подобных Соединенным Штатам, Соединенному Королевству, Франции, Швейцарии, в Нидерландах или в Скандинавских королевствах в дискуссии речь обычно идет о государстве с представительными институтами. В таком контексте этот термин выступает как символ политической реальности. Когда того, кто пользуется этими символами, просят объяснить, что имеется в виду, он, без сомнения, ответит, что эти государственные институты можно охарактеризовать как представительные, поскольку члены законодательного собрания получают в нем членство в результате народного избрания. Если спросить члена исполнительной власти, то он оценит американскую избирательную систему как высшую исполнительную власть народа, но он также примет английскую систему комитетов парламентского большинства как форму правления или швейцарскую систему формирования исполнительной власти путем выборов на совместном собрании обеих палат парламента, возможно, он также сочтет, что представительство не ослаблено при монархии, поскольку монарх оперирует лишь теми документами, которые скреплены печатью ответственного министра. Когда приходится дать более определенное толкование определения «народные выборы», то прежде всего будет признано, что это выборы представительного собрания всеми лицами, достигшими избирательного возраста на территории данного округа, но, вероятно, не будут отрицать представительный характер выборов, если от участия в них отстранены женщины или если при системе пропорционального представительства электорат персонален, а не территориален. Наконец, можно предположить, что выборы должны быть достаточно частыми, при этом могут быть даны оценки партиям как организаторам и посредникам в избирательной процедуре. [...]
В теоретизации представительных институтов понятия, которые входят в их описание, соотносятся с простыми данными внешнего мира. Они соотносятся с географическими округами, с жизнью людей, которые находятся в них, с мужчинами и женщинами разного возраста, голосующими при
433


ФЁГЕЛИН ЭРИК
помощи опускания в специальных местах билетов с напечатанными на них именами и их подсчетом при определении результатов, приводящих к власти других людей в качестве их представителей, чье поведение в свою очередь будет отражено в формальных актах, которые будут определены внешними факторами, и т. д. и т. п. Поскольку концепции такого уровня беспроблемны для определения внутреннего самопонимания общества, этот аспект нашего изложения может считаться завершенным, а тип представительства, которое может быть выстроено на этом уровне, соответственно будет называться «элементарным».
Значение элементарного уровня для подхода к данной теме основано на определенном принципе. Подлинный масштаб его познавательной ценности может быть определен только в более общем теоретическом контексте. Исходный тип, как мы говорили, проливает свет только на область институтов внутри экзистенциальных рамок и не может быть использован без вопросов. Таким образом, следует теперь рассмотреть несколько вопросов, чтобы осветить те области, которые до сих пор оставались в тени. [...]
Эти вопросы, если вернуться опять к процедуре Аристотеля по изучению символов, в том виде, как они возникают в действительности, будут следующими. Интересным предметом для подобных вопросов является характер представительских институтов в Советском Союзе. Советский Союз имеет Конституцию, даже прекрасно написанную, обеспечивающую институты, которые в целом можно было бы отнести к элементарному типу. Несмотря на это, мнение относительно представительности этого типа весьма существенно различается у западных демократов и коммунистов. Западники скажут, что механизм представительства сам по себе ничего не значит, что избиратель должен иметь подлинный выбор и что партия, чья деятельность монопольно закреплена в Советской Конституции, делает такой выбор невозможным. Коммунисты скажут, что истинное представительство должно в сердце носить интересы народа, что исключение прочих партий, представляющих особые интересы, необходимо в основном только для того, чтобы сделать институты истинно представительными, и что только те страны, где монополия на представительство обеспечивается коммунистическими партиями, суть подлинно народные демократии. Этот аргумент, таким образом, закрепляет опосредующую функцию партии в процессе представительства.
Подобный вывод вызывает желание немедленно ответить. Ситуация скорее порождает довольно серьезное заме¬
434


ФЁГЕЛИН ЭРИК
шательство, в самом деле легко ведет к путанице, заставляя вспомнить, что во времена основания Американской республики выдающиеся государственные деятели были того мнения, что истинное представительство возможно лишь в том случае, если бы партий не существовало вовсе. Более того, другие мыслители объясняли существование английской двухпартийной системы тем фактом, что по происхождению обе партии были на самом деле двумя фракциями английской аристократии; другие также найдут в американской двухпартийной системе скрытую однородность, вследствие чего эти две партии кажутся двумя фракциями одной партии.
Суммируя столь разные мнения, можно прийти к таким выводам: представительная система является подлинно представительной, когда партий нет, когда есть одна партия, две или более, тогда две партии можно считать фракциями одной. Чтобы завершить эту картину, можно, наконец, добавить типичную концепцию плюралистического партийного государства, которая была весьма распространена после первой мировой войны: система представительства не будет работать, если существуют две партии или более, которые не способны согласиться по принципиальным позициям.
Из этих разнообразных мнений можно сделать следующий вывод. Элементарный тип представительских институтов не исчерпывает проблемы представительства. Через конфликт мнений можно достигнуть согласия в том, что процедура представительства имеет смысл, только если будут выполнены определенные требования к ее содержанию, и что организация этой процедуры не обеспечивает автоматически желаемого содержания. Более того, должно существовать согласие по поводу того, что определенные посредничающие институты, партии играют определенную роль в формировании или разрушении этого содержания. Однако спорность такого вывода смущает. Содержание представительства смутно ассоциируется с волей народа, а понятие «народ» явно понимается как некий символ и оттого не становится яснее. Этот символ нуждается в дальнейшем исследовании. Кроме того, разногласие между партиями, которые могут или не могут обеспечить содержательное наполнение представительства, приводит к недостаточно продуманным выводам о результатах схватки между различными партиями. Отсюда типичное понятие «однопартийное государство» должно быть признано сомнительным с теоретической точки зрения. Оно может иметь некоторое практическое применение в поверхностной политической дискуссии, но явно недостаточно содержательно, чтобы стать уместным в науке. Оно
435


ФЁГЕЛИН ЭРИК
относится к элементарному классу понятий или первичной концепции представительских институтов.
Эти первые методические вопросы не должны нас озадачивать, хотя они и не дают нам пока желанных результатов, поскольку еще не прояснены. Выход из подобной ситуации может состоять в дальнейшем исследовании этого предмета на весьма заманчивом примере Советского Союза.
[...] Несмотря на возможное радикальное несогласие в вопросе о том, представляет ли Советское правительство народ, не может быть сомнения, что так или иначе Советское правительство представляет советское общество как политическое общество, готовое к историческому действию. Законодательные и административные акты Советского правительства внутренне эффективны в том смысле, что команды правительства встречаются народом с повиновением, хотя политически они неуместны и крайне неуспешны; в то же время Советский Союз является силой на исторической сцене, так как может эффективно оперировать громадной милитаристской машиной, кормящейся за счет человеческих и материальных ресурсов советского общества.
На первый взгляд подобная аргументация теоретически весьма плодотворна. Так, под видом политических обществ, существующих в форме активного действия, в истории стали очевидны силовые сообщества. Политические сообщества, для того чтобы существовать в активной форме, должны обладать внутренней структурой, которая могла бы позволить отдельным ее членам — правителям, правительству, князю, суверену, магистрату и т. д. в соответствии с терминологией разных времен — обеспечить привычное послушание своим командным актам; эти акты должны обслуживать существующие потребности общества, такие цели, как защита царства и администрации от правосудия, насколько позволяет это средневековая классификация целеустремлений. Такие общества с их внутренней организацией, ориентированной к действию, однако, не являются некой вечной космической данностью, но развиваются в истории; этот процесс формирования человеческого бытия в общественном действии следует называть артикуляцией5, структурной организацией общества. В результате такой политической артикуляции мы находим субъектов человеческого бытия, правителей, действующих в обществе, людей, чья деятельность не вносит вклад в их личную жизнь, но вносит его в жизнь общества в целом, из чего, к примеру, можно сделать вывод, что прокламации основных правил регулирования человеческого бытия не будут восприняты как упражнение в области
436


ФЁГЕЛИН ЭРИК
этики, но будут применяться членами общества как продекларированные правила, обязательные для них самих. В том случае, когда подобные акты действуют эффективно, такие люди являются представителями общества.
В таком контексте понятие «представительство» основывается на понятии «эффективность», однако следует выделить представительство других типов и выяснить различие между агентом и представителем. Под агентом, таким образом, следует понимать лицо, которое уполномочено своим правителем совершить конкретное поручение, действуя на основании инструкций, в то время как под представителем следует понимать лицо, имеющее право действовать во благо общества в силу его положения в обществе, без каких-либо специфических инструкций, чьи действия не будут решительно отвергнуты членами данного общества. Например, представитель в Организации Объединенных Наций является агентом своего правительства, которое делегировало его представлять соответствующее общество.
[...] Очевидно, представитель правителя в артикулированном, структурно организованном обществе не может представлять его в целом, не находясь сам в определенных взаимоотношениях с другими членами этого общества. В этом состоит определенная трудность для политической науки нашего времени в том смысле, что в силу давления демократической символики противостояние между различными определениями столь велико, что оно действует на всю политическую теорию. Правящая власть есть правящая власть даже при демократии, что многих пугает. Правительство представляет народ, а определение «народ» включает в себя два понятия, которые в средневековом представлении могли определяться без всякого эмоционального неприятия как «царство» и «подданные».
Подобное давление демократической символики сейчас является последним в серии терминологических сложностей, начавшихся в период позднего средневековья, на ранней стадии процесса артикуляции западного политического общества. Например, Великая хартия6 понятие парламента определяет как commune consilium regni nostri (общий совет нашего королевства). Она определяет парламент как «совет нашего королевства», но, возможно, не как представительство народа, а королевства в лице собственно его властителя — короля. Данная формулировка характеризует эпоху пересечения двух периодов структурной артикуляции общества. На первой стадии король один является представителем королевства и термин «королевство» закрепляет суть его
437


ФЁГЕЛИН ЭРИК
монопольного обладания правом представительства. На второй стадии коммуны внутри королевства, маленькие города, графства, крупные города начали артикулироваться в своих действиях; в то же время бароны прекратили считать себя вассалами и также сформировали baronagium — коммуну, способную к действию, forma securitatis (форма безопасности), по Великой хартии. Следует проследить детали этого сложного процесса: наибольший теоретический интерес представляет то, что представители артикулированной коммуны, когда они встретились в совете с коммуной высшего ранга, в конце концов образовали двухпалатный парламент, определяющий себя в качестве представительства всего общества, каким является королевство в целом. Таким образом, передовая артикуляция общества развивает своеобразный состав представительства, символически отражающий его внутреннюю иерархическую структуру.
Определение прерогатив представительства, согласно Великой хартии, остается за королем на протяжении веков. Предписания с вызовом на собрания [парламента] в XIII — XIV вв. содержат последовательную терминологию, признающую новую артикуляцию общества, но все еще включающую новых членов парламента в состав собственно королевского представительства7. Королю принадлежит не только само королевство, но и прелаты, магнаты, города. Отдельные купцы не включены в систему представительства, они не принадлежат королю, но всегда «от королевства» или «от города», иначе говоря, от целых артикулированнных подразделений*. Обычно индивидуальные члены общества определяются как просто «жители» или «сограждане» королевства**. Термин «народ» возник не из обозначения категории артикуляции и представительства, он используется только в том случае, когда речь идет о королевстве, например в выражении «общее благосостояние королевства» ***.
Упрощение такой представительской иерархии в парламенте до одиночного представителя короля произошло за определенное время, результат такого упрощения стал заметен спустя века и был сформулирован в пассаже, адресованном парламенту Генриха VIII по поводу Феррера8. По этому
* Послание собранию для «Коллоквиума» купцов (1303)//Strubbs W. Selekt charters and other illustrations of english constitutional history from the Carliest times to the reign of Edward the First. Oxford, 1890. P. 500.
** Послание архиепископа и духовенства парламенту (1295)//Ibid. P. 485.
*** Послание парламенту Линкольна (1301)//Ibid. Р. 499.
438


ФЁГЕЛИН ЭРИК
поводу в 1543 г. король сказал: «Нас информировали Наши судьи, что Мы никогда не находились на такой вершине Нашей королевской власти как при Парламенте, в чем Мы, как глава, и Вы, как его члены, объединены в одно политическое учреждение, поэтому, какой бы проступок или оскорбление не было нанесено члену Палаты, оно будет судимо так, как если бы оно было нанесено Нашей персоне или всему Парламенту в целом». Разница в чинах между королем и парламентом до сих пор сохраняется, но сейчас мы можем определиться во взаимоотношениях главы и членов одного учреждения: состав представителей стал «одним политическим учреждением», сущность королевского сословия изменилась в связи с участием в парламентском представительстве, сущность парламента изменилась в связи с участием высшего королевского представительства.
Направление, в котором произошла смена определений, становится понятно из следующего: при расширении артикуляции общества представительство также расширяется до того предела, когда оно достигает каждого индивида, приводит к тому, что общество становится представителем самого себя. Символически этот передел определен формулой власти, диалектически выраженной Линкольном: «Правительство из народа, правительство, избранное народом, правительство для народа». Определение «народ» в этой формулировке отражает прогрессирующую артикуляцию политического общества, его представительства, его [политического] участия, ограниченного представительскими актами. Не могущее быть превзойденным слияние демократической формулировки с теоретическим содержанием является секретом ее эффективности. Исторический процесс, в котором ограничение артикуляции достигло той стадии, когда можно дать точное определение понятия «народ», станет основным объектом нашего внимания в последней части данных лекций. Пока же следует отметить, что переход к диалектическому переделу предполагает артикуляцию общества до уровня индивида как единицы представительства. Этот своеобразный тип артикуляции встречается не везде; фактически лишь в западном обществе. Он не присущ природе человека, но не может быть отделен от конкретных исторических обстоятельств, свойственных лишь Западу. На Востоке, где подобные специфические условия не существуют, подобные примеры артикуляции не встречаются, а Восток — это значительнейшая часть человечества.
[...] Артикуляция, таким образом, является состоянием представительства. Для того чтобы существовать, общество
439


ФЁГЕЛИН ЭРИК
должно самоопределиться в формировании представительства, которое будет работать на него. Следует продолжить разъяснение такой концепции. За понятием «артикуляция» не скрывается ничего, кроме исторического процесса, когда политические общества, нации, империи поднимались и падали, так же как эволюции и революции, происходящие между двумя отправными точками. Этот процесс исторически не настолько индивидуализирован в каждом политическом обществе, чтобы было невозможно при разнообразии вариантов определить основные типы. Но это весьма обширный предмет (Тойнби уже заполнил шесть томов своим изложением по данному поводу), и это должно быть отставлено в сторону. Настоящий интерес представляет так или иначе дальнейшая дифференциация понятия «артикуляция». Она, однако, может быть проделана, и в этой связи появилось несколько интересных попыток дальнейшей теоретизации. Во всяком случае подобные попытки могут быть сделаны, когда артикуляция общества подойдет к критическому состоянию. Эта проблема привлекает внимание, когда общество подходит к моменту своего распада, когда само его существование становится под вопросом, либо когда наступает тот или иной эпохальный момент в его истории. Таким эпохальным моментом растущего западного общества явилась середина XV в., когда происходил процесс объединения западных национальных королевств после Столетней войны. В эту критическую эпоху один из выдающихся политических мыслителей Англии, сэр Джон Фортескью9, стремился теоретизировать проблему артикуляции. Было бы неплохо постараться исследовать высказанное им.
Политической реальностью, в первую очередь интересующей Фортескью, были королевские дома Англии и Франции. Его любимая Англия была dominium politicum et regale (политическим и королевским государством.— И. К.), что сегодня может быть определено как конституционное правление, а «плохая» Франция Людовика XI была dominium tantum regale, чем-то вроде тирании, подходящей лишь для отправки в ссылку, местом, где конституционный рай стал слишком негостеприимным*. Заслугой Фортескью теперь можно считать то, что он сумел не застыть на описании двух типов правительства. Для большей уверенности он использовал статическую аналогию в виде организма, настаивая на том, что королевство должно иметь правителя, как тело
* Фортескью. Правление в Англии // Fortescue J. The Governance of England. Oxford, 1885. Ch. I and II.
440


ФЁГЕЛИН ЭРИК
имеет голову, но затем в блестящей части своего De laudibus legum Anglie («Во славу закона Англии».— И. К.) сделал динамическое сравнение между развитием растущего королевства и развитием организма из эмбриона *. Политическая неопределенность общественного образования разбивает артикуляцию королевства, ex populo erumpit regnum (из народа возникает царство.— И. К.). Фортескью отчеканивает термин «извержение» в виде технического термина для определения начальной артикуляции общества, а также следующий термин «предизвержение» для определения продвижения артикуляции, т. е. переходного периода от просто королевской власти к политическому королевству. Теория извержения народа — это не теория естественного состояния, из которого народ посредством договора переходит к порядку под стражей закона. Фортескью, однако, проницательно улавливал разницу [между этими двумя состояниями]. Для того чтобы прояснить свою точку зрения, он критиковал св. Августина, который определяет народ как множество, ассоциированное через согласие на основе закона и права и общности интересов. Такой народ, как настаивает Фортескью, будет acephalus (безголовый), как организм без головы; королевство возможно, только если установлена голова, rex erectus est (царь воздвигнут), который будет управлять телом.
В самом создании концепции извержения и предизверже- ния нет теоретического достижения, но она позволяет нам найти компоненты представительства, которые в значительной степени забыты из-за юридического символизма последующих веков, господствовавшего в интерпретации политической реальности. Но все же Фортескью продвинулся дальше. Он понимал, что аналогия с органикой может стать подмостками для формирования концепции извержения, хотя и недостаточной с точки зрения ее познавательности. Было что-то, образующее артикулированное королевство, внутренняя субстанция, позволявшая связывать силы общества, но это «что- то» не могло быть связано с его органикой. Для того чтобы подойти ближе к этой загадочной субстанции, он переводит христианский символ corpus mysticum10 на язык реальности. Это было важным моментом его анализа, вызывающим интерес даже больший, чем можно было бы ожидать. Прежде всего стало возможным в целом определить симптомы падения христианского общества, артикулированного в церкви
* Фортескью. Во славу закона Англии // Fortescue J. De laudibus legum
Anglie. Cambridge. 1942. Ch. XIII.
441


ФЁГЕЛИН ЭРИК
и империи, что симптоматично, если говорить об усилении консолидации национальных империй и прекращении их существования как самоорганизующихся обществ. Во-вторых, результатом его анализа является то, что понятие «королевство» приобретает своеобразный конечный смысл. В переводе corpus mysticum на язык реальности мы ощущаем эволюцию в сторону того типа политического общества, которое может стать преемником не только империи, но и церкви. Будем точнее: эти выводы не были рассмотрены Фортескью даже приблизительно, но перевод тем не менее указывает на человека, который будет представлять общество как целую цепь человеческого существования, включая и его духовные измерения. Фортескью тем не менее сам отдавал себе отчет в том, что королевство может быть определено как corpus mysticum лишь по аналогии с tertium comparationis (третье сравнение) и не может быть таинственными узами общины, эти таинственные узы не могут быть ни божественным первоначалом, которое существует среди членов христианского corpus mysticum, ни отступничеством от него, как это наблюдается в тоталитарных общинах. Тем не менее, пока еще не определилось применение его изысканий к имманентной логике общества, он подобрал ему определение, назвав его intendo populi11 (стремление народа.— И. К.). Это intendo populi и стало мистической сущностью организма королевства; снова проводя органическую аналогию, он описывает политику как сердце, посылающее голове и всем членам тела питательную струю крови и обеспечивающее человеческое существование. Пожалуйста, отметьте контекст данной органической аналогии: она не указывает на идентификацию кого-либо из членов общества с соответствующим органом в теле, напротив, она стремится показать, что движущий центр социального организма находится в каком-либо из его членов. Intendo populi не находится ни в королевском представителе, ни в народе как в множестве субъектов, но является как бы осязаемым жизненным центром королевства в целом. Слово «народ» в данной формуле означает не внешнее множество человеческих индивидов, но некую мистическую субстанцию, извергающую артикуляцию некой силы, вызывающей подобное извержение в целях артикуляции, которая может обеспечить благополучие народа.
Когда Фортескью применил свою концепцию в труде «Правление Англии», он более конкретно разъяснил свою идею королевского представителя, противопоставив это понятие феодальной, иерархической концепции королевского
442


ФЁГЕЛИН ЭРИК
статуса12. В феодальной концепции король обладал «высочайшим светским статусом на Земле», рангом ниже духовного сословия, но выше вассальной подчиненности внутри королевства. Фортескью принял статусный порядок христианства; он был далек от понимания идеи закрытого суверенного государства; но он внедрил новый corpus mysticum в тело Христа, приписав королевскому представителю двойную функцию. У христиан король остается обладателем высшего мирского статуса, но в то же время королевский статус должен был восприниматься как служебная функция, обеспечивающая защиту и справедливость в королевстве. Фортескью цитирует св. Фому: «Король дан королевству, а не королевство королю» — и затем переходит к заключению: король в королевстве играет ту же роль, что и священник в церкви — servus servorum Dei (служитель служителя Бога.— И. К.), и, следовательно, «все, что делает король, должно относится к его королевству», это является наиболее концентрированной формулой проблемы представительства.
[...] Исследованные нами теоретизирования относятся к периоду становления и позднесредневековой консолидации западных политических обществ. Проблема представительной артикуляции снова вызвала интерес, когда общество сдвинулось в опасную зону дезинтеграции. Недомогание Третьей Республики стало той почвой, на которой Морис Ориу развил свою теорию представительства. Я привожу краткое обобщение данной теории, изложенной Ориу в его Precis de droit constitutionnel*.
Власть правительства узаконена, согласно Ориу, его достойными действиями в качестве представителя какого- либо института, в особенности государства. Государство есть национальная община, в которой правящая сила руководит делами res publica (общее дело, республика.— И. К.). Первой задачей правящей силы является создание политически объединенной нации при помощи трансформации не- сформированной разобщенной массы в образование, способное к организованному действию. Ядром такого института станет идея, idee directrice (руководящая идея. — И. К.), осознающая и расширяющая его, увеличивающая его власть; а специфической задачей правителя становится понимание и реализация этой идеи в истории. Подобный институт успешен, когда правитель подчинен этой идее и в то же время consentement coutumier (привычное согласие. — И. К.) его чле¬
* Haurrion М. Precis de droit constitutionnel. 1929.
443


ФЁГЕЛИН ЭРИК
нов достигнуто. Быть представителем означает направлять, находясь на руководящей позиции, работу по реализации идеи через институционное ее воплощение, а власть правителя полномочна настолько, насколько он способен представлять эту идею.
Сквозь эту концепцию Ориу проводит затем ряд предложений, определяющих взаимоотношения власти и закона: (1) полномочия представительной власти существенно предшествуют регулированию этой власти при помощи абсолютного закона; (2) власть сама является феноменом закона благодаря своему положению в институте; (3) происхождение власти не находится в сфере правовых установок и должно быть найдено решение для упорядочения этой спорной ситуации при помощи определенной процедуры.
Эта теория лишь суммирует ряд предложений, которые указывали на определенную и хорошо известную слабость Третьей Республики. Урок анализа Ориу может быть выражен в следующем тезисе: чтобы быть представителем, для правительства недостаточно существовать в конституционном смысле (наш основной тип института представительства), но в значительной степени следует быть представителем, реализующим идею этого института. Подразумевается некое предупреждение, которое можно выразить в следующем тезисе: если правительство является представителем только лишь в конституционном смысле, реальный смысл представительского правления рано или поздно покончит с ним, при этом вполне возможно, что новый существующий правитель не будет достаточно представительным в конституционном смысле.
[...] На данном этапе анализ представительства подходит к концу. Можно подвести краткие итоги.
Мы последовательно разделили элементарный и основной, экзистенциальный смысл представительства. Переход от одного типа к другому был необходим, так как просто описание внешней реализации политического общества не затрагивает фундаментальный вопрос его существования. Исследования условий существования в свою очередь ведут к проблемам артикуляции как к пониманию близкой связи между артикуляцией и представительством. Результатом этого анализа может стать определение того, что политическое общество пришло из той стадии, когда оно определило себя и произвело представительство. Если согласиться с данным определением, то из него следует, что основным типом институтов представительства является лишь внешняя
444


ФЁГЕЛИН ЭРИК
реализация одного особого типа артикуляции и представительства. В критике этого обстоятельства, следовательно, желательно ограничиться при использовании термина «представительство» его существующим ныне смыслом. Только в случае, когда его использование ограничено подобным образом — взгляд на социальную артикуляцию как на отвергнутую реальностью проблему, — только тогда становятся очевидными особые исторические условия, при которых становится возможным развитие так называемых общепринятых институтов представительства. Мы уже отмечали, что это происходит только в греко-романских и западных цивилизациях и условия их развития были сформулированы в предварительной форме как артикуляция индивидуального и представительного, вместе взятых. В качестве подобного явления в этом анализе также появилось множество проблем, которыми можно долго заниматься, — это определение такого понятия, как «народ», intendo populi, по Фортескью, с его специфическими выводами, а также отношение этой близкой области к духовному представительству человека в церкви. Все эти неразрешенные вопросы будут собраны воедино в следующей части данного курса лекций. [...]
Ориу настаивал на том, что представительство в элементарном смысле не гарантирует от реальной дезинтеграции и реартикуляции общества. Когда представитель не выполняет свою основную задачу, его конституционное положение не спасает его; когда творческое меньшинство, согласно выражению Тойнби, становится доминирующим меньшинством, появляется опасность его замены новым творческим меньшинством. Практическое пренебрежение данной проблемой стало основным фактором, способствовавшим в наше время ряду переворотов, происшедших в западном обществе, также как и ужасающим международным катаклизмам. Наша собственная внешняя политика была фактором, усугубляющим международный беспорядок посредством ее искренней, но наивной попытки лечения зла в мире при помощи распространения элементарных представительных институтов там, где не было реальных условий для их функционирования. Такой провинциализм, настойчивый даже перед фактом достигнутых результатов, сам по себе является интересной проблемой для ученого. [...]
Перевод сделан по: Voegelin Е. The New Science of Politic. An Introductory Essay. Chicago (Illinois), 1952. XIII. P. 27—45, 48 — 51.
445


ФЁГЕЛИН ЭРИК
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Episteme politike (греч.) — постижение политики.
2 Tabula rasa (лат.) — «чистая доска», предназначенная для письма; в переносном смысле — непознанное, открытое для познания.
3 Doxa — мнение, нестрогое понятие.
4 Episteme — объясняющее и понимающее познание.
5 Артикуляция — термин, заимствованный из фонетики: установка органов речи и дыхания в положение, необходимое для членораздельного произношения определенного звука речи. Тем самым артикуляция представляет собой целенаправленное действие (особенно очевидное при изучении иностранного языка). Кроме того, это процесс, движение, состоящее из начальной фазы («организационной») — приступа, средней, основной и отступа — завершающей, результативной. Речь тем самым представляет собой последовательность обособленных, но взаимосвязанных артикуляций. Политический смысл этого термина, таким образом, очень насыщен: в нем и все стадии политического процесса (замысел, организация, реализация и т. д.), и создание политических структур или их элементов, и их взаимодействие, и создание системы (политической речи). Поэтому термин в переводе не изменен.
6 Magna Charta, chap. 12. Имеется в виду «Великая хартия вольностей короля Иоанна Безземельного» (1215 г.).
7 Король в эту эпоху имел возможность вводить в парламент часть его членов. Это называлось «назначением по праву». Таким путем корюль мог создавать свое представительство в парламенте. Такая архаическая монархическая практика давно отвергнута, но тем не менее она не исчезла и кое-где возрождается.
8 Феррер Бонифаций (1353 —1417) — английский юрист.
9 Фортескью Джон (ок. 1394 — ок. 1476) — крупный английский юрист и теоретик политики. Фортескью продолжал развивать античную и средневековую концепцию правового и политического суверенитета народа над властью. Сложившееся в Средние века понятие «политическое государство», которое разрабатывал Фортескью, означает общество без политического и правового господства короля, в котором правит политика, а законы создает народ. Для Фортескью это Англия. «Королевское государство» — страна, где не политика и не народ, а господство (короля) правит обществом и законы также исходят от короля (это Франция у Фортескью). Указывая, что Фортескью не дал описания перехода народа от естественного состояния к упорядоченному, Фёгелин имеет в виду теорию такого перехода, созданную в XVII в. Томасом Гоббсом («О гражданине», 1642 г. и «Левиафан», 1651 г.).
10 «Мистическое тело» — имеется в виду мистическое, символическое тело Христа — аллегорическое наименование церкви, совокупности духовенства и клира.
11 «Воля народа», «стремление народа» — формула, отражающая представление, сложившееся в романо-германской Европе раннего Средневековья и отраженное в кодексе византийского императора Юстиниана и комментариях к нему (529 г.) о принадлежности власти народу, а не правителю, которому она лишь временно доверяется.
12 Статус — ранее дословное определение положения человека в средневековом обществе, в котором каждый его член обладал тем или иным статусом: ремесленника, священника, крестьянина, вельможи, вассала или сеньора и т. д. Поэтому и само общество такого рода может быть названо статусным.
446


ФЁГЕЛИН ЭРИК
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Voegelin Е. The New Science of Politics. An Introductory Essay. Chicago, 1952; Idem. Rassenidee in der Geistesgeschichte von Ruy bis Carus. Berlin, 1933; Idem. Der Autoritäre Staat. Wien, 1936; Idem. Anamnesis. Zur Theorie der Geschichte und Politik. München, 1960; Idem. II mito del mondo nuono (1959—1960). Milano, 1970; Idem. From Enlightement to Revolution. Durham (North Carol.), 1975; Idem. Order and History. Vol. I — VI. Baton Rouge: Lousiana univ. press. 1959.


Оукешотт Майкл
(1901 —1990) — один из видных представителей британской социальной и политической философии. Окончил Кембриджский университет. В 1932—1940 и 1945—1949 гг. преподавал историю в Кембриджском университете, в 1949—1951 гг.— профессор Оксфордского университета, с 1951г.— профессор кафедры политических наук Лондонской школы экономики. Член Британской академии с 1966 г. В 1947—1953 гг.— редактор «The Cambridge Journal» — органа британской консервативной политической мысли. Оукешотт исследовал теоретические основы политики, ее связь с экономикой и другими областями деятельности, проблему рациональности в политической сфере, специфику основных социально-политических доктрин в Европе до второй мировой войны. Под его редакцией и с его предисловием в 1948 и 1962 гг. издавался «Левиафан» Т. Гоббса. Одну из монографий М. Оукешотт посвятил исследованию поэтического языка. Понимание М. Оукешоттом политики, ее места и функций в общественной жизни, а также содержания политической философии в значительной мере определяется его философской концепцией опыта и его различных видов, разработке которой была посвящена его первая крупная работа. М. Оукешотт принадлежит к идеалистической философской традиции, наиболее ярким представителем которой был Г. Гегель и которая развивалась в Англии Ф. Брэдли, Б. Бозанкетом и Р. Коллингвудом. Он подчеркивает зависимость мира политики от сферы субъективного, от преходящего и случайного, что создает серьезные трудности для чисто научного подхода к нему. В его работах проблемы и категории политической философии рассматриваются в широком историко-культурном контексте, их отличительной особенностью являются разнообразие используемой информации и оригинальный литературный стиль. (Текст подобран и переведен с английского К. А. Зуевым.)
448


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
МАССЫ В ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИИ
Современная европейская история породила явление, которое мы привыкли называть «массовым человеком» (mass man). Его появление часто рассматривают как наиболее значительную и имеющую наиболее далеко идущие последствия из всех революций Нового времени. Ему приписывают изменение нашего образа жизни, стандартов поведения и типов политической активности. Нередко с сожалением признают, что он стал судьей вкусов и предпочтений, определяющим политику диктатором, некоронованным королем современного мира. Он вызывает страх у одних, восхищение у других, удивление у всех. Его многочисленность превратила его в гиганта, он проникает повсюду; его считают либо саранчой, превращающей в пустыню некогда цветущие сады, либо носителем новой, более высокой цивилизации.
Все это, по моему мнению, большое преувеличение. И я полагаю, мы смогли бы более правильно оценить ситуацию и то, чем именно мы обязаны этому новому типу, если бы лучше поняли, что собой представляет этот «массовый человек» и каково его происхождение. С целью ответа на эти вопросы я предлагаю обратиться к истории.
Формирование «массового человека» — достаточно длительный процесс, понять который почти невозможно, если не осознать эту длительность. Этот процесс не начинается (как некоторые пытаются убедить нас) с Великой французской революции или промышленного переворота конца XVIII в.; его истоки можно проследить в ту сложную и противоречивую эпоху, которую историки не в состоянии однозначно определить, является ли она завершением или прелюдией к чему-то, а именно в XV — XVI вв. И начинается он не с возникновения «массового человека», а с возникновения чего-то весьма от него отличного, а именно человеческого индивида в его современной форме. Я предлагаю вам последовать за мной и проследить, как готовилась сцена для появления персонажа, который является объектом нашего исследования, поскольку если мы не будем должным образом подготовлены к его появлению, то придем к ошибочным выводам.
[...] В истории случались периоды, причем некоторые из них относятся к отдаленному прошлому, когда — обычно вследствие разложения традиционного образа жизни с присущими ему
15 Заказ №3534
449


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
формами контроля — возникала и в течение некоторого времени испытывала расцвет человеческая индивидуальность (individuality). Эти периоды всегда имели огромное значение, они приводили к изменениям во всех сферах человеческой деятельности, во всех типах отношений, от тех, что складываются между членами семьи, до отношений между правителем и его подданными. XIV и XV вв. в Западной Европе характеризовались именно наличием такой ситуации. Именно в ту эпоху начали складываться условия, исключительно благоприятные для достижения высокой степени развития человеческой индивидуальности. Появилось значительное число людей, активно накапливающих и наслаждающихся опытом «самодетермина- ции» в поведении и вере, и в этом смысле указанная эпоха несопоставима с тем, что имело место ранее. Нигде прежде возникновение независимых автономных индивидов (individual) [т. е. личностей, привыкших постоянно осуществлять собственный выбор] не приводило к столь глубокому или длительному изменению человеческих отношений, не вызывало столь сильной реакции и не получало такого всестороннего обоснования на языке философских концепций.
Как и все другие стороны жизни в Европе Нового времени, изменение отношения к личности и достижение уважения к человеческой индивидуальности явились следствием трансформации средневековых условий жизни и мышления. Оно происходило не с помощью призывов и заявлений от имени автономного индивида, но в результате спорадических отклонений от тех традиционных условий человеческого существования, когда возможность индивидуального выбора была очень четко ограничена. Осознание себя членом семьи, группы, корпорации, церкви, сельской общины, истцом в суде или арендатором было для подавляющего большинства единственно возможным способом самопознания. Не только обычные виды деятельности, связанные с каждодневной жизнью, имели общинный характер, но такой же характер имели решения, права и обязанности. Отношения и принципы вассальной зависимости обычно определялись статусом и редко зависели от сходства или различия конкретных ситуаций. По большей части превалировала анонимность; индивидуальный человеческий характер редко можно было наблюдать, поскольку он еще не сформировался. То, что отличало одного человека от другого, было несущественно по сравнению с тем общим, что характеризовало членов группы того или иного типа.
Эта ситуация достигла своей высшей точки в XII в. Она менялась медленно, спорадически и с перерывами в течение
450


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
примерно семи веков, с XIII по XX в. В некоторых регионах Европы изменение началось раньше и протекало быстрее, чем в других; оно проникло в некоторые сферы деятельности сильнее и утверждалось там более прочно; оно затрагивало в первую очередь мужчин и лишь затем женщин; и в течение этих семи столетий наблюдалось немало прогрессивных изменений и последующих движений вспять. Но в целом все более широкое использование тех возможностей, которые открывались в результате освобождения от уз общинности, постепенно формировало человеческую личность нового типа.
Она появилась впервые в Италии: Италия стала первым домом для современной индивидуальности, возникшей в результате освобождения от средневековой общинной жизни. «В конце тринадцатого столетия, — пишет Буркхардт, — в Италии все чаще можно встретить индивидуальность; запрет, налагающийся на развитие человеческой личности, исчез; тысячи персонажей встречают нас, каждый из них отличается собственным характером и индивидуальностью». [...] Люди стали познавать себя и не испытывали страха перед собственным желанием совершенства. Это был тип личности, который Петрарка выразил для своей эпохи с исключительным мастерством и энергией. Появился новый образ человеческой природы — не Адам, не Прометей, а Протей — личность, отличающаяся от всех других своей многосторонностью и неисчерпаемой способностью к самоизменению.
К северу от Альп события развивались сходным образом, хотя и более медленно, сталкиваясь с большими препятствиями. В Англии, Франции, Нидерландах, Испании, Швейцарии, Польше, Венгрии и Чехии, особенно во всех центрах муниципальной жизни, складывались условия, благоприятствующие развитию индивидуальности, и появлялись индивиды, использующие эти условия. Процесс этот охватил практически все сферы деятельности. К середине XVI в. ситуация сложилась таким образом, что даже кальвинистский режим в Женеве, при всей его жесткости, не смог подавить стремление людей жить и действовать в качестве автономных независимых индивидов. Наличие высокой степени индивидуальности в поведении и вере стало все больше рассматриваться как одна из сущностных черт человека и как основной компонент человеческого «счастья», оно превратилось в одну из важнейших характеристик личности новоевропейского типа. То, что Петрарка сделал для одного столетия, Монтень сделал для другого.
История превратностей этого процесса на протяжении последних четырех столетий весьма сложна и противоречива.
15»
451


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
Она характеризуется не плавным и непрерывным ростом, но взлетами и падениями, его распространением на те области Европы, которые он до тех пор не затрагивал, на новые сферы деятельности, это история наступлений и отступлений, смелости и стремления к познанию. Но даже если мы не в состоянии проследить эту историю в деталях, можно по крайней мере наблюдать, насколько глубоко указанная черта отражается в поведении и вере европейца. На протяжении нескольких столетий индивидуальность, автономность и независимость личности получили всестороннее обоснование в этических и философских концепциях, были в необходимой мере осознаны властью, привели к трансформации политических институтов и поведения, оказали глубокое воздействие на искусство, религию, промышленность и торговлю, на все виды человеческой деятельности и человеческих отношений.
В теоретико-интеллектуальной сфере наиболее точный анализ всей глубины процессов, связанных с развитием индивидуальности и формированием принципов индивидуализма, был дан в этических теориях. Почти все работы Нового времени, в которых обсуждается проблема морального поведения, начинаются с гипотезы о существовании автономного индивида, выбирающего направления собственной деятельности и следующего им. В рамках этих теорий объяснения и обоснования требовала не сама возможность наличия подобных индивидов, а то, каким образом возникали их взаимные обязанности и какова природа этих обязанностей. Здесь уместна аналогия с проблемой существования других сознаний, возникавшей с точки зрения тех, кто рассматривал знание как инвариант чувственного опыта. Безусловно, первым моралистом Нового времени, давшим ясный анализ структуры индивидуального опыта, был Гоббс. Он рассматривал человека как организм, управляемый инстинктом самосохранения, позволяющим ему выживать и поддерживать функционирование в приемлемых условиях и в рамках выбранных типов деятельности. Каждый индивид имеет право на независимое существование; единственная проблема состоит в том, как следовать по избранному пути с максимальной вероятностью успеха, проблема его отношения с «другими» себе подобными. Аналогичный подход можно проследить, конечно, и в трудах Спинозы. Но даже в том случае, когда выводы, оправдывающие индивидуализм, отвергались, этот автономный индивид оставался начальной точкой этической рефлексии. Все моралисты XVII и XVIII вв. задавались вопросом о психологической структуре этого предполага¬
452


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
емого «индивида»: анализ отношения «я» и «других» выступает в качестве обычной формы всех моральных учений той эпохи. И нигде это не проявляется четче и яснее, чем в работах Канта. Каждый человек в силу того, что он является просто звеном в цепи естественной необходимости, признается Кантом Личностью, целью для себя, абсолютной и автономной. Стремление к достижению счастья является естественным для такой личности; себялюбие выступает в качестве определяющего мотива тех актов выбора, из которых формируется его поведение. Как существо рациональное, этот человек будет осознавать наличие в своем поведении универсальных условий автономии личности; и главным из них является подход к человеку, как к самому себе, так и к другим, как к цели и никогда как к средству. Моральность состоит в том, чтобы признавать индивидуальную неповторимость личности, где бы она ни появлялась. Более того, личность признается настолько священной, что никто не имеет права или обязанности способствовать моральному совершенствованию другого: мы можем содействовать «счастью» других, но мы не имеем права пытаться «улучшать» их, поскольку при этом будет разрушаться их свобода, которая является необходимым условием моральной добродетели.
Одним словом, какую бы оценку мы ни давали концепциям морали в Европе Нового времени, они ясно свидетельствуют о том, что их формирование проходило при огромном воздействии того опыта, который был связан со становлением и развитием индивидуальности.
Но это стремление к индивидуализму, к созданию условий, наиболее благоприятных для расцвета индивидуальности, проявилось также в новом понимании обязанностей власти, того, что является адекватным способом управлять и быть управляемым, и это потребовало изменений наследия средневековья. В данном случае мы сошлемся только на один очень показательный пример, а именно на то, что мы называем сегодня «современная представительная демократия». Этот способ осуществления власти и управления впервые появился в Англии, Нидерландах и Швейцарии, а затем (в различных вариантах) распространился на другие части Западной Европы и США. Его не следует рассматривать ни как приближение к некоторой идеальной форме правления, ни как модификацию той формы правления (с которой он так или иначе никак не связан), которая существовала в течение краткого периода в некоторых областях античного мира. Его нужно понимать как феномен, возникший в Западной Европе,
453


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
где воздействие духа индивидуализма на средневековые институты власти и управления было наибольшим.
Первой задачей исследователей, стремящихся объяснить появление и оформление принципов индивидуализма, является понимание того, каким образом власть оказалась способной преобразовать индивидуальные интересы и цели во взаимные права и обязанности. Для решения этой проблемы власти потребовались три атрибута. Во-первых, одна должна была стать единой и верховной; только вследствие концентрации всех властных полномочий в одном центре формирующийся автономный индивид мог избежать общинного давления со стороны семьи или цеха, церкви или местной общины, которое препятствовало проявлению и развитию его собственных устремлений и потенций. Во-вторых, власть не должна была быть ограниченной какими-либо предписаниями, с тем чтобы иметь достаточно возможностей отменять старые права и вводить новые: она должна быть «суверенной» властью. И это в соответствии с распространившимися идеями означало такой тип управления, при котором все те, кто наделен правами, являются партнерами, такую власть, в которой все «сословия» прямо или косвенно участвуют. В-третьих, она должна быть достаточно сильной — способной поддерживать порядок, без которого устремления индивидов не могут эффективно реализоваться; но не настолько сильной, чтобы она сама представляла угрозу этим независимым индивидам. В прежние эпохи признаваемые методы трансформации интересов в права и обязанности были юридическими; средневековые «парламенты» и «советы» были по преимуществу юридическими учреждениями. Но из этих учреждений возникли институты, более четко нацеленные на то, чтобы признавать формирующиеся новые интересы, преобразовывать их в новые права и обязанности; так возникли законодательные структуры. Правитель и парламент, представляющий его субъектов, пришли к тому, чтобы совместно «делать» законы. И эти законы стали благоприятствовать интересам автономного индивида: они обеспечили создание условий для такой возможности самореализации, которая обозначается словом «свобода». При этом каждому гарантируется право осуществлять свою жизнедеятельность при минимально возможных ограничениях со стороны себе подобных, а также структур власти и без принудительного давления общины. Свобода передвижения, право законодательной инициативы, свобода слова, религиозной веры и обрядов, создания и роспуска ассоциаций, право наследования, безопасность личности и собственности,
454


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
право выбора рода занятий, распоряжения своим трудом и его результатами и, наконец, самый главный обобщающий принцип «власти закона» — право подчиняться и быть управляемым известным и одинаково ко всем применимым законом. И эти права индивидов не являлись привилегией какого-либо одного социального класса, а в равной мере признавались правом каждого субъекта. Признание каждого из этих прав означало отмену тех или иных феодальных привилегий.
Эта форма правления, достигшая высшей точки своего развития в «парламентском» правлении, которое появилось в Англии и других странах в конце XVIII и начале XIX столетия, получила свое теоретическое выражение и обоснование в новом понимании долга и обязанностей власти. То, что было «общиной» (community), стало признаваться «ассоциацией» независимых индивидов; дополнением этого процесса в теоретической сфере было появление политической философии индивидуализма, утвердившейся в этических концепциях. И основная обязанность власти была понята как введение и поддержание механизмов, благоприятных с точки зрения интересов индивида, — механизмов, которые освободили бы субъекта от «цепей» (говоря словами Руссо) общинных привязанностей и обязательств и создавали бы условия, при которых индивидуальность могла получить более глубокое развитие и опыт такого развития охватил возможно больше людей.
Кратко можно резюмировать вышеизложенное следующим образом. Автономный и независимый индивид, обладающий ярко выраженными чертами индивидуальности, — это исторический феномен, который можно считать в равной степени «искусственным» и «естественным», как и ландшафт. В Европе Нового времени его формирование было процессом постепенным, и специфические особенности этого индивида зависели от протекания данного процесса. Он стал легко узнаваемым, когда широко распространились виды деятельности, определяемые как «частные»; действительно, появление «сферы частного» в человеческой деятельности и поведении выступает в качестве прямого следствия устаревания и постепенного исчезновения общинных механизмов, в результате чего возник современный индивид. Накапливающийся опыт индивидуализма способствовал дальнейшему росту стремления к нему, подходу к нему как важнейшей ценности, желанию сохранять его и пользоваться всеми теми преимуществами, которые из него вытекают. Эти преимущества стали рассматриваться как главный компонент
455


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
«счастья». Эмпирический опыт был возведен в ранг этической теории, он нашел отражение в формах правления и механизмах реализации власти, во вновь приобретенных правах и обязанностях и в целом во всем образе жизни. Возникновение стремления быть автономным и независимым индивидом является событием выдающегося значения в европейской истории Нового времени.
Существовало множество явных и неявных способов, которыми это стремление к проявлению индивидуальности могло быть выражено. Каждое практическое предприятие или интеллектуальное устремление создавало широкий спектр возможностей для осуществления выбора: искусство, литература, философия, торговля и промышленность, политика — все эти сферы деятельности требовали наличия особых личностных черт. Однако в этом мире, который трансформировался благодаря активности и целеустремленности тех, кто вдохновлялся вновь открывшимися возможностями, были люди, в силу обстоятельств или темперамента проявлявшие меньшую готовность делать выбор; для многих сама возможность выбора появилась прежде того, как сформировалась способность к нему, и в силу этого такая возможность воспринималась как бремя. Прежние определенности, связанные с верой, родом занятий, статусом, оказались разрушенными, и это испытали на себе не только обладавшие уверенностью в собственных силах и готовые занять свое место в ассоциации независимых индивидов, но и те, кто такой уверенности не имели. [...] То, что одними воспринималось как счастье, для других оказалось дискомфортом. Объективно изменившиеся условия существования одними оценивались как прогресс, другими — как упадок. Кратко говоря, сложившиеся в Европе Нового времени условия уже в XVI веке породили не один, а два типа индивидуальности: не только независимого автономного индивида, но и «обделенного индивида» (individual manqué). И этот «обделенный индивид» был не наследством прошлых эпох, он тоже явился новым типом личности, продуктом того же распада общинных связей, который породил и независимого индивида новоевропейского типа.
Мы не будем фантазировать относительно того, какое именно сочетание слабости, недостатка знаний, скромности, бедности и неудачливости порождало в конкретных случаях «обделенного индивида»; достаточно проследить процесс его формирования и предпринимавшиеся им усилия для приспособления к враждебному окружению. Он стремился найти защитника, который был бы способен опекать, облегчая его
456


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
трудное положение, и в определенной степени ему удалось найти такого защитника в лице «власти». Уже с начала XVI в. власть и форма правления в европейских странах менялись в ответ на требования, предъявляемые не только новым независимым индивидом, но и «обделенным индивидом». [...] Из фрустрированного «обделенного индивида» сформировался воинствующий «антииндивид» (anti-individual), стремящийся приспособить к себе окружающий мир, принижая и разрушая моральный престиж автономного независимого индивида. Никакое обещание или даже предложение конкретных условий саморазвития и совершенствования не могло соблазнить такого «антииндивида»; он осознавал, что его индивидуальность слишком бедна для того, чтобы надеяться на ее успешное развитие и получать от этого процесса удовлетворение. Внутренним стимулом его активности была возможность полного избавления от беспокойства и тревоги от того, что он не является подлинным индивидом, возможность устранить из окружающего мира все то, что убеждает его в собственной неадекватности. Его положение вынуждало его искать освобождение в сепаратистских общинах, изолированных от морального воздействия индивидуальности. Но возможность, к которой стремился «антииндивид», стала реальной, когда к нему пришло осознание того, что он не только не одинок, но, напротив, принадлежит к наиболее многочисленному классу в новоевропейском обществе, а именно классу тех, кто не сталкивается с ситуацией личного выбора. Таким образом, через осознание своего численного превосходства «антииндивид» одновременно осознавал себя «массовым человеком» и открыл путь выхода из ситуации, в которой находился. Хотя «массовый человек» определяется одной своей существенной чертой, а именно тем, что он позволяет другим быть лишь повторениями самого себя, накладывает на всех униформизм верований и поведения, не оставляющий места трудностям и радостям процесса выбора, а не своей численностью, однако указанная черта характеризует многих ему подобных. Он не имеет друзей (поскольку дружба — это отношение независимых автономных индивидов), но у него есть товарищи. «Массы» в том качестве, в каком они появляются в новоевропейской истории, образуются не индивидами, а «антииндивидами», объединенными своим неприятием индивидуальности. Следовательно, хотя значительный рост населения Западной Европы на протяжении последних четырех столетий явился причиной успеха, с которым этот тип личности проявил себя, он не является причиной существования этого типа.
457


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
Однако «антииндивид» скорее можно было характеризовать наличием чувств, а не мыслей, инстинктов, а не взглядов и мнений, отсутствием способностей, а не страстью и энтузиазмом, и он лишь весьма смутно осознавал собственную силу. Поэтому он нуждался в лидерах: действительно, современное понятие «лидерство» неразрывно связано с наличием «антииндивида» и без него необъяснимо. Ассоциация независимых индивидов нуждается в управлении, но в ней нет места для лидера. «Антииндивид» нуждается в том, чтобы ему подсказывали и внушали, какими должны быть его мысли; его инстинкты должны трансформироваться в желания, а эти желания — в намерения и проекты; ему надо позволить осознать свою силу, и все это стало задачей лидеров. В силу этого «массы» могут рассматриваться в некотором смысле как изобретение своих лидеров.
Можно предположить, что естественная готовность «массового человека» к подчинению способствовала появлению соответствующих лидеров. «Массовый человек», безусловно, был инструментом, и этот инструмент требовал вир- туоза-исполнителя. Но тип, пригодный для того, чтобы исполнять эту роль, уже существовал. Для нее требовался человек, который мог одновременно быть и хозяином и слугой своих последователей, который мог с большей легкостью делать выбор за других, чем за самого себя, более расположенный к тому, чтобы вникать в дела других, поскольку он не находил удовлетворения в том, чтобы заниматься своими. Именно этими характеристиками обладал «обделенный индивид», достижения и неудачи которого в отношении развития индивидуальности делали именно его подходящим для такого лидерства. Он был в достаточной степени сходен с автономным индивидом, чтобы искать личное удовлетворение в проявлении своей индивидуальности, но не настолько похож на него, чтобы получать такое удовлетворение как- либо иначе, чем командуя другими. Он любил себя недостаточно для того, чтобы стать чем-то иным, чем просто эгоистом; и то, что его последователи восприняли как подлинную заботу об их спасении, было в действительности концентрированным выражением его собственного тщеславия. Без сомнения, «массы» в Европе Нового времени имели и иных лидеров, чем этот ловкач, который всегда вел за собой с помощью лести и единственным желанием которого было обладание властью; но у них никогда не было лидера, более им соответствующего, поскольку только он никогда не побуждал их быть критичными по отношению к собственным инстинктам. Таким образом, «антииндивид» и его лидер
458


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
были двумя взаимосвязанными сторонами в единой моральной ситуации: они взаимно смягчали собственные фрустрации и удовлетворяли потребности друг друга. Однако это партнерство не было легким: движимый скорее инстинктами, чем осознанными желаниями, «массовый человек» был склонен подчиняться, но не быть лояльным к собственным лидерам. Даже относительно бедная индивидуальность лидера легко вызывала его подозрения. А ненасытная жажда власти со стороны лидера часто приводила к тому, что он порождал такие надежды у своих сторонников, которые в принципе не мог удовлетворить.
Из всех следствий появления «антииндивида» в Западной Европе два являются важнейшими. Он породил мораль, предназначенную заменить мораль индивидуализма и такое понимание института власти и форм правления, которое соответствовало его сущности.
Возникновение морали «антииндивидуализма», а именно, морали не «свободы» и «самоопределения», а «равенства» и «солидарности», конечно, не сразу легко распознаваемо, но ее наличие заметно уже в XVII в. Неясность ее истоков частично объясняется тем, что используемый ею лексикон вначале был заимствован из лексикона ушедшего в прошлое общинного порядка; и не приходится сомневаться в том, что она черпала уверенность в правоте своих исходных принципов из своего обманчивого сходства с той прошлой моралью. Но в действительности это была новая мораль, формировавшаяся в оппозиции к гегемонии индивидуальности и призывавшая к утверждению новых условий человеческого существования, и мораль эта отражала устремления «антииндивида».
Ядром этой морали было понятие «общее благо», отражающее некоторые реальные особенности бытия человека, причем это благо рассматривалось не в качестве результата сложения различных благ, признаваемых независимыми автономными индивидами, а как некая самостоятельная сущность. Любовь к «самому себе» которая в морали индивидуализма признавалась законным источником человеческой активности, была объявлена злом в морали «антииндивидуализма». Но она должна была быть заменена не любовью к «другим», или «благотворительностью», или «безвозмездной деятельностью» (что могло бы повлечь возврат к терминологии индивидуализма), а любовью к «общине».
Вокруг этого центрального ядра сформировалось созвездие дополнительных понятий, имеющих подчиненный характер. С самого начала создатели этой морали отождествили
459


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
частную собственность с индивидуальностью и соответственно связали ее устранение с созданием условий существования, которые бы благоприятствовали «массовому человеку». И далее, естественным образом, мораль «антииндивидуализма» должна была стать радикально эгалитарной: как может «массовый человек», единственной отличительной чертой которого является его сходство с подобными ему и условием спасения которого является признание других просто копиями его самого, одобрить любое отклонение от полного униформизма? Все должны быть равными и анонимными единицами в «общине». И при разработке этой морали свойства и особенности этих «единиц» неустанно исследовались. «Единица» понималась как «человек» вообще, как «товарищ», как «гражданин». Но наиболее проницательный диагноз, поставленный Прудоном, признавал ее «должником»; то, что утверждалось с помощью этого понятия, состояло не только в отрицании различий между единицами, из которых формируется «община» (все в равной мере «должники»), но и в признании того, что это долг не «другим», а самой «общине»: с момента рождения она обладает правом наследования того, в создании чего она не участвовала, и, каким бы ни был ее последующий вклад, он всегда будет меньше того, чем единица реально пользовалась: она неизбежно умирает, оставаясь несостоятельным должником.
Эта мораль «антииндивидуализма», мораль взаимной солидарности, начала формироваться в XVI в. Ее конструкторами были главным образом провидцы, смутно представлявшие свои цели и не имевшие широкой аудитории. Но важное изменение произошло, когда «антииндивид» осознал себя «массовым человеком», осознал свою силу, обусловленную численным превосходством. Признание того, что мораль «антииндивидуализма» является прежде всего моралью не узкой секты ее приверженцев, а широкого, уже сформировавшегося социального класса (класса не «бедных», а тех, кто вследствие обстоятельств или рода занятий не принимал опыта индивидуализма) и что в интересах этого класса она должна быть навязана всему человечеству, появляется впервые, безусловно, в работах Маркса и Энгельса.
Вплоть до конца XIX в. мораль «антииндивидуализма» развивалась как ответ на запросы и устремления «массового человека». Она является во многих отношениях шаткой конструкцией: глубина ее разработки никогда не была сопоставима с той, которую Гоббс, Кант или Гегель придали морали индивидуализма, и она никогда не была в состоянии успешно противостоять возврату к не соответствующим ей понятиям,
460


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
описывающим индивидуальность. Тем не менее она может рассматриваться как достаточно четкий образ «массового человека», который с ее помощью смог глубже понять себя. Но нас здесь интересуют не достоинства и недостатки этой морали, мы хотим лишь отметить, что она являлась свидетельством той силы влияния, которую приобрел «массовый человек» в Европе Нового времени за период примерно в четыре века. «Антииндивидуальность» задолго до XIX века проявила себя как одна из важнейших характеристик новоевропейской морали. И эта характеристика была достаточно очевидной для того, чтобы быть недвусмысленно признанной Сорелем, отождествленной такими писателями, как Ницше, Кьеркегор и Буркхардт, с образом нового варварства.
С самого начала (в XVI столетии) те, кто выступал от имени «антииндивида», осознали, что его двойник, «община», выражающая его устремления, предполагает наличие власти, активной в определенном смысле. Процедура применения власти, осуществления управления была отождествлена с навязыванием и поддержанием властью того, что считалось «общественным благом»; быть управляемым означало для «антииндивида», что за него делается выбор, который он сам не в состоянии осуществить. Предназначением власти оказывается в этом случае роль архитектора и опекуна не «общественного порядка» в ассоциации индивидов, занятых собственной деятельностью, но «общего блага» «общины». Правитель признавался не арбитром в конфликтных ситуациях, возникающих между индивидами, а моральным лидером и управляющим директором «общины». И такое понимание природы власти разрабатывалось в течение четырех с половиной веков, от «Утопии» Томаса Мора до фабианских обществ, от Кампанеллы до Ленина. Но лидеры, которые служили «массовому человеку», были не только теоретиками, занятыми тем, чтобы обосновать присущие ему качества в рамках определенных моральных доктрин и показать, какой тип власти и управления ему необходим; они были также людьми действия, раскрывавшими этому человеку его силу и показывавшими, каким образом институты современной демократической власти могли бы быть приспособлены к его нуждам и устремлениям. И если мы называем форму правления, порожденную устремлениями индивидуальности, «парламентским правлением», то его модификацию под влиянием «массового человека» можно назвать народным правлением. Но важно понять, что это две совершенно различные формы правления.
461


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
Формировавшийся независимый индивид с XVI в. стремился к получению новых прав, и к началу XIX в. эти права, соответствующие его сущности, были признаны в целом в Англии и других местах. «Антииндивид» наблюдал эту ситуацию и был убежден в том, что его особые обстоятельства (главным образом, его бедность) не позволяют ему в должной мере ими пользоваться. [...] То, что в действительности не позволяло ему пользоваться правами индивидуальности (которые были ему столь же доступны, как и любому другому), это не его «обстоятельства», а его существенное свойство — его «антииндивидуальность». Права индивидуальности необходимо были такими, что для «массового человека» оказывались бесполезными. И таким образом, в итоге он пришел к тому, что стал требовать прав совсем иного типа, а именно таких, которые необходимо влекли бы отказ от прав, необходимых индивидуальности. Ему требовалось право жить в таких условиях, когда ему не надо было бы совершать собственные акты выбора. Для него было бесполезным право «стремиться к счастью» — это было бы лишь бременем для него: он нуждался в праве «наслаждаться счастьем». Постигая свою собственную сущность, он отождествлял ее с Безопасностью, но не безопасностью, гарантирующей его от произвольного вмешательства в осуществление им своих предпочтений, а безопасностью, избавляющей его от необходимости делать постоянно собственный выбор и встречать превратности жизни, полагаясь на самого себя. Одним словом, он требовал права, соответствующего его сущности, права жить в условиях социальной защиты, освобождающей его от бремени «само- детерминации». [...]
Если этот подход правилен, то «народное правление» ничуть не больше напоминает «парламентское правление», чем права, характеризующие «антииндивида», напоминают права, характеризующие индивидуальность: они не взаимо- дополнигельны, но прямо противоположны друг другу. Тем не менее то, что я называю «народным правлением», не есть конкретно устанавливаемый и практикуемый способ правления. Это скорее установка на введение таких модификаций в «парламентское правление», которые приспособили бы его к запросам и надеждам «массового человека».
Эта установка проявилась в принятии ряда специфических и менее специфических действий и процедур, касающихся власти. Первым важным делом было введение всеобщего избирательного права для совершеннолетних. Сила «массового человека» заключена в его численности, и эта сила
462


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
должна была поддержать власть путем «голосования». Во- вторых, потребовалось изменить тип парламентского депутата: он должен был стать не независимым индивидом, а обладателем мандата, задача которого — способствовать таким изменениям условий социальной жизни, которых требовал «массовый человек». [...]
Ассамблея, сформированная на основе всеобщего избирательного права для совершеннолетних, состоящая из делегатов с императивным мандатом, и дополненная процедурой плебисцита, стала, таким образом, дополнением «массового человека». Она дала ему именно то, что он желал: иллюзию выбора без его реальности, право выбора без бремени его осуществления. Ведь с всеобщим голосованием появились массовые политические партии современного типа, состоящие не из независимых индивидов, а из «антииндивидов». [...]
Так этими и другими конституционными процедурами, а также менее формальными правилами политического поведения было порождено новое искусство политики: искусство не «управления» (т. е. поиска наиболее практичных механизмов регулирования противоречий между «индивидами») и даже не обеспечения поддержки большинства индивидов в «парламентской» ассамблее, а знания того, какое предложение соберет максимальное число голосов, и того, как представить его исходящим от «народа»; или, говоря современным языком, искусство «лидерства». Более того, заранее известно, что позволит собрать больше всего голосов: сущность «массового человека» такова, что его привлечет только предложение освободить его от бремени осуществления собственного выбора, предложение «спасения». И каждый, кто это предлагает, может смело требовать неограниченной власти: он ее получит.
«Массовый человек», как я его понимаю, характеризуется, следовательно, своими существенными чертами, а не численностью. Он обладает столь слабой индивидуальностью, что когда сталкивается с сильной индивидуальностью, то восстает и обращается к «антииндивидуальности». Он породил соответствующую ему мораль, понимание власти и формы правления, необходимые для него модификации «парламентского правления». Он не обязательно «беден» и не обязательно завидует «богатым»; он не обязательно «необразован», часто он принадлежит к так называемой интеллигенции; он относится к классу, не совпадающему в точности ни с одним другим классом. Его характеризует в первую очередь моральная, а не интеллектуальная не¬
463


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
адекватность. Он хочет «спасения», а в итоге удовлетворяется тем, что его освобождают от бремени собственного выбора. Он опасен не в силу своих взглядов и осознанных желаний, которых у него нет, а вследствие своей готовности подчиняться. Он желает наделить власть такими возможностями и полномочиями, которых она никогда не имела; он совершенно не способен различать «правителя» и «лидера». Таким образом, его склонность к тому, чтобы быть «антииндивидом», в определенной степени имеется в каждом европейце, но в «массовом человеке» она является доминирующей.
Из многих следствий, вытекающих из предложенного анализа проблемы, наиболее важным является возможность избавиться от наиболее коварных из наших нынешних политических заблуждений. Неоднократно утверждалось, и обычно этому верили, что событием важнейшего значения в истории современной Европы был «приход масс к полноте политической власти». Однако то, что подобное событие не имело места, очевидно, если учесть, какие последствия оно бы повлекло. [...]
Мир, в котором «массовый человек» обладал бы всей «полнотой социальной власти», был бы миром, где деятельность управления понималась бы исключительно как навязывание единообразных условий человеческого существования. В этом мире «народное правление» полностью заменило бы «парламентское правление» и «гражданские» права индивидуальности были бы заменены «социальными» правами антииндивидуальности, однако нет признаков того, что мы живем в таком мире. [...]
Мощное наступление «массового человека» пошатнуло, но не разрушило моральный престиж индивидуальности; даже «антииндивид», чье спасение — в бегстве от индивидуальности, не смог избавиться от нее. Желание «масс» пользоваться плодами развития индивидуальности смягчило их деструктивный напор. И отвращение «массового человека» к «счастью самоопределения» легко растворяется в жалости к самому себе. Во всех важнейших проявлениях независимый индивид продолжает оставаться реальностью, а «ангиинди- вид» только его тенью.
Перевод сделан по: Oakeshott М. The Masses in Representative Democracy// Freedom and Serfdom. Ed. A. Hundt. Dordrecht, 1961.
464


ОУКЕШОТТ МАЙКЛ
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Oakeshott М. Experience and its Modes. Cambridge, 1933; Idem. The Social and Political Doctrines of Contemporary Europe. Cambridge, 1939; Idem. On Human Conduct. Oxford, 1975; Idem. Rationalism in Politics and Other Essays. London; New York, 1981; Idem. On History and Other Essays. Totowa (N. Y.), 1983; Idem. Morality and Politics in Modern Europe: the Harvard lectures. New Haven; London, 1993.


Поппер Карл Раймунд
( 1902 — 1994) — один из крупнейших философов XX в., логик и методолог науки, автор ряда трудов по социальной философии и философии истории. В 1918— 1924 гг. учился в Венском университете, получил диплом преподавателя математики и физики. Накануне аншлюса Австрии эмигрировал в Новую Зеландию, а затем в Англию (профессор кафедры философии, логики и научной методологии в Лондонской школе экономики и политических наук, профессор Лондонского университета). Будучи близок к направлению логического позитивизма, критически переосмыслил ряд его положений. Поставив под сомнение принцип верифицируемости как критерий подлинности высказываний в науке, Поппер предложил в качестве такого критерия принцип фальсифицируемости (принципиальной опровергаемое™) любого утверждения науки. Один из основателей критического реализма. Как социальный философ, выступал против принципиального противопоставления естественных и общественных наук, против абсолютизации детерминизма как метода социальных наук, против теории о том, что существуют объективные всеобщие законы исторического процесса, на которых могло бы основываться научное предвидение, дающее однозначные решения. Один из главных объектов его критики — теория исторического материализма. Поппер обвиняет Маркса в экономическом детерминизме, в односторонности и историческом фатализме. Человек, по его мнению, всегда выбирает из имеющихся альтернатив, и поэтому взгляды на то, что будущее жестоко детерминировано и его можно предвидеть, относятся к области пророчеств, а не науки. Всемирную известность приобрели книги Поппера «Открытое общество и его враги» (1945) и «Нищета историци- зма» (1944). Его деление социальных систем на «открытые» и «закрытые» получило широкое распространение в политологии. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
466


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО И ЕГО ВРАГИ
Правовая, или юридическо-политическая, система — система правовых институтов, созданная государством и навязанная им обществу, — должна, согласно представлениям Маркса, рассматриваться как одна из надстроек, возникших над существующими производительными силами экономической системы и выражающих эти силы. Маркс говорит в связи с этим о «юридической и политической надстройке». Это, конечно, не единственная форма, в которой экономическая, или материальная, действительность и соответствующие ей отношения между классами проявляются в мире идеологии и идей. Другим примером такой надстройки может служить, по Марксу, господствующая система морали. Она в противоположность правовой системе не навязана государственной властью, а санкционирована идеологией, созданной и контролируемой правящим классом. Различие между этими формами надстройки, грубо говоря, есть различие между убеждением и принуждением (как сказал бы Платон), а именно государство, т. е. его правовая и политическая система, использует принуждение. У Энгельса государство есть не что иное, как «особая сила для подавления», для принуждения управляемых управляющими. «Политическая власть в собственном смысле слова, — говорится в «Манифесте Коммунистической партии», — это организованное насилие одного класса для подавления другого». Аналогичное описание роли государства дается и Лениным: «По Марксу, государство есть орган классового господства, орган угнетения одного класса другим, есть создание «порядка», который узаконивает и упрочивает это угнетение...» Короче говоря, государство является только частью механизма, при помощи которого правящий класс ведет свою борьбу.
Прежде чем перейти к следствиям такого понимания государства, следует отметить, что в нем выражаются частично институционалистские, а частично эссенциалистские элементы теории государства. Это понимание носит институционалистский характер в той мере, в какой Маркс пытался установить, какие практические функции выполняют правовые институты в жизни общества. Однако оно является и эс- сенциалистским, поскольку Маркс вообще не исследовал разнообразия целей, которые он сам считал желательными. Вместо выдвижения требований или предложений-проектов
467


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
по поводу функций, которые, по его ожиданиям, должны выполнять государство, правовые институты и правительство, Маркс спрашивал: «Что такое государство?» Иначе говоря, он пытался раскрыть сущностную функцию правовых институтов. Ранее было уже показано, что на такой типично эссенциалистский вопрос нельзя ответить удовлетворительным образом. И тем не менее этот вопрос, без сомнения, хорошо согласуется с предложенным Марксом эссенциалистским и метафизическим подходом, в соответствии с которым область идей и норм интерпретируется как проявление экономической реальности.
Каковы же следствия такой теории государства? Наиболее важным следствием является то, что вся политика, все правовые и политические институты, равно как и вся политическая борьба, не имеют первостепенного значения в жизни общества. Политика на самом деле бессильна. Она никогда не может коренным образом изменить экономическую реальность. Главная, если не единственная, задача любой просвещенной политической деятельности состоит в наблюдении за тем, чтобы изменения в юридичесКо-политической сфере шли в ногу с изменениями в социальной реальности, т. е. в средствах производства и отношениях между классами. Поэтому тех трудностей, которые должны возникнуть, если политика плетется позади реальных экономических событий, согласно Марксу, можно избежать. Говоря другими словами, политическая деятельность либо носит поверхностный характер, она не обусловлена более глубокой реальностью социальной системы и в этом случае обречена на легковесность и никогда не сможет оказать угнетенным и эксплуатируемым реальную помощь, либо она выражает изменения в экономическом базисе и классовой ситуации и в этом случае приобретает характер извержения вулкана, настоящей революции. Такую революцию можно предвидеть, поскольку она возникает из социальной системы, и первоначальную жестокость позже можно смягчить, если не сопротивляться ее вулканической мощи, но революцию нельзя ни вызвать, ни подавить политическим действием.
Эти следствия еще раз демонстрируют нам единство Марксовой историцистской системы мышления. Однако если учесть, что немногие направления мысли сделали для возбуждения интереса к политической деятельности столько, сколько сделал марксизм, то Марксова теория фундаментального бессилия политики представляется несколько парадоксальной. (Марксисты, правда, могли бы ответить на это замечание, выдвинув два следующих аргумента. Первый со¬
468


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
стоит в том, что в изложенной теории политическое действие все же обладает определенной функцией, так как, хотя рабочая партия и не может своими действиями улучшить судьбу эксплуатируемых масс, ее борьба пробуждает классовое сознание и тем самым готовит массы к революции. Это аргумент радикального крыла марксистов. Другой аргумент, принадлежащий умеренному крылу, заключается в том, что в некоторые исторические периоды, а именно когда силы двух противостоящих классов находятся в приблизительном равновесии, политические действия могут приносить непосредственную пользу. В такие периоды политические усилия и политическая энергия могут стать решающими факторами достижения важных улучшений в жизни рабочих. Очевидно, что сторонники второго аргумента жертвуют некоторыми фундаментальными положениями Марксовой теории, но не осознают этого и, следовательно, не доходят до существа дела.)
Стоит заметить, что, согласно марксистской теории, рабочая партия, так сказать, застрахована от совершения сколько-нибудь значительных политических ошибок до тех пор, пока она продолжает играть предназначенную ей роль и энергично отстаивает требования рабочих. Дело в том, что никакие политические ошибки не могут серьезно повлиять на объективную классовую ситуацию и тем более на экономическую действительность, от которой в конечном счете зависит все в общественной жизни.
Другое важное следствие этой теории состоит в том, что в принципе все — даже демократические — правительства являются диктатурами правящего класса по отношению к управляемым. [...] «Современная государственная власть,— говорится в «Манифесте Коммунистической партии», — это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии». Согласно этой теории, то, что мы называем демократией, есть не что иное, как форма классовой диктатуры, которая оказывается наиболее удобной в соответствующих исторических условиях. (Эта доктрина не очень хорошо согласуется с теорией равновесия классов, проповедуемой упомянутым ранее умеренным крылом марксистов.) Аналогично тому, как государство при капитализме есть диктатура буржуазии, так и после грядущей социальной революции оно будет диктатурой пролетариата. Однако это пролетарское государство, по Марксу, должно утратить свои функции, как только прекратится сопротивление буржуазии. Дело в том, что пролетарская революция ведет к одноклассовому и, следовательно, бесклассовому обществу, в котором уже не может
469


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
быть классовой диктатуры. Таким образом, лишенное всех функций, государство должно исчезнуть. «Оно отмирает»,— говорил Энгельс.
[...] Я очень далек от того, чтобы защищать Марксову теорию государства. Его теория бессилия всякой политики, и в частности его точка зрения на демократию, представляется мне не просто ошибкой, а фатальной ошибкой. Однако следует признать, что за его изобретательными и вместе с тем жестокими теориями стоял социальный опыт жестокости и подавления. И хотя Марксу, по моему мнению, так и не удалось понять будущее, которое он страстно стремился предвидеть, я считаю, что даже его ошибочные теории свидетельствуют о его глубоком социологическом анализе социальных условий того времени, его глубочайшем гуманизме и чувстве справедливости.
Марксова теория государства, несмотря на ее абстрактный и философский характер, безусловно, представляет собой интерпретацию того исторического периода, в котором он жил. Частью этой теории является вполне обоснованный взгляд, согласно которому так называемая промышленная революция первоначально развивалась как революция главным образом в «материальных средствах производства», т. е. в сфере машинного производства. Впоследствии это привело к преобразованию классовой структуры общества и к возникновению новой социальной системы. Что же касается политических революций и других преобразований правовой системы, то они происходят только на следующем этапе социального развития. Хотя эта Марксова интерпретация «подъема капитализма» подверглась сомнению со стороны историков, которые смогли вскрыть ее глубокие идеологические основы (что, конечно, представляло собой серьезный аргумент против этой теории, но нельзя сказать, что Маркс совсем этого не осознавал), вряд ли можно сомневаться в ценности этой марксистской концепции как первого приближения к описанию капиталистического общества. Тем самым Маркс оказал большую помощь своим последователям в этой области. [...]
Марксизм претендует на нечто большее, чем просто быть наукой, делает нечто большее, чем исторические пророчества. Он претендует на то, чтобы быть основой практической политической деятельности. Он критикует существующее капиталистическое общество и утверждает, что может указать путь к лучшему миру. Однако, согласно собственной теории Маркса, мы не можем произвольно изменить экономическую реальность, например при помощи реформ. Поли¬
470


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
тика может разве что «сократить и облегчить родовые муки». Это, по моему мнению, крайне бедная политическая программа, потому что политической власти она придает третьестепенное значение в иерархии различных видов власти. Действительно, по Марксу, реальную власть в обществе имеет развитие техники, следующая по важности ступень власти — это система экономических классовых отношений и на последнем месте оказывается политика.
Позиция, к которой мы пришли в результате нашего анализа, означает прямо противоположный взгляд на вещи. Согласно такой оппозиции, политическая власть имеет фундаментальный характер. Политическая власть с этой точки зрения может контролировать экономическую мощь. Это приводит к громадному расширению области политической деятельности. Мы можем, к примеру, разработать рациональную политическую программу для защиты экономически слабых. Мы можем создать законы, ограничивающие эксплуатацию. Мы можем ограничить рабочий день, но можем сделать и гораздо больше. При помощи закона мы можем застраховать рабочих (или, еще лучше, всех граждан) на случаи потери трудоспособности, безработицы и старости. В результате окажутся невозможными такие формы эксплуатации, которые основываются на беспомощном экономическом положении рабочего, который вынужден согласиться на все, чтобы избежать голодной смерти. И когда мы будем способны при помощи закона гарантировать средства к существованию всем, кто желает работать, а причин, по которым мы не могли бы это сделать, не существует, то защита свободы гражданина от экономического страха и экономического шантажа будет практически полной. С этой точки зрения политическая власть является ключом к экономической защите. Политическая власть и присущие ей способы контроля — это самое главное в жизни общества. Нельзя допускать, чтобы экономическая власть доминировала над политической властью. Если же так происходит, то с экономической властью следует бороться и ставить ее под контроль политической власти.
Опираясь на изложенную точку зрения, мы можем сказать, что недооценка Марксом роли политической власти означает не только то, что он не уделил должного внимания разработке теории очень важного потенциального средства улучшения положения экономически слабых, но и что он не осознал величайшей потенциальной опасности, грозящей человеческой свободе. Его наивный взгляд, согласно которому в бесклассовом обществе государственная власть утратит
471


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
свои функции и «отомрет», ясно показывает, что он никогда не понимал ни парадокса свободы, ни той функции, которую государственная власть может и должна выполнять, служа свободе и человечеству. (И все же этот взгляд Маркса свидетельствует о том, что он был в конечном счете индивидуалистом, несмотря на его коллективистскую апелляцию к классовому сознанию.)
Таким образом, марксистский взгляд аналогичен либеральному убеждению, что все, в чем мы нуждаемся, — это «равенство возможностей». Мы безусловно нуждаемся в таком равенстве, хотя оно и не защищает тех, кто менее одарен, менее безжалостен или менее удачлив, от превращения в объекты эксплуатации со стороны тех, кто более одарен, более безжалостен или более удачлив.
Опираясь на то, что нам удалось осознать в ходе нашего анализа, мы теперь можем сказать: то, что марксисты пренебрежительно именуют «чисто формальной свободой», на самом деле есть базис всех остальных сторон социальной системы. Эта «чисто формальная свобода», т. е. демократия, или право народа оценивать и отстранять свое правительство, представляет собой единственный известный нам механизм, с помощью которого мы можем пытаться защитить себя против злоупотребления политической силой. Демократия — это контроль за правителями со стороны управляемых. И поскольку, как мы установили, политическая власть может и должна контролировать экономическую власть, политическая демократия оказывается единственным средством контроля за экономической властью со стороны управляемых. При отсутствии демократического контроля у правительства не будет ни малейшей причины, почему бы ему не использовать свою политическую и экономическую власть в целях, весьма далеких от защиты свободы своих граждан.
[...] Марксисты действительно просмотрели фундаментальную роль «формальной свободы». Они считают, что формальной демократии недостаточно, и хотели бы дополнить ее тем, что они обычно называют экономической демократией. Это двусмысленная и совершенно пустая фраза, которая затемняет тот факт, что, «чисто формальная свобода» является единственной гарантией демократической экономической политики.
Маркс открыл значение экономической власти, и вполне понятно, что он преувеличил ее значение. И он сам, и марксисты видят власть экономики буквально везде. Их аргумент звучит так: кто обладает деньгами, тот обладает свободой, поскольку при необходимости он может купить
472


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
оружие и даже гангстеров. Однако это обоюдоострый аргумент. Фактически он содержит признание, что человек, обладающий оружием, обладает и властью. И если тот, у кого есть оружие, осознает это, то в скором времени у него будут и оружие, и деньги. Аргумент Маркса до некоторой степени применим к не ограниченному, или не регулируемому, законодательно капитализму. Действительно, правление, которое создает институты контроля за оружием и преступностью, но не за властью денег, вполне может попасть под влияние последних. В таком государстве может править бесконтрольный гангстеризм богатых. Однако я думаю, что сам Маркс первым признал бы, что это верно не для всех государств. В истории бывали времена, когда, к примеру, всякая эксплуатация была грабежом, непосредственно основанным на власти военной силы. И сегодня немногие поддержат наивный взгляд, согласно которому «прогресс истории» раз и навсегда положил конец этому прямому способу эксплуатации людей. Сторонники такого взгляда ошибочно полагают, что, поскольку формальная свобода однажды была завоевана, для нас уже невозможно вновь подпасть под власть таких примитивных форм эксплуатации. [...]
Догму, согласно которой экономическая власть является корнем всех зол, следует опровергнуть. Ее место должно занять понимание опасностей, исходящих от любой формы бесконтрольной власти. Деньги как таковые не особенно опасны. Они становятся опасными, только если на них можно купить власть непосредственно или путем порабощения экономически слабых, которые должны продавать себя, чтобы жить.
[...] Конечно, на практике марксисты никогда полностью не полагались на доктрину бессилия политической власти. В той мере, в какой они имели возможность действовать или планировать свою деятельность, они обычно, подобно всем остальным, предполагали, что политическую власть можно использовать для контроля за экономической властью. Однако их планы и действия никогда не основывались ни на явном отказе от их первоначальной теории бессилия политической власти, ни на каком-то тщательно разработанном взгляде на самую фундаментальную проблему всякой политики, а именно проблему контроля за контролерами, за опасной концентрацией власти в государстве. Марксисты так и не осознали всего значения демократии как единственного хорошо известного средства осуществления такого контроля.
Как следствие, марксисты не смогли понять опасности, таящейся в политике, ведущей к возрастанию власти
473


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
государства. Более или менее бессознательно отказавшись от доктрины бессилия политики, они сохранили взгляд, согласно которому проблема государственной власти не является важной. Власть плоха, по их мнению, только потому, что находится в руках буржуазии. Оставаясь приверженцами своей формулы диктатуры пролетариата, марксисты так и не поняли, что всякая власть — политическая не в меньшей мере, чем экономическая, — опасна. Действительно, марксисты не смогли осознать принципа [...] согласно которому всякая широкомасштабная политика должна быть институциональной, а не личностной. И когда они шумно требуют расширения полномочий государственной власти (в противоположность Марксову взгляду на государство), они не принимают во внимание то, что дурные личности могут завладеть этой более широкой властью. Отчасти именно это является причиной, по которой — как только марксисты все же приступали к рассмотрению вопроса о вмешательстве государства — они планировали предоставить государству практически беспредельную власть в области экономики. Они сохранили Марксово холистское и утопическое убеждение, согласно которому только совершенно новая «социальная система» может улучшить существующее положение вещей.
Я дал критику этого утопического и романтического подхода к социальной инженерии [...] но хочу добавить, что экономическое вмешательство, даже предлагаемые нами постепенные, поэтапные методы социальной инженерии могут привести к бесконтрольному возрастанию власти государства. Интервенционизм, следовательно, крайне опасен. Это, конечно, не является решающим аргументом против него, поскольку государственная власть всегда была и останется опасным, но неизбежным злом. Однако надо помнить следующее важное предостережение: если мы ослабим нашу бдительность и если, предоставляя государству больше власти через интервенционистское «планирование», не будем одновременно усиливать наши демократические институты, то можем потерять свободу. А если свобода будет потеряна, то будет потеряно и все остальное, включая и «планирование». Действительно, с какой стати планы, касающиеся благосостояния людей, должны выполняться, если люди не обладают властью, чтобы обеспечить это? Только свобода может сделать безопасность надежной.
Таким образом, мы видим, что существует не только парадокс свободы, но и парадокс государственного планирования. Если мы планируем слишком много, т. е. отдаем
474


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
слишком большую власть государству, то свобода будет потеряна, и это поставит крест и на самом планировании.
Высказанные соображения возвращают нас к нашему призыву к постепенным, поэтапным методам социальной инженерии в противоположность утопическим или холист- ским методам, а также к нашему требованию, согласно которому следует планировать меры для борьбы против конкретного зла, а не для установления некоторого идеального добра. Государственное вмешательство должно быть ограничено в той степени, которая в действительности необходима для защиты свободы.
Вместе с тем недостаточно сказать, что предлагаемые нами решения должны быть минимальными, что нам следует быть бдительными и что мы не должны отдавать больше власти государству, чем это необходимо для защиты свободы. Такие требования скорее всего только ставят проблемы, чем показывают пути их решения. Вполне возможно, что решений таких проблем вообще не существует. Действительно, приобретение новой экономической власти государством — чья сила в сравнении с силами его граждан всегда опасно велика — может сделать сопротивление ей бесполезным. Ведь до сих пор еще никто не доказал, что свободу можно сохранить, и не показал, как ее можно сохранить.
[...] Мы провели важное различение между личностями (лицами) и институтами. Мы отмечали, что, хотя сегодняшние политические проблемы часто могут требовать личных решений, вся долгосрочная политика — особенно всякая демократическая долгосрочная политика — должна разрабатываться в рамках безличных институтов. В частности, проблема контроля за правителями и проверки их власти является главным образом институциональной проблемой — проблемой проектирования институтов для контроля за тем, чтобы плохие правители не делали слишком много вреда.
Аналогичные соображения применимы и к проблеме контроля за экономической властью государства. Мы должны защищаться от лиц и от их произвола. Институты одного типа могут предоставлять безграничную власть тому или иному лицу, но институты другого типа могут отнимать ее у этого лица. [...]
Таким образом, мы подошли к различению двух совершенно разных методов, посредством которых может происходить экономическое вмешательство государства. Первый — это метод проектирования «правовой структуры» протекционистских институтов (примером могут быть
475


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
законы, ограничивающие власть собственников животных и собственников земли). Второй — это метод предоставления на некоторое время органам государства свободы действовать — в определенных пределах, — как они считают нужным для достижения целей, поставленных правителями. Мы можем назвать первую процедуру «институциональным» или «косвенным» вмешательством, а вторую — «личным» или «прямым» вмешательством. (Конечно, существуют и промежуточные случаи.)
С точки зрения демократического управления нет никакого сомнения в том, какой из этих методов предпочтительнее. Политика любого демократического вмешательства, очевидно, заключается в использовании второго метода тех случаях, в которых первый метод неприменим. (Такие случаи бывают. Классический пример — это бюджет, т. е. выражение свободы действий министра финансов и его понимания того, что является беспристрастным и справедливым. И вполне возможно, хотя весьма нежелательно, что меры по смягчению негативных последствий цикличности экономического развития могут иметь такой характер.) [...]
Первый метод может быть охарактеризован как рациональный, второй — как иррациональный — не только в указанном смысле, но также в совершенно другом, и очень важном, смысле. Отдельный гражданин может познать и понять правовую структуру, которая должна быть спроектирована таким образом, чтобы быть ему понятной. Она вносит фактор уверенности и безопасности в общественную жизнь. Когда эта структура изменяется, то в течение переходного периода должны быть предусмотрены гарантии для тех индивидуумов, которые построили свои планы в расчете на ее неизменность.
В противоположность этому метод личного вмешательства с необходимостью вносит в социальную жизнь постоянно растущий элемент непредсказуемости и тем самым развивает чувство иррациональности и небезопасности социальной жизни. Использование дискреционной власти, как только оно начинает широко практиковаться, имеет тенденцию к быстрому росту, так как необходимы корректировки властных решений, а корректировки дискреционных краткосрочных решений вряд ли могут быть произведены при помощи институциональных средств. Эта тенденция должна в значительной степени повышать иррациональность системы, создавая у большинства людей впечатление, что за сценой истории действуют какие-то скрытые силы, и тем самым толкая людей к принятию заговорщицкой теории общества
476


ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД
со всеми ее последствиями — охотой за еретиками, национальной, социальной и классовой враждой.
Несмотря на все это, совершенно очевидное, казалось бы, предпочтение институционального метода везде, где это возможно, далеко не является общепринятым. Неспособность принять такую политику, по моему мнению, вызывается разными причинами. Одна из них состоит в том, что требуется соответствующая независимость правительства для того, чтобы приступить к долгосрочной задаче перепроектирования «правовой структуры». Однако правительства обычно кое-как сводят концы с концами и дискреционные полномочия составляют способ их жизни. (Не говоря уже о том, что правители склонны любить такие полномочия ради них самих.) Однако самая важная причина, безусловно, состоит в простом недопонимании значения различия между этими двумя методами. Так, последователям Платона, Гегеля и Маркса, например, заказан путь к его пониманию. Им никогда не понять, что старый вопрос «Кто будет правителем?» должен быть заменен более реальным вопросом: «Каким образом мы можем укротить его?»
[...] Маркс был последним из конструкторов великих холистских систем. Нам следует позаботиться, чтобы он и впредь оставался в этом качестве, и не пытаться заменить его систему другой великой системой. Однако мы не нуждаемся в холизме. Мы нуждаемся в постепенной и поэтапной социальной инженерии.
Печатается по: Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Popper К. The Open Society and its Enemies. V. 1—2. L., 1966 (русский перевод. Открытое общество и его враги. М., 1992);
Idem. The Poverty of Historicism. L., 1967 (русский перевод. Нищета историцизма. М., 1993); Он же. Логика и рост научного знания. М., 1983.


Парсонс Толкотт
(1902—1979)—один из основоположников современной социальной науки. Окончил Амхерстский колледж, затем Лондонскую школу экономики и Гейдельбергский университет, где защитил докторскую диссертацию по экономике. К началу 50-х годов Парсонс становится самым авторитетным социологом-теоретиком США. Он стоял у истоков зарождения профессиональной социологии, создания Американской социологической ассоциации, президентом которой являлся. Его основные работы — «Структура социального действия» (1937), «Социальная система» (1951), «К созданию общей теории действия» (1951), «Экономика и общество» (1956), «Теория действия и человеческое существование» (1978). Целью поиска ученого являлось построение теоретической системы, охватывающей человеческую реальность во всем ее многообразии. Он рассматривает общество как бесконечное множество взаимодействий людей, в котором присутствуют аспекты относительно устойчивого (структуры), имеющие определенные роли и значения (функции). Вводится также понятие процесса — парного к понятию структуры. Функция связывает структуру и процесс и устанавливает их значение для системы. Сама система имеет две оси ориентации: первая показывает, ориентируется система на события окружающей среды или на внутренние проблемы; вторая — реагирует система на сиюминутные потребности или долговременные интересы. Наложение одной оси на другую дает набор из четырех основных функций системы — адаптации, целедостижения, интеграции и поддержания образца (на уровне социальной системы речь идет о функциях, реализуемых в подсистемах экономической, политической, правовой и морально-идеологической). Созданный Парсонсом структурнофункциональный метод успешно используется современной политической наукой. (Текст подобран и переведен с английского Е. Г. Морозовой.)
478


ПАРСОНС толкотт
о понятии
«ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ»
Власть понимается здесь как посредник, тождественный деньгам, циркулирующий внутри того, что мы называем политической системой, но выходящий далеко за рамки последней и проникающий в три функциональные подсистемы общества (как я их себе представляю) — экономическую подсистему, подсистему интеграции и подсистему поддержания культурных образцов. Прибегнув к очень краткому описанию свойств, присущих деньгам как экономическому инструменту подобного типа, мы сможем лучше понять и специфику свойств власти.
Деньги, как утверждали классики экономической науки, одновременно представляют собой и средство обмена, и «ценностный эталон». Деньги — это символ в том смысле, что, измеряя и, следовательно, «выражая» экономическую ценность или полезность, сами они не обладают полезностью в изначальном потребительском значении слова. Деньги имеют не «потребительскую стоимость», а только «стоимость меновую», т. е. позволяют приобретать полезные вещи. Деньги служат, таким образом, для обмена предложениями о продаже или, наоборот, о покупке полезных вещей. Деньги становятся главным посредником только тогда, когда обмен не носит обязательного характера, подобно обмену дарами между некоторыми категориями родственников, или когда он не совершается на основе бартера, т. е. обмена равноценными вещами и услугами.
Восполняя нехватку прямой от себя пользы, деньги наделяют того, кто их получает, четырьмя важными степенями свободы в том, что касается участия в системе всеобщих обменов:
1) свободой тратить полученные деньги на приобретение какой-либо вещи или набора вещей из числа наличествующих на рынке и в пределах имеющихся средств;
2) свободой выбирать между многими вариантами желаемой вещи;
3) свободой выбирать время, наиболее подходящее для покупки;
4) свободой обдумывать условия покупки, которые в силу свободы выбора времени и варианта предложения человек может, смотря по обстоятельствам, принять или отвергнуть. И напротив, в случае с бартером участник торга
479


ПАРСОНС толкотт
связан тем, что его партнер имеет или желает иметь в обмен на то, что он имел, и уступит в данный момент. Вместе с получением четырех степеней свободы человек, конечно, подвергается риску, связанному с гипотетичностью предположения о том, что деньги будут приняты другими и что их ценность останется неизменной.
Первые деньги были посредником, стоявшим еще очень близко к товару, — самым известным примером этого являются драгоценные металлы, и многие до сих пор полагают, что стоимость денег «действительно» основывается на рыночной стоимости их металлической основы. На этой основе тем не менее в развитых финансовых системах была возведена сложная структура инструментов кредитования, в которой только ничтожная часть сделок действительно совершалась с использованием металлических денег — они превращаются в «резерв», приберегаемый на всякий случай, и используются главным образом для сведения международных балансов. Я подробнее остановлюсь на природе кредита в другой части статьи. Сейчас же достаточно сказать, что, как бы в некоторых случаях ни было важно наличие металлических резервов, все современные финансовые системы функционируют, опираясь преимущественно не на металл как реального посредника, а на деньги «без стоимости». Более того, принятие этих денег «без стоимости» основывается на определенном доверии, институционализированном в финансовой системе. Если бы гарантия денежных обязательств покоилась только на их конвертируемости в металлическую монету, тогда в подавляющем большинстве случаев они бы обесценились по той простой причине, что общее количество металла может покрыть лишь малую долю денег.
И наконец, деньги «хороши», т. е. функционируют как посредник, только в недрах достаточно определенной сети рыночных отношений, которая действительно достигла сегодня мирового уровня, но поддержание которой требует специальных мер обеспечения взаимоконвертируемости национальных валют. Такая система есть область виртуальных обменов, в которой деньги могут быть потрачены, но в недрах которой поддерживаются определенные условия, обеспечивающие системе защиту и управление со стороны как закона, так и ответственных властей, контролируемых законом.
Аналогичным образом понятие институционализированной системы власти прежде всего выдвигает на первый план систему отношений, в рамках которой некоторые виды обещаний и обязательств, навязанных или взятых добро¬
480


ПАРСОНС толкотт
вольно — например, в соответствии с договором, — рассматриваются как подлежащие исполнению, т. е. в нормативно установленных условиях уполномоченные деятели могут потребовать их выполнения. Кроме того, во всех установленных случаях отказа или попыток отказа от повиновения, посредством чего деятель пробует уклониться от своих обязательств, их «заставят уважать», угрожая ему реальным применением ситуационно-негативных санкций, выполняющих в одном случае функцию устрашения, в другом — наказания. Именно события в случае с деятелем, о котором идет речь, намеренно изменяют (или угрожают изменить) ситуацию ему во вред, каково бы ни было конкретное содержание этих изменений.
Власть, таким образом, является реализацией обобщенной способности, состоящей в том, чтобы добиваться от членов коллектива выполнения их обязательств, легитимизированных значимостью последних для целей коллектива, и допускающей возможность принуждения строптивых посредством применения к ним негативных санкций, кем бы ни являлись действующие лица этой операции.
Читатель заметил, что для определения власти я употребил понятия «обобщение» и «легитимация». Добиться обладания полезным предметом, выменяв его на другой предмет, не означает совершить денежную сделку. Таким же образом из моего определения следует, что добиться удовлетворения своего желания, определено оно как обязательство объекта или нет, посредством простой угрозы со стороны превосходящей силы не составляет акта властвования. Я хорошо знаю, что большинство представителей политической науки выбрали бы другое определение и увидели бы здесь пример властвования (соответствующий, например, определению Даля !), но я намерен придерживаться собственного определения и изучать вытекающие из него следствия. Способность обеспечивать удовлетворение желания должна быть обобщенной, чтобы можно было называть ее властью в том смысле, который я придаю этому термину, а не быть только функцией отдельного применения санкции, которую в состоянии наложить одно лицо*; и, наконец, использованный посредник должен быть «символическим». На второе место среди свойств власти я поставил легитимацию. Это с необходимостью вытекает из моего понимания власти как
* Имеется некий элемент обобщенности в физической силе, рассматриваемой как негативная санкция, что придает ей особое значение в системах власти [...]
16 Заказ № 3534
481


ПАРСОНС толкотт
«символической», которая, будучи обмененной на что-нибудь действительно значимое для эффективности сообщества, а именно на повиновение, не оставляет приобретателю выгоды, т. е. лицу, выполнившему обязательство, «никакой ощутимой ценности». Это значит, что ему не остается ничего другого, кроме совокупности антиципаций, а именно: при других условиях и в других случаях он может напомнить об определенных обязательствах со стороны иных сообществ. В системах власти легитимация является, таким образом, фактором, аналогичным доверию при взаимном согласии на принятие денежной единицы и ее стабильности в финансовых системах.
Оба критерия объединены тем, что если легитимность обладания и использования власти подвергается сомнению, то это ведет к использованию все более сильных средств, способствующих достижению повиновения. Эти средства должны быть все более и более эффективными «внутренне» и, следовательно, лучше приспособленными к особым ситуациям объектов исходя из их недостаточно общего характера. Кроме того, в той мере, в какой эти средства являются внутренне эффективными, легитимность постепенно становится все менее важным фактором их эффективности; в конце этого развития находится применение — вначале различных видов принуждения, затем силы как самого по сути своей эффективного из всех средств принуждения.
[...] Теперь мы в состоянии затронуть последнюю из тех важных проблем, которые было решено разобрать в рамках настоящей статьи и которая состоит в том, чтобы выяснить, является ли власть задачей с нулевой суммой в том смысле, что в системе всякое приращение власти единицей А является действенной причиной утраты соответствующего количества власти другими единицами — Б, В, Г... Сравнение с деньгами, на котором мы настаивали с самого начала, могло бы помочь в поисках ответа, который при некоторых обстоятельствах будет явно утвердительным, но ни в коем случае не будет таковым при любых обстоятельствах.
Случай с деньгами ясен: при разработке бюджета, призванного распределить имеющийся доход, всякое выделение средств по какой-то одной статье должно осуществляться за счет других статей. Вопрос в том, чтобы выяснить, действуют ли подобные ограничения в экономике, понимаемой как глобальная система. В течение долгого времени многим экономистам так и казалось; и это был самый серьезный недостаток прежней «количественной теории денег». Самой явной политической аналогией здесь является распределение
482


ПАРСОНС толкотт
власти в рамках обособленного сообщества. Вполне очевидно, что если А, который ранее занимал положение, сопряженное с реальной властью, перемещен рангом ниже и на его месте теперь находится Б, то А утрачивает власть, а Б ее получает, причем общая сумма власти в системе остается неизменной. Многие теоретики, в том числе Г. Ласуэлл и Ч. Райт Миллс, полагали, что это правило является одинаково справедливым для всей совокупности политических систем.
Самым очевидным и серьезным фактом, разбившим теорию нулевой суммы, было учреждение кредита коммерческими банками. Случай этот настолько важен в качестве демонстрационной модели, что требует краткого разъяснения. Когда вкладчики вкладывают свои деньги в банк, они не только помещают их в надежное место, но и передают в распоряжение банка, который может дать их в долг. Поступая так, депозиторы ни в коей мере не теряют права собственности на свои деньги. Вклады возвращаются в полном размере по заявлению вкладчика, причем единственные общепринятые ограничения здесь определяются режимом работы банка. Банк все же использует часть вкладов для предоставления кредита под проценты, в силу чего он не только передает в распоряжение заемщика энную сумму денег, но и принимает в большинстве случаев обязательство требовать возврата займа только в полном соответствии с заключенным договором, который в целом оставляет за заемщиком свободу действий, ничем не нарушаемую в течение условленного срока, или обязывает его произвести обговоренные заранее выплаты ввиду амортизаций займа. Другими словами, одни и те же деньги начинают выполнять «двойную функцию»: они рассматриваются как собственность и депозиторами, хранящими документы на вклады, и банкиром, получившим право одалживать эти деньги, как «свои собственные». Таким образом, происходит возрастание суммы денег в обороте, измеряемое количеством текущих займов по отношению к объему бессрочных вкладов *.
[...] Таким же образом попытаемся теперь провести точный анализ систем власти. Мое предположение состоит в том, что существует круговое движение между политической сферой и экономикой; суть его в обмене фактора
* Интерпретируется ли этот факт как явное прибавление к массе, находящейся в обращении, или как увеличение скорости оборота массы «медленных» вкладов, не имеет значения, ибо экономические последствия этого одни и те же.
16*
483


ПАРСОНС толкотт
политической эффективности — в данном случае участия в контроле над продуктивностью экономики — на экономический результат, состоящий в контроле над ресурсами, способном, например, принять форму инвестиционного займа. Это круговое движение регулируется посредством власти в том смысле, что фактор, представленный подлежащими исполнению обязательствами, в частности обязательством оказания услуг, с лихвой уравновешивает результат, представленный открывшимися для эффективного действия возможностями.
Мое предположение состоит в том, что одно из условий стабильности этой системы циркуляции состоит в равновесии факторов и результатов властвования с той и с другой стороны. Это — иной способ сказать, что данное условие стабильности в том, что касается власти, формулируется идеальным образом как система с нулевой суммой, хотя то же самое неверно, по причине инвестиционного процесса, для вовлеченных в оборот денежных средств. Система кругового обращения, присущая политической сфере, понимается тогда как место привычной мобилизации ожиданий относительно их исполнения; эга мобилизация может осуществляться двумя способами: либо мы напоминаем об обстоятельствах, которые вытекают из прежних договоренностей, являющихся в некоторых случаях, как, например, в вопросе о гражданстве, правоустанавливающими; либо мы берем на себя в установленных пределах новые обязательства, заменяющие старые, уже выполненные. Равновесие характеризует, конечно, всю систему, а не отдельные ее части. [...]
Существует ли политический эквивалент банковской системы — средство, которое пробило бы брешь в круговом обороте власти, позволив внести весомые добавки к тому количеству власти, которое содержится в системе? Смысл моих рассуждений в доказательстве того, что такое средство существует и что его источник находится в системе поддержки, т. е. в зоне обменов между властью и влиянием на нее, между политической системой и системой интеграции.
Прежде всего я предполагаю, и это особенно наглядно в случае с демократическими избирательными системами, что политическая поддержка должна рассматриваться как обобщенная уступка власти, ставящая в случае победы на выборах избранных лидеров в положение, аналогичное положению банкира. «Вклады» власти, сделанные избирателями, могут быть отозваны — если не тотчас, то хотя бы на следующих выборах и на условии, аналогичном режиму работы банка. В некоторых случаях выборы связаны с условиями,
484


ПАРСОНС толкотт
сопоставимыми с бартером, точнее говоря, с ожиданием выполнения некоторых конкретных требований, отстаиваемых стратегически мыслящими избирателями, и ими одними. Но особенно важно, что в системе, которая является плюралистической с точки зрения не только состава сил, осуществляющих политическую поддержку, но и проблем, подлежащих разрешению, такие лидеры получают свободу действия для принятия различных, обязательных для исполнения решений, затрагивая в этом случае и другие группы общества, а не только те, чей «интерес» был удовлетворен непосредственным образом. Эту свободу можно представить как ограниченную круговым потоком: другими словами, можно сказать, что фактор власти, проходящий по каналу политической поддержки, будет самым точным образом уравновешен его результатом — политическими решениями в интересах тех групп, которые их специально требовали.
Существует все же другая составляющая свободы избранных лидеров, которая и является здесь решающей. Это свобода использовать влияние — например, благодаря престижу должности, не совпадающему с объемом причитающейся ей власти,— чтобы предпринять новые попытки «уравнять» власть и влияние. Это использование влияния для увеличения общего предложения власти. Как это можно себе представить?
Важно то, что связь между средствами, используемыми для позитивных и негативных санкций, есть инверсия случая с созданием банковского кредита. Там речь действительно шла об использовании власти, конкретизированной в обязательности исполнения кредитных соглашений, которая и позволяла «почувствовать разницу». Здесь же речь идет о способности выборочного осуществления влияния посредством убеждения. Похоже, что этот процесс выполняет свою роль посредством функции управления, которая — с помощью отношений, поддерживаемых с различными аспектами структуры электорального корпуса сообщества,— порождает и структурирует новый «спрос» в смысле специфического спроса на решения.
Тогда можно сказать, что подобный спрос — применительно к тем, кто принимает решения, — оправдывает растущее производство власти, что стало возможным именно из-за обобщенного характера мандата политической поддержки; поскольку этот макдат выдан не на основе бартера, т. е. в обмен на конкретные решения, но вследствие того «уравнения» власти и влияния, которое установилось посредством выборов, он является средством осуществления, в рамках
485


ПАРСОНС толкотт
конституции, того, что на правительственном уровне кажется наиболее соответствующим «всеобщему интересу». В этом случае руководителей можно сравнить с банкирами или «брокерами», которые могут мобилизовать обязательства своих избирателей таким образом, что совокупность обязательств, взятых всем сообществом, увеличивается. Это возрастание должно все же быть оправданным мобилизацией влияния: нужно, чтобы оно одновременно воспринималось как соответствующее действующим нормам и применимое к ситуациям, «требующим» действия на уровне коллективных обязательств.
Критической для оправдания проблемой является в определенном смысле проблема консенсуса, его воздействия на тот ценностный принцип, каким выступает солидарность. Критерием, соответствующим этому ценностному принципу, становится, следовательно, консенсус.
В этом случае возникает задача нахождения основы, позволяющей нарушить круговую стабильность системы власти с нулевой суммой. Решающим для этого является то, что подобное может произойти, когда сообщество и его члены готовы взять на себя новые, подлежащие исполнению обязательства за рамками и сверх тех, которые были в силе раньше. Тогда /Возникает насущная потребность оправдать подобное расширение и трансформировать «чувство» того, что необходимо что-то предпринять, в обязательство предпринять эффективное действие, содержащее при необходимости принудительные санкции. В этом процессе сильный деятель представлен избранными руководителями — в той мере, в какой к ним применима аналитически независимая характеристика позиции власти, присущей выполняемой ими функции, определяющая лидера как человека, обремененного поиском необходимого обоснования для политических программ, которые не были бы приняты в случае кругового оборота власти.
Можно предположить, что сравнение с кредитом, наряду с прочими, оказывается верным с точки зрения его временного измерения. Потребность в большей эффективности, необходимой для выполнения новых программ, составляющих добавку к общей нагрузке сообщества, влечет за собой изменения на уровне организации посредством нового сочетания производственных факторов, развития новых организмов, ангажированности персонала, выработки новых норм и даже модификации основ легитимации. Следовательно, избранные лидеры не могут считаться по закону ответственными за немедленное выполнение, и, наоборот, нужно, чтобы
486


ПАРСОНС толкотт
источники политической поддержки оказали им доверие, т. е. не требовали немедленной «оплаты» — в момент следующих выборов — той доли власти, которую имели их голоса, решениями, продиктованными их собственными интересами.
Правомерно, может быть, называть ответственность, принимаемую в этом случае, ответственностью руководства, подчеркнув ее отличие от административной ответственности, сосредоточенной на повседневных функциях. В любом случае я хотел бы представить процесс возрастания власти способом, строго аналогичным экономическому инвестированию в том смысле, что «возмещение» должно повлечь за собой повышение уровня коллективного успеха в направлении, выявленном выше, а именно: повышение эффективности коллективного действия в зонах с обнаружившейся ценностью, о которой никто не подозревал, если бы лидер не пошел на риск, подобно предпринимателю, решившемуся на инвестиции. [...]
Перевод сделан по: Parsons Т. On the Concept of Political Power // Sociological Theory and Modern Society. N. Y. P. 306 — 310.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 См. наст. изд. С. 611.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Parsons Т. The Structure of Social Action. N. Y., 1937; Idem. The Social System. N. Y., 1951; Idem. Toward a General Theory of Action. Cambridge, 1951; Idem. Economy and Society. N. Y., 1956; Idem. Action Theory and the Human Condition. N. Y., 1978.


Дэн Сяопин
1904 — 1997 — китайский политический деятель, член Коммунистической партии Китая с 1924 г. Принимал активное участие в вооруженной борьбе КПК против Гоминь- дана, после прихода к власти коммунистов (1949) в течение многих лет входил в состав руководства партии, во время «культурной революции» (1966—1976) дважды подвергался репрессиям. После смерти Мао Цзэдуна (1976) Дэн Сяопин становится высшим руководителем Китая, продолжив его курс на «китаизацию марксизма». Он автор концепции «социализма с китайской спецификой», т. е. строительства социалистического общества с учетом реальной действительности Китая. Суть его учения состоит в прагматической интерпретации марксизма, в фактическом отходе от ряда его основных принципов — отказе от абсолютизации общественной собственности, признании частной собственности равноправной формой хозяйствования и др. Дэн Сяопин был сторонником развития экономических, политических и культурных отношений с зарубежными странами, решительным противником западной «буржуазной демократии», политического плюрализма, использования системы разделения трех властей. Критика «буржуазной либерализации», т. е. заимствования идей западной демократии, сочеталась у него с утверждением в обществе руководящей роли коммунистической партии и ее идеологии. Осуществляемая начиная с 1979 г. по его инициативе перестройка в Китае предполагает, во-первых, реформирование прежде всего экономической, а не политической структуры общества, во-вторых, постепенность в осуществлении реформ, в частности переход к рыночной экономике, в-третьих, наличие единой государственной идеологии, в-четвертых, руководство перестройкой со стороны реформируемой коммунистической партии. (Текст подобран В. Г. Буровым.)
488


ДЭН СЯОПИН
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ НА XII ВСЕКИТАЙСКОМ СЪЕЗДЕ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ
КИТАЯ
1 сентября 1982 г.
[...] При осуществлении модернизации необходимо исходить из реальной действительности Китая. Как в процессе революции, так и в процессе строительства нужно серьезно изучать и заимствовать опыт других стран. Однако слепое копирование чужого опыта и чужих моделей никогда к успеху не приводило. В этом отношении у нас немало поучительных уроков. Сочетать всеобщую истину марксизма с конкретной реальностью нашей страны, идти собственным путем и строить социализм с китайской спецификой — таков основной вывод, сделанный нами на основе обобщения длительного исторического опыта.
Дела Китая должны вестись в соответствии с его реальной обстановкой, притом силами самого китайского народа. Независимость, самостоятельность и опора на собственные силы были и будут нашей исходной позицией. Китайский народ высоко ценит дружбу и сотрудничество с другими государствами и народами, но вдвойне дорожит своим правом на независимость и самостоятельность, завоеванным в длительной борьбе. Пусть никакие иностранные государства не рассчитывают на то, что Китай станет их придатком, покорно пойдет на ущемление своих интересов. Мы твердо и неуклонно проводим политику расширения внешних сношений, активно умножаем наши связи с другими странами на началах равенства и взаимной выгоды. Вместе с тем мы сохраняем трезвость ума и даем решительный отпор тлетворному влиянию упаднической идеологии, проникающему извне. Мы ни в коем случае не потерпим распространения у нас буржуазного образа жизни. Китайский народ преисполнен чувства национальной гордости и достоинства. Любить отчизну и отдавать все силы делу строительства социалистической родины он считает для себя высочайшей честью, а наносить ущерб ее интересам, ее авторитету и престижу — величайшим позором.
80-е годы — важнейший период в историческом развитии нашей партии и государства. Ускорение темпов
489


ДЭН СЯОПИН
социалистической модернизации, воссоединение родины, включая объединение с Тайванем, борьба против гегемонизма, за сохранение мира во всем мире — таковы три основные задачи, стоящие перед китайским народом в 80-е годы. В основе этих трех задач лежит экономическое строительство, в нем залог разрешения внешних и внутренних проблем страны. В течение длительного времени, по меньшей мере в течение последних 20 лет нынешнего столетия, нам предстоит, не ослабляя усилий, завершить четыре дела: перестройку руководящего аппарата и реформу хозяйственной системы, революционизирование, омоложение и вооружение общими и специальными знаниями рядов кадровых работников, строительство социалистической духовной культуры; пресечение преступной деятельности в экономической и других областях, подрывающей социализм; упорядочение партийного стиля и партийных организаций на основе глубокого изучения нового Устава партии. В этом важнейший залог отстаивания социалистического пути и мобилизации всех сил на осуществление модернизации. [...]
Печатается по: Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М., 1988. С. 5 — 7.
О СТРОИТЕЛЬСТВЕ СОЦИАЛИЗМА С КИТАЙСКОЙ СПЕЦИФИКОЙ
(Из беседы с японской делегацией, посланной на 2-ю сессию Совета деятелей неофициальных кругов Китая и Японии, 30 июня 1984 г.)
После разгрома «четверки» 1 мы, начиная с 3-го пленума ЦК партии 11-го созыва, разработали правильную идеологическую, политическую и организационную линию, а также целый ряд правильных курсов и установок. В чем состоит наша идеологическая линия? В том, чтобы твердо придерживаться марксизма, марксистского диалектического и исторического материализма — другими словами, реалистического подхода, за который ратовал товарищ Мао Цзэдун. Для Китая очень важно твердо придерживаться марк¬
490


ДЭН СЯОПИН
сизма, очень важно также твердо придерживаться социализма. Более ста лет, истекших со времени опиумных войн, Китай подвергался агрессии и унижениям. И только после того как китайский народ воспринял марксизм и твердо вступил на путь, ведущий от новой демократии2 к социализму, китайская революция увенчалась победой.
Кое-кто может так поставить вопрос: если бы Китай не строил социализм, а пошел по пути капитализма, то разве китайский народ не поднялся бы во весь рост и Китай не расправил бы плечи? Практика Гоминьдана, который шел 20 с лишним лет по пути капиталистического развития, себя не оправдала. Твердо придерживаясь марксизма и, согласно идеям Мао Цзэдуна, соединяя его с реальной действительностью Китая, китайские коммунисты пошли своим путем, взяли курс на окружение города деревней3 и привели китайскую революцию к победе. Китай до сих пор остался бы раздробленным и по сей день не был бы независимым и единым, если бы мы не были марксистами, если бы не шли своим путем, не соединяли марксизм с реальной действительностью Китая. Откровенно говоря, для Китая важно не только твердо придерживаться марксизма. Китайская революция вообще не могла бы увенчаться успехом без полной веры в марксизм. Эта вера была и остается движущей силой. Если бы после образования КНР мы взяли курс на капитализм, а не на социализм, то в Китае нельзя было бы покончить с хаосом, с инфляцией, с исключительно серьезной нестабильностью цен, с всеобщей бедностью и отсталостью. Основа у Китая была очень отсталой. Промышленность, которая досталась нам от старого Китая, равнялась почти нулю, продовольствия тоже не хватало. Иные говорили: «Ну зачем вам социализм?» А мы отвечали: «Капитализм Китаю не годится, в Китае нужно строить социализм». Нам предстояло разрешить вопрос о питании и трудоустройстве, об объединении Китая. Поэтому мы неоднократно заявляли о необходимости твердо придерживаться марксизма и идти по социалистическому пути. Но марксизм должен сочетаться с реальными условиями Китая, а социализм — соответствовать китайской реальности и китайской специфике.
Что такое социализм? Что такое марксизм? Насчет этого у нас раньше было не совсем ясное представление. Марксизм придает наибольшее значение развитию производительных сил. Что означает коммунизм, о котором мы говорили? Он означает осуществление принципа «от каждого — по способности, каждому — по потребностям».
491


ДЭН СЯОПИН
А для этого требуется, чтобы общественные производственные силы развивались высокими темпами, чтобы было изобилие материальных общественных благ. Поэтому самая коренная задача в период социализма — развитие производительных сил. Преимущества социалистического строя выражаются как раз в том, что производительные силы при нем развиваются более острыми, более высокими, чем при капитализме, темпами. Если говорить о наших недостатках в годы после образования КНР, то они сводятся к некоторой недооценке важности развития производительных сил. Социализм призван покончить с бедностью. Бедность — не социализм и тем более не коммунизм. Преимущества социализма именно в том и состоят, что он постепенно развивает производительные силы, постепенно улучшает материальную и культурную жизнь народа. Перед нами встает вопрос: каким образом обеспечить развитие производительных сил и улучшение жизни народа при нынешней отсталости Китая? А это снова возвращает к вопросу о том, какого пути придерживаться — социалистического или капиталистического. Капиталистический путь позволит разбогатеть горстке людей, составляющих несколько процентов населения Китая, но ни в коем случае не остальным 90 с лишним процентам людей. Поэтому мы должны твердо идти по пути социализма. Осуществление социалистического принципа распределения по труду не приведет к появлению, с одной стороны, слишком богатых, а с другой — слишком бедных людей. Таким образом, поляризация не произойдет у нас и через 20 — 30 лет при развитых производительных силах.
Выдвигая задачу четырех модернизаций, мы как минимум ставим себе цель создать к концу XX века общество со среднезажиточным уровнем жизни. [...] Достижение среднезажиточного жизненного уровня означает, что к концу нынешнего века валовой национальный продукт на душу населения должен составить у нас 800 американских долларов. [...] Миллиардное население Китая возрастет к тому времени до 1 миллиарда 200 миллионов человек, а валовой национальный продукт — до триллиона американских долларов. При капиталистическом способе распределения эта сумма мало что значит и не избавила бы нашу страну от бедности и отсталости, — иными словами, зажиточной стала бы жизнь нескольких процентов населения, остальные 90 с лишним процентов пребывали бы в нужде. Но при социалистическом принципе распределения жизненный уровень всего народа страны достигнет среднезажиточного уровня. Вот почему мы
492


ДЭН СЯОПИН
твердо придерживаемся социализма. Без социализма в Китае не создать общества со среднезажиточным уровнем жизни.
Но говорить только об этой стороне дела недостаточно. Нынешний мир — мир широких сношений. Китай в прошлом был отсталым именно из-за своей замкнутости. После образования КНР нас блокировали, но в известной мере мы и сами держались замкнуто. Все это создало для нас некоторые трудности. Кроме того, принесли нам бедствия левацкие политические установки, в особенности «культурная революция». Словом, опыт, накопленный за 30 с лишним лет, свидетельствует о том, что вести строительство при закрытых дверях нельзя — не добьешься развития. Поэтому идеологическая линия, взятая 3-м пленумом ЦК КПК 11-го созыва, состоит в том, чтобы твердо придерживаться принципа соединения марксизма с китайской действительностью, принципа реалистического подхода, соединения теории с практикой и учета во всем реального положения дел, т. е. в том, чтобы твердо придерживаться основных идей товарища Мао Цзэдуна. Наша политическая линия сводится к тому, чтобы, делая упор на четыре модернизации, неуклонно развивать производительные силы и ни в коем случае не ослаблять этого основного звена работы, если только не вспыхнет мировая война. Но даже если она и вспыхнет, го после ее окончания мы все равно возьмемся за строительство. Нельзя строить закрытых дверей. Двери закрываются, во-первых, от заграницы и, во-вторых, от своих — один район закрывает двери перед другим районом, одно ведомство — перед другим. Мы хотим, чтобы развитие шло немного быстрее, слишком быстро — не соответствует нашим реальным возможностям, надо немного побыстрее. А для этого нужно оживлять экономику внутри страны и проводить политику расширения сношений с заграницей. Мы прежде всего разрешаем вопросы деревни, где проживает 80 процентов населения. Если исходить из реальной обстановки в Китае, то 80 процентов его населения сосредоточено в деревне, и стабилизация страны в первую очередь зависит от стабилизации деревни с 80-процентным китайским населением. Какими бы красивыми ни становились города, без такой стабильной базы, как деревня, не обойтись. Поэтому мы должны прежде всего разрешить вопрос о деревне, оживить экономику на селе, проводить там политику расширения внешних связей и тем самым мобилизовать активность 80 процентов населения страны. Этот курс мы взяли в конце 1978 года и всего через несколько лет ощутили результаты.
493


ДЭН СЯОПИН
Состоявшаяся недавно 2-я сессия Всекитайского собрания народных представителей 6-го созыва постановила перейти от реформы в деревне к реформе в городе. Городская реформа охватывает не только промышленность и торговлю, но и науку, просвещение и все другие сферы. Словом, мы будем продолжать реформу в стране. Что касается внешних сношений, то мы будем проводить политику их дальнейшего расширения. Мы открыли доступ в 14 крупных и средних приморских городов4. Мы приветствуем у себя иностранный капитал и достижения передовой зарубежной техники, причем управление тоже требует квалификации. Подорвет ли все это социализм? Думается, нет, ведь фундамент нашего государства составляет социалистическая экономика. Экономический базис социализма весьма широк, и привлечение иностранного капитала в несколько десятков и даже в сотню миллиардов долларов не размоет у нас устои социализма. К тому же мы твердо придерживаемся социалистического принципа распределения и не допустим поляризации. Таким образом, привлечение иностранного капитала станет важным вспомогательным, а сегодня, можно сказать, необходимым средством осуществления социалистического строительства в нашей стране. Конечно, при этом могут возникнуть кое-какие проблемы, но негативные последствия в конечном счете будут совсем незначительны по сравнению с позитивными результатами ускорения темпов развития, которого мы при помощи этого добьемся. Опасность в какой-то мере существует, но она невелика.
Если хотите знать, то такова наша концепция. Нам предстоит накапливать опыт, сталкиваться с новыми проблемами и находить для них новые решения. В общем мы убеждены, что этот путь, который мы называем путем строительства социализма с китайской спецификой, является реальным и верным. Этим путем мы идем пять с половиной лет и за этот срок добились неплохих результатов. К концу нынешнего столетия мы увеличим годовое производство промышленной и сельскохозяйственной продукции в четыре раза, темпы развития за минувшие пять с половиной лет превзошли наши ожидания. Теперь мы можем сказать друзьям, что уверенности у нас прибавилось.
Печатается по: Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М.,
1988. С. 67 — 73.
494


ДЭН СЯОПИН
ВЫСОКО ПОДНЯТЬ ЗНАМЯ В БОРЬБЕ ПРОТИВ БУРЖУАЗНОЙ ЛИБЕРАЛИЗАЦИИ
(Беседа с руководящими товарищами ЦК КПК по поводу студенческих волнений 30 декабря 1986 г.)
Студенческие волнения сами по себе к большим беспорядкам не приведут, но по своему характеру это немаловажное событие. [...] До недавнего времени в отношении студенческих волнений мы применяли главным образом методы целенаправленного воздействия, что было необходимо. Однако если нарушаются общественный порядок и уголовный кодекс, то следует принять решительные меры. Привлечение к ответственности согласно закону тоже относится к целенаправленным мерам воздействия. А причина того, что в отдельных местах студентам удалось поднять волнения, заключается в том, что местное руководство не занимало твердой позиции, не сумело высоко держать знамя. За последние годы не было твердой позиции и не велась решительная борьба против идейного течения буржуазной либерализации. Надо твердо и недвусмысленно отстаивать четыре основных принципа5. Иначе дело обернется попустительством буржуазной либерализации. Именно в этом кроется причина. Возникновение этих событий имеет и хорошую сторону, ибо они насторожили нас.
[...] Политическая обстановка стабильности и сплоченности невозможна без применения демократической диктатуры народа. Нельзя позволять безнаказанно бесчинствовать тем, кто извращает истинное положение вещей, вносит сумятицу, фабрикует клеветнические измышления и подстрекает массы к волнениям. Разве пал престиж Китая из-за того, что несколько лет назад мы покарали согласно закону отдельных лиц, которые занимались либерализацией и нарушили уголовный кодекс? Нет, не пал. Наоборот, наш престиж растет изо дня в день.
Развертывая демократию, мы не можем копировать буржуазную демократию и прибегать к так называемому разделению власти на законодательную, административную и судебную. Критикуя правителей США, я не раз говорил им, что у них фактически три правительства. Правда, американская буржуазия использует это как прием в противодействии
495


ДЭН СЯОПИН
другим странам, но из-за этого внутри страны происходит грызня и возникает излишняя канитель. Эту их практику мы не принимаем.
[...] Нельзя обойтись без такого средства, как диктатура. О диктатуре надо не только говорить, но в случае необходимости и прибегать к ней. Разумеется, применять ее надо со всей осмотрительностью, по возможности меньше арестовывать людей. Но что поделаешь, если иные пытаются спровоцировать кровавый инцидент? В таком случае надо прежде всего разоблачить их замыслы, стараясь избежать кровопролития, пусть даже наши люди будут изранены. Однако зачинщиков, которые возглавляют волнения и нарушают уголовный кодекс, следует карать по закону. Без такой решимости не пресечешь нынешний инцидент. Если не примешь меры и отступишься, то в дальнейшем хлопот не оберешься.
[...] Борьбу против буржуазной либерализации нужно будет вести по меньшей мере в течение 20 лет. Развертывать демократию можно лишь постепенно, нельзя копировать то, что у Запада, иначе это приведет лишь к хаосу. Социалистическое строительство у нас должно вестись при наличии руководства и порядка, в условиях стабильности и сплоченности, и именно поэтому я особо подчеркиваю целеустремленность и дисциплину. Попустительство буржуазной либерализации привело бы к новому катаклизму, означало бы отказ от руководства со стороны компартии, тогда миллиардный народ потерял бы цементирующую силу, лишился бы боеспособности. Такая партия уступала бы даже массовой организации, как же она могла бы руководить народом в деле строительства?
В борьбе против правых буржуазных элементов в 1957 г. имели место перегибы, которые нужно было выправить. Но эту борьбу мы огульно не отрицаем.
Борьба против буржуазной либерализации тоже необходима. Нечего бояться, что иностранцы будут поговаривать, будто мы сами подрываем свой престиж. Китай должен идти своим путем, строить социализм с китайской спецификой. И только в таком случае у Китая будут светлые перспективы. Важно, чтобы иностранцы видели политическую стабильность Китая. Какая же откроется перспектива, если в стране будут царить хаос и полный разброд? Не потому ли империализм третировал нас в прошлом, что у нас в стране царил полный разброд? [...]
Печатается по: Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М.,
1988. С. 195 — 200.
496


ДЭН СЯОПИН
УСКОРИТЬ ШАГИ РЕФОРМЫ
(Из беседы с членом Президиума ЦК Союза коммунистов Югославии Стефаном Коршецем 12 июня 1987 г.)
[...] Когда говорят о политической реформе вообще, то говорят о демократизации. Но что имеется в виду под демократизацией, не очень ясно. Демократия, которая осуществляется в капиталистическом обществе, является буржуазной, а фактически демократией монополистического капитала. Это не что иное, как борьба партий во время предвыборной кампании, разделение законодательной, исполнительной и судебной власти. Допустимо ли для нас разделение власти? У нас институт собраний народных представителей, народная демократия, осуществляемая под руководством компартии. Самое большое преимущество социалистического государства в том, что все, что решено сделать, немедленно исполняется после принятого решения без каких-либо преград. Мы призвали к реформе хозяйственной системы, и страна сразу же взялась за дело. Мы решили учредить особые экономические районы, и они стали моментально создаваться. Все это происходило без каких-либо осложнений, без взаимного возведения преград. Не было безрезультатных обсуждений. Не было постановлений, которые потом не исполнялись. На этом уровне эффективность у нас высокая. Нам нельзя перенимать у Запада так называемую демократию и разделение власти, нам нужно осуществлять социалистическую демократию и гарантировать преимущества социализма. Я говорю не об эффективности хозяйственного и административного управления, а об общей эффективности. В общей эффективности наше преимущество, и мы должны его сохранять. Что касается эффективности хозяйственного и административного управления, то она в капиталистических странах во многом выше нашей. Бюрократизма у нас действительно хоть отбавляй. Возьмем, к примеру, кадровую систему. Боюсь, что общей проблемой для социалистических стран является старение кадровых рядов и косность их мышления. Прежде всего это проявляется во взглядах. То же самое наблюдается и в организационном отношении. Поэтому мы считаем, что при перестройке нельзя идти на заимствование западной системы, нельзя перетаскивать к себе капиталистическую систему Запада. Нам нужно на основе практической деятельности самих социалистических
497


ДЭН СЯОПИН
государств, на основе своих собственных условий определять содержание реформы и шаги ее осуществления.
[...] Демократия — одно из важных средств нашей перестройки, но как ее осуществлять — проблема все-таки новая. Возьмем всеобщие выборы. Они проводятся у нас в низах, на уровне уездов и внутригородских районов. На уровне же провинций, городов центрального подчинения и высших органов государственной власти осуществляются косвенные выборы. В такой большой стране, как наша, где столь многочисленное население, где региональное развитие протекает неравномерно и где вдобавок так много национальностей, условия для перехода к прямым выборам на верхнем уровне теперь еще не созрели, и прежде всего ввиду недостаточной культурности. Мы продолжаем осуществлять институт собраний народных представителей, основанный на демократическом централизме. Двухпалатная и многопартийная парламентская система Запада нам не подходит. У нас тоже есть демократические партии, но все они принимают руководство со стороны коммунистической партии, и у нас осуществляется многопартийная консультативная система. Насчет этого многие представители западной общественности тоже считают, что без руководящего ядра в такой большой стране, как Китай, во многом пришлось бы трудно, и в первую очередь ей не удалось бы справиться с проблемой питания. В нашей реформе нельзя отходить от социалистического пути и отказаться от руководства со стороны компартии. Оба этих момента взаимообусловлены и составляют единое целое. Без руководства со стороны компартии не может быть и речи о социалистическом пути. К широкой демократии времен «культурной революции» нам нельзя возвращаться. По существу это был анархизм. [...]
Печатается по: Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М., 1988. С. 230 — 235.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Имеется в виду арест в октябре 1976 г. Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Ван Хунвэня и Яо Вэньюаня — членов Политбюро ЦК КПК, активных деятелей «культурной революции», стремившихся захватить высшую власть в партии и государстве. Этой акцией был положен конец «культурной революции». На 3-м пленуме ЦК КПК 11-го созыва (декабрь 1978 г.) «четверка» была исключена из рядов КПК, а в январе 1981 г. осуждена специальным трибуналом Верховного народного суда КНР за преступления, совершенные в период «культурной революции».
2 Новая демократия — сложившаяся в КПК концепция, раскрывающая руководящую роль пролетариата и его политической партии
498


ДЭН СЯОПИН
в революции на этапе решения национально-освободительных и общедемократических задач.
3 Курс на окружение города деревней — тактика завоевания власти, применявшаяся КПК в ходе китайской революции.
4 В мае 1984 г. правительство Китая решило открыть доступ для иностранных инвестиций в экономические районы 14 приморских городов — Тяньцзиня, Шанхая, Даляня, Цинхуандао, Яньтая, Циндао, Ляньюньгана, Наньтуна, Нинбо, Вэньчжоу, Фучжоу, Гуанчжоу, Чжа- ньцзяна и Бэйхая.
5 Четыре основных принципа сформулированы в марте 1979 г. Это требования «твердо придерживаться социалистического пути, твердо придерживаться диктатуры пролетариата, т. е. демократической диктатуры народа, твердо придерживаться руководства со стороны партии, твердо придерживаться марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна».
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Дэн Сяопин. Основные вопросы современного Китая. М., 1988.


МоРГЕНТАУ ГАНС
(1904— 1982) — классик американской политической мысли в области международных отношений. Родился в Германии. В 1932 г. в Женеве в Институте международных исследований защитил диссертацию, став доктором философии. В 1937 г., спасаясь от нацистских репрессий против евреев, переехал в США (в 1943 г. стал американским гражданином), где и прожил всю оставшуюся жизнь. Его научная и профессорская карьера связана с Чикагским университетом; здесь в течение 20 лет он возглавлял Центр по изучению внешней и военной политики. В 1968 г. покидает Чикаго, чтобы стать профессором университета города Нью-Йорк. Морген- тау — один из отцов-основателей школы «политического реализма». Ее видение внешнего мира и закономерностей, им управляющих, базируется на трех постулатах: основным субъектом международных отношений является национальное государство, выражающее свои интересы в категориях силы (т. е. они обусловлены той силой, которой он обладает); следствием этого, внутренней пружиной, двигающей международные отношения, становится борьба государств за максимизацию своего влияния во внешней среде; оптимальным ее состоянием видится международное (региональное) равновесие сил, предупреждающее образование национальной или коалиционной мощи, превосходящей существующие государства и их коалиции, что достигается (сознательно или бессознательно) политикой баланса сил. Эти идеи в наиболее систематизированном виде были изложены Моргентау в его фундаментальном труде «Международная политика», изданном в США в 1948 г. и переизданном более 20 раз. «Международная политика» стала обязательным учебным пособием в американских университетах и колледжах. Переведена на все основные языки мира, кроме русского. (Текст подобран и переведен с английского Ю. П. Давыдовым.)
500


МОРГЕНТАУ ГАНС
МЕЖДУНАРОДНАЯ ПОЛИТИКА
[...] Политический реализм утверждает, что политика, как и общество в целом, управляется объективными законами, имеющими свои корни в человеческой природе. Чтобы усовершенствовать общество, нужно в первую очередь понять законы, по которым оно живет. Эти законы действуют, оставаясь глухими к нашим предпочтениям, человек может бросить им вызов, лишь рискуя провалом.
[...] Главная веха, которая выделяет политический реализм во всем ландшафте мировой политики, — это концепция интереса, определяемого в терминах силы [влияния]. Эта концепция дает возможность понять связь между мотивами, лежащими в основе международной политики, и исследуемыми фактами. Она выделяет политику как самостоятельную сферу действий, отдельную от экономики, этики, эстетики и религии. Без такой концепции теория политики, как внешней, так и внутренней, была бы абсолютно невозможной, ибо мы не смогли бы проводить различие между политическими и неполитическими фактами, внести хотя бы толику системного порядка в сферу политики.
[...] Концепция интереса, определяемого в терминах силы [влияния], вынуждает наблюдателя придерживаться определенного порядка в осмыслении реальности, вносит рациональность в политическую науку, делая возможным теоретическое осмысление политики. Она выявляет во внешней политике удивительную целостность; таким образом, американская, британская или российская политика, последовательная сама по себе, предстает как рациональная, понятная цепь событий, независимо от различных мотивов, предпочтений, интеллектуальных и моральных качеств сменяющих друг друга государственных деятелей. Реалистическая теория международной политики упреждает, таким образом, две типичные ошибки: сосредоточенность на побудительных мотивах и идеологических предпочтениях...
[...] Эти же соображения можно отнести и к понятию «сила». Ее содержание, характер использования обусловлены политическим и культурным контекстом. Сила может выражать все, что связано с установлением и поддержанием контроля одного человека над другим. Она, таким образом, покрывает собой все социальные отношения, служащие этой цели, — от физического насилия до самых тонких психологических связей, позволяющих одному разуму властвовать над другим. Сила включает в себя господство одного человека
501


МОРГЕНТАУ ГАНС
над другим — и тогда, когда она упорядочивается моральными соображениями и конституционными рамками (как в западных демократиях), и тогда, когда она представляет собой бесконтрольное и варварское насилие, подчиняясь лишь законам собственной мощи и находя единственное оправдание в собственном разрастании. [...]
Концепция интереса, определяемого в силовых понятиях, предупреждает как эксцессы во имя морали, так и политическое безрассудство. Ибо, если мы взглянем на любую страну, включая нашу собственную, как на политический организм, преследующий свои интересы, определяемые в терминах силы, то мы найдем оправдание любым из них. И оно будет иметь двойной смысл: мы можем судить другие страны так же, как свою, и, подойдя к ним таким образом, мы уже будем способны проводить политику, уважающую интересы других наций, защищая и продвигая в то же время свои интересы.
Умеренность в политике не может не отражать умеренность моральных суждений.
[...] Международная политика, как и любая политика,— это борьба за влияние. Каковы бы ни были конечные цели международной политики, оно всегда — самая непосредственная цель. Государственные деятели, народы могут в конечном счете добиваться свободы, безопасности, процветания или самого влияния. Они могут определять свои цели в форме религиозного, философского, экономического или социального идеала. Они могут надеяться, что этот идеал материализуется через свою внутреннюю энергию, путем божественного провидения или естественным ходом человеческого развития. Они могут добиваться реализации своих целей неполитическими средствами, такими, как техническое сотрудничество с другими нациями или международными организациями. Но в любом случае, когда они стремятся достичь своих целей средствами международной политики, они делают это, добиваясь силы. Крестоносцы хотели освободить святые места от господства неверных; Вудро Вильсон — сделать мир безопасным для демократии; нацисты — открыть Восточную Европу для немецкой колонизации, установить господство над Европой и завоевать мир.
Поскольку все они для достижения своих целей избрали силу, они и могли считаться игроками на арене мировой политики.
[...] Политическая власть — это психологические отношения между теми, кто ее осуществляет, и теми, над кем она осуществляется. Это дает первым возможность контролиро¬
502


МОРГЕНТАУ ГАНС
вать действия последних с помощью того влияния, которое они оказывают на их умы. Это влияние проистекает из трех источников: ожидание выгоды, боязнь проигрыша, уважение или любовь к людям и институтам. Оно может осуществляться приказами, угрозами, убеждением, харизмой человека или института либо сочетанием любых этих факторов.
[...] Борьба за влияние универсальна во времени и пространстве, и это неопровержимый факт, вытекающий из опыта.
Невозможно опровергнуть, что в историческое время независимо от социальных, экономических и политических условий государства сталкивались друг с другом в соперничестве за господство. Хотя антропологи и утверждают, что некоторые первобытные народы могли быть свободны от стремления к власти, никто пока не продемонстрировал, каким образом можно воссоздать в мировом масштабе такое состояние умов, которое бы устранило с международной арены борьбу за господство. Было бы бесполезным и даже саморазрушительным пытаться избавить один или несколько народов земного шара от стремления влиять и в то же время оставить это желание неприкосновенным у других. Если жажду господствовать нельзя устранить повсюду в мире, те, кого и можно было бы излечить от нее, просто пали бы жертвой других.
[...] Любая политика, будь то внутренняя или внешняя, выявляет три базовые модели, т. е. все политические феномены могут быть сведены к одному из трех основных типов. Она стремится либо к сохранению мощи, либо к усилению мощи, либо к демонстрации мощи.
Этим трем образцам политики соответствуют три типа международного поведения. Страна, чья внешняя политика направлена на сохранение мощи, а не на ее перераспределение в свою пользу, придерживается линии статус-кво. Страна, которая стремится путем изменения сложившегося соотношения сил обладать дополнительной мощью в сравнении с уже имеющейся, проводит политику империализма. Нация, чья внешняя политика заключается в демонстрации имеющейся мощи как с целью ее сохранения, так и с целью наращивания, проводит политику поддержания престижа. Впрочем, формулировки эти носят временный характер и нуждаются в дальнейшем уточнении.
[...] Дипломатия — элемент мощи нации. Важность дипломатии для сохранения всеобщего мира лишь частный аспект этой общей функции. Ведь дипломатия, если она завершается войной, не может достичь главной своей цели —
503


МОРГЕНТАУ ГАНС
обеспечить национальные интересы мирными средствами. Так было всегда, и особенно это актуально на фоне разрушительного потенциала всеобщей войны. Уже упоминались четыре задачи, с которыми должна успешно справляться внешняя политика, чтобы обеспечить национальные интересы и сохранить мир.
Нам предстоит переформулировать эти задачи в свете особых проблем, которые поставила перед дипломатией современная мировая политика. [...]
Четыре основных правила
Дипломатия должна быть свободна от духа крестовых походов. Это первое правило дипломатии, пренебрежение которым чревато риском войны. Как писал Уильям Грэм Самнер ', «если хочешь войны — изобрети доктрину. Это — самый страшный тиран, который когда-либо порабощал человека, ведь он овладевает его разумом и заставляет его предавать самого себя. Цивилизованные люди самые жестокие свои битвы вели за доктрины. Освобождение гроба Гос- подня, «баланс сил», «торговля идет за флагом», «кто владеет сушей, владеет и морем», революция, вера — за все это люди отдавали жизни [...] Стоит лишь пустить в оборот ловкий политический лозунг, и, однажды проснувшись, вы обнаружите, что он властвует над вами, определяет вашу судьбу, против которой вы бессильны. Что может быть противнее трезвому государственному уму и здравому смыслу, чем одержимость абстрактной идеей, не имеющей определенного отношения к тому, что действительно поставлено на карту» *.
[...] Религиозные войны показали, что попытки навязать собственную религию как единственно верную тщетны, не говоря уже о цене. Потребовалось столетие почти беспрецедентного кровопролития, опустошения и варварства, чтобы убедить противников, что две религии могут взаимно терпеть друг друга.
Место двух великих христианских верований заняли в наше время две политические религии. Потребуется ли им заново усваивать уроки Тридцатилетней войны2, или они вовремя откажутся от универсалистских притязаний, которые неизбежно оборачиваются нескончаемой войной?
От ответа на этот вопрос зависит дело мира. Ибо только если ответ будет утвердительным, может сформиро¬
* «War», Essay of William Graham Sumner. New Heaven, 1934. Vol. I.
P. 169.
504


МОРГЕНТАУ ГАНС
ваться моральный консенсус, основанный на разделяемых убеждениях и общих ценностях, — консенсус, которого мы имеем шанс достичь в рамках дипломатии мира. Только тогда дипломатия сможет взять на себя конкретные политические проблемы, требующие мирного решения.
Внешнеполитические цели должны формулироваться через призму национального интереса и быть поддержаны адекватной мощью. Это второе правило дипломатии, направленной на поддержание мира. Национальный интерес миролюбивой страны может формулироваться только через призму национальной безопасности, а она должна предполагать целостность национальной территории и неприкосновенность ее институтов. Национальная безопасность в таком случае — это тот необходимый минимум, который дипломатия должна защищать адекватными возможностями и бескомпромиссно. Но дипломатия должна всегда прислушиваться к радикальным изменениям, которые претерпела национальная безопасность в ядерную эпоху. До ее наступления страна могла использовать свою дипломатию, чтобы строить свою безопасность за счет других стран. Сегодня, если исключить радикальное смещение ядерного баланса сил в пользу одной страны, дипломатия, чтобы гарантировать одну страну от ядерного уничтожения, должна обезопасить все страны. Когда национальный интерес определяется в столь ограниченных и абстрактных терминах, дипломатия должна соблюдать свое третье правило.
Дипломатия должна видеть политическую ситуацию с точки зрения других стран. «Ничто так не губительно для нации, как крайний эгоизм и полное нежелание принимать во внимание естественные страхи и надежды других» *. Каковы национальные интересы других стран, если смотреть на них через призму национальной безопасности, и как их совместить с твоими собственными? Определение национальных интересов в терминах национальной безопасности более достижимо, интересы двух противостоящих стран более совместимы в рамках биполярной системы, нежели в любом ином балансе сил... [...]
Если страна определила свои национальные интересы как интересы национальной безопасности, она уже способна жертвовать своими отдаленными форпостами, расположенными вблизи или внутри сферы национальной безопасности другой страны, и отойти в пределы собственной сферы,
* Burke Ed. Remarks on the Policy of the Allies with Respect to France
(1793), Works, Vol. IV. Boston, 1989. P. 447.
505


МОРГЕНТАУ ГАНС
являющейся самодостаточной. Эти отдаленные форпосты ничего не дают для ее национальной безопасности. Они являются лишь помехой и не могут быть сохранены в случае войны. Безопасность обоих блоков будет тем больше, чем обширнее дистанция, разделяющая их сферы национальной безопасности. Каждая из сторон может провести линию на достаточном удалении от противоположной стороны, давая понять, что нарушение этой линии или даже приближение к ней будет означать войну. Как же тогда быть с промежуточными пространствами, находящимися между двумя демаркационными линиями? Здесь применимо четвертое правило дипломатии.
Страны должны быть готовы к компромиссу по всем вопросам, которые не являются для них жизненно важными. «Любое правление, человеческая выгода, радость, любая добродетель и разумное действие основаны на компромиссе и торге. Мы уравновешиваем неудобства: что-то отдаем и что-то берем; уступаем какие-то права, которыми хотят пользоваться другие. Мы должны жертвовать какими-то естественными свободами, чтобы пользоваться благами от общей принадлежности к великой империи. Но во всех честных сделках плата за то, что удается выторговать, должна быть пропорциональной.
Никто не будет торговать тем, что дорого его сердцу» *.
Здесь дипломатия сталкивается с самой трудной задачей. Для умов, не замутненных мессианским духом какой- либо политической религии и способных объективно смотреть на национальные интересы обеих сторон, разграничение этих жизненных интересов не должно представлять трудности. Другое дело — компромиссы по второстепенным вопросам. Здесь задача не в том, чтобы разграничить и определить те интересы, которые по самой своей природе могут быть разграничены и определены, а сбалансировать те, которые соприкасаются по многим пунктам и могут переплетаться так, что разграничению не поддаются. Задача огромна — позволить другой стороне пользоваться определенным влиянием в промежуточных зонах и в то же время не допустить их включения в свою орбиту. Не менее трудно сделать так, чтобы, сохраняя на возможно более низком уровне влияние другой стороны в регионах, примыкающих к твоей зоне безопасности, не включать эти регионы в собственную орбиту. Для решения этих задач нет готовых к применению формул. Только путем непрерывного процесса адаптации,
* Burke Ed. Speech on the Cociliation with America, loc. cit., Vol. II. P. 169.
506


МОРГЕНТАУ ГАНС
подкрепленной твердостью и сдержанностью, можно достичь эффективного компромисса по второстепенным проблемам. Нужно, однако, сразу указать, какие подходы могут облегчить, а какие затруднить достижение компромисса.
В первую очередь следует отметить, в какой степени успех компромисса, т. е. соблюдение четвертого правила, зависит от соблюдения первых трех правил, которые в свою очередь взаимозависимы между собой. В той мере, в какой следование второму правилу зависит от реализации первого, в той же мере третье правило ждет своей реализации в зависимости от соблюдения второго. Страна может разумно подойти к своим национальным интересам, только отказавшись от мессианства политических доктрин. Страна способна объективно взглянуть на национальные интересы других лишь тогда, когда она уверена в том, что соблюдает собственные интересы. Компромисс по любому вопросу, каким бы малозначимым он ни был, невозможен, если стороны не уверены в защищенности собственных национальных интересов. Таким образом, страны не могут надеяться на выполнение четвертого правила, если они не соблюдают три других.
Перевод сделан по: Могgenthau H. J. Politics among Nations. 4th Ed. N.Y., 1967. P.4, 5, 10—11, 25, 27, 29, 31, 36 — 37, 519, 540, 541 — 544.
ПРИМЕЧАНИЯ
‘Самнер Уильям Грэм (1840—1910) — американский социолог, экономист и публицист, сторонник социального дарвинизма.
2 Тридцатилетняя война (1618—1648) — война между габсбургским блоком (Испания, Австрия, католические германские княжества, поддержанные папством) и антигабсбургской коалицией (германские протестантские княжества, Швеция, Дания, Франция, поддержанные Англией и Россией). Закончилась Вестфальским миром 1648 г., зафиксировавшим крах планов Габсбургов создать «мировую империю» и приоритет национального государства в международных отношениях.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Morgenthau H. J. Scientific Man vs Power Politics. 1946; Idem. In Defense of the National Interest. 1951; Idem. A New Foreign Policy for the United States. 1969; Idem. Truth and Power. 1970.


Арон Раймон
(1905— 1983) — французский политолог, социолог и публицист. Профессор Сорбонны, Тулузского, Кёльнского, Берлинского университетов, почетный доктор Гарвардского, Брюссельского, Базельского и других университетов. Книги и статьи Арона отличают утонченный вкус и стиль, остроумие, полемический блеск. Диапазон его научных и политических интересов необычайно широк. Он один из авторов концепции деидеологизации: научный подход выступает как альтернатива идеологического, ангажированного. В получившей широкую известность книге «Опиум для интеллигенции» (1955) Арон подвергает острой критике теорию и практику марксизма. Арон — один из создателей теории индустриального общества, причем он полагал, что на современном этапе развития цивилизации создается единый тип общества (единое индустриальное общество), различными модификациями которого являются западная (демократическая) модель и советская (тоталитарная). Конфликты индустриальной цивилизации он видит в коллизии между требованиями индустриального общества (жесткой иерархизации, централизации, дисциплины) и идеалами демократии — свободой, равенством. Противостояние этих противоборствующих тенденций обрекает индустриальное общество на нестабильность. В книге «Разочарование в прогрессе» (1967) он пишет об односторонности плоского эволюционизма, линейной трактовки исторического процесса, о противоречиях и тупиках технической цивилизации. Ряд трудов Арона посвящен философии истории и футурологии, теоретическим проблемам международных отношений. В фокусе его интересов проблемы демократии, политической свободы, типология современных политических режимов, сравнительный анализ политических систем. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
508


АТОН РАЙМОН
ДЕМОКРАТИЯ И ТОТАЛИТАРИЗМ
В термин «политика» вкладывают много понятий. Говорят о политике внутренней и внешней, о политике Ришелье и о политике в области виноделия или свекловодства, подчас безнадежно пытаясь найти хоть что-то общее среди разнообразных значений термина. В своей недавно вышедшей книге Бертран де Жувенель отметил, что из-за огромных различий в толковании этого слова лучше всего доверяться собственному мнению. Возможно, он прав, но, на мой взгляд, в беспорядок можно внести какую-то логику, сосредоточившись на трех основных различиях, при внимательном рассмотрении вполне обоснованных. Огюст Конт любил сравнивать разные значения одного и того же слова и из внешней пестроты выделять его глубинное значение. Первое различие связано с тем, что словом «политика» переводятся два английских слова, у каждого из которых свой смысл. И в самом деле, англичане говорят policy и politics — и то и другое на французском «политика».
Policy — концепция, программа действий, а то и само действие одного человека, группы, людей, правительства. Политика в области алкоголя, например, — это вся программа действий применительно к данной проблеме, в том числе проблеме излишков или нехватки производимой продукции. Говоря о политике Ришелье, имеют в виду его взгляды на интересы страны, цели, к которым он стремился, а также методы, которыми он пользовался. Таким образом, слово «политика» в его первом значении — это программа, метод действий или сами действия, осуществляемые человеком или группой людей по отношению к какой-то одной проблеме или к совокупности проблем, стоящих перед сообществом.
В другом смысле слово «политика» (английское politics) относится к той области общественной жизни, где конкурируют или противоборствуют различные политические (в значении policy) направления. Политика-область — это совокупность, внутри которой борются личности или группы, имеющие собственную policy, т. е. свои цели, свои интересы, а то и свое мировоззрение.
Эти значения термина, невзирая на их различия, взаимосвязаны. Одни политические курсы, определяемые как программы действий, всегда могут войти в столкновение с другими. Программы действий не обязательно согласованы
509


АРОН РАЙМОН
между собой; в этом отношении политика как область общественной жизни чревата как конфликтами, так и компромиссами. Если политические курсы, т. е. цели, к которым стремятся личности или группы внутри сообщества, полностью противоречат друг другу, это приводит к бескомпромиссной борьбе, и сообщество прекращает свое существование. Между тем политическое сообщество сочетает планы, частично противоречащие друг другу, а частично совместимые.
У правителей есть программы действий, которые не могут, однако, претворяться в жизнь без поддержки со стороны управляемых. А подчиняющиеся редко единодушно одобряют тех, кому им надлежит повиноваться. Многие благонамеренные люди воображают, будто политика как программа действий благородна, а политика как столкновение программ отдельных лиц и групп низменна. Представление о возможном существовании бесконфликтной политики как программы действий правителей, мы это увидим в дальнейшем, ошибочно.
Второе различие объясняется тем, что одно и то же слово характеризует одновременно и действительность, и наше ее осознание. О политике говорят, чтобы обозначить и конфликт между партиями, и осознание этого конфликта. Такое же различие прослеживается и в слове «история», которое означает чередование обществ или эпох и наше его познание. Политика — одновременно и сфера отношений в обществе, и наше ее познание; можно считать, что в обоих случаях у смыслового различия одни и те же истоки.
Осознание действительности — часть самой действительности. История в полном значении этого термина существует постольку, поскольку люди осознают свое прошлое, различия между прошлым и настоящим и признают многообразие исторических эпох. Точно так же политика как область общественной жизни предполагает минимальное осознание этой области. Личности в любом сообществе должны хотя бы примерно представлять, кто отдает приказы, как эти деятели выбирались, как осуществляется власть. Предполагается, что индивиды, составляющие любой политический режим, знакомы с его механизмами. Мы не смогли бы жить в условиях той демократии, какая существует во Франции, если бы граждане не ведали о правилах, по которым этот режим действует. Вместе с тем любое познание политики может наталкиваться на противоречие между политической практикой существующего строя и других возможных режимов. Стоит лишь выйти за рамки защиты и прославления существующего строя, как надо отказаться от
510


АРОН РАЙМОН
какой бы то ни было его качественной оценки (мы поступаем так, другие — иначе, и я воздерживаюсь от того, чтобы высказывать суждение об относительной ценности наших методов, равно как и тех, к которым прибегают другие) или же изыскивать критерии, по которым можно определить лучший режим. Иначе обстоит дело с природными стихиями, когда сознание не есть часть самой действительности.
Третье различие, важнейшее, вытекает из того, что одно и то же слово (политика) обозначает, с одной стороны, особый раздел социальной совокупности, а с другой — саму эту совокупность, рассматриваемую с какой-то точки зрения.
Социология политики занимается определенными институтами, партиями, парламентами, администрацией в современных обществах. Эти институты, возможно, представляют собой некую систему — но систему частную в отличие от семьи, религии, труда. Этот раздел социальной совокупности обладает одной особенностью: он определяет избрание тех, кто правит всем сообществом, а также способ реализации власти. Иначе говоря, это раздел частный, воздействия которого на целое видны немедленно. Можно справедливо возразить, что экономический сектор тоже оказывает влияние на все прочие аспекты общественной жизни, но главы компаний управляют не партиями или парламентами, а хозяйственной деятельностью, и у них есть право принимать решения, касающиеся всех сторон общественной жизни.
Связь между каким-то аспектом и социальной совокупностью в целом можно также представить следующим образом. Любое взаимодействие между людьми предполагает наличие власти; так вот, сущность политики заключается в способе осуществления власти и в выборе правителей. Политика — главная характерная черта сообщества, ибо она определяет условия любого взаимодействия между людьми.
Все три различия поддаются осмыслению, они вполне обоснованны. Политика как программа действий и политика как область общественной жизни взаимосвязаны, поскольку общественная жизнь — это та сфера, где противопоставляются друг другу программы действий; политика-действительность и политика-познание тоже взаимосвязаны, поскольку познание — составная часть действительности; наконец, политика — частная система приводит к политике- аспекту, охватывающей все сообщество вследствие того, что частная система оказывает определяющее влияние на все сообщество.
Далее. Политика — это прежде всего перевод греческого слова «politeia». По сути то, что греки называли режимом
511


АРОН РАЙ МОН
полиса, т. е. способом организации руководства, отличительным признаком организации всего сообщества.
Если политика по сути строй сообщества или способ его организации, то нам становятся понятными характерные отличия как в узком, так и в широком смысле. Действительно, в узком смысле слова политика — это особая система, определяющая правителей и способ реализации власти; но одновременно это и способ взаимодействия личностей внутри каждого сообщества.
Второе отличие вытекает из первого. У каждого общества свой режим, и общество не осознает себя, не осознавая при этом разнообразия режимов, а также проблем, которые порождаются таким разнообразием.
Теперь различие между политикой-программой действия и политикой-областью становится понятным. Политика в первом значении может проявлять себя разными путями: политика тех, кто сосредоточил в своих руках власть и ее осуществляет; политика тех, кто властью не обладает и хочет ею завладеть; политика личностей или групп, преследующих свои собственные цели и склонных применять свои собственные методы; наконец, политика стремящихся к изменению самого строя. Все это — не что иное, как программы действий, узкие или глобальные, в зависимости от того, идет ли речь о внутренних задачах режима или о целях, связанных с самим его существованием.
Я уже отмечал, что политика характеризует не только часть социальной совокупности, но и весь облик сообщества. Если это так, то мы, как видно, признаем что-то вроде примата политики. Однако курс, ей посвященный, мы читаем после курсов об экономике и классах. Признавая примат политики, не вступаем ли мы в противоречие с применявшимся до сих пор методом?
Я исходил из противопоставления идей Токвиля и Маркса. Токвиль полагал, что демократическое развитие современных обществ ведет к стиранию различий в статусе и условиях жизни людей. Этот неудержимый процесс мог, считал он, породить общества двух типов — уравнительно-деспотическое и уравнительно-либеральное. Токвиль дал нам точку отсчета. Я же ограничился тезисом: изучив развитие индустриального общества, мы увидим, какая его разновидность вероятнее.
Что касается Маркса, то в экономических преобразованиях он пытался найти объяснение преобразованиям социальным и политическим. Он считал, что капиталистические общества страдают от фундаментальных противоречий
512


АРОН РАЙМОН
и вследствие этого подойдут к революционному взрыву, вслед за которым возникнет социалистический строй в рамках однородного, бесклассового общества. Политическая организация общества будет постепенно отмирать, поскольку государство, представлявшееся Марксу орудием эксплуатации одного класса другим, будет отмирать с исчезновением классовых противоречий.
Я ни в коем случае не считал, будто преобразования в экономике непременно предопределяют социальную структуру или политическую организацию общества, я намеревался критически рассмотреть гипотезу такой односторонней предопределенности. Речь шла о методологическом, а не о теоретическом подходе. Так вот, результаты, к которым я пришел, отрицают теорию, которая вытекает из такого подхода.
Я взялся сначала за экономику лишь для того, чтобы очертить некий тип общества, общество индустриальное, оставляя открытым вопрос о возможности до поры до времени определить взаимосвязь между классами и политическую организацию в этом обществе. Однако в ходе исследований последних двух лет я пришел к выводу о главенствующей роли политики по отношению к экономике.
В самом деле, у истоков индустриального общества советского типа стоит прежде всего событие, а именно — революция. У революции 1917 года было множество причин, некоторые из них экономические; но прямо, непосредственно, ей предшествовали политические события. Есть все основания настаивать на эпитете «политические», ибо, как отмечали даже те, кто эту революцию совершил, экономическая зрелость общества не была к тому времени достигнута.
Более того, основные черты советской экономики объясняются, по крайней мере частично, идеологией партии. Невозможно понять ни систему планирования, ни распределение общественных ресурсов, ни темпы роста советской экономики, если не помнить, что все подчинено представлению коммунистов о том, какой должна быть экономика, о целях, которые они ставят на каждом этапе. Это именно политические решения, поскольку речь идет не только о плане действий коммунистических руководителей, но и о плане действий по организации общества.
Наконец, плановость советской экономики — прямой результат решений, принимаемых руководителями партии в той сфере общественной жизни, которая относится к политике. Советская экономика в высшей степени зависит и от политического строя СССР, и от программы действий руководителей партии на каждом этапе развития страны.
17 Заказ № 3534
513


АРОН РАЙМОН
Политизация советской экономики, подчинение ее структуры и механизмов функционирования политическим целям доказывают, что экономическая и политическая системы в равной степени находятся под влиянием друг друга.
Любопытно, что политизация экономики на Западе представляется нам не столь резкой. Я говорю «любопытно», потому что идеология, на которую опирается советский строй, основана на верховенстве экономики, в то время как идеология западных режимов исходит из главенства политики. В соответствии с представлением людей Запада о порядочном обществе большое число важных для экономики решений принимается вне политики (в узком смысле этого слова). Например, распределением общественных ресурсов между капиталовложениями и потреблением в условиях советского режима занимаются органы планирования, на Западе же это результат, чаще всего невольный, множества решений, принимаемых субъектами хозяйственной деятельности. Если советская экономика — это следствие определенной политики, то западная определяется политической системой, которая примирилась с ограниченностью собственных возможностей.
Политизация классов общества представляется нам еще более значительной. Мы отмечали, что все общества, и советское и западные, неоднородны, идет ли речь об отдельных личностях или группах. Существует иерархия власти, иерархия доходов. Есть различие между образом жизни тех, кто внизу, и тех, кто стоит наверху социальной лестницы. Люди с примерно одинаковым доходом, более или менее схожим образом мыслей и способом существования образуют более или менее разграниченные группы.
Но, дойдя до основополагающего вопроса: в какой мере существуют (и существуют ли) четко выраженные классы, группы, сознающие свою принадлежность к определенному классу и закрытые для всего остального общества, мы сталкиваемся с серьезнейшей проблемой. Такие группы имеют право на возникновение, рабочие — право на создание профсоюзов, на выбор профсоюзных секретарей; все группы, возникающие в демократическом обществе западного типа на основе общности интересов, получают разрешение на структурное оформление, на защиту своих интересов; в советском же обществе права на структурное оформление ни одна группа, основанная на общности интересов, не получает. Это — важнейший факт, поразивший нас при сравнении обществ советского и западного типов. В первом случае социальная масса неоднородна во многих отношениях, но
514


АРОН РАЙМОН
она не расслаивается на структурно оформленные группы, сознающие свою непохожесть на остальные. Во втором — общество распадается на многочисленные' группы по общности интересов или идеологии, причем каждая из них получает правовую возможность выбирать представителей, защищать свои идеи, вести борьбу с другими группами.
Это основополагающее противоречие между правом на групповую организацию и его отрицанием носит политический характер. Как можно объяснить, что в одном типе общества классы существуют и укрепляются, а в другом их как бы нет, если не помнить, что в первом политический режим терпит создание групп, а во втором — запрещает его?
Вопрос о классах в обществе нельзя рассматривать отвлеченно от политического строя. Именно политический строй, т. е. структура власти и представление правительства о своей власти, в какой-то степени определяет наличие или отсутствие классов, а главное — как эти классы осознают самих себя.
Как у истоков экономической системы мы обнаружили политическую волю, точно так же у истоков классов, у истоков классового сознания, возможности воздействия всего общества на социальные группы мы находим способ осуществления власти, политический строй.
Как следует понимать такое верховенство политики? Мне хотелось бы, чтобы в этом вопросе не оставалось никакой двусмысленности.
1. 	И речи не может быть о том, чтобы подменить теорию, которая односторонне определяет общество через экономику, иной, столь же произвольно характеризующей его через политику. Неверно, будто уровень техники, степень развития экономических сил или распределение общественного богатства определяют все общество в целом; неверно и то, что все особенности общества можно вывести из организации государственной власти.
Более того. Легко показать, что любая теория, односторонне определяющая общество каким-то одним аспектом общественной жизни, ложна. Доказательств тому множество.
Во-первых, социологические. Неверно, будто при данном способе хозяйствования непременно может быть один- единственный, строго определенный политический строй. Когда производительные силы достигают определенного уровня, структура государственной власти может принимать самые различные формы. Для любой структуры государственной власти, например парламентского строя определенного
17»
515


АРОН РАЙМОН
типа, невозможно предвидеть, какой окажется система или природа функционирования экономики.
Во-вторых, доказательства исторические. Всегда можно выявить исторические причины того и иного события, но ни одну из них никогда нельзя считать главнейшей. Невозможно заранее предвосхитить последствия какого-либо события. Иначе говоря, формулировка «в конечном счете все объясняется либо экономикой, либо техникой, либо политикой» изначально бессмысленна. Отталкиваясь от нынешнего состояния советского общества, вы доберетесь до советской революции 1917 года, еще дальше — до царского режима и так далее, причем на каждом этапе вы будете выделять то политические, то экономические факторы.
Даже утверждение, что некоторые факторы важнее прочих, двусмысленно. Предположим, экономические причины объявляются более важными, чем политические. Что под этим подразумевается? Рассмотрим общество советского типа. Слабы гарантии свободы личности, зато рабочий как правило, не испытывает затруднений в поисках работы, и отсутствие безработицы сочетается с высокими темпами экономического роста. Предположение, что экономика — главное, может основываться на высоких темпах роста. В таком случае важность экономического фактора определяется заинтересованностью исследователя в устранении безработицы или в ускорении темпов роста. Иначе говоря, понятие «важность» может быть соотнесено с ценностью, какую аналитик приписывает тем или иным явлениям. При этом важность зависит от его заинтересованности.
Что же означает, учитывая все сказанное, примат политики, который я отстаиваю?
Тот, кто сейчас сравнивает разные типы индустриальных обществ, приходит к выводу: характерные черты каждого из них зависят о г политики. Таким образом, я согласен с Алексисом де Токвилем: все современные общества демократичны, т. е. движутся к постепенному стиранию различий в условиях жизни или личном статусе людей; но эти общества могут иметь как деспотическую, тираническую форму, так и форму либеральную. Я сказал бы так: современные индустриальные общества, у которых много общих черт (распределение рабочей силы, рост общественных ресурсов и пр.), различаются прежде всего структурами государственной власти, причем следствием этих структур оказываются некоторые черты экономической системы и отношений между группами людей. В наш век все происходит так, будто возможные конкретные варианты индустриального общества
516


АРОН РАЙМОН
определяет именно политика. Само совместное существование людей в обществе меняется в зависимости от различий в политике, рассматриваемой как частная система.
2. 	Второй смысл, который я вкладываю в главенство политики, — это смысл человеческий, хотя кое-кто и может считать основным фактором общий объем производства или распределение ресурсов. Применительно к человеку политика важнее экономики, так сказать, по определению, потому что политика непосредственно затрагивает самый смысл его существования. Философы всегда полагали, что человеческая жизнь состоит из отношений между отдельными людьми. Жить по-человечески — это жить среди личностей. Отношения людей между собой — основополагающий элемент любого сообщества. Таким образом, форма и структура власти более непосредственно влияют на образ жизни, чем какой бы то ни было иной аспект общества.
Давайте договоримся сразу: политика в ограничительном смысле, т. е. особая область общественной жизни, где избираются и действуют правители, не определяет всех взаимосвязей людей в сообществе. Существует немало отношений между личностями в семье, церкви, трудовой сфере, которые не определяются структурой политической власти. А ведь если и не соглашаться со взглядом греческих мыслителей, утверждавших, что жизнь людей — это жизнь политическая, то все равно механизмы осуществления власти, способы назначения руководителей больше, чем что-либо другое, влияют на отношения между людьми. И поскольку характер этих отношений и есть самое главное в человеческом существовании, политика больше, чем любая другая сфера общественной жизни, должна привлекать интерес философа или социолога.
Главенство политики, о котором я говорю, оказывается, таким образом, строго ограниченным. Ни в коем случае речь не идет о верховенстве каузальном. Многие явления в экономике могут влиять на форму, в которую облечена в том или ином обществе структура государственной власти. Не стану утверждать, что государственная власть определяет экономику, но сама экономикой не определяется. Любое представление об одностороннем воздействии, повторяю, лишено смысла. Я не стану также утверждать, что партийной борьбой или парламентской жизнью следует интересоваться больше, чем семьей или церковью. Различные стороны общественной жизни выходят на первый план в зависимости от степени интереса, который проявляет к ним исследователь. Даже с помощью философии вряд ли можно установить иерархию различных аспектов социальной действительности.
517


АРОН РАЙМОН
Однако остается справедливым утверждение, что часть социальной совокупности, именуемая политикой в узком смысле, и есть та сфера, где избираются отдающие приказы и определяются методы, в соответствии с которыми эти приказы отдаются. Вот почему этот раздел общественной жизни вскрывает человеческий (или бесчеловечный) характер всего сообщества.
Мы вновь, таким образом, сталкиваемся с допущением, лежащим в основе всех политико-философских систем. Когда философы прошлого обращали свой взор к политике, они в самом деле были убеждены, что структура власти адекватна сущности сообщества. Их убежденность основывалась на двух посылках: без организованной власти жизнь общества немыслима; в характере власти проявляется степень человечности общественных отношений. Люди человечны лишь постольку, поскольку они подчиняются и повелевают в соответствии с критериями человечности. Развивая теорию «Общественного договора», Руссо открывал одновременно, так сказать, теоретическое происхождение сообщества и законные истоки власти. Связь между легитимностью власти и основами сообщества характерна для большинства политикофилософских систем прошлого. Эта мысль могла бы вновь стать актуальной и ныне.
Цель наших лекций — не в развитии теории законной власти, не в изучении условий, при которых осуществление власти носит гуманный характер, а в исследовании особой сферы общественной жизни — политики в узком смысле этого слова. Одновременно мы попытаемся разобраться, как политика влияет на все сообщество в целом, понять диалектику политики в узком и широком смысле термина — с точки зрения и причинных связей, и основных черт жизни сообщества. Я собираюсь не только вскрыть различие между многопартийными и однопартийными режимами, но и проследить, как влияет на развитие общества суть каждого режима. Иными словами, я намерен исследовать особую систему, которая именуется политикой, с тем чтобы оценить, в какой мере были правы философы прошлого, допуская, что основная характерная черта сообщества — структура власти.
[...] Чем социологическое исследование политических режимов отличается от философского или юридического? Обычно отвечают примерно так: философия изучает политические режимы, чтобы оценить их достоинства; она стремится определить лучший режим либо принцип законности всех и каждого; гак или иначе цель ее — определение ценности, особенно моральной, политических режимов. Социология же
518


АРОН РАЙМОН
в первую очередь изучает фактическое положение дел, не претендуя на оценки. Объект юридического исследования — конституции: юрист задается вопросом, каким образом в соответствии с британской, американской или французской конституциями избираются правители, проводится голосование по законопроектам, принимаются декреты. Исследователь рассматривает соответствие конкретного политического события конституционным законам: например, соответствовал ли конституции Веймарской республики принятый в марте 1933 г. закон о предоставлении всей полноты власти (Гитлеру. — Г. А.)? Соответствовал ли французской конституции результат голосования в июне 1940 г. во французском парламенте, когда всю полноту власти получил маршал Петен? Конечно, юридическое исследование не ограничивается формальным анализом текстов; важно также выявить, выполняются ли и каким образом конституционные правила в данный момент в данной стране. И все же в центре внимания остаются конституционные правила, зафиксированные в текстах. Социология же изучает эти правила лишь как часть большого целого, не меньший интерес она проявляет к партиям и образованным по общности интересов группам, к пополнению рядов политических деятелей, к деятельности парламента. Социология рассматривает правила политической игры, не ставя конституционные правила над правилами неписаными, регулирующими внутрипартийные и межпартийные отношения, тогда как юрист сначала знакомится с положениями конституции, а затем прослеживает, как они выполняются.
В принципе верное, подобное разграничение сфер политической социологии, философии и права поверхностно. Хотелось бы несколько глубже разобраться в особенностях чисто социологического подхода.
На то две причины. Социологи почти никогда не бывают беспристрастны; в большинстве своем они не довольствуются изучением того, как функционируют политические режимы, полагая, что сами мы не в состоянии определить, какой из режимов лучше, какой принцип законности самый подходящий. Почти всегда они выступают как приверженцы какой-то философской системы, социологического догматизма или исторического релятивизма.
Всякая философия политики несет в себе элементы социологии. Все крупнейшие исследователи выбирали лучший режим, основываясь на анализе либо человеческой природы, либо способа функционирования тех режимов, которые были в их поле зрения. Остается только выяснить, чем различаются исследования социологов и философов.
519


АРОН РАЙМОН
Возьмем в качестве отправной точки текст, сыгравший в истории западной мысли самую величественную и самую долговечную роль. На протяжении многих веков «Политика» Аристотеля была и политической философией; и политической социологией. Этот почтенный труд, и ныне достойный углубленного изучения, содержит не только ценностные суждения, но и чрезвычайно подробный анализ фактов. Аристотель собрал много материалов о конституциях (не в современном значении слова, а в значении «режим») греческих полисов, попытался описать их, разобраться, как функционировали там режимы. Именно на основе сравнительного изучения он создал свою прославленную классификацию грех основных режимов: монархического — когда верховная власть принадлежит одному; олигархического — когда верховная власть принадлежит нескольким; демократического — когда верховная власть принадлежит всем. К этой классификации Аристотель добавил противопоставление здоровых форм разложившимся; наконец, он изучал смешанные режимы.
Такое исследование можно считать социологическим и в современном смысле. Одна из глав его книги до сих пор служит образцом социологического анализа. Это глава о переворотах. Более всего Аристотеля интересовали два вопроса: каким образом режим сохраняется и как преобразуется или свергается. Прерогатива ученого — давать советы государственным деятелям: «Политика» указывает правителю наилучший способ сохранить существующий строй. В короткой главе, где Аристотель объясняет тиранам, как сохранить тиранию, можно усмотреть прообраз другого знаменитого труда — «Государя» Макиавелли. А коль скоро тиранический строй плох, то и средства, необходимые для его сохранения, должны быть такими же: вызывать ненависть и возмущать нравственность.
«Политика» Аристотеля — не просто социология, это еще и философия. Изучение всевозможных режимов, их функционирования, способов сохранения и свержения понадобилось, чтобы дать ответ на основной в данном случае философский вопрос: какой режим лучший? Стремление найти лучший режим характерно для философии, ведь оно равносильно априорному отказу от утверждения, будто все режимы в общем одинаковы и их нельзя выстроить по оценочной шкале. Согласно Аристотелю, стремление выявить лучший режим вполне законно, потому что отвечает человеческой природе. Слово «природа» означает не просто образ поведения людей в одиночку или в сообществе, но и их назначение.
520


АРОН РАЙ МОН
Если принимается финалистская концепция человеческой природы и идея предназначения человека, то законным становится и вопрос о наилучшем строе.
Более того, согласно распространенному толкованию «Политики», классификация режимов по трем основным признакам имеет надысторическую ценность и применима к любому строю любой эпохи. Эта классификация важна не только для греческих полисов в конкретных общественных рамках, но и во всеобщем плане. Соответственно предполагается, что критерий любой классификации — число людей, обладающих верховной властью.
В ходе истории три идеи политической философии Аристотеля были одна за другой отвергнуты. И теперь, когда мы, социологи, вновь ставим вопрос о политических режимах, от этих идей ничего не осталось.
Рассмотрим сначала третье предположение: об универсальности классификации режимов по принципу числа правителей, в руках которых сосредоточена верховная власть.
Допускалось, что возможны гри, и только три, ответа на классический вопрос о том, кто повелевает. Разумеется, при условии допустимости самого вопроса. Яснее всего отказ от универсальной классификации режимов на основе количества властителей (один, несколько, все) проявляется в книге Монтескьё «О духе законов». Он тоже предлагает классификацию политических режимов: республика, монархия и деспотия. Однако немедленно обнаруживается важнейшее расхождение с Аристотелем. Монтескьё считал, что каждый из трех режимов характерен для определенного типа общества. И все же Монтескьё сохраняет мысль Аристотеля: природа строя зависит от тех, кто обладает верховной властью. Республика — строй, при котором верховная власть в руках всего народа или его части; монархия — строй, при котором правит один, однако придерживаясь постоянных и четких законов; наконец, деспотия — строй, при котором правит один, но без законов, на основе произвола. Следовательно, все три типа правления определяются не только количеством лиц, удерживающих власть. Верховная власть принадлежит одному и при монархии, и при деспотии. Классификация предполагает наличие еще одного критерия: осуществляется ли власть в соответствии с постоянными и твердыми законами. В зависимости от того, соответствует ли законности верховная власть единого правителя или же она чужда какой бы то ни было законности вообще, основополагающий принцип строя — либо честь, либо страх.
Но есть и еще кое-что. Монтескьё недвусмысленно указывает, что за образец республики он взял античные полисы,
521


АРОН РАЙМОН
за образец монархии — современные ему королевства Европы, а за образец деспотии — азиатские империи, и добавляет: каждый из режимов проявляется в определенных экономических, социальных и — сказали бы мы теперь — демографических условиях. Республика действительно возможна лишь в небольших полисах, монархия, основанная на чести, — строй, характерный для государств средних размеров, когда же государства становятся слишком большими, деспотия почти неизбежна. В классификации, предложенной Монтескьё, содержится двойное противопоставление. Во-первых, умеренные режимы противопоставлены тем, где умеренности нет и в помине, или, скажем, режимы, где законы соблюдаются, — тем, где царит произвол. С одной стороны, республика и монархия, с другой — деспотия. Во-вторых, противопоставлены республика, с одной стороны, монархия и деспотия — с другой. Наконец, кроме двух противопоставлений есть еще и диалектическое противоречие: первая разновидность строя, будь то демократия или аристократия, — государство, где верховной властью обладает народ в целом. Суть такого строя — равенство граждан, его принцип — добродетель. Монархический строй отрицает республиканское равенство. Монархия основана на неравенстве сословий и лиц, она устойчива и процветает в той мере, в какой каждый привязан к своему сословию и поступает сообразно понятиям чести. От республиканского равенства мы переходим к неравенству аристократий. Что до деспотии, то она некоторым образом вновь приводит к равенству. При деспотическом строе правит один, и поскольку он обладает абсолютной властью и не обязан подчиняться каким-либо правилам, то, кроме него, никто не находится в безопасности. Все боятся, и потому все, сверху донизу, обречены на равенство, но в отличие от равенства граждан в условиях свободы это — равенство в страхе. Приведем пример, который не задевал бы никого. В последние месяцы гитлеровского режима ни один человек не чувствовал себя в безопасности лишь из-за близости к главе режима. В каком-то смысле по пути к вершине иерархической лестницы опасность даже возрастала.
В такой классификации сохраняется часть аристотелевской концепции: ключевым остается вопрос о числе людей, наделенных верховной властью. Но на этот вопрос (воспользуемся терминами социологическими) накладывается влияние еще одной переменной — способа правления: подчиняется ли власть законам или же в обществе царит произвол. Более того, способ правления не может рассматриваться
522


АРОН РАЙМОН
отдельно от экономического и социального устройства. Классификация политических режимов одновременно дает классификацию обществ, но способ правления связан с экономическим и социальным устройством и не может быть отделен от него. [...]
Печатается по: Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Aron R. Le développement de la société industrielle et la stratification sociale. P., 1956; Idem. Paix et guerreentre les nations.
P., 1962; Idem. Démocratie et totalitarisme. P., 1965; Idem. Les étapes de la pensée sociologique. P., 1967; Idem. L’opium des intellectuels. P., 1968; Idem. Les desillusions du progrès. P., 1969;
Он же. Демократия и тоталитаризм. М., 1993; Он же. Этапы развития социологической мысли. М., 1993.


Арендт Ханна
(1906—1975) — выдающийся политический философ XX в. Обучалась в университетах Кёнигсберга, Марбурга, Фрей- бурга, Гейдельберга, где под руководством Карла Ясперса написала докторскую диссертацию, защищенную в 1928 г. В 1940 г. эмигрировала в США. Была профессором Чикагского университета, Новой школы социальных исследований (Нью- Йорк), преподавала в Университете Калифорнии (Беркли), Принстонском и Колумбийском университетах. Почетный доктор многих ведущих университетов, лауреат премий в области социальных наук ряда стран мира (Германии, Дании, США). Редкая эрудиция Арендт сочеталась с глубиной анализа и новаторским подходом к таким предметам политической науки, как тоталитаризм и сионизм, природа зла и формы «жизни духа», кризис культуры в массовом обществе и теория революции. Известны также ее историко-философские исследования в диапазоне от Платона и Августина Блаженного до отцов-основателей Американской республики и Канта. В фокусе ее научной деятельности была и проблема распада сферы публичной политической жизни в условиях современности, совпадающего с эрозией свободы и политического мышления. По Арендт, свобода (спонтанное политическое действие) и мышление (внутренний диалог сознания и обнаружение смыслов) зависят от разделения политической жизни (сферы публичности), с одной стороны, и социальной и экономической жизни (сферы приватности) — с другой. Образцами политической жизни, в которой равные в свободе индивиды отдают себя служению общему благу, для Арендт были греческий полис и городские общины (townships) Новой Англии периода борьбы американцев за независимость, а также Советы в России (до их бюрократического перерождения) и в Венгрии в период восстания 1956 г. (Текст подобран Б. Г. Капустиным.)
524


АРЕНДТ ХАННА
НАЧАЛА ТОТАЛИТАРИЗМА
Тоталитарные движения возможны везде, где имеются массы, по той или иной причине приобретшие вкус к политической организации. Массы держит вместе не сознание общих интересов, и у них нет той отчетливой классовой структурированности, которая выражается в определенных, ограниченных и достижимых целях. Термин «массы» применим только там, где мы имеем дело с людьми, которых в силу либо просто их количества, либо равнодушия, либо сочетания обоих факторов нельзя объединить ни в какую организацию, основанную на общем интересе, — в политические партии, или органы местного самоуправления, или различные профессиональные организации и тред-юнионы. Потенциально «массы» существуют в каждой стране, образуя большинство из тех огромных количеств нейтральных, политически равнодушных людей, которые никогда не присоединяются ни к какой партии и едва ли вообще ходят голосовать.
Для подъема нацистского движения в Германии и коммунистических движений в Европе после 1930г. показательно, что они набирали своих членов из этой массы явно безразличных людей, от которых отказывались все другие партии как от слишком вялых или слишком глупых и потому недостойных их внимания. В результате большинство движений состояло из людей, которые до того никогда не появлялись на политической сцене. Это позволило ввести в политическую пропаганду совершенно новые методы и безразличие к аргументам политических противников. Движения не только поставили себя вне и против партийной системы как целого, они нашли свой девственный состав, который никогда не был ни в чьих членах, никогда не был «испорчен» партийной системой. Поэтому они не нуждались в опровержении аргументации противников и последовательно предпочитали методы, которые кончались смертью, а не обращением в новую веру, сулили террор, а не переубеждение. Они неизменно изображали разногласия происходящими из глубинных процессов, социальных или психологических источников, пребывающих вне возможностей индивидуального контроля и, следовательно, вне власти разума. Это было бы недостатком, только если б движения честно соревновались с другими партиями, но это не вредило движениям, поскольку они наверняка собирались работать с людьми, которые имели основание равно враждебно относиться ко всем партиям.
Успех тоталитарных движений в массах означал конец двух иллюзий демократически управляемых стран вообще
525


АРЕНДТ ХАННА
и европейских национальных государств и их партийной системы в частности. Первая уверяла, что народ в его большинстве принимал активное участие в управлении и что каждый индивид сочувствовал своей или какой-либо другой партии. Напротив, движения показали, что политически нейтральные и равнодушные массы легко могут стать большинством в демократически управляемых странах и, следовательно, что демократия может функционировать по правилам, активно признаваемым лишь меньшинством. Вторая демократическая иллюзия, взорванная тоталитарными движениями, заключалась в том, что эти политически равнодушные массы будто бы не имеют значения, что они истинно нейтральны и составляют не более чем бесформенное, отсталое. декоративное окружение для политической жизни нации. Теперь движения сделали очевидным то, что никогда не был способен показать никакой другой орган выражения общественного мнения, а именно, что демократическое правление в такой же мере держалось на молчаливом одобрении и терпимости безразличных и бесформенных частей народа, как и на четко оформленных, дифференцированных, видных всем институтах и организациях данной страны. Поэтому, когда тоталитарные движения с их презрением к парламентарному правлению вторгались в парламент, он и они оказывались попросту несовместимыми: фактически им удавалось убедить чуть не весь народ, что парламентское большинство было поддельным и не обязательно соответствовало реальностям страны, тем самым подрывая самоуважение и уверенность у правительств, которые тоже верили в правление большинства, а не в свои конституции.
Часто указывают, что тоталитарные движения злонамеренно используют демократические свободы, дабы их уничтожить. Это не просто дьявольская хитрость со стороны вождей или детская глупость со стороны масс. Демократические свободы возможны, если они основаны на равенстве всех граждан перед законом. И все-таки эти свободы достигают своего полного значения и органического исполнения своей функции только там, где граждане представлены группами или образуют социальную и политическую иерархию. Крушение массовой системы, единственной системы социальной и политической стратификации европейских нацио- нальных государств, безусловно было «одним из наиспособ- ных облагородить волевые акты» *, способствовало большевистскому свержению демократического правительства
* См.: Горький М. Несвоевременные мысли. М., 1990.
526


АРЕНДТ ХАННА
Керенского. Условия в предгитлбровской Германии показательны для опасностей, кроющихся в развитии западной части мира, так как с окончанием второй мировой войны та же драма крушения классовой системы повторилась почти во всех европейских странах. События же в России ясно указывают направление, какое могут принять неизбежные революционные изменения в Азии. Но в практическом смысле будет почти безразлично, примут ли тоталитарные движения образец нацизма или большевизма, организуют они массы во имя расы или класса, собираются следовать законам жизни и природы или диалектики и экономики.
Равнодушие к общественным делам, безучастность к политическим вопросам сами по себе еще не достаточная причина для подъема тоталитарных движений. Конкурентное и приобретательское буржуазное общество породило апатию и даже враждебность к общественной жизни не только и даже не в первую очередь в социальных слоях, которых эксплуатировали и отстраняли от активного участия в управлении страной, но прежде всего в собственном классе. За долгим периодом ложной скромности, когда по существу буржуазия была господствующим классом в обществе, не стремясь к политическому управлению, охотно предоставленному ею аристократии, последовала империалистическая эра, во время которой буржуазия все враждебнее относилась к существующим национальным институтам и начала претендовать на политическую власть и организовываться для ее исполнения. И та ранняя апатия и позднейшие притязания на монопольное, диктаторское определение направления национальной внешней политики имели корни в образе и философии жизни, столь последовательно и исключительно сосредоточенной на успехе либо крахе индивида в безжалостной конкурентной гонке, что гражданские обязанности и ответственность могли ощущаться только как ненужная растрата его ограниченного времени и энергии. Эти буржуазные установки очень полезны для тех форм диктатуры, в которых «сильный человек» берет на себя бремя ответственности за ход общественных дел. Но они положительно помеха тоталитарным движениям, могущим терпеть буржуазный индивидуализм не более чем любой другой вид индивидуализма. Зоны социального равнодушия в обществе под господством буржуазии независимо от степени их возможной нерасполо- женности допускать ответственность граждан оставляют их личности в неприкосновенности хотя бы потому, что без них они едва ли могли бы надеяться выжить в конкурентной борьбе.
527


АРЕНДТ ХАННА
Решающие различия между организациями типа толпы в XIX веке и массовыми движениями XX века трудно уловить, потому что современные тоталитарные вожди немногим отличаются по своей психологии и складу ума от прежних вожаков толпы, чьи моральные нормы и политические приемы так походили на нормы и приемы буржуазии. Но если индивидуализм характеризовал и буржуазную и типичную для толпы жизненную установку, тоталитарные движения могли-таки с полным правом притязать на то, что они были первыми истинно антибуржуазными партиями. Никакие из их предшественников в стиле XIX в.— ни «Общество 10 декабря», которое помогло прийти к власти Луи Наполеону, ни бригады мясников в деле Дрейфуса, ни «черные сотни» в российских погромах, ни даже пандвижения — никогда не поглощали своих членов до степени полной утраты индивидуальных притязаний и честолюбия, как и не понимали, что организация может преуспеть в подавлении индивидуально-личного самосознания навсегда, а не просто на момент коллективного героического действия.
Отношение между классовым обществом под господством буржуазии и массами, которые возникли из его крушения, не то же самое, что отношение между буржуазией и толпой, которая была побочным продуктом капиталистического производства. Массы делят с толпой только одну общую характеристику: оба явления находятся вне всех социальных сетей и нормального политического представительства. Но массы не наследуют (как делает толпа хотя бы в извращенной форме) нормы и жизненные установки господствующего класса, а отражают и так или иначе коверкают нормы и установки всех классов по отношению к общественным делам и событиям. Жизненные стандарты массового человека обусловлены не только и даже не столько определенным классом, к которому он однажды принадлежал, но скорее уж всепроникающими влияниями и убеждениями, которые молчаливо и скопом разделяются всеми классами общества в одинаковой мере.
Классовая принадлежность, хотя и более свободная и отнюдь не такая предопределенная социальным происхождением, как в разных группах и сословиях феодального общества, обычно устанавливалась по рождению, и только необычайная одаренность или удача могли изменить ее. Социальный статус был решающим для участия индивида в политике, и, за исключением случаев чрезвычайных для нации обстоятельств, когда предполагалось, что он действует толь¬
528


АРЕНДТ ХАННА
ко как национал, безотносительно к своей классовой или партийной принадлежности, рядовой индивид никогда напрямую не сталкивался с общественными делами и не чувствовал себя прямо ответственным за их ход. Повышение значения класса в обществе всегда сопровождалось воспитанием и подготовкой известного числа его членов к политике как профессии, работе, к платной (или, если они могли позволить себе это, бесплатной) службе правительству и представительству класса в парламенте. То, что большинство народа оставалось вне всякой партийной или иной политической организации, не интересовало никого, и один конкретный класс не больше, чем другой. Иными словами, включенность в некоторый класс, в его ограниченные групповые обязательства и традиционные установки по отношению к правительству мешала росту числа граждан, чувствующих себя индивидуально и лично ответственными за управление страной. Этот аполитичный характер населения национальных государств выявился только тогда, когда классовая система рухнула и унесла с собой всю ткань из видимых и невидимых нитей, которые связывали людей с политическим организмом, с государством.
Крушение классовой системы автоматически означало крах партийной системы, главным образом потому, что эти партии, организованные для защиты определенных интересов, не могли больше представлять классовые интересы. Продолжение их жизни было в какой-то мере важным для тех членов прежних классов, кто надеялся вопреки всему восстановить свой старый социальный статус и кто держался вместе больше не потому, что у них были общие интересы, но потому, что они надеялись возобновить их. Как следствие, партии делались все более и более психологичными и иде- ологичными в своей пропаганде, все более апологетическими и ностальгическими в своих политических подходах. Вдобавок они теряли, не сознавая этого, тех пассивных сторонников, которые никогда не интересовались политикой, ибо чуяли, что нет партий, пекущихся об их интересах. Так что первым признаком крушения европейской континентальной партийной системы было не дезертирство старых членов партии, а неспособность набирать членов из более молодого поколения и потеря молчаливого согласия и поддержки неорганизованных масс, которые внезапно стряхнули свою апатию и потянулись туда, где увидели возможность громко заявить о своем новом ожесточенном противостоянии системе.
529


АРЕНДТ ХАННА
Падение охранительных стен между классами превратило сонные большинства, стоящие за всеми партиями, в одну громадную неорганизованную, бесструктурную массу озлобленных индивидов, не имевших ничего общего, кроме смутного опасения, что надежды партийных деятелей обречены, что, следовательно, наиболее уважаемые, видные и представительные члены общества — болваны, и все власти, какие ни есть, не столько злонамеренные, сколько одинаково глупые и мошеннические. Для зарождения этой новой, ужасающей, отрицательной солидарности не имело большого значения, что безработный ненавидел статус-кво и власти в формах, предлагаемых социал-демократической партией, экспроприированный мелкий собственник — в формах центристской или правоуклонистской партии, а прежние члены среднего и высшего классов — в форме традиционной крайне правой. Численность этой массы всем недовольных и отчаявшихся людей резко подскочила в Германии и Австрии после первой мировой войны, когда инфляция и безработица добавили свое к разрушительным последствиям военного поражения. Они составляли очень значительную долю населения во всех государствах — преемниках Австро-Венгрии, и они же под держивали крайние движения во Франции и Италии после второй мировой войны.
В этой атмосфере крушения классового общества развивалась психология европейских масс. Тот факт, что с монотонным и абстрактным единообразием одинаковая судьба постигала массу людей, не отвратил их от привычки судить о себе в категориях личного неуспеха или о мире с позиций обиды на особенную, личную несправедливость этой судьбы. Такая самососредоточенная горечь хотя и повторялась снова и снова в одиночестве и изоляции, не становилась, однако, объединяющей силой (несмотря на ее тяготение к стиранию индивидуальных различий), потому что она не опиралась на общий интерес, будь то экономический, или социальный, или политический. Поэтому самососредоточенность шла рука об руку с решительным ослаблением инстинкта самосохранения. Самоотречение в том смысле, что любой ничего не значит, ощущение себя преходящей вещью больше были не выражением индивидуального идеализма, но массовым явлением. Старая присказка, будто бедным и угнетенным нечего терять, кроме своих цепей, неприменима к людям массы, ибо они теряли намного больше цепей нищеты, когда теряли интерес к собственному бытию: исчезал источник всех тревог и забот, которые делают человеческую жизнь беспокойной и страдательной. В сравнении с этим их нематериализмом
530


АРЕНДТ ХАННА
христианский монах выглядит человеком, погруженным в мирские дела. Гиммлер, очень хорошо знавший склад ума тех, кого он организовывал, описывал не только своих эсэсовцев, но и широкие слои, из которых он их набирал, когда утверждал, что они не интересовались «повседневными делами», но только «идеологическими вопросами, важными на целые десятилетия и века, так что наш человек... знает: он работает на великую задачу, которая является лишь раз в два тысячелетия». Гигантское омассовление индивидов породило некий способ мышления в категориях континентов и чувствования в веках, о котором говорил Сесил Родс сорока годами раньше.
Выдающиеся европейские ученые и государственные деятели с первых лет XIX века и позже предсказывали приход массового человека и эпохи масс. Вся литература по массовому поведению и массовой психологии доказывала и популяризировала мудрость, хорошо знакомую древним, о близости между демократией и диктатурой, между правлением толпы и тиранией. Эти авторы подготовили определенные политически сознательные и сверхчуткие круги западного образованного мира к появлению демагогов, к массовому легковерию, суеверию и жестокости. И все же, хотя эти предсказания в известном смысле исполнились, они много потеряли в своей значимости ввиду таких неожиданных и непредсказуемых явлений, как радикальное забвение личного интереса, циничное или скучливое равнодушие перед лицом смерти или иных личных катастроф, страстная привязанность к наиболее отвлеченным понятиям как путеводителям по жизни и общее презрение даже к самым очевидным правилам здравого смысла.
Вопреки предсказаниям массы не были результатом растущего равенства условий для всех, распространения всеобщего образования и неизбежного понижения стандартов и популяризации содержания культуры. (Америка, классическая страна равных условий и всеобщего образования со всеми его недостатками, видимо, знает о современной психологии масс меньше, чем любая другая страна в мире.) Скоро открылось, что высококультурные люди особенно увлекаются массовыми движениями и что вообще в высшей степени развитой индивидуализм и утонченность не предотвращают, а в действительности иногда поощряют саморастворение в массе, для чего массовые движения создавали все возможности. Поскольку очевидный факт, что индивидуализация и усвоение культуры не предупреждают формирования мас- соидных установок, оказался весьма неожиданным, его часто
531


АРЕНДТ ХАННА
списывали на болезненность или нигилизм современной интеллигенции, на предполагаемую типичную ненависть интеллекта к самому себе, на дух «враждебности к жизни» и непримиримое противоречие со здоровой витальностью. И все- таки сильно оклеветанные интеллектуалы были только наиболее показательным примером и наиболее яркими выразителями гораздо более общего явления. Социальная атомиза- ция и крайняя индивидуализация предшествовали массовым движениям, которые гораздо легче и раньше социотворче- ских, неиндивидуалистических членов из традиционных партий, привлекали совершенно неорганизованных людей, типичных «неприсоединившихся», кто по индивидуалистическим соображениям всегда отказывался признавать общественные связи или обязательства.
Истина в том, что массы выросли из осколков чрезвычайно атомизированного общества, конкурентная структура которого и сопутствующее ей одиночество индивида сдерживались лишь его включенностью в класс. Главная черта человека массы не жестокость и отсталость, а его изоляция и нехватка нормальных социальных взаимоотношений. При переходе от классово разделенного общества национального государства, где трещины заделывались националистическими чувствами, было только естественным, что эти массы в первой растерянности своего нового опыта тяготели к особенно неистовому национализму, которому вожди масс поддались из чисто демагогических соображений, вопреки собственным инстинктам и целям.
Ни племенной национализм, ни мятежный нигилизм не характерны или идеологически не свойственны массам так, как они были присущи толпе. Но наиболее даровитые вожди масс в наше время вырастали еще из толпы, а не из масс. В этом отношении биография Гитлера читается как учебный пример, и о Сталине известно, что он вышел из заговорщического аппарата партии большевиков с его специфической смесью отверженных и революционеров. На ранней стадии гитлеровская партия, почти исключительно состоявшая из неприспособленных, неудачников и авантюристов, в самом деле представляла собой «вооруженную богему», которая была лишь оборотной стороной буржуазного общества и которую, следовательно, немецкая буржуазия должна бы уметь успешно использовать для своих целей. Фактически же буржуазия была так же сильно обманута нацистами, как группа Рёма — Шлейхера в рейхсвере, которая тоже думала, что Гитлер, используемый ими в качестве осведомителя, или штурмовые отряды, используемые для военной пропаганды
532


АРЕНДТ ХАННА
и полувоенной подготовки населения, будут действовать как их агенты и помогут в установлении военной диктатуры. И те и другие воспринимали нацистское движение в своих понятиях, в понятиях политической философии толпы, и просмотрели независимую, самопроизвольную поддержку, оказанную новым вожакам толпы массами, а также прирожденные таланты этих вождей к созданию новых форм организации. Толпа в качестве передового отряда этих масс больше-де была агентом буржуазии или кого-то еще, кроме самих масс.
Что тоталитарные движения зависели от простой бес- структурности массового общества меньше, чем от особых условий атомизированного и индивидуализированного состояния массы, лучше всего увидеть в сравнении нацизма и большевизма, которые начинали в своих странах при очень разных обстоятельствах. Чтобы превратить революционную диктатуру Ленина в полностью тоталитарное правление, Сталину сперва надо было искусственно создать то атомизи- рованное общество, которое для нацистов в Германии приготовили исторические события.
Октябрьская революция удивительно легко победила в стране, где деспотическая и централизованная бюрократия управляла бесструктурной массой населения, которое не организовывали ни остатки деревенских феодальных порядков, ни слабые, только нарождающиеся городские капиталистические классы. Когда Ленин говорил, что нигде в мире не было бы так легко завоевать власть и так трудно удержать ее, как в России, он думал не только о слабости рабочего класса, но и об обстановке всеобщей социальной анархии, которая благоприятствовала внезапным изменениям. Не обладая инстинктами вождя масс (он не был выдающимся оратором и имел страсть публично признавать и анализировать собственные ошибки вопреки правилам даже обычной демагогии), Ленин хватался сразу за все возможные виды дифференциаций — социальную, национальную, профессиональную, дабы внести какую-то структуру в аморфное население, и, видимо, он был убежден, что в таком организованном расслоении кроется спасение революции. Он узаконил анархическое ограбление помещиков деревенскими массами и тем самым создал в первый и, вероятно, в последний раз в России тот освобожденный крестьянский класс, который со времен Французской революции был самой твердой опорой западных национальных государств. Он попытался усилить рабочий класс, поощряя независимые профсоюзы. Он терпел появление робких ростков среднего класса в результате курса
533


АРЕНДТ ХАННА
нэпа после окончания гражданской войны. Он вводил новые отличительные факторы, организуя, а иногда изобретая как можно больше национальностей, развивая национальное самосознание и понимание исторических и культурных различий даже среди наиболее первобытных племен в Советском Союзе. Кажется ясным, что в этих чисто практических политических делах Ленин следовал интуиции большого государственного деятеля, а не своим марксистским убеждениям. Во всяком случае его политика показывала, что он больше боялся отсутствия социальной или иной структуры, чем возможного роста центробежных тенденций среди ново- освобожденных национальностей или даже роста новой буржуазии из вновь становящихся на ноги среднего и крестьянского классов. Нет сомнения, что Ленин потерпел свое величайшее поражение, когда с началом гражданской войны верховная власть, которую он первоначально планировал сосредоточить в Советах, явно перешла в руки партийной бюрократии. Но даже такое развитие событий, трагичное для хода революции, необязательно вело к тоталитаризму. Однопартийная диктатура добавляла лишь еще один класс к уже развивающемуся социальному расслоению (стратификации) страны — бюрократию, которая, согласно социалистическим критикам революции, «владела государством как частной собственностью» (Маркс)*. На момент смерти Ленина дороги были еще открыты. Формирование рабочего, крестьянского и среднего классов вовсе не обязательно должно было привести к классовой борьбе, характерной для европейского капитализма. Сельское хозяйство еще можно было развивать и на коллективной, кооперативной или частной
* Хорошо известно, что антисталинистские, раскольнические группы основывали свою критику развития СССР на этой марксистской формулировке и фактически так и не переросли ее. Периодические «чистки» советской бюрократии, чуть ли не равносильные «ликвидации» бюрократии как класса, никогда не мешали критикам видеть в ней господствующий и правящий класс Советского Союза. Вот оценка Раковского, данная в 1930 г. в сибирской ссылке: «На наших глазах сформировался и еще формируется громадный класс руководителей, который имеет свои внутренние подразделения и постоянно растет благодаря заранее намеченным кооптациям и прямым или непрямым назначениям...Элемент, который объединяет этот необычный класс, есть форма, тоже необычная, частной собственности, заметьте, на государственную власть» (цит. по: Souvarine В. Stalin. A Critical Survey of Bolshevism. N. Y., 1939. P. 564). Это вполне точный анализ развития в досталинскую эру. О развитии взаимоотношений между партией и Советами, имевшем решающее значение для хода Октябрьской революции, см.: Deutscher /. The Prophet Armed Trotsky 1879—1921. 1954.
534


АРЕНДТ ХАННА
основе, а вся национальная экономика пока сохраняла свободу следовать социалистическому, государственно-капиталистическому или вольнопредпринимательскому образцу хозяйствования. Ни одна из этих альтернатив не разрушила бы автоматически новорожденную структуру страны.
Но все эти новые классы и национальности стояли на пути Сталина, когда он начал готовить страну для тоталитарного управления. Чтобы сфабриковать атомизированную и бесструктурную массу, сперва он должен был уничтожить остатки власти Советов, которые, как главные органы народного представительства, еще играли определенную роль и предохраняли от абсолютного правления партийной иерархии. Поэтому он подорвал народные Советы, усиливая в них большевистские ячейки, из которых исключительно стали назначаться высшие функционеры в центральные комитеты и органы*. К 1930г. последние следы прежних общественных институтов исчезли и были заменены жестко централизованной партийной бюрократией, чьи русификаторские наклонности не слишком отличались от устремлений царского режима, за исключением того, что новые бюрократы больше не боялись всеобщей грамотности.
Затем большевистское правительство приступило к ликвидации классов, начав, по идеологическим и пропагандистским соображениям, с классов, владеющих какой-то собственностью,— нового среднего класса в городах и крестьян в деревнях. Из-за сочетания факторов численности и собственности крестьяне вплоть до того момента потенциально были самым мощным классом в Союзе, поэтому их ликвидация была более глубокой и жестокой, чем любой другой группы населения, и осуществлялась с помощью искусственного голода и депортации под предлогом экспроприации кулаков и коллективизации. Ликвидация среднего и крестьянского классов совершилась в начале 30-х годов. Те, кто не попал в миллионы мертвых или миллионы сосланных работ- ников-рабов, поняли, «кто здесь хозяин» поняли, что их жизнь и жизнь их родных зависит не от их сограждан, но исключительно от прихотей правительства, которые они
* В 1927 г. 90% сельских Советов и 75% их председателей были беспартийными. Районные исполкомы наполовину состояли из членов партии и наполовину из беспартийных, тогда как во ВЦИКе 75% депутатов были членами партии (см. статью Мориса Добба в Encyclopedia of Social Sciences. Как члены партии в Советах, голосуя «в соответствии с инструкциями, которые они получали от несменяемых чиновников партии», разрушили советскую систему изнутри, подробно описано в кн.: Rosenberg A. A History of Bolshevism. L., 1934.
535


АРЕНДТ ХАННА
встречали в полном одиночестве, без всякой помощи откуда- либо, от любой группы, к какой им выпало принадлежать. Точный момент, когда коллективизация создала новое крестьянство, скрепленное общими интересами, которое благодаря своей численности и ключевому положению в хозяйстве страны опять стало представлять потенциальную опасность тоталитарному правлению, не поддается определению ни по статистике, ни по документальным источникам. Но для тех, кто умеет читать тоталитарные «источники и материалы», этот момент наступит за два года до смерти Сталина, когда он предложил распустить колхозы и преобразовать их в более крупные производственные единицы. Он не дожил до осуществления этого плана. На этот раз жертвы были бы еще большими и хаотические последствия для всего хозяйства еще более катастрофическими, чем при первой ликвидации крестьянского класса, но нет оснований сомневаться, что он смог бы преуспеть опять. Не найдется класса, который нельзя было бы стереть с лица земли, если убить достаточное число, некую критическую массу его членов.
Следующий класс, который надо было ликвидировать как самостоятельную группу, составляли рабочие. В качестве класса они были гораздо слабее и обещали куда меньшее сопротивление, чем крестьянство, потому что стихийная экспроприация ими фабрикантов и заводчиков во время революции в отличие от крестьянской экспроприации помещиков сразу была сведена на нет правительством, которое конфисковало фабрики в собственность государства под предлогом, что в любом случае государство принадлежит пролетариату. Стахановская система, одобренная в начале 30-х годов, разрушила остатки солидарности и классового сознания среди рабочих, во-первых, разжиганием жестокого соревнования и, во-вторых, временным образованием стахановской аристократии, социальная дистанция которой от обыкновенного рабочего естественно воспринималась более остро, чем расстояние между рабочими и управляющими. Этот процесс завершился введением в 1938 г. трудовых книжек, которые официально превратили весь российский рабочий класс в одну гигантскую рабочую силу для принудительного труда.
Вершиной этих мероприятий стала ликвидация той бюрократии, которая помогала проводить предыдущие ликвидации. У Сталина ушло два года (с 1936 по 1938 г.), чтобы избавиться от всей прежней административной и военной аристократии советского общества. Почти все учреждения, фабрики и заводы, экономические и культурные единицы,
536


АРЕНДТ ХАННА
правительственные, партийные и военные отделы и управления перешли в новые руки, когда «была сметена почти половина административного аппарата, партийного и непартийного», и ликвидированы почти 50% всех членов партии и «по меньшей мере еще восемь миллионов»*. Это, конечно, весьма спорный источник. Но поскольку о Советской России мы не имеем почти ничего, кроме спорных источников, то приходится полагаться на весь доступный массив новых рассказов, известий, сообщений и оценок разного рода. Все, что можно сделать, — это использовать любую информацию, по меньшей мере производящую впечатление высоковероятной. Некоторые историки, видимо, полагают, что противоположный метод, а именно использовать исключительно любой доступный материал, поставляемый русским правительством, более надежен, но это не тот случай. Как раз в официальном материале обычно нет ничего, кроме пропаганды. Введение внутренних паспортов, в которых надо было регистрировать и заверять («прописывать») все переезды из города в город, довершило уничижение партийной бюрократии как класса. По своему правовому положению бюрократия наряду с партийными функционерами оказалась теперь на одном уровне с рабочими: отныне она тоже стала частью необъятного массива российской принудительной рабочей силы, а ее статус привилегированного класса в советском обществе — делом прошлого. И поскольку эта генеральная чистка увенчалась ликвидацией высших руководителей полиции (тех самых, кто в первую очередь и организовывал эту чистку), то даже кадры ГПУ, проводники террора, не могли впредь заблуждаться насчет самих себя, будто как группа они вообще что-то представляют, не говоря уж о самостоятельной власти.
Ни одно из этих гигантских жертвоприношений человеческих жизней не оправдывалось raison d’etat1 в старом смысле этого термина. Ни один из уничтоженных слоев общества не был враждебен режиму и, вероятно, не стал бы враждебным в предвидимом будущем. Активная организованная оппозиция перестала существовать к 1930 г., когда Сталин в речи на XVI съезде партии объявил вне закона правый и левый уклоны внутри партии, и даже эти слабенькие оппозиции вряд ли были способны создать себе базу в любом из существующих классов**. Уже диктаторский
* Эти цифры см.: Kravchenko V. I chose Freedom. The personal and political Life of a soviet official. N. Y., 1946. P. 278 — 303.
** Доклад Сталина на XVI съезде ВКП(б) заклеймил уклоны как «от-
537


АРЕНДТ ХАННА
террор (отличаемый от тоталитарного террора гем, что он угрожает только настоящим противникам, но не безвредным гражданам, не имеющим определенных политических мнений) был достаточно жестким, чтобы задушить всякую политическую жизнь, будь то открытую или тайную, еще до смерти Ленина. Вмешательство извне, которое могло бы поддержать одну из недовольных групп населения, больше не представляло опасности, когда в 1930 г. советский режим был признан большинством правительств и заключил торговые и иные международные соглашения со многими странами. (Что, однако, не убедило сталинское правительство исключить такую возможность в отношении всего народа; теперь мы знаем, что Гитлер, если бы он был обыкновенным завоевателем, а не чужим тоталитарным правителем-сопер- ником, возможно, имел повышенный шанс привлечь на свою сторону по меньшей мере народ Украины.)
Если ликвидация классов не имела политического смысла, она была положительно гибельной для советского хозяйства. Последствия искусственно организованного голода в 1933 г. годами чувствовались по всей стране. Насаждение с 1935 г. стахановского движения с его произвольным ускорением отдельных результатов и полным пренебрежением к необходимостям согласованной коллективной работы в системе промышленного производства вылилось в «хаотическую несбалансированность» молодой индустрии*. Ликвидация бюрократии, прежде всего слоя заводских управляющих и инженеров, окончательно лишит промышленные предприятия и того малого опыта и знания технологий, которые успела приобрести новая русская техническая интеллигенция. Равенство своих подданных перед лицом власти было одной из главных забот всех деспотий и тираний с древнейших времен, и все же такое уравнивание недостаточно для тоталитарного правления, ибо оно оставляет более или менее нетронутыми определенные неполитические общественные связи между этими подданными, такие, как семейные узы и общие культурные интересы. Если тоталитаризм воспринимает свою цель всерьез, он должен дойти до такой точки, где захочет «раз и навсегда покончить с нейтральностью даже
ражение» сопротивления кулацко-крестьянских и мелкобуржуазных слоев в рядах партии (см.: Leninism. 1933. Vol. 2. Ch. 3 [Сталин Я. В. Соч. T. 12. С. 353]). Против такого обвинения оппозиция оказалась удивительно беззащитной, ибо она тоже, и особенно Троцкий, «всегда стремилась за борьбой политических клик вскрывать борьбу классов» (Souvarine В. Op. cit. Р. 440).
* Kravchenko V. Op. cit. P. 187.
538


АРЕНДГ ХАННА
шахматной игры», т. е. с независимым существованием какой бы то ни было деятельности, развивающейся по своим законам. Любители «шахмат ради шахмат», кстати сравниваемые их ликвидаторами с любителями «искусства для искусства», представляют собой еще не абсолютно атомизиро- ванные элементы в массовом обществе, совершенно разрозненное единообразие которого есть одно из первостепенных условий для торжества тоталитаризма. С точки зрения тоталитарных правителей, общество любителей «шахмат ради самих шахмат» лишь степенью отличается и является менее опасным, чем класс сельских хозяев-фермеров ради самостоятельного хозяйствования на земле. Гиммлер очень метко определил члена СС как новый тип человека, который никогда и ни при каких обстоятельствах не будет заниматься «делом ради него самого». Массовая атомизация в советском обществе была достигнута умелым применением периодических чисток, которые неизменно предваряют практические групповые ликвидации. Дабы разрушить все социальные и семейные связи, чистки проводятся таким образом, чтобы угрожать одинаковой судьбой обвиняемому и всем находящимся с ним в самых обычных отношениях — от простых знакомств до ближайших друзей и родственников. Следствие этого простого и хитроумного приема «вины за связь с врагом» таково, что, как только человека обвиняют, его прежние друзья немедленно превращаются в его злейших врагов: чтобы спасти свои собственные шкуры, они спешат выскочить с непрошеной информацией и обличениями, поставляя несуществующие данные против обвиняемого. Очевидно, это остается единственным способом доказать собственную благонадежность. О прошлом они постараются доказать задним числом, что их знакомство или дружба с обвиняемым были только предлогом для шпионства за ним и разоблачения его как саботажника, троцкиста, иностранного шпиона или фашиста. Если заслуги «измеряются числом разоблаченных вами ближайших товарищей»*, то ясно, что простейшая предосторожность требует избегать по возможности всех очень тесных и глубоко личных контактов, не для того, чтобы уберечься от раскрытия своих тайных помыслов, но чтобы обезопасить себя в почти предопределенных будущих неприятностях от всех лиц, как заинтересованных в вашем осуждении с обычным низким
* Эта практика обильно документирована. В. Кривицкий в своей книге «In Stalin’s secret services» (N. Y., 1939) прослеживает ее истоки прямо к Сталину.
539


АРЕНДТ ХАННА
расчетом, так и неумолимо вынуждаемых губить вас просто потому, что их собственные жизни в опасности. В конечном счете именно благодаря развитию этого приема до последних и самых фантастических крайностей большевистские правители преуспели в сотворении атомизированного общества, подобного которому мы никогда не видывали прежде и события и катастрофы которого в таком чистом виде вряд ли без этого произошли бы.
Тоталитарные движения — это массовые организации атомизированных, изолированных индивидов. В сравнении со всеми другими партиями и движениями их наиболее выпуклая внешняя черта есть требование тотальной, неограниченной, безусловной и неизменной преданности от своих индивидуальных членов. Такое требование вожди тоталитарных движений выдвигают даже еще до захвата ими власти. Оно обыкновенно предшествует тотальной организации страны под их всамделишным правлением и вытекает из притязания их идеологий на то, что новая организация охватит в должное время весь род человеческий. Однако там, где тоталитарное правление не было подготовлено тоталитарным движением (а это, в отличие от нацистской Германии, как раз случай России), движение должно быть организовано после начала правления, и условия для его роста надо было создать искусственно, чтобы сделать тотальную верность и преданность — психологическую основу для тотального господства — совершенно возможной. Такой преданности можно ждать лишь от полностью изолированной человеческой особи, которая при отсутствии всяких других социальных привязанностей — к семье, друзьям, сослуживцам или даже к просто знакомым — черпает чувство прочности своего места в мире единственно из своей принадлежности к движению, из своего членства в партии.
Тотальная преданность возможна только тогда, когда идейная верность пуста, лишена всякого конкретного содержания, из которого могли бы естественно возникнуть перемены в умонастроении. Тоталитарные движения, каждое своим путем, сделали все возможное, чтобы избавиться от партийных программ с точно определенным, конкретным содержанием, программ, унаследованных от более ранних, еще нетоталитарных стадий развития. Независимо от радикальных фраз каждая определенная политическая цель, которая не просто предъявляет или ограничивается заявкой на мировое руководство, каждая политическая программа, которая ставит задачи более определенные, чем «идеологические вопросы исторической важности на века», становится помехой
540


АРЕНДТ ХАННА
тоталитаризму. Величайшим достижением Гитлера в организации нацистского движения, которое он постепенно выстроил из темного, полупомешанного состава типично националистической мелкой партии, было то, что он избавил движение от обузы прежней партийной программы, официально не изменяя и не отменяя ее, но просто отказываясь говорить о ней или обсуждать ее положения, очень скоро устаревшие по относительной скромности своего содержания и фразеологии *. Задача Сталина в этом, как и в других отношениях, выглядела гораздо более трудной. Социалистическая программа большевистской партии была куда более весомым грузом **, чем 25 пунктов любителя-экономиста и помешанного политика***. Но Сталин в конце концов, после уничтожения фракций в партии, добился того же результата благодаря постоянным зигзагам генеральной линии Коммунистической партии и постоянным перетолкованиям и новоприменениям марксизма, выхолостившим из этого учения всякое содержание, потому что дальше стало невозможно предвидеть, на какой курс или действие оно вдохновит вождей. Тот факт, что высшая доктринальная образованность и наилучшее знание марксизма-ленинизма не давали никаких указаний для политического поведения, что, напротив, можно было следовать «правильной» партийной линии, если только повторять сказанное Сталиным вчера вечером, естественно приводил к тому же состоянию умов, к тому же сосредоточенному исполнительному повиновению, не нарушаемому ни малейшей попыткой понять, а что же я делаю. Откровенный до наивности гиммлеровский девиз для эсэсовцев выразил это так: «Моя честь — это моя верность»2.
* Гитлер заявил в «Mein Kampf» (2 Vols, 1-е нем. изд.— 1925; амер. пер.— N. Y., 1939), что лучше иметь устарелую программу, чем допустить обсуждение программы (Book II. Ch. 5). Вскоре он осмелился провозгласить публично: «Как только мы начнем управлять — программа придет сама...На первом месте должен быть невиданный напор пропаганды, т. е. политическое действие, которое имело бы очень слабую связь с другими задачами момента» (см.: Heiden К. Ор. cit. Р. 203).
** Суварин, по нашему мнению ошибочно, полагает, будто уже Ленин свел к нулю роль партийной программы: «Ничто не могло более ясно показать несуществование большевизма в качестве учения, как его бытие исключительно в ленинском мозгу. Каждый большевик позволял себе отклоняться от «линии» своей фракции...ради людей, спаянных общностью темперамента и силой влияния Ленина, а не идеями» (,Souvarine В. Op. cit. Р. 85).
*** Программа Готфрида Федера с ее знаменитыми 25 пунктами сыграла гораздо большую роль в литературе о движении, чем в самом движении.
541


АРЕНДТ ХАННА
Отсутствие или игнорирование партийной программы само по себе не обязательно является знаком тоталитаризма. Первым в трактовке программ и платформ как бесполезных клочков бумаги и стеснительных обещаний, несовместимых со стилем и порывом движения, был Муссолини с его фашистской философией активизма и вдохновения самим неповторимым историческим моментом*. Простая жажда власти, соединенная с презрением к «болтовне», к ясному словесному выражению того, что именно намерены они делать с этой властью, характеризует всех вожаков толпы, но не дотягивает до стандартов тоталитаризма. Истинная цель фашизма (итальянского) сводилась только к захвату власти и установлению в стране прочного правления фашистской «элиты». Тоталитаризм же никогда не довольствуется правлением с помощью внешних средств, а именно государства и машины насилия. Благодаря своей необыкновенной идеологии и роли, назначенной ей в этом аппарате принуждения, тоталитаризм открыл способ господства над людьми и устрашения их изнутри. В этом смысле он уничтожает расстояние между управляющими и управляемыми и достигает состояния, в котором власть и воля к власти, как мы их понимаем, не играют никакой роли или в лучшем случае второстепенную роль. По сути тоталитарный вождь есть ни больше ни меньше как чиновник от масс, которые он ведет; он вовсе не снедаемая жаждой власти личность, во что бы то ни стало навязывающая свою тираническую и произвольную волю подчиненным. Будучи в сущности обыкновенным функционером, он может быть заменен в любое время, и он точно так же сильно зависит от «воли» масс, которую его персона воплощает, как массы зависят от него. Без него массам не хватало бы внешнего, наглядного представления и выражения себя, и они оставались бы бесформенной, рыхлой ордой. Вождь без масс — ничто, фикция. Гитлер полностью сознавал эту взаимозависимость и выразил ее однажды в речи, обращенной к штурмовым отрядам: «Все, что вы есть, вы
* Муссолини был, вероятно, первым партийным лидером, кто сознательно отверг формальную программу и заместил ее вдохновенным вождизмом и действием как таковым. За этим стояло убеждение, что реальность самого переживаемого момента — главный элемент вдохновения, порыва, который только тормозила бы партийная программа. Философию итальянского фашизма, наверное, лучше выразил «актуализм» Джентиле, чем «мифы» Сореля. Ср. также статью «Fascism» в Encyclopedia of the Social Sciences. Программа 1921 г. появилась, когда движение существовало уже два года, и содержала большей частью его националистическую философию.
542


АРЕНДТ-ХАННА
есть со мною. Все, что я есмь, я есмь только с вами». Мы слишком склонны умалять значение таких заявлений или неправильно понимать их в том смысле, что действие здесь определено в категориях отдавания и исполнения приказов, как это не в меру часто случалось в политической традиции и истории Запада. Но эта идея всегда предполагала «командующего», кто мыслит и проявляет волю и затем навязывает свою мысль и волю бездумной и безвольной группе, будь то убеждением, авторитетной властью или насилием. Гитлер, однако, придерживался мнения, что даже «мышление... [существует] только посредством отдавания или исполнения приказов», тем самым даже теоретически снимая различение между мышлением и действием, с одной стороны, и между правителями и управляемыми — с другой.
Ни национал-социализм, ни большевизм никогда не провозглашали новой формы правления и не утверждали, будто с захватом власти и контролем над государственной машиной их цели достигнуты. Их идея господства была чем-то таким, чего ни государство, ни обычный аппарат насилия никогда не могут добиться, но может только движение, поддерживаемое в непрерывном движении, и именно поддержание постоянного господства над каждым отдельным индивидуумом во всех до одной областях жизни. Насильственный захват власти не цель в себе, но лишь средство для цели, и захват власти в любой данной стране — это только благоприятная переходная стадия, но никогда не конечная цель движения. Практическая цель движения — втянуть в свою орбиту и организовать как можно больше людей и не давать им успокоиться. Политической цели, что стала бы конечной целью движения, просто не существует.
Печатается по: Аренд X. Массы и тоталитаризм // Вопросы социологии. 1992. T. 1. № 2. С 24—31.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 разумные государственные интересы (фр.).
2 Дух этого девиза, сформулированного самим Гиммлером, трудно передать. Его немецкий подлинник: «Meine Ehre heißt Treue» — имеет в виду абсолютную преданность и послушание, которые превосходят смысл простой дисциплины или личной верности. Книга «Nazi Conspiracy», где переводы немецких документов и нацистской литературы составляют незаменимый материал-первоисточник, но, к сожалению, очень неровный, передает этот девиз СС так: «Моя честь означает верность (faithfulness)» (Vol. 5. P. 346). Верность как faithfulness (буквально — наполненность верой) лучше передает смысловой оттенок «верность идее, принципам и т. п.» в отличие от
543


АРЕНДТ ХАННА
верности (loyalty) лицу, касте, партии и пр. Нацистская «верность» диалектически сливает в одно оба вида верности. — Примеч. перев.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Арендт X. Массы и тоталитаризм//Вопросы социологии. 1992.
T. 1. № 2; Она же. Отец семейства в роли убийцы//Новое время. 1993. № 13; Idem. The Human Condition. Chicago, 1958;
Idem. Between Past and Future: Eight Exercises in Political Thought. N. Y., 1963; Idem. On Revolution. N. Y., 1963; Idem. The Life of the Mind. 2 Vols. N. Y., 1978.


Боббио Норберто
(род. в 1909 г.) — выдающийся итальянский философ, правовед и политолог. Окончил юридический факультет Туринского университета. В 1938 г. получил звание профессора философии и права. Становление Боббио как ученого пришлось на 30-е годы — время укрепления итальянского тоталитаризма, сопровождавшегося попытками ряда философов доказать, что «фашистское государство не диктатура, а правовое государство, продолжение и даже улучшение конституционного монархического государства...»1. Оправдание фашизма Боббио назвал предоставлением «низких услуг» политике со стороны науки. Не случайно поэтому одной из магистральных тем его творчества стало исследование взаимоотношений мыслителя и власти, политики и культуры. В 1955 г. были изданы отдельной книгой очерки «Политика и культура», привлекшие внимание мирового интеллектуального сообщества. В жизни Боббио неразрывно слиты политическая активность (от участия в движении Сопротивления до пожизненного сенаторства) и серьезные научные изыскания — изучение механизмов тоталитарного господства, теории и практики социализма, проблем свободы, демократии, прав человека. Самые оригинальные из его трудов посвящены роли интеллектуалов в политике. Важнейшим итогом долгой плодотворной работы ученого стало создание этики политического поведения «мэтров мысли», этической концепции политики. Лучшая для интеллектуала позиция, как он считает, — сохранять независимость от власти, критическое к ней отношение, но не оставаться при этом равнодушным к проблемам общественной и политической жизни. Боббио — член национальной Академии наук в Турине, член-корреспондент Британской академии. (Текст подобран Е. Г. Морозовой.)
18 Заказ № 3534
545


БОББИО НОРБЕРТО
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ И ВЛАСТЬ2
Среди разных подходов к проблеме интеллектуалов наиболее распространены социологический и исторический. В большинстве работ, опубликованных за последнее время, интеллектуалы предстают как класс или группа, исследуются отношения этого класса с другими классами, описывается его история в определенный период или в определенной стране. Знаменитый анализ Грамши, стимулировавший дискуссию по этой теме не только в Италии, имеет и социологические (различия интеллектуалов «органических» и «традиционных»), и исторические черты (вспомним его заметки, посвященные итальянским интеллектуалам, и мысли об их собратьях в других странах). Но лишь отчасти верно, когда говорят, что размышлять об интеллектуалах стали только недавно. Ведь начиная с «Республики» Платона философы всегда были заняты осмыслением своего социального поведения и долга. Современные же дискуссии восходят к времени Грамши, писавшего свои заметки из тюрьмы: это — социологический анализ. Здесь можно вспомнить и Манхейма, вызвавшего дискуссию об интеллектуалах как классе, зависимом или независимом, — она себя еще вовсе не исчерпала.
[...] Отсюда — первое ограничение. Не касаясь ни социологии, ни истории интеллектуалов (хотя и то и другое — наши предпосылки), мы намерены говорить об их этике или, если угодно, политике. Эго не аналитический, а предметный, нормативный, предписывающий подход. Речь не о том, кем являются и что делают интеллектуалы, а о том, кем они должны быть и что должны делать. На мой взгляд, данное различие существенно, ибо главное затруднение в этой проблеме есть результат почти всегда бессознательного противопоставления реального бытия и социального долга интеллектуалов в определенном обществе.
Да, текущая пресса отнюдь не обходит интеллектуалов своим вниманием. Но большинство подобных выступлений предписывает, т. е. выражает, желания и надежды их авторов, даже навязываясь публике как мнимо «аналитические». Уже поэтому они совершенно ошибочны. Возьмем, к примеру, случай, когда кто-то утверждает: «Интеллектуалов более не существует». При этом никогда не поймешь, верит ли автор на самом деле, что они оставили бренный мир, или же, гораздо вероятнее, выражает лишь свои пожелания. Другой пример. Некто обвиняет всех интеллектуалов в прислужничестве властям. Неясно, исходит ли автор из
546


БОББИО НОРБЕРТО
реальных исследований о социальной роли своих собратьев или просто жаждет «всех обличить», взамен представив миру идеал свободного, мятежного, созидающего и т. п. интеллектуала.
Мы не собираемся выяснять, являются ли интеллектуалы мятежниками или конформистами, свободными или прислужниками, независимыми или зависимыми. Наша задача — обменяться идеями о том, чего желают интеллектуалы, исповедующие определенное политическое направление, и как надлежит им действовать. Такое познание не может быть коллекцией общих суждений, обычно основанных на фальшивых обобщениях типа «Интеллектуал — это...», «Интеллектуалы говорят...» и т. п. Фальшивые обобщения — орудия полемики, а не инструменты познания. Они исходят из неявных оценочных суждений. Утверждающий, что все интеллектуалы — прислужники власти, попросту хочет выразить им свое презрение. Когда Сорель определял их как паразитарный слой буржуазного общества, он прикрывал оценочное суждение фактическим; из этой же серии — пример Ленина, который, вслед за Каутским выдвигал тезис об интеллектуалах как необходимом звене для создания революционной партии. Ясно, что в качестве фактического суждения точка зрения Сореля по поводу интеллектуалов была целиком и полностью ошибочной.
После такого ограничения относительно способа ведения дискуссии второе ограничение коснется ее содержания. Если прибегнуть к гастрономическим сравнениям и уподобить теорию об интеллектуалах громадному торту, то наш аппетитный кусочек связан с их ролью в политике. Но «кусочек» этот столь велик, что зачастую заменяет все остальные. Здесь я ограничусь лишь указанием на причину, благодаря которой данная тема, хотя и специфичная в рамках общей дискуссии об интеллектуалах, все же огромна.
Дело в том, что она сама — аспект более широкой темы отношения между теорией и практикой, между «базисом» и «надстройкой», а в еще более общей форме — между миром идей и миром действий. Как аспект намного более широкой темы, она не только огромна, но и трудна. У меня создалось впечатление, что не все, рассуждающие о проблеме интеллектуалов и их роли в обществе, ясно отдают себе отчет в такой трудности.
Из-за этого многие дискуссии о роли и ответственности интеллектуалов — лишь поверхностные словопрения, вызванные (что никогда методически не анализируется) удовольствием или, точнее, потребностью интеллектуалов говорить о себе самих.
18*
547


БОББИО НОРБЕРТО
[...] Третье ограничение касается самих субъектов нашего выступления: тех, кто относится к интеллектуалам. Непонимание этого зависит от исходного определения. Я отвлекаюсь от прежних дефиниций, ибо они условны, т. е. зависят от употребления. Самое широкое определение включает всех, кто занимается умственным трудом в отличие от физического. Самое узкое охватывает лишь выдающихся интеллектуалов, так называемых мэтров мысли. Оба определения малопригодны для рассмотрения вопроса «интеллектуалы и политика». Здесь необходимо придерживаться некой средней позиции, не забывая ее условности.
К счастью, ограничение определения задается ограничением темы. Ясно, что при широком подходе в интеллектуалы попадут артисты, поэты, романисты. В то же время когда ставится проблема отношения между политикой и культурой и вспоминаются дискуссии по данной теме: о вовлеченности или невовлеченности, предательстве или непредательстве — в общем о задаче интеллектуалов в гражданской и политической жизни, то поле с необходимостью сужается. По крайней мере далеко не все, кого можно назвать интеллектуалами, согласно общепринятой мерке, — предмет нашего интереса.
В спорах, ведущихся по поводу отношения между политикой и культурой, выделяются главным образом два типа интеллектуалов: те, кого я называю идеологами, и те, кого можно охарактеризовать как экспертов. Я считаю это различие важным, независимо от того, что один и тот же индивид может быть и идеологом, и экспертом; однако оно объективно, а не субъективно, потому что и те и другие исполняют в политическом измерении разные функции. Это различие не соответствует ни известному разделению Грамши «органических» и «традиционных» интеллектуалов , ни общепринятому разграничению гуманитариев и технических специалистов (согласно известному разделению двух культур). В критерий проводимого мной различия не входят зависимость или независимость от социальных слоев, борющихся за господство, равно как и уровень компетентности (хотя есть определенное родство между идеологом и «традиционным» интеллектуалом, а также между экспертом и «органическим» интеллектуалом; и зачастую идеологами являются гуманитарии, а экспертами — технические специалисты). Данный критерий единственно приемлем в дискуссии, предмет которой — политическая задача интеллектуалов. То, что на деле отличает один тип от другого,— это и есть различные задачи, преследуемые ими как творцами или рас¬
548


БОББИО НОРБЕРТО
пространителями политически важных идей или знаний, и различная роль, которую они призваны играть в политическом контексте.
Отсутствие подобного разграничения приводит к неверным обобщениям. Одно из общих мест многих работ — пренебрежительная оценка интеллектуалов как создателей консенсуса в отношении власть имущих. Здесь забывается, что есть интеллектуалы, заботящиеся о консенсусе, гак же как есть интеллектуалы, отстаивающие инакомыслие (об этой функции нельзя забывать именно в наши дни, когда в странах, где консенсус — результат принуждения и манипуляции, интеллектуалы — единственные инакомыслящие). Кроме того, имеет смысл отметить, что как инициаторы консенсуса с власть имущими (а значит, инакомыслящие в отношении противоположной стороны) интеллектуалы являются идеологами, а не экспертами.
Другое общее место — интеллектуалов негативно рассматривают как советников правителей. Здесь нужно отметить, что данную роль исполняют не идеологи, а эксперты; к тому же есть интеллектуалы, дающие советы правителю, и другие — дающие советы его противнику (который может стать правителем в будущем).
Я не вдаюсь в дефиниции. Думаю, достаточно сказать, что идеологи — это те, кто поставляет руководящие принципы, а эксперты — те, кто обеспечивает средства познания.
Любая политическая или социальная акция нуждается, с одной стороны, в генеральных идеях по поводу своих целей (промежуточных или конечных) — их можно назвать принципами, ценностями, идеалами или и вовсе «концепцией мира», с другой стороны, в технических знаниях, абсолютно необходимых для решения (или хотя бы предложения решения) проблем, выходящих за пределы интуиции чистых политиков и требующих специфических знаний компетентных специалистов. (С тех пор как государство стало вмешиваться во все сферы жизни, в частности в экономические и социальные отношения, необходимость технических познаний резко возросла: очевидно, что нельзя бороться с инфляцией без учета мнения экономистов и проводить реформы здравоохранения без учета мнения медиков. Государства всегда имели своих экспертов: достаточно вспомнить о юристах и военных. Их было меньше только из-за того, что они ограничивались устранением конфликтов власти, разрешавшихся либо с помощью права, либо при помощи войны.)
[...] Наше разграничение идеологов и экспертов опирается на сформулированное Вебером различие между
549


БОББИО НОРБЕРТО
рациональной деятельностью ценностного и целевого порядка. Идеологи — это те, кто вырабатывает основополагающие принципы и проекты связанных с ними действий, являющихся рациональными по своей последовательности, поскольку они оправдываются, а значит, одобряются и «легитимируются», так как соответствуют ценностям, избранным как руководство к действию. Эксперты — те, кто, указывая на наиболее нужные знания, способные привести к определенной цели, поступают таким образом, чтобы соответствующие действия могли называться рациональными относительно цели. У идеологов акцент — на цели, у экспертов — на средства. Типичным образцом идеологической дискуссии является хорошо известная дискуссия о демократии и социализме, танцующая вокруг первых принципов: если на основе такой дискуссии партия заявляет, что никогда не откажется от принципов демократии, определяемых так- то и так-то, не отрекаясь в то же время от целей создания социалистического общества, это означает, что она стремится поступать рационально относительно цели. А не менее горячая и актуальная дискуссия об обоснованности или необоснованности строительства атомных электростанций сводится к выяснению: какие средства наиболее пригодны для достижения поставленной цели (сама она — вне обсуждения). Здесь действие, рациональное относительно цели, совершает тот, кто, используя всю представленную экспертами информацию, избирает конкретное средство.
Однако разграничение принципов, приемлемых независимо от прямых последствий, и тех, которые принимаются только в зависимости от результата, не настолько четко, чтобы принять настолько же явное разделение в соответствующих дискуссиях. Обычно идеолог, парящий в небе принципов, понимает, что время от времени он должен спускаться на землю и видеть происходящее; искусственный спутник, переставший давать информацию тем, кто его запустил, вращался бы вокруг Земли без смысла, и его можно было бы считать потерянным.
И все же идеолог, никогда не ступающий на землю, существует — это утопист. Для него разделение целей и средств абсолютно, как и у чисто технического специалиста, ставящего свою компетентность на службу власть имущим, но игнорирующего проблему законности целей. Утопист целиком поглощен целью и пренебрегает средствами, чистый техник целиком поглощен средствами и пренебрегает целью. В идеологическом диспуте проблема целей обычно неотделима ог проблемы средств, так же как и в технической
550


БОББИО НОРБЕРТО
дискуссии проблема средств обычно не отделяется от споров о цели. Тем не менее такие крайние случаи чистого идеолога (утописта) и чистого эксперта (техника) все же есть. Именно они позволяют считать данное разграничение целесообразным. К тому же подобные крайности ныне наглядно проявлены в жестком конфликте, за которым просматривается возможная конечная катастрофа индустриального общества, не способного противостоять ни возрождению утопизма — как триумфа чистой идеологии, ни провозглашению конца идеологий — как триумфа чистого техницизма.
Эти разновидности интеллектуалов (клерки и мандарины) и связанные с ними проблемы прекрасно рассмотрены в двух фундаментальных книгах: «Предательство клерков» Бенда* и «Новые мандарины» Хомски**. Предмет их полемики — оба случая поведения определенного слоя интеллектуалов в детерминированных исторических обстоятельствах. Но интеллектуалы-предатели, о которых говорит Бенда, являются идеологами (в частности, как известно, это доктринеры-фанатики, давшие жизнь «Аксьон франсэз»4 и поставившие свой интеллект на службу земным страстям: родине, нации, могуществу государства...). А интеллектуалы, к которым апеллирует Хомски, — это эксперты, в частности ученые и социологи, внесшие свой «компетентный» вклад в продолжение и углубление войны во Вьетнаме, разрекламированной как освободительная, цивилизаторская и, следовательно, необходимая для выживания государства. Первые выглядят прежде всего как гуманисты, манипулирующие идеями, вторые предстают прежде всего как ученые, манипулирующие информацией.
Ничто так не подчеркивает отличие двух типов обвиняемых, как сами обвинения, выдвигаемые Бенда и Хомски против тех и других. Согласно Бенда, интеллектуалы променяли принципы истины и справедливости на «пользу родине» и политической группировке, поклонившись этим идолам, они предали свою миссию. В свою очередь Хомски обвиняет экспертов в несоблюдении фундаментального правила согласования рационального действия с целью: деятель должен применять средства, адекватные результату, но их наука служила вовсе не тем благородным средствам, из-за которых была востребована, а разрушению и смерти (она не служила даже чисто политической цели победы, которая могла бы быть оправдана с точки зрения государственных интересов).
* Benda J. La trahison des clercs. P., 1927.
** Chomsky N. American Power and the New Mandarins. N. Y., 1969.
551


БОББИО НОРБЕРТО
Разница в обвинениях обусловлена тем, что идеологи, умеющие обращаться с принципами, и эксперты, умеющие обращаться с полезными знаниями, подчиняются или должны подчиняться разным этическим основаниям: первые — этике добрых устремлений, вторые — этике ответственности.
Долг первых — быть верным определенным принципам, долг вторых — предлагать средства, адекватные целям, следовательно, отдавать себе отчет в последствиях, которые могут проистекать из предлагаемых средств. Отступая от своего долга, первые превращаются в безответственных идеологов, а вторые — в безответственных техников. Оценка первых носит чисто этический характер (и книга Бенда осуждалась как несколько холодная абстракция), оценка вторых прагматична (или по крайней мере исходит из утилитарной этики).
Одним из характерных проявлений интеллектуалов как самостоятельной группировки являются манифесты. Конечно, если кто-то захочет написать историю манифестов, начиная с первого в этом ряду, связанного с делом Дрейфуса, то он увидит, что их легко разделить на манифесты идеологов и манифесты экспертов. У меня даже создалось впечатление, что одно время они были прерогативой первых, а теперь, после выявления преступлений технического прогресса, прерогатива перешла ко вторым. Манифест интеллектуалов- антифашистов, написанный Кроче, как и манифест интеллек- туалов-фашистов, написанный Джентиле \ был типично идеологическим. Многие манифесты физиков против опасности распространения ядерного оружия, различные экологические манифесты, выпускаемые группами ученых, сознающих ответственность за разрушительные последствия использования этически неконтролируемой науки,— все это документы, сила которых — в подписи экспертов. Первая группа интеллектуалов фактически призывает вернуться к ценностям (что свойственно этике добрых устремлений), а вторая направляет внимание на последствия (что свойственно этике ответственности).
[...] Общим в обвинениях Бенда против клерков-преда- телей и Хомски против безответственных экспертов является убеждение, что сфера культуры, где действуют интеллектуалы, отличается от сферы политики, и что плохо исполняет свою задачу интеллектуал, предоставляющий знания на службу господам положения, если он служит не справедливости, а власти. Разумеется, обвинение можно повернуть обратно. Воспользовавшись другим оборотом военной терминологии, обвиняемые в предательстве сами обвиняют своих
552


БОББИО НОРБЕРТО
обвинителей в дезертирстве. Наиболее резкий ответ на книгу Бенда дал Поль Низан в книге «Сторожевые псы», появившейся в 1932 г.* Он высмеивал чистых философов за их нелепый спиритуализм, за фальшивый гуманизм, за ту подслащенную философию, которую Гегель называл «сердечной тюрей», потому что она игнорирует действительность с ее бедностью, эксплуатацией, отчаянием, закрыв ее облаком возвышенных мыслей. Низан писал: «Господин Бенда не может не лицемерить. Более хитрый, чем его собратья, он не отрицает, что перестал интересоваться людьми, но учит, что лучший способ служения им есть именно дезертирство» **.
Вернемся к этим двум терминам: предательство и дезертирство. Большая часть противопоставлений между этиками интеллектуалов вращается вокруг того и другого. Предать — значит перейти к врагу, дезертировать — значит покинуть друга. Конечно, предательство серьезнее дезертирства, но дезертирство тоже грех. Одно дело — служить ошибочно избранной силе (власть имущим, хотя и с чистым сердцем), другое — не служить тем, на чьей стороне справедливость (по Низану — угнетенным, обездоленным, отчаявшимся). Однако в таком случае интеллектуал не может избежать обоих обвинений: принимая одну сторону, он предает, не принимая — дезертирует. Но верно ли это? Проследим показательную историю этих двух оппонентов.
Низан, пламенный и воинственный коммунист, написав свою книгу, оставил партию, так как не примирился с заключением советско-германского пакта6, и удостоился от своих экс-товарищей звания вражеского шпиона (в сталинском универсуме имелось место лишь для «шпиона» и слуги — двух разных форм человеческого унижения). Оставшийся в изоляции, всеми покинутый, он погиб на фронте в 35 лет и, прежде чем умереть, написал то, что мог бы сказать и Бенда: «Глядя на проходящее время, я признаю только одну добродетель: это не мужество, не готовность к жертве, не отречение — но лишь стремление к познанию. Честь интеллекта — единственное, оставшееся нам» ***.
С другой стороны, Бенда — который, кстати, подписал манифест Сартра за реабилитацию Низана — никогда не укрывался в башне из слоновой кости и не занимал пассивной позиции в отношении фашизма и нацизма. Он принимал участие в движении интеллектуалов в поддержку Испанской
* Nizan P. Les chiens de garde. P., 1932.
** Idem. I cani di guardia. Firenze, 1970. P. 49.
*** Ibid. P. XXIV.
553


БОББИО НОРБЕРТО
республики, всегда неизменно защищая демократию, расцениваемую как единственная политическая форма, за которую может бороться интеллектуал, не отступая от своего предназначения.
Но не получается ли, что и Бенда, подобно Низану, был непоследователен? Низан, осудив дезертирство, в конце жизни стал восхвалять стремление к познанию и защиту чести интеллекта. Бенда, выразив свое презрение к вовлеченным в борьбу интеллектуалам, сам, когда счел это необходимым, стал в ней участвовать. Дезертир... Но следует определить: с какого поля боя? Сторожевой пес... Но следует выяснить: на страже кого?
Данный пример показывает сложность проблемы и зовет избегать упрощений, рождающихся скорее из полемического запала, чем из спокойного рассуждения. Участвовать или не участвовать? Мне представляется, что Бенда, приняв сторону демократии против фашизма, поступил правильно, так же как был прав и Низан, отказавшийся участвовать в борьбе, когда он осознал, что Советский Союз проводит политику с позиции силы — как и все другие государства. Вот явное противоречие: участие не есть предательство, если сторона, к которой я примыкаю, лучше других осуществляет принципы моей веры; неучастие не есть дезертирство, если ни одна из сторон их не осуществляет.
Джайме Пинтор, приняв участие в подлинной борьбе, т. е. став партизаном, действовал совершенно верно. По его мнению, иного выбора не было, так как ставкой была либо смерть нацизма, либо конец цивилизации. Он говорил, что революции удаются, когда их готовят поэты и художники, потому что они знают, на чьей стороне нужно быть. Но чья это сторона? Кто решает, какова она? Государство?.. Моя церковь?.. Моя секта?.. Моя партия?.. Или решить должен я сам, приняв на себя всю ответственность за мой выбор, включая и то, что меня могут отвергнуть как предателя или дезертира?..
[...] Это вопросы (об относительной автономии культуры), на которые никто не в силах дать последнего ответа. Он зависит от обстоятельств и их интерпретации. Обрисовывая идеальную модель поведения, я сказал бы, что поведение интеллектуала должно отличаться сильным стремлением к участию в политической и социальной борьбе своего времени. Он не может отключаться от воспетого Гегелем «высокого шума мировой истории», но в то же время ему должен быть присущ критический подход, исключающий полное са- моотождествление лишь с одной «партией» — вплоть до слепого подчинения ее приказам.
554


БОББИО НОРБЕРТО
Независимость — но не равнодушие!... Книга Бенда начинается с анекдота, рассказанного Толстым. Офицер, видя, как другой офицер дурно обращается с солдатом, спрашивает: «Читал ли ты Евангелие?», на что другой отвечает: «А читал ли ты воинский устав?»... В том то и дело. Нужно быть в мире настолько, чтобы сознавать необходимость воинских уставов, и не быть в нем настолько, чтобы помнить, что воинских уставов недостаточно. Напоминать об этой недостаточности — не в этом ли задача интеллектуалов?..
Мне представляется, что туг есть смысл применить формулу «относительной автономии культуры от политики». Я использую это выражение примерно в том же смысле, в каком в настоящее время настойчиво говорится об относительной автономии политики. По отношению к сфере экономических связей относительная автономия политики означает несводимость сферы политического к сфере экономического. Рассуждая об относительной автономии культуры, я хочу сказать, что культура (как сфера, где формируются идеологии и производятся знания) не может и не должна оказаться полностью сведенной к сфере политического. Сведение всех сфер, в которых проходит человеческая жизнь в обществе, к политике, или полная политизация человека, исчезновение любого различия между политическим и, как выражаются ныне, персональным, — это квинтэссенция тоталитаризма. Речь идет не об отвержении политики, а о том, чтобы не восхвалять ее до абсурда, делая заявления типа «Права она или не права, но это моя родина» или, что равносильно, «Права она или нет, но это — моя партия». Я не вижу никакого различия между фразой «Все в государстве, ничего вне государства, ничего против государства» и утверждением: «Все в партии, ничего вне партии, ничего против партии», особенно когда партия становится государством.
Возможно, что это взгляд неполитика, каковым я являюсь (однако неполитик не означает аполитик, тем более политикофоб: мнимый аполитик и похваляющийся полити- кофоб на деле всегда реакционны), — но взгляд этот подкреплен авторитетом давней традиции мысли и историческим опытом. Гегель, как автор доктрины этичности государства, наряду с объективным духом, кульминацией которого является государство, выделял дух абсолютный: в нем проявляются и развиваются три наиболее высокие формы человеческого духа: искусство, религия и философия. Уроки истории показывают, что политика — сфера человеческих отношений, где реализуется стремление к власти.
555


БОББИО НОРБЕРТО
И хотя те, кто его реализует, верят, что именно их власть преследует благо, но не может не вызвать подозрения эта уверенность любой политической стороны в том, что использование ею своей силы преследует благо, а использование силы противником — зло. (Достаточно напомнить обоснование целей войны враждующими сторонами или обоснование целей борьбы революционерами и контрреволюционерами.) Повторяю, речь идет вовсе не о том, чтобы отвергнуть политику, но о том, чтобы ее последовательно преодолевать, вместе с тем признавая необходимость ее функций.
Идеи без силы — это призраки. Но порой и призраки обладают силой. «Призрак бродит по Европе» — такое не забывается!.. Сила необходима, поскольку без процесса ее монополизации, осуществляемого государством, человеческое общество сейчас бы не выжило. И монополия на силу — единственная, которую государству нужно брать на себя (ибо, конечно, единая общественная сила предпочтительнее многих частных сил, враждующих между собой). Помешать монополии на силу превратиться в монополию на истину — первейшая обязанность интеллектуалов.
[...] В обоснование относительной самостоятельности культуры можно привести ряд аргументов. Первый из них касается самих субъектов культурной деятельности, а именно интеллектуалов. Что бы там ни говорили, но в обществе, характеризуемом разделением труда, интеллектуалы ныне образуют группу с отчетливо выраженными чертами. Ее члены, даже сражаясь между собой, ощущают свое единство и общаются главным образом в своем кругу даже тогда, когда претендуют на обращение к так называемой публике. У них общие проблемы, отличающие их от других: я могу вспомнить, например, одну дискуссию, в ходе которой было написано множество статей о способе писать ясно (не все из них, говоря по правде, сами при этом отличались ясностью). Не исключено, что интеллектуал как самодовлеющий индивид, обладающий своими отличительными чертами и своими привилегиями, обречен на исчезновение в обществе, где не будет столь уродливых форм разделения труда: где писать будут уметь все, и притом ясно. Но пока что интеллектуалы существуют и говорят о себе слишком много (и заставляют говорить о себе, чему способствует безудержная шумиха средств массовой информации). Они постоянно задаются вопросом о собственной роли, шарахаясь от самосострада- ния к самобичеванию, от самовосхваления к самоуничижению. Есть и те, кто провозглашает самоубийство йнтеллек-
556


БОББИО НОРБЕРТО
туала: в тот момент, когда лишь удары интеллектуалов вызывают вибрации, сотрясающие советский универсум, декларация о самоубийстве интеллектуала, обязанного принести себя в жертву на алтарь богу-движению, или богу-партии, или богу-массе, представляется либо безрассудной, либо чудовищной. Она готовит будущий ГУЛАГ.
Я констатирую, что в наших обществах интеллектуалы существуют как слой, который имеет или которому приписывают собственную роль. И существуют постольку, поскольку в большинстве случаев не отождествляют себя целиком с классом политиков даже тогда, когда посвящают большую часть своей деятельности изучению и анализу проблем, теснейшим образом связанных со сферой политики, и даже когда имеет место полное слияние в одном лице интеллектуала и политика. И хотя устранение такого разьединения между интеллектуалом и политиком желательно, но это уже иной вопрос. В истории размышлений над проблемой отношения между интеллектуалами и политикой не нова фигура философа-короля, соответствующая равной и противоположной фигуре короля-философа (времен просвещенного деспотизма). Ныне такое разъединение представляет настолько очевидный и трудно поддающийся изменению факт, что до тех пор, пока существует и будет существовать все еще не теряющая своей силы фигура профессиональног о политика, это не может не вызвать сохранения рядом с ней почти ее отражения: фигуры профессионального интеллектуала.
Второй аргумент в пользу относительной автономии культуры дает сопоставление сферы идей и сферы политических действий в условиях свободы мнений и, следовательно, консенсуса и инакомыслия. Первая сфера гораздо разнообразнее, шире, сложнее, дифференцированнее, богаче проблемами, чем вторая. Объяснение такого различия просто: задача интеллектуала — выдвижение идей, постановка проблем, выработка программ или только лишь общих теорий, тогда как задача политика — принятие общих решений. Каждое решение предполагает выбор из различных возможностей, а всякий выбор неизбежно представляет собой ограничение — утверждение и отрицание одновременно. Задача создателя (или манипулятора) идей — убеждать или разубеждать, поддерживать или отрицать, выражать оценки, давать советы, вносить предложения, направлять людей, к которым обращаются, с тем чтобы те составили собственное мнение. Политик имеет своей задачей определение линии действия — отталкиваясь от этого универсума различных, порой противоположных и противоречивых стимулов. У практики есть
557


БОББИО НОРБЕРТО
свои соображения, которые теория может и не знать. Даже самая совершенная, полная и последовательная теория, для того чтобы обратиться в решение, должна быть приспособлена к обстоятельствам. Мы не имеем в виду многообразные, не похожие друг на друга идеи, которые ежедневно тысячами выдают средства массовой информации. Они способны существовать независимо от событий и помешать любым действиям, ввергнув любого, желающего в них разобраться, в паралич.
Двигаясь вдоль веревки, которая должна вывести нас из лабиринта, мы постоянно натыкаемся на узлы. Допустим, что интеллектуал — это тот, кто может позволить себе роскошь использовать собственное терпение и собственное остроумие для того, чтобы их развязать. Но политик иногда вынужден их разрубать. В отношении данного расхождения особого различия между идеологом и экспертом не существует. Идеологии — это всегда туманные образования из мельчайшей пыли идей, форму и сущность которых определить не так легко. Они могут вдохновлять, а возможно, и направлять деятельность, но они никогда ее полностью не определяют. То, что нам часто кажется основополагающими, привлекательными идеологиями, есть не что иное, как отклонение в том смысле слова, который ему придавал Парето, т. е. оправдание задним числом уже определенных действий. Знания, представляемые экспертом, являются или должны быть менее туманными. Но не существует даже ограниченной проблемы, для решения которой не были бы выдвинуты различные предложения. И необходимо все-таки выбрать какое-то из них, если ты хочешь спуститься с неба идей на землю фактов.
[...] Здесь возникает проблема типа отношений, которые существуют или должны существовать между интеллектуалами и партиями. Она также не имеет однозначного решения. Мы, к счастью, все еще живем при режиме свободы мнений: каждая партия выдвигает предложения, которые, как ей кажется, наиболее соответствуют ее истории и идеологии, а интеллектуалы делают свой выбор.
В нашей стране интеллектуалы, принадлежащие к направлению, обычно называемому социалистическим ареалом, весьма многочисленны. Причина, по которой их так много, состоит в том, что социалистическая партия рассматривается как партия светская, или, иначе говоря, социалистический ареал рассматривается как ареал светских левых сил. А итальянская культура, что бы о ней ни говорили,— это, по преимуществу светская культура. При наличии в Италии
558


БОББИО НОРБЕРГО
двух крупных партий7, из которых одна опирается на марксизм, а вторая — на христианство, утверждают, что светская культура переживает упадок. Но, так говоря, допускают ошибку, смешивая значение слова «светский», которое ему придается в политике, со значением этого слова в истории развития мысли. В итальянской политической жизни под светскими партиями подразумевают малые партии, находящиеся между двумя полюсами и почти ими задавленные. Но когда говорят о «светском духе» в истории мысли, имеют в виду совершенно иное, более важное понятие: духовную и моральную сферу, из которой родился современный мир, мировая философия, наука, призванная к господству над природой, идея прогресса через познание и распространение просвещения и особенно идея терпимости к различным верованиям, в числе которых также и различные политические верования.
Благодаря этим всеобщим идеям, введенным в институциональную практику, светский дух пронизывает все современное гражданское общество. Он запечатлен в правовых хартиях, составляющих нерушимую основу наших государств. Ему противостоят все формы доктринерства и слепого отрицания инакомыслия, отличающие неприемлемые для нас режимы. Я предпочитаю говорить о светском духе, а не о светской культуре. Если понимать ее как Культуру, находящуюся, как и светские партии, между марксизмом и христианством, то такой культуры не существует. Или же следует учитывать, что между ними есть многие другие «измы» наподобие идеализма, позитивизма, прагматизма и т. д. Если же под светским духом понимать критический дух, противостоящий догматическому, то я не вижу каких-либо затруднений в признании существования светских марксистов наряду с марксистами-ортодоксами, светских католиков наряду с католиками-сектантами. В этом смысле, который является единственно исторически корректным, я утверждаю, что светская культура в Италии все еще доминирует.
Повторяю: интеллектуалов социалистического ареала много. Но сколько их конкретно, не знает никто. Это никому не известно, потому что они неорганизованны. Конечно, кое-кто мог бы утверждать, что они неорганизованны, потому что не поддаются организации, будучи неорганичными по самой своей природе. Я сказал бы, что они скорее рассеянны, чем неорганичны, и рассеянны потому, что до сих пор не обрели в какой-либо партии, в ее культурных инициативах достаточно веского основания для совместных выступлений (более того, противоречивые партийные инициативы часто становятся для них стимулом рассеяться еще больше).
559


БОББИО НОРБЕРТО
Говоря о необходимости организоваться, я вовсе не призываю их превратиться в органических интеллектуалов в строгом и узком смысле слова. В определенном смысле, отчасти совпадающем со взглядами Грамши, все мы лишь из-за одного факта жизни в обществе, участия в его конфликтах, являемся органичными, т. е. носителями определенных ценностей, противопоставленных иным ценностям, защищаем одни интересы против других. (Когда мы считаем, что защищаем только интересы интеллектуалов, мы в действительности защищаем определенный тип общества, в котором интеллектуалы пользуются определенными правами и, возможно, определенными привилегиями.) Мне представляется ясным, что, согласно Грамши, традиционные интеллектуалы также являются органичными относительно классов, переживающих упадок, так как, будучи органичными в прошлом, они сейчас неорганичны лишь потому, что общество, эволюционируя, поставило их вне игры. Неорганичным в этом смысле может быть назван лишь интеллектуал, который полностью отвергает мир политики, яростно замыкаясь в собственном одиночестве, как это недавно проделал кто-то из «новых философов». (По словам Бернара-Анри Леви8, «в сопротивлении варварству нам не остается ничего другого, кроме оружия нашего языка и места нашего жилища, оружия наших музеев и места нашего одиночества. Засвидетельствовать невыразимое и оттянуть ужас, спасти спасаемое и отказаться от нетерпимого: мы не переделаем мир, но по крайней мере сможем позаботиться о том, чтобы он не разрушился...»*) Иначе говоря, если под органическим интеллектуалом подразумевать того, кто заменяет самоизоляцию на не менее изолирующую тюрьму догматической идеологии, то разграничение интеллектуалов органических и неорганических делается настоятельно необходимым. Но также необходимо признать, что ныне данная фигура органического интеллектуала (в узком смысле этого слова) находится на закате. Никто в подобное больше не верит. Мне кажется, что разграничение сегодня проходит не среди органических и неорганических интеллектуалов, а скорее среди интеллектуалов, уже организованных, и тех, кого организовать еще предстоит.
Вернуться к принципам: думается, что это достойная задача клерка, как выразился бы Бенда. Но возвращения недостаточно. Необходимо также предоставить соответствующие инструменты для их осуществления во все более
* Levi В.-Н. La barbarie à visage humain. P., 1977. P. 223.
560


БОББИО НОРБЕРТО
усложняющемся мире, где любое упрощение — это обман; простой отказ — это обеспечение выигрыша противника; бегство в царство утопии — это предательство. Вот наша великая и прекрасная задача, если мы вырвемся из сферы насилия, угрожающего разрушить все, начиная с того немногого в демократии, что нам удалось завоевать в борьбе с фашизмом и в защите от внутренних врагов и что представляется минимальным и необходимым условием для ее выполнения. В условиях общества, спешащего навстречу самоуничтожению, охваченного жаждой смерти, ныне, как никогда, нам необходимо обратиться к созидательному разуму.
Не уверен, что этот призыв будет услышан. И если вы мне предложите заключить пари, ставкой которого станет конечное спасение человечества, откажусь. Но я готов сделать ставку на признание, что единственный путь спасения — развитие демократии, предусматривающее контроль всех над земными благами и их равное распределение таким образом, чтобы больше не оставалось ни обездоленных, ни всемогущих. А это и называется социализмом.
К счастью, я могу повторить вместе с Гегелем: «Философ не намерен делать пророчеств», поскольку для понимания всей глубины действительности он и так слишком занят. Безоружные пророки — единственные пророки, которые мне по душе, особенно в мире, где так много оружия и так мало пророков.
Печатается по: Боббио Н. Интеллектуалы и власть // Вопросы философии. 1992. № 8. С. 162—171.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Цит. по: Любин В. П. Норберто Боббио: политика и интеллектуалы// Вопросы философии. 1992. № 8. С. 159.
2 Доклад Н. Боббио на конференции «Партии и культуры» (1977, Милан).
3 Согласно Грамши, «органические» интеллектуалы выдвигаются социально активными стратами общества и помогают этим стратам реализовывать политическое управление и социальную гармонию, а «традиционные» интеллектуалы формируются на протяжении веков и связаны в первую очередь с сельской и мелкобуржуазной городской средой. См., напр.: Грамши А. Искусство и политика. T. I. М., 1991. С. 168—184.
4 «Аксьон франсэз» — одна из фашистских организаций, действовавших во Франции в 20—30-е годы.
5 Джентиле Джованни (1875—1944) — итальянский философ, неогегельянец, входил в правительство Муссолини.
6 Советско-германский договор о ненападении, подписанный 23 августа 1939 г., был расценен многими как отказ СССР от антифашистской направленности своей внешней политики.
561


БОББИО НОРБЕРТО
7 Итальянская коммунистическая партия и Христианско-демократиче ская партия.
8 Леви Бернар-Анри (род. в 1949 г.) — французский философ, предста витель «новых философов».
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Bobbio N. Politica e cultura. Torino, 1977; Idem. Wich socialism? Marxism, Socialism and Democracy. Cambridge, 1988.


Кардель Эдвард
(1910— 1979) — политический и государственный деятель Югославии. Член Коммунистической партии Югославии с 1928 г., возглавлял различные молодежные коммунистические организации Словении. Неоднократно арестовывался, был вынужден эмигрировать, сначала в Австрию, затем в СССР. Член ЦК КПЮ с 1937 г., Политбюро ЦК КПЮ с 1938 г. Активный участник народно-освободительной войны 1941 —1945 гг. В 1945, 1946—1963 гг.— заместитель председателя правительства Югославии, секретарь Исполкома, член Президиума Союза Коммунистов Югославии, министр иностранных дел, председатель Союзной скупщины (1963—1967). Был избран академиком Сербской академии наук и искусств, почетным доктором Университета Любляны. В последние годы жизни издал несколько томов избранных произведений под названием: «Проблемы нашего социалистического строительства». В Югославии и ряде других стран считается классиком теории так называемого социалистического самоуправления, где система власти (народные комитеты и народные скупщины, национальные и союзная, с их исполнительными органами) построена так, что трудящиеся в лице своих представителей принимают прямое участие в работе государственного управления. Был идеологом суверенизации республик в рамках Югославской федерации, а также теоретиком в национальном вопросе. Выступал с идеей отмирания государства при социализме. В практической деятельности пытался воплотить как идеи так называемой непосредственной социалистической демократии и самоуправленческих общественных отношений в трудовых коллективах и коммунах, так и идеи федеративной системы СФРЮ. После 1948 г. за свои теоретические взгляды был подвергнут резкой критике со стороны руководства КПСС. (Текст подобран А. В. Дмитриевым.)
563


КАРД ЕЛЬ ЭДВАРД
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СОЮЗА КОММУНИСТОВ И СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО СОЮЗА ТРУДОВОГО НАРОДА ЮГОСЛАВИИ ПРИ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ САМОУПРАВЛЕНИИ
По сути дела мне хочется остановиться лишь на одном вопросе, на вопросе о положении, роли и ответственности социалистических сил, возглавляемых Союзом коммунистов Югославии, — которые принято называть субъективным фактором социализма, — при новой системе социалистической самоуправленческой демократии, в основы которых заложено множество организованных на началах самоуправления аутентичных интересов наших трудящихся, находящих свое проявление в делегатской системе как наиболее непосредственном выразителе организации трудового народа на началах самоуправления. Это и есть именно то, что у нас называют многообразием самоуправленческих интересов.
Перемены, происшедшие в нашей системе, ставят на повестку дня определенные последствия в связи с положением и ролью субъективных факторов социализма в нашей политической и общественной системе в целом. По сути дела уже нельзя работать по-старому, чтобы при этом субъективные силы социализма не оставались на второстепенных путях, я бы сказал, на периферии общественной жизни. Целью ведущихся у нас дискуссий о югославской политической системе отнюдь не является демократизация, представляющая собой объективный продукт осуществленного нашим обществом общественно-экономического и социального развития по пути самоуправления и являющаяся по сути объективно необходимой для действия и дальнейшего развития общественно-экономических отношений социалистического самоуправления в сфере труда и вообще производства, а в то же время, конечно, и в политической системе общества.
Разумеется, в центре всех этих событий, особенно в центре вопроса о роли субъективных факторов социализма, и в частности о деятельности Союза коммунистов, должен
564


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
находиться человек, который на положении субъекта самоуправления приобщен к разным формам самоуправленческой демократической организации. Отправной основой нашей системы в целом является неотъемлемое право субъекта самоуправления, произрастающее из его права на труд с использованием средств, находящихся в общественной собственности, при условии равноправия всех рабочих, всех трудящихся, а также его право на самоуправление в сфере труда с использованием указанных средств. Поэтому, мне думается, из этого вытекает, что указанные права должны быть отправным пунктом системы, да и не только системы, но и таким отправным пунктом, которым, я бы сказал, определяется общественное положение субъективных сил социализма.
Делегатская система является прямым выразителем этих неотъемлемых демократических, экономических, социальных и других общественно-экономических и политических прав и как таковая продолжает оставаться решающим субъектом нашей политической, а тем самым и общественной системы. Именно от сил, способностей и стабильности делегатской системы, в первую очередь от ее творческих способностей, зависит и политическое положение в обществе, зависит стабильность всего общества. Поэтому представляется естественным, чтобы вся деятельность субъективных сил социалистического общества была направлена на эту систему и с ней согласована. При этом необходимо иметь в виду,— почему я особо указываю на роль и значение субъективных сил, — что делегатская система отнюдь не является простой суммой особых интересов разных самоуправляющихся содружеств, организаций и т. д. Она не является и суммой делегатских решений по отдельным вопросам, вернее, решений, принимаемых каждой делегацией в отдельности или в результате практического взаимосогласования ими своих точек зрения. [...]
Мне думается, что здесь заложена причина, из-за которой в настоящее время мы должны прежде всего разрешить вопрос об адекватной роли субъективных сил при нашей общественной системе, и особенно об авангардной, или, как у нас принято говорить, ведущей, идейной роли Союза коммунистов при этой системе, после чего мы уже сможем реалистически обсуждать все другие аспекты построения нашей политической, и в частности делегатской, системы, отношения в базисе делегатской системы и т. д. При этом необходимо исходить из предложения, что при таких новых отношениях, при демократических отношениях
565


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
в нашем обществе должны меняться и некоторые организационные формы и особенно методы работы субъективных факторов. [...]
Однако ясно, что и эти вопросы не должны решаться стихийно. И в этой области развитие нельзя предоставлять на произвол каких-либо стихийных процессов и реакций, спонтанно принимаемых решений, ибо необходимо помнить о том, что позитивным тенденциям, которые несомненно существуют в этом плане в нашем общественном базисе, будут очень активно противодействовать и уже противодействуют те реакционные тенденции, для которых все еще имеются основы в нашем обществе, в структуре нашего общества. Здесь я не стану говорить о технократии и разных других общественных явлениях. Поэтому я считаю, что вопросы этого рода, то есть вопросы самой организации само- управленческого базиса, системы самоуправления и делегатской системы, не должны быть делом одного лишь эмпиризма, так сказать, эмпирической инициативности общих собраний рабочих, рабочих советов, их делегаций, самоуправляющихся организаций и содружеств; они должны, как это мною уже отмечалось, в то же время представлять синтез со всеми творческими способностями общества, начиная от политики и кончая наукой и культурой.
В этом отношении очень важно исходить из того, что вся социалистическая надстройка, все социалистические факторы должны получать импульсы из общественного базиса, из классовой структуры общественного базиса, из стремлений и воли наших рабочих и вообще трудящихся. Но в то же время и этот базис должен принимать импульсы, поступающие из творческих потенциалов общества в целом, которые проявляются именно в роли равных субъективных факторов, подразумевая, естественно, и Союз коммунистов с его специфической общественной ролью. Мне думается, что лишь в том случае, если ведущие общественные силы будут в состоянии регулярно принимать эти импульсы из общественного базиса и, наоборот, если наши делегации и делегатские органы, а также органы самоуправления самоуправляющихся организаций и содружеств тоже будут в состоянии принимать импульсы, подаваемые общественным сознанием в целом и познаниями, присущими этому сознанию, — то лишь при этих условиях мы можем рассчитывать на то, что система как таковая будет крепнуть и обеспечивать свободное и прогрессивное развитие социализма.
[...] Затем я думаю, что у нас налицо еще одна, более или менее сектантская по своему характеру, ультралевая
566


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
тенденция, согласно которой решение всех вопросов усматривается по сути дела в своеобразном стихийном развитии и действии общественного базиса, причем первостепенное значение придается принятию решений общими собраниями рабочих, собраниями граждан и т. п. Она чуть ли не враждебно относится к роли субъективных факторов социализма в пределах всей системы, и особенно к общественной роли Союза коммунистов. Коротко говоря, эта тенденция допускает общение в обществе лишь в одном направлении, а именно от базиса по направлению к верхам, причем исходит из иллюзии, что такого общества достаточно для осуществления и обеспечения общественного прогресса, и совершенно игнорируется или допускается даже враждебное отношение к противоположному общению, то есть к общению, которое от всеобщего общественного сознания, ог фонда знаний общества и его творческих потенциалов может исходить по направлению к этому базису в разных областях его духовного творчества. Мне думается, что такие сектантские, ультралевые тенденции чаще всего задуманы в качестве платформы для борьбы против этой общественной роли Союза коммунистов и за создание такой обстановки, в которой разнородные факторы могут манипулировать недостаточно осведомленным рабочим на общих и других открытых собраниях, на которых рабочие вследствие отсутствия, недостатка или неполноценности информации и знаний неизменно лишены возможности принимать квалифицированные решения, так что при решении вопросов они исходят из своих эмпирических знаний.
Считаю необходимым напомнить о том, что, по словам Ленина, стихийные действия рабочего класса являются, как правило, эмпирическими, объективно эмпирическими, так что такая деятельность по мере своего развития практически не может возвести рабочее движение и действия рабочих на более высокий уровень, нежели тред-юнионизм. История периода с времен, когда Ленин говорил об этих вопросах, дала немало подобных примеров. Следовательно, у нас налицо много примеров, подтверждающих этот ленинский тезис. Кроме того, мы не должны полагать, что делегации, неизбежно находящиеся под влиянием особых самоуправленче- ских интересов, будут в состоянии аутентично отстаивать эти особые интересы независимо от того, в какой степени отдельные из них в данной ситуации реальны, осуществимы и общественно приемлемы. Но мы обязаны учитывать тот факт, что эти делегации не будут в состоянии квалифицированно решать вопросы, имеющие значение для всего общества
567


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
и представляющие всеобщий интерес для рабочего класса и трудящихся, если они не будут опираться и состоять в тесной взаимосвязи с теми социалистическими силами, которые у нас принято называть субъективными факторами социалистического общества. Как это мною уже отмечалось, мы должны исходить из того, что делегатская система представляет не только сумму влияния, исходящего из базиса, но и синтез этого влияния со всей творческой деятельностью общества, со всеми факторами, образующими это общество.
Кроме того, у нас налицо и своеобразная формалистическая тенденция, являющаяся, как правило, выражением одной из двух показанных выше тенденций, — это тенденция к тому, что сила и ценность самоуправления и делегатской системы измерялись числом собраний и числом участников на этих собраниях. У нас встречаются даже такие социологи, которые на основе опросов и статистических сведений этого рода дают однобокие суждения о состоянии и силе самоуправления; поскольку такие данные показывают, что люди неохотно приходят на некоторые собрания, из этого делается вывод, что система не действует, вернее, действует плохо. Я не стану утверждать, что нам вовсе не надо наблюдать за такими показателями, не надо их учитывать. Но мы должны исходить из того, что не в этих формальных показателях проявляются подлинная сила и роль самоуправления. Люди пользуются этим правом в тех случаях, когда им это необходимо, и в том объеме, в котором они этого хотят. Впрочем, всем нам известно, что не все люди в равной степени готовы к общественной деятельности, что есть и такие люди, которые в случае, если какой-либо вопрос не тревожит их самих, готовы тут же передать его решение другим, пусть, мол, его решают другие; это люди, которые на деле ведут себя, притом очень часто, более или менее пассивно.
Суть дела в том, что человек обладает правом и может пользоваться этим правом в любой момент, когда почувствует потребность им воспользоваться, однако мы это не превращаем в некоего рода административную обязанность в тех случаях, когда человек не испытывает желания участвовать в решении какого-либо вопроса или в какой-либо деятельности, хотя они и представляют для него прямой интерес. Я не стану утверждать, что мы не должны прилагать всемерные усилия, не должны воспитывать наших трудящихся таким образом, чтобы они становились как можно более активными в общественном отношении, чтобы приходили на собрания и заседания, чтобы активно участвовали во всей этой работе. Мне хочется отметить, что присутствие на
568


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
собраниях отнюдь не является единственным критерием, по которому можно судить о силе системы самоуправления. Так, например, люди не приходят на собрания главным образом в двух случаях: если они не испытывают потребность что-либо сказать или услышать о вопросе, который их вовсе не интересует или мало интересует, и если они полагают, что и без них вопрос будет удовлетворительно разрешен соответствующими органами. Во втором случае необходимо иметь в виду, что на собраниях будет бывать больше присутствующих по мере того, как они будут становиться более содержательными и иметь отношение к живым интересам наших субъектов самоуправления.
Кроме того, люди не участвуют в работе органов самоуправления, если на их заседаниях они не получают адекватных ответов на свои вопросы, если у них сложилось чувство, что на этих заседаниях ими маневрируют, или если они окажутся в таком положении, что на таких заседаниях вследствие того или другого нажима им придется с опаской высказывать свои мнения. Всем нам известно, что наши собрания изобилуют пустословием, схематичным пересказыванием и разными пустыми фразами, что на них читаются лекции, лишенные какого-либо практического содержания. Я не буду это обобщать, однако считаю необходимым указать на то, что у нас много таких явлений, что люди опасаются таких собраний, стараются от них уклониться. Мне хочется предупредить и о том, что делегации самоуправляющихся организаций и содружеств тоже по сути дела в основном предоставлены на практике самим себе, хотя и не скажу, что это происходит повсеместно, во всех общинах. Читая газеты и слушая разные речи, произносимые во всех концах Югославии, модно в основном выявить доминирующий тон. Все советуют делегациям устанавливать связи с базисом, прислушиваться к базису. Что это значит — устанавливать связи с базисом, прислушиваться к базису? Ведь в конечном счете рабочие высказываются о том, что они эмпирически воспринимают как собственный интерес, а это именно и выражается нашими нынешними делегациями независимо от того, проводят ли они много или мало собраний; дело в том, что они, по всей вероятности, знают о высказывании рабочих, но если они мало знают об этом, то тогда им действительно надо помочь найти выход из положения и узнать истинную, подлинную волю, желания и стремления трудящихся в самоуправляющихся коллективах. [...]
Следовательно, мы должны сознавать, что полагаться на спонтанную, стихийную и чисто эмпирическую волю
569


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
рабочих, рабочего класса и вообще трудящихся равнозначно по сути дела тому, если бы мы полагались на процесс, который не может давать полной отдачи; это процесс, который может служить поддержкой социалистическим силам, но при котором последние должны выступать творческим фактором, способным воздействовать на сознание системы в целом и всех этих факторов.
Итак, мне думается, что задача субъективных факторов во главе с Союзом коммунистов заключается прежде всего в том, что они должны определенным способом расширять эти эмпирические познания и эмпирическую классовую деятельность рабочего класса, да и вообще трудящихся, должны ориентировать их на широкую проблематику общественных интересов, на вопросы долгосрочного развития общества социалистического самоуправления, на общие интересы рабочего класса в целом, а также в том, чтобы, пусть ценой вытеснения отдельных особых интересов, удовлетворять даже текущие коллективные интересы, если они являются доминирующими и решающими для развития социалистического общества в данный момент.
У нас наблюдается технократическая тенденция, которая, по-моему, особенно опасна для развития Союза коммунистов и профсоюзов. Это тенденция к тому, чтобы взаимосвязи по вертикали устанавливались и Союзом коммунистов, и профсоюзами по линии сложных организаций объединенного труда, по линии хозяйственных объединений, крупных систем, чтобы в центрах таких крупных систем создавались партийные органы, решения которых будут обязующими для первичных организаций Союза коммунистов.
Мне думается, что это крайне опасная тенденция в нашем обществе. Таким образом дело может дойти до того, что у нас будут союзы коммунистов таких организаций, как ИНА, «Искра», «Энергоинвест», однако больше не будет Союза коммунистов в качестве авангарда рабочего класса, что у нас будет ряд союзов коммунистов, каждый из которых будет подчиняться административным технократским интересам и тенденциям к технократской монополии. Союз коммунистов стал бы жандармом технократской структуры и тем самым должен был бы обособиться от базиса самоуправления.
Союз коммунистов может выполнять свою ведущую авангардную общественную роль, лишь будучи независимым от этой структуры, т. е. будучи организованным таким образом, чтобы быть независимым от любых подобных структур. В этой связи необходимо,— а это же самое относится
570


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
и к профсоюзам, — чтобы все первичные организации Союза коммунистов и профсоюзов устанавливали вертикальные связи, однако в первую очередь по линии общественных интересов. Следовательно — от производственного базиса к единой территориальной организации, начиная от местного содружества, и особенно коммунисты вплоть до самого верха. Таким образом Союз коммунистов или профсоюз будет действительно независимым и сможет свободно и независимо бороться за прогрессивные цели. А в ином случае, если бы мы не следовали такой ориентации, нам приходилось бы рассчитывать на то, что Союз коммунистов лишится своей ведущей общественной роли, что он станет тем самым, чем стали партии при некоторых других системах.
Поэтому я считаю, что Союз коммунистов именно как авангардная сила, как свободная сила в обществе должен устанавливать связи с базисом, да и со всей делегатской системой, произрастающей из этого базиса самоуправления, притом на всех уровнях — в общине, республике и федерации, а затем и с делегатской системой на участке объединенного труда, на участке самоуправляющихся содружеств и т. д. Дело в том, что делегатская система является остовом политической системы в целом, так что здесь необходимо проявление деятельности и влияния Союза коммунистов, а также всех других социалистических сил.
Здесь надо остановиться и на определенных остатках либеральных, а также этатистских и бюрократических тенденций, которые в этом плане сохраняются в самом Союзе коммунистов. Одни считают, что свою общественную роль Союз коммунистов должен выполнять, лишь принимая декларации и резолюции, вырабатывая точки зрения и оказывая влияние на свои первичные организации и на отдельных коммунистов, работающих в разных областях, проникая в общественную структуру в качестве силы, стоящей превыше этой структуры, но имеющей в ней своих членов, выполняющих ее указания. Конечно, я считаю, что коммунисты действительно могут двояко приобщаться к общественно-политической системе в целом: во-первых, коммунисты выступают как индивиды и свободно, совместно и на равных правах со всеми другими членами организаций и органов, в которых они работают, принимают демократические решения, причем они обязаны, естественно, исходить из общего политического курса Союза коммунистов и нести ответственность в отношении этого курса. В таких условиях они не обязаны — да, впрочем, это было бы нереально — запрашивать согласия от партийных комитетов по каждому
571


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
принимаемому ими решению. Впрочем, это совершенно излишне, ибо преобладающее большинство вопросов, решаемых обществом, носит такой характер, что по сути дела нет какой-либо необходимости, чтобы Союз коммунистов как таковой непосредственно вмешивался в их разрешение.
Другой вид приобщения коммунистов к системе заключается в том, что отдельные коммунисты или группа коммунистов выступают в качестве прямых представителей Союза коммунистов как организации.
Здесь я имею в виду делегации Союза коммунистов, скажем, в общественно-политических вечах, в составе общей делегации Социалистического союза, затем делегатов Союзов коммунистов и, естественно, других общественно-политических и общественных организаций в общественных советах, где они не всегда будут отстаивать собственные точки зрения, поскольку им придется выступать, так сказать, с категорическим мандатом, т. е. выражать точки зрения ответственного форума Союза коммунистов: фактически проблемы, возникающие по ходу работы советов, они будут «передавать назад» в форумы Союза коммунистов, где эти вопросы будут решаться, так что характер их выступлений обусловлен тем, что общественная ответственность ложится на Союз коммунистов, а не на отдельных коммунистов.
Мне думается, что по определенным вопросам Союз коммунистов обязан нести общественную ответственность. Фактически он ее несет в связи со способом своей работы, ибо он часто оказывает решающее влияние на отдельные общественные решения, хотя общественность не знает о таком решающем влиянии Союза коммунистов. Такая общественная ответственность Союза коммунистов необходима. Но, как я говорил выше, здесь идет речь о вопросах, имеющих, по-моему, существенно важное значение для развития социалистического общества на протяжении затяжного периода, для его существования и упрочения, для обеспечения таких условий, в которых социализм и социалистическое самоуправление действительно смогут развиваться поистине свободно, вообще не подвергаясь или подвергаясь в самой меньшей мере давлению со стороны контрреволюционных и разных догматических, технократических, буржуазно-либеральных и разных других тенденций. [...]
Но это общие вопросы. Сейчас я постараюсь дать более конкретный показ этой проблематики.
Так, например, в нашем обществе больше нет классового народного депутата, кандидатура которого выдвигается политическими партиями или политическими и обще¬
572


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
ственно-политическими организациями нашего типа, нет парламента, нет такой скупщины, которая была бы выразительницей однопартийной системы, т. е. такой системы, при которой партия выступает монопольным субъектом всех существенно важных общественных решений. Такая роль Союза коммунистов, в силу которой он является составным элементом системы власти, сохранена в нашей конституционной системе лишь частично, а именно в общественно- политических вечах, причем четко определены и ограничены его права, сводящиеся к тому, о чем я говорил выше. Такое конституционное положение Союза коммунистов позволит ему нести общественную ответственность за охрану завоеваний революции, за укрепление и существование системы социалистического самоуправления, за обеспечение условия для дальнейшего свободного развития этой системы. Но при этом Союз коммунистов не состоит в каком-либо персональном союзе ни с государственным управлением, ни с административными структурами сферы объединенного труда и самоуправляющихся содружеств, основанных на общности интересов, так что он не поставлен в такое положение, в силу которого должен был бы стать своеобразным монопольным субъектом политической системы и вообще принятия политических решений в обществе. Наоборот, это ему позволяет совместно с субъектами самоуправления участвовать в развитии общественной системы в целом и определении общественной политики.
Но основным и в долгосрочном аспекте более важным для развития нашей общественной и политической системы является тот факт, что у нас в основы заложена общность этой системы, заложен самоуправляющийся коллектив, его самоуправляющаяся организация или содружество, в качестве коллегиального выразителя аутентичных интересов субъектов самоуправления, трудящихся данной организации, данного содружества, которые избирают делегации из собственной среды, а через них избирают и образуют скупщины и другие делегатские органы — рабочие советы на всех уровнях, скупщины самоуправляющихся содружеств, основанных на общности интересов, и т. д.
Именно эта часть делегатских органов и делегаций является субъектом, остовом нашей общественной и политической системы. Это и есть факторы, принимающие решения в скупщинах и рабочих советах, т. е. на всех уровнях принятия решений в обществе. Следовательно, в настоящее время общественная жизнь не подразделяется, так сказать, на две сферы — сферу общественного труда и общественной
573


КАРДЕЛЬ ЭДВАРД
деятельности, которая находится в руках самоуправления и субъектов самоуправления, и сферу политической системы, которая более или менее, преимущественно или всецело находится в руках политических сил, обособленных от структуры самоуправления и находящих свое проявление в общественно-политических организациях, в общине и на других уровнях. По сути дела благодаря делегатской системе система самоуправления стала в то же время и политической системой, субъектом политической системы всего общества, субъектом всех решений о политике общества. Это значит, что субъективные силы социализма — я имею в виду Союз коммунистов, профсоюзы и все другие перечисленные мною выше силы — могут успешно выполнять свою роль, лишь будучи составной частью этой демократической системы самоуправления, а не своеобразной силой, оказывающей, так сказать, извне влияние на сознание этой системы в целом. [...]
Печатается по: Карделъ Э. Субъективные силы общества социалистического самоуправления // Социалистическая мысль и практика. Белград, 1982.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Карделъ Э. Развитие славянского национального вопроса, 1939 (на серб, языке); Он же. Народная демократия в Югославии,
1949 (на серб, языке); Он же. Социалистическая демократия и югославская практика, 1954 (на серб, языке); Он же. Заметки о нашей общественной критике. Белград, 1965 (на серб, языке);
Он же. Самоуправление и политическая система. Белград, 1980 (на серб, языке); Он же. Субъективные силы общества социалистического самоуправления. Белград, 1982 (на серб, языке).


Джил ас Милован
(1911 —1995), югославский государственный и политический деятель, социально-политический мыслитель, публицист, историк и литератор. Придерживаясь первоначально коммунистической ориентации, внес крупный вклад в югославскую революцию, впоследствии превратился в критика коммунистической системы, одного из самых знаменитых диссидентов в Восточной Европе, названного Ж.-П. Сартром великим бунтарем XX столетия. С конца 20-х годов учился в Белградском университете, одновременно изучая философию, литературу и право, в 1933 г. получил диплом юриста. Антифашистские настроения привели его к вступлению в КПЮ. За подготовку антинацистских статей в подпольных изданиях был в 1933 г. осужден к трем годам каторжных работ. В 1938 — 1954 гг. Джилас1 входил в состав руководства компартии, являясь членом Политбюро ЦК и секретарем ЦК КПЮ. С 1941 г. вместе с И. Броз Тито возглавляет борьбу против немецко-фашистских и итальянских оккупантов, в частности организует восстание в Черногории. После победы в 1945 г. он занимал высшие государственные посты, являясь председателем парламента — Союзной народной скупщины, вице-президентом страны (1953). Находясь в расцвете политической карьеры, Джилас испытывает разочарование в созданной при его непосредственном участии системе, которая не принесла ни социального, ни политического освобождения, но, напротив, породила еще более изощренные формы подавления. В конце 1953 — начале 1954 г. М. Джилас бескомпромиссно порывает с режимом, переходя к публичной его критике, сначала на страницах белградской печати, а затем в серии книг, выходивших за границей, когда их автор, низвергнутый со всех высоких должностей «за пропаганду либерализма и ревизионизм» (1954), уже находился в тюрьме строгого режима (1957—1966). (Текст подобран А. Н. Самариным.)
575


ДЖИЛАС МИЛОВАН
НОВЫЙ КЛАСС
Анализ коммунистической системы
Уже подчеркивалось, что в Советском Союзе и других коммунистических странах все вышло не так, как предполагали вожди, притом наиболее авторитетные: Ленин, Сталин, а также Троцкий и Бухарин. По их представлениям, государственная машина в СССР должна была быстро ослабеть, а демократия окрепнуть. Случилось наоборот. В перспективе виделся быстрый подъем уровня жизни, но он вырос незначительно, а в покоренных восточноевропейских государствах даже упал: во всяком случае рост жизненного уровня не соответствовал поступи индустриализации, последняя ушла в отрыв. [...] Та же картина вырисовывалась в других областях, включая прогнозы развития окружающего коммунистического мира.
Но величайшей из иллюзий явилось то, что с индустриализацией и коллективизацией, т. е. с уничтожением капиталистической собственности, Советский Союз превратился в бесклассовое общество. Когда в 1936 г. Сталин, приурочив это (т. е. ликвидацию классов.— А. С.) к принятию новой советской Конституции, провозгласил, что в СССР нет больше эксплуататорских классов, на самом деле был завершен уже процесс не только уничтожения капиталистов и других классов прежней системы, но и сформирован класс, не виданный еще до той поры в истории.
И совершенно ясно, что этот класс, подобно любому до него, сам воспринял установление собственного господства и другим представил как окончательное торжество всеобщего счастья и свободы. По сравнению с другими классами разница тут единственная: к оспариванию насаждаемых иллюзий и своего права на господство этот класс относился более нетерпимо. Чем и доказывал, что господство его полновеснее любого из известных истории, а пропорционально этому велики и его классовые иллюзии и предрассудки.
Этот новый класс, бюрократия, а точнее всего сказать — политическая бюрократия, не только несет в себе все черты прежних классов из истории человеческого общества, но и выделяется определенной самобытностью, новизной. Уже само его появление, схожее по сути с рождением других классов, имеет свои особенности.
Другие классы в большинстве случаев также приобретали могущество и власть революционным путем, разру¬
576


ДЖИЛАС МИЛОВАН
шая сложившиеся политические, общественные и другие отношения. Но все они, почти без исключения, добивались власти уже после того, как в старом обществе брали верх новые формы экономики. Иное дело — новый класс в коммунистических системах: к власти он приходит не за тем, чтобы завершить преобразования, а с намерением заложить фундамент новых экономических отношений и собственного господства над обществом.
В прежние эпохи приход к власти нового класса, части класса или некой партии являлся итоговым актом формирования их самих и их сознания. В СССР произошло обратное: новый класс окончательно сформировался, уже будучи у власти. Да и развитие его сознания продвигалось — и должно было продвигаться — именно как результат того, что до тех пор он не успел прочно врасти в жизнь нации, — с опережением ее экономических и физических возможностей, причем самой нации и ее роль, и картина мира преподносились в отретушированном, идеализированном виде. Это не снижало его практических возможностей. Напротив. Наряду с иллюзиями, и вопреки им, новый класс выступал носителем объективных тенденций индустриализации. Отсюда его практичность. Вера в обещанный им идеальный мир не только цементировала его ряды, сеяла иллюзии в массах, но и звала и вдохновляла их на гигантские практические свершения.
В силу того что новый класс не вышел из недр реальных общественно-экономических процессов, его зачатки могли находиться только внутри организации особого рода, опирающейся на сверхдисциплинированность и непреложное идейно-философское единообразие в своих рядах. Свои объективно слабые позиции в экономической и других сферах жизни общества зачатки нового класса должны были на первых порах компенсировать субъективными факторами особого порядка, т. е. единством сознания и железной дисциплиной.
Корни нового класса находятся в партии особого, большевистского, типа. Воистину прав был Ленин, считавший свою партию уникальной в истории человечества, хотя ему и в голову не приходило, что она — начало нового класса.
Вернее всего, зачатки нового класса не находятся в партии большевистского типа как целом, а только в слое профессиональных революционеров, составляющем партийное ядро еще до завоевания власти. Не случайно Ленин после поражения революции 1905 года утверждал, что единственно профессиональные революционеры, т. е. люди, для которых революционная деятельность есть занятие, исключающее все
19 Заказ № 3534
577


ДЖИЛАС МИЛОВАН
прочие, в состоянии создать партию нового, большевистского типа. Еще менее случайно то, что именно Сталин, будущий творец нового класса, ярчайше выражал собой тип такого профессионального революционера. Эта крайне узкая прослойка революционеров и разовьется постепенно в новый правящий класс. Революционеры эти долгое время будут составлять его ядро. Троцкий заметил, что в предреволюционных профессиональных революционерах кроется зародыш будущего сталинского бюрократизма. Он не понял лишь, что речь на деле шла о зародыше нового правящего эксплуататорского класса.
Но это не означает, что новая партия идентична новому классу. Партия — его ядро и основание. Практически очень трудно, невозможно даже определить границы нового класса и назвать всех, кто к нему принадлежит. Обобщая, к новому классу можно отнести тех, кто исключительно благодаря монополии на управление получает особые привилегии и материальные преимущества.
Вместе с тем, поскольку управленчество есть вещь общественно необходимая, то случается, что в одной личности сочетаются полезные и паразитические функции. Очевидно, таким образом, что не каждый партиец вписывается в класс, как и буржуем не является любой ремесленник или член буржуазной партии.
В широком контурном плане можно сказать следующее: по мере укрепления нового класса, когда все отчетливее вырисовывается его физиономия, роль самой партии неуклонно убывает. Внутри ее и на ее вершине, как и в государственных политических органах, вызревает ядро и основа нового класса. Некогда инициативная, живая, компактная, партия с неизбежностью превращается для олигархов нового класса в аморфный привычный довесок, все сильнее втягивающий в свои ряды жаждущих пробиться наверх, слиться с новым классом и отторгающий тех, кто по-прежнему верит в идеалы.
Партия рождает класс. Затем класс растет уже и собственными силами, используя партию — свое основание. Класс усиливается, партия слабеет — такова неотвратимая судьба каждой правящей коммунистической партии.
Никакая партия, не будучи материально заинтересованной в производстве, т. е. потенциально и реально не неся в себе ни самого нового класса, ни его собственности, не смогла бы заниматься такой идейной и моральной эквилибристикой, а тем более так долго оставаться у власти, как коммунистическая партия. По завершении первой пятилетки
578


ДЖИЛАС МИЛОВАН
Сталин громогласно заявил, что, мол, не создай мы аппарат, мы бы провалились! А следовало сказать — «новый класс», и все было бы намного яснее.
То, что политическая партия может стать зародышем нового класса, выглядит не совсем стандартно. [...] Хотя верно, что корни большевизма находятся глубоко в недрах русской истории, он тем не мейее еще и производная особой внешнеполитической ситуации, в которую российская национальная жизнь оказалась втянутой на рубеже XIX и XX вв. Современное развитие не оставляло России долее права на существование в виде абсолютной монархии, капитализм же там был слишком слаб, слишком зависим от интересов внешних сил, чтобы совершить промышленную революцию. На такое мог пойти только новый класс, но, разумеется, с иных — своих личных, собственнических позиций.
Этого класса еще не было.
Истории безразлично, кто поведет процесс, важно сделать необходимое. Так произошло и в России, и в других странах коммунистических революций. Революция создала силы: нужных ей производителей, нужные организации и идеи. Новый класс произрастал из объективных условий — волей, мыслью и поступком его вождей.
Социально новый класс — пролетарского происхождения. Как из крестьянства вышла аристократия, а из среды средневековых торговцев, ремесленников и земледельцев — буржуазия, так главным образом из пролетариата появляется новый класс. В той или иной мере тут возможны расхождения, вызванные специфическими национальными условиями. Но «сырье», из которого произрастает, формируется новый класс, — это пролетариат слаборазвитой страны, и сам отсталый.
Между тем происхождение — не единственная, даже второстепенная причина того, почему новый класс всегда выступает от имени рабочего класса. На это его толкают и иные резоны. Во-первых, он, исповедующий антикапитализм, совершенно логично ищет поддержки в трудовых слоях, а во-вторых, опирается на борьбу пролетариата и традиционную его веру в такое — социалистическое, коммунистическое общество, где отсутствует брутальная эксплуатация. Кроме того, новый класс жизненно заинтересован в обеспечении нормального функционирования производства, что также одна из причин его стараний не утерять связи с пролетариатом. Но самое важное заключено в том, что он не в состоянии проводить индустриализацию и крепить таким путем собственную мощь без рабочего класса, усматривающего со
19*
579


ДЖИЛАС МИЛОВАН
своей стороны в промышленном подъеме выход из нищеты и отчаяния, в которых погряз и он сам, и вся нация. [...]
Устанавливаемое новым классом от имени рабочего класса монопольное положение в обществе, представляющее собой в первую очередь монополию над самим рабочим классом — сначала духовную, в виде так называемого авангарда пролетариата, а затем и любую иную, есть величайший обман, на который новому классу приходится идти. Но это же одновременно показывает, что источник могущества, как и сфера интересов нового класса, находится прежде всего в промышленности. Без нее он не в состоянии ни стабилизироваться, ни утвердить своего господства. [...]
При критическом анализе коммунистических систем обычно выделяют ключевую из присущих им черт — подчиненность народа особому сословию бюрократов. В широком смысле это верно. Но более детальный анализ покажет, что лишь конкретная бюрократическая прослойка, те, кто не является в действительности административным чиновником, составляют сердцевину господствующей бюрократии или — по моей терминологии — нового класса. На практике речь идет о партийной, т. е. о политической, бюрократии. Остальные служащие — лишь аппарат, ею контролируемый, раздутый, возможно, и неповоротливый, но так или иначе необходимый любому сообществу. Границу между первыми и вторыми возможно провести социологически, но в жизни она едва различима. Не потому только, что вся коммунистическая система, естественно, бюрократична, что в ней легко находит укрытие и политическая, и административная бюрократия, но и потому, что члены партии выполняют также и различные полезные административные функции. Кроме того, прослойка политических бюрократов не может сосредоточить в своих руках абсолютно всех привилегий и не поделиться крохами с другими бюрократическими категориями.
Далее здесь важно обратить внимание на определенные существенные различия между упомянутой политической властью и бюрократией, возникающей в процессе концентрации современного производства (монополии, компании, госсобственность). [...]
Хотя между ними много схожего, особенно тот самый esprit de corps*, коммунистические бюрократы не тождественны упомянутым западным. Разница вот в чем: выделяясь спонтанно в особый слой, госслужащие и иные бюрократы
* корпоративный дух (фр.).
580


ДЖИЛАС МИЛОВАН
в некоммунистических странах не определяют тем не менее судьбу собственности, как таковой, тогда как бюрократы коммунистические именно этим и занимаются. Над теми бюрократами стоят политические правители, обычно выборные, или же непосредственно хозяева, в то время как над коммунистами, кроме них самих, ни правителей, ни хозяев нет. Там мы видим все же чиновников в современном государстве и современной капиталистической экономике, а здесь наблюдаем нечто иное, новое — новый класс.
Аналогично ситуации с любым собственническим классом, и в данном случае доказательством, что речь идет об особом классе, выступает собственность, а также особые взаимоотношения с другими классами. При этом и классовая принадлежность отдельного субъекта проверяется материальными и иными преимуществами, этой собственностью предоставляемыми.
Если понятие «собственность» рассматривать согласно формуле, воспринятой наукой еще из римского права, т. е. как владение, пользование и распоряжение (usus, fructus, abusus) материальным продуктом, то упомянутая коммунистическая политическая бюрократия таким именно образом и поступает с национализированным имуществом. А если индивидуальную принадлежность к этой бюрократии, к новому собственническому классу, рассматривать как использование преимуществ, предоставляемых собственностью, в данном случае — национализированным материальным продуктом, то принадлежность партийной, политической бюрократии к новому классу выражается в материальном вознаграждении — большем, чем то, которым общество обязано было бы оплачивать определенные функции, равно как и в привилегированном обобщенном положении, которое само по себе приносит всевозможные преимущества. На деле собственность нового класса проявляется в виде исключительного права, монополии партийной, политической бюрократии на распределение национального дохода, регламентацию уровня заработков, выбор направлений хозяйственного развития, а также как распоряжение национализированным и другим имуществом, что в глазах обычного человека однозначно выглядит более удобной, обеспеченной и отнюдь не перегруженной трудом жизнью коммунистических функционеров.
Разрушая частную собственность в принципе, новый класс не мог базироваться на каком-нибудь вновь изобретенном ее подвиде. Частнособственнические отношения оказались не просто негодящимися для реализации его господства,
581


ДЖИЛ АС МИЛОВАН
но и само их устранение являлось условием экономического преобразования нации. Свое могущество, привилегии, идеологию, привычки новый класс черпает из некой особой, специальной формы собственности. Это — коллективная собственность, г. е. та, которой он управляет и которую распределяет «от имени» нации, «от имени» общества. [...]
В коммунизме общественно-политические отношения и собственность (тоталитаризм власти и монополия на собственность) сопрягаются и дополняют друг друга куда эффективнее, чем при любой иной общественной системе.
Лишить коммунистов упомянутого права на собственность равнозначно упразднению их как класса. А добиться, чтобы они допустили и другие общественные силы к этой собственности, точнее — к решению ее судьбы (как было с капиталистами, которых стачки и парламент заставили допустить рабочих к распределению прибыли, т. е. опосредованно к самой собственности), значило бы лишить их монополии и на собственность, и на идеологию, и на власть. С чего и началась бы демократия и свобода в коммунизме. [...]
И в иных системах есть профессиональные политики. Об этой категории людей можно думать что угодно, хорошее и плохое, но их существование — необходимость. Общество не может обойтись без г осударства, без власти, а равно и без тех, кто за эту власть борется.
Но профессиональные политики в иных системах коренным образом отличаются от своих коммунистических собратьев. Первые в худшем случае используют власть, чтобы прибрать к рукам привилегии для себя и своих единомышленников или же блюсти в качестве основных экономические интересы определенных слоев общества. В коммунизме по-другому. Там само правление, сама власть равнозначны владению, пользованию и распоряжению почти всеми национальными ресурсами. Захвативший власть, считай, захватил и привилегии, а также — опосредованно — и собственность. [...]
Коммунистическая революция и коммунистическая система долго утаивают свою природу. Так и процесс образования нового класса прикрывался не только социалистическим фразерством, но и, что важнее, новыми — коллективными — формами собственности. Процессу индустриализации была поначалу необходима новая, коллективная, так называемая общественная социалистическая собственность, в которой фактически запрятана собственность политической бюрократии. Классовая сущность этой собственности скрывалась за ширмой общенациональных интересов. [...]
582


ДЖИЛ АС МИЛОВАН
Духовным и практическим основоположником нового класса был, сам того не ведая, Ленин, создавший партию большевистского типа и теорию о ее особой роли при построении нового общества. Это, конечно, не единственная страница его гигантского многогранного наследия. Но это та страница, что проистекала из ленинских поступков помимо его воли и благодаря которой новый класс всегда считал и по сию пору считает его своим духовным родителем.
Действительным и непоколебимым созидателем нового класса был Сталин. Узкоплечий коротышка, с руками и ногами несуразно длинными, с лицом крестьянина, достаточно красивым, на котором мягко, приглушенно светились желтоватые, лучистые, улыбчивые глаза, получавший удовольствие от демонстраций своей саркастичности и хитрости, с мгновенной реакцией, любитель грубого юмора, не слишком образованный и литературно одаренный, слабый оратор, но до гениальности способный организатор, неумолимый догматик и великий администратор, грузин, лучше кого бы то ни было понявший, к чему стремятся силы новых великороссов, — он творил новый класс сверхварварскими методами, не щадя себя самого. Понятно, что прежде класс вытолкнул его на поверхность, чтобы потом всецело поддаться необузданному и жесткому сталинскому естеству. Пока класс само- созидался, пока шагал по ступеням вверх к желанному могуществу, Сталин был впереди как достойный вождь.
Новый класс зародился в революционной буре, в недрах коммунистической партии, но таким, как есть, он становился уже при революции индустриальной: без нее и без индустрии его положение не обрело бы прочности, а силы — полноты. Осуществление общенациональной задачи — промышленного переустройства — означало одновременно и победу нового класса, как такового. Так два разных процесса, совпав по времени, волей неукротимого стечения обстоятельств тесно переплелись между собой.
В разгар индустриализации, настежь распахнув двери перед прикарманиванием разнообразнейших привилегий, Сталин начал вводить значительные и все более заметные различия в заработках. Он понял, что индустриализации не будет, если новый класс не заинтересовать в ней материально, если не дать ему по-настоящему дорваться до собственности. А без индустриализации и сам новый класс вряд ли выжил бы: просто не нашел бы для этого ни исторического оправдания, ни материальных источников. [...]
[...] После Сталина пришло то, что должно было прийти со зрелостью нового класса, — посредственность,
583


ДЖИЛАС МИЛОВАН
т. е. коллективное руководство и искренний с виду, добродушный, интеллектом не тронутый «человек из народа» — Никита Хрущев. Новый класс не испытывает прежней нужды ни в революционерах, ни в догматиках. Его вполне удовлетворяют «несложные» личности [...], каждое слово которых — слово среднего представителя этого самого класса. Новый класс и сам уморился от догматических чисток и дрессуры, ему хочется покоя. Ощутив достаточную надежность своего положения, он теперь не прочь обезопаситься и от собственного предводителя. [...]
Мы подчеркивали уже, что речь на самом деле идет о новом классе. А значит,— о явлении глубоком и устойчивом. И то, что перед нами особый — новый — класс, с особым видом собственности и власти, вовсе не означает, что классом он не является. Напротив.
Обратившись к любому научному определению класса, не исключая марксистской трактовки, которая класс выделяет по его особому положению в производстве, мы получим однозначный вывод: в СССР и других коммунистических странах возник новый класс, класс собственников и эксплуататоров. Не утверждаю этим, что данный класс тождествен своим собратьям-собственникам из прошлых времен. Подчеркиваю лишь, что и речи быть не может о кратковременном воцарении тех или иных самовольничающих бюрократических бонз, которые в революции по случайному стечению обстоятельств заарканили власть.
Отличительная черта нового класса — особая, коллективная собственность.
Коммунистические теоретики утверждают (иные даже веря в это), что коммунизм изобрел коллективную собственность.
Коллективная собственность в разных вариантах характерна и для всех предшествующих общественных формаций. Все деспотии Древнего Востока основывались на преобладании государственной, т. е. монаршей собственности. [...]
То новое, что коммунисты привнесли в собственность, не есть ее коллективность, а есть всеохватность такой собственности. Собственность нового класса они сделали более всеохватной, нежели во все прежние эпохи, даже в Египте при фараонах.
И все. [...]
( Появление нового класса и его собственности, естественно, не могло не отразиться на изменении психологии и образа жизни тех, кто к нему принадлежал, — в зависимости от положения на иерархической лестнице, конечно. Захва¬
584


ДЖИЛАС МИЛОВАН
чено было все: дачи, лучшие квартиры, мебель и т. п. Высшая бюрократия, элита нового класса, жила в особых районах, отдыхала на особых закрытых курортах. Партийный секретарь и шеф тайной полиции сделались повсеместно не только высшей властью, но и людьми, которым принадлежали лучшие квартиры, машины и прочее. Вслед за ними по служебному ранжиру выстраивались остальные. Госбюджетные средства, «подарки», строительство и переоборудование якобы для нужд государства и целей представительства — все это вечные, неиссякаемые источники благ, предназначенных политбюрократии.
Лишь в случае, когда новый класс был не в состоянии «обслуживать» присвоенную собственность или она становилась для него слишком дорогостоящей и политически опасной, делались уступки другим слоям, т. е. другим формам собственности.
[...] В силу шаткости своих экономических и общественных позиций, а также особенности возникновения из недр одной партии он (новый класс.— А. С.) вынужден был прибегнуть к максимально возможной организованности, к тому, чтобы выступать всегда предельно осмысленно и сознательно. Новый класс, таким образом, сознательнее и организованнее всех своих исторических предшественников.
Данный вывод точен, лишь воспринятый относительно, как отношение сознания и организованности к внешнему миру, к иным партиям, классам и общественным силам. Ни один класс в истории не был столь сплоченно-единодушным в отстаивании и освоении своего объединительного начала — коллективно-монополистической собственности и тоталитарной власти.
Но вопреки всему это и класс, наиболее перегруженный самообманом, наименее осознающий сам себя, то, в частности, что он действительно — класс, хотя и с новыми чрезвычайными характеристиками. [...]
Коллективность собственности, сплачивающая класс, в то же время мешает ему разобраться в своей классовой сущности: каждый, кто допущен сюда, мыслит иллюзиями своей принадлежности к движению, призванному полностью покончить с классовым обществом.
Вообще сравнение нового класса с другими классами собственников открывает как немало схожего, так и крупные различия.
Новый класс жаден и ненасытен, совсем как молодая буржуазия, но свойственной буржуазии бережливости, экономности ему явно недостает. Он жестко спаян и закрыт,
585


ДЖИЛАС МИЛОВАН
словно аристократия, но обходится без аристократической рафинированности духа и высокого рыцарского достоинства.
[...] Новая собственность не совпадает с политической властью, но создается и используется с ее помощью; владение, пользование и распоряжение собственностью — прерогатива партии и ее головных структур.
С осознанием, что власть, т. е. распоряжение национальной собственностью, несет с собой все блага мира сего, неизбежно расцветают грубый карьеризм, двуличие, подхалимаж, завистничество. Карьеризм и расплодившаяся бюрократия — неизлечимые болезни коммунизма. Именно потому, что коммунисты переродились в собственников (а другого пути к могуществу и материальным благам, кроме как через «преданность партии» — классу и «социализму» — собственности, не дано), в коммунизме способность «идти по трупам» — одна из определяющих черт образа жизни, коренная предпосылка служебного роста.
Принадлежность к классу собственников в принципе не равнозначна владению определенным имуществом. Тем более в коммунизме: потому хотя бы, что собственность — коллективная. Здесь быть владельцем или совладельцем означает пробиться в ряды правящей политической бюрократии. И ничего больше.
И в новом классе, как везде, место одних, выпавших, тотчас занимают другие люди. Но в частнособственнических классах владение передавалось по наследству. Здесь же, кроме стремления пробиться в круг избранных, никто ничего существенного не наследует. Формируясь по сути из представителей низших, наиболее широких слоев народа, новый класс, словно море, непрерывно колышется. И если социологически, как отмечалось уже, его состав определить возможно, то на практике это затруднительнее, чем в отношении любого другого класса, ибо он постоянно меняется, «растекается», переливается в народ, в нижестоящие классы.
Теоретически путь наверх открыт всем. [...] Новый класс — как конус: широкий в основании, он, приближаясь к вершине, все сильнее и неприступнее сужается. Для восхождения по нему мало воли, необходима еще способность понимать и «двигать» доктрину, нужна решительность в борьбе с противником, исключительная изворотливость и хитроумие во внутрипартийных баталиях, мастерство и даже талант при укреплении позиций класса. Много званых, да мало избранных. Новый класс, если сравнивать с прежними собственническими классами, одновременно и более открыт, и более недосягаем. А поскольку одной из коренных его
586


ДЖИЛАС МИЛОВАН
особенностей является монополия власти, так недосягаемость лишь усиливается иерархическими бюрократическими предрассудками.
Как, возможно, нигде и ни в какие времена для верных и подданных не были столь широко распахнуты врата, точно так же путь наверх нигде и никогда не был столь труден, не требовал таких жертв и такого самоотречения. Одной своей стороной коммунизм открыт для каждого, другой же — исключителен и нетерпим даже в отношении своих собственных приверженцев. [...]
Как и другие режимы, коммунистический также вынужден считаться с происходящим в массах, с их настроением. Действительное состояние масс ему неведомо ввиду обособленности компартий и отсутствия свободно выраженного общественного мнения. Но массовое возмущение ушей и сознания верхов достигает. Вопреки тоталитарности своего господства новый класс не обладает иммунитетом против оппозиции в принципе.
Захватив власть, коммунисты достаточно легко расправляются с буржуазией и помещиками: в помощь им и само течение жизни, оборачивающееся против этих сил и их собственности, да и направить массы на борьбу с ними оказывается не столь сложным делом. Так что изъятие собственности у этих классов трудностей не вызвало. Трудности возникают при экспроприации мелкой собственности. Хотя, закаленные в прежних «баталиях», коммунисты и тут берут верх. Теперь в обществе все на своих местах: прежних классов и хозяев больше нет, общество — «бесклассовое» или на пути к таковому, а люди начали жить по-новому.
Требования вернуться к прежним, предреволюционным отношениям в таких условиях выглядят нереальными (если не смешными), ибо ни для каких прежних отношений нет больше ни материальной, ни общественной основы. Коммунисты с такими призывами справляются играючи.
Но, кажется, особенно неуютно новый класс чувствует себя, когда звучат требования свободы. Не свободы вообще и не единственно свободы политической. Новый класс крайне болезненно реагирует не на требования вернуться к прежним общественным или имущественным отношениям, а на требования предоставить свободу мышления, критики, причем в рамках вновь созданных отношений, в рамках «социализма». Такая чувствительность проистекает из специфики Положения, в котором оказался новый класс.
Он инстинктом чувствует, что национальные богатства стали фактически его собственностью, а этикетки типа
587


ДЖИЛ АС МИЛОВАН
«социалистическая», «общественная», «государственная» собственность — заурядная правовая фикция. Он чувствует и то, что любой ущерб, нанесенный тотальности его господства, может обернуться угрозой и его собственности. Вот он и противится всякой свободе: во имя якобы сохранения «социалистической» собственности. И наоборот: критика способа (монополизма), каким он управляет собственностью, вызывает страх потерять власть. Новый класс тем болезненнее относится к подобной критике и требованиям, чем глубже раскрывают они его сущность — сущность собственника и властолюбца.
Здесь в принципе дело касается одного крупного, возможно, что даже и наиболее значительного противоречия, с которым столкнулся новый класс. А именно: собственностью, являющейся де-юре общественной, общенациональной, фактически в своих интересах распоряжается одна группа. Такое несоответствие правовых и реальных отношений не только непрестанно поддерживает состояние неясности и ненормальности, но и неуклонно приводит к расхождениям между словами и делами правящих структур, так как все принимаемые ими меры сводятся в конечном итоге к упрочению существующих собственнических и политических отношений.
Новый класс не может разрешить это противоречие, не ставя одновременно под угрозу свои позиции.
Другие правящие собственнические классы, не обладающие монополией на власть и собственность, могли справиться с этой задачей лишь в степени, к которой их принуждало последнее обстоятельство. Другими словами, чем больше где-то было свободы, тем активнее принуждаемы были собственнические классы в том или ином виде отказаться и от самой монополии собственности. И наоборот: где монополия собственности была невозможна, там, в большей или меньшей мере, с неизбежностью приходила свобода.
В коммунизме же и власть, и собственность почти без остатка сосредоточены в одних руках. Этот факт заслонен правовой надстройкой. Но если в классическом капитализме перед законом работник и капиталист были равны, хотя в материальных отношениях первый был эксплуатируемым, а второй — эксплуататором, то тут все наоборот: при юридическом равенстве по отношению к материальным богатствам (формальный собственник — вся нация) фактически, посредством монополии управления, собственностью пользуется узкий круг правителей.
588


ДЖИЛАС МИЛОВАН
Любое реальное требование свободы в коммунизме, а это именно то, что поражает коммунизм в самое сердце, его сущность, сводится к требованию привести действительные — материальные, собственнические — отношения в соответствие с правом.
Требовать свободы и фактической передачи в руки и под контроль общества (что осуществимо единственно через свободно избранных представителей) крупной собственности, которую нация создала и которой может управлять эффективнее, чем частная монополия или частный владелец, — значит заставить новый класс либо идти на уступки другим общественным силам, либо скинуть маску со своей собственнической и эксплуататорской сущности. Ибо собственность его и эксплуатация, реализуемые через власть, через монополию управления, таковы, что на словах он и сам отрицает их наличие. Не он ли сам подчеркивает, что ради сохранения общенациональной собственности властные или же управляемые функции осуществляются им от имени нации как целого?
Упомянутое противоречие вообще порождает наибольшее количество проблем внутри нового класса. Делает неопределенным его юридический статус. Загоняет в малоприятные тупики, непрестанно оголяя несоответствие того, что класс говорит, тому, что он делает: обещая устранить социальные различия между людьми, он их все время потенцирует, присваивая совершенно неоправданно чужой труд и одаривая привилегиями свою «гвардию». Ведя себя на практике диаметрально противоположно собственной догме, он тем не менее вынужден как зеницу ока оберегать ее, ибо что, как не старушка-догма, обеспечивает версию об исторической миссии нового класса по «окончательному» избавлению рода человеческого от всех зол и напастей.
Противоречие между его реальным положением собственника и правовыми отношениями способно выступать основным мотивом критики, «подстрекательски» действующей на народ и разрушающей его собственные фаланги, поскольку в действительности привилегиями пользуется лишь узкая прослойка нового класса.
Разрастание и обострение этого противоречия дает надежду на подлинные перемены в коммунизме вне зависимости от того, пойдет на них правящий класс или воспротивится им. Очевидность этого противоречия и прежде была причиной перемен, проводимых новым классом. [...]
Обстоятельства способны заставить и новый класс, каким бы монополистски-тоталитарным он ни был, подчиниться
589


ДЖИЛ АС МИЛОВАН
воле масс. Когда в 1948 г. между Югославией и СССР разгорелся конфликт, югославские вожди были вынуждены провести ряд реформ, остановленных ими же и даже повернутых вспять при первых сигналах угрозы своему положению. Нечто подобное происходит сейчас в восточноевропейских странах.
Оберегая свое господство, правящий класс волей-неволей шел на реформы, когда становилось очевидным, что он на практике формально общенациональной собственностью пользуется как лично ему принадлежащей. Предпринимаемые шаги, естественно, подаются под соусом «дальнейшего развития социализма и социалистической демократии», но в их основе лежит обострение упомянутого противоречия. Новому классу приходится, «не смыкая глаз», думать об укреплении своей власти и собственности, непрестанно уклоняясь от истины и все упорнее доказывая, что он успешно руководит созиданием общества равноправных и счастливых людей, где устранена всякая эксплуатация. Ему не по силам обойти глубокие внутренние противоречия: происхождение не позволяет классу узаконить свою собственность, но и отступиться от нее, не подрывая тем самым своих основ, он тоже не может. Класс вынужден все более безмерное свое господство оправдывать все более абстрактными и нереальными целями.
Это воистину класс, поработительское могущество которого не знает аналога в историй. Но это и класс самый недалекий, его горизонты ложны, зыбки. Довольствуясь сам собой, полностью подмяв под себя общество, он обречен на неадекватность оценки как собственной роли, так и окружающего мира.
Проведя индустриализацию, осуществив сопутствовавшее ей национальное возрождение — там, где это было неизбежно, — новый класс выглядит теперь не способным ни на что, кроме еще более жестокого и циничного насилия, еще более наглого обирания людей. Он перестал созидать. И как неотвратимое следствие, главным его оружием становится ложь. Духовное царство нового класса погружается в стужу и мрак.
Если, совершив революцию, он совершил беспримерный подвиг, то господство его — одна из позорнейших страниц истории человечества. Люди будут восторгаться величием достигнутого под его началом, но и сгорать от стыда при мысли о средствах, которыми он пользовался.
О его неминуемом уходе с исторической сцены пожалеют меньше, чем сожалели о любом из прежних классов.
590


ДЖИЛАС МИЛОВАН
Растаптывая все, что не ублажало его эгоизм, он сам обрек себя на бесславную погибель и вечное забвение.
Печатается по.Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Фамилия «Джилас» в сербохорватском оригинале имеет три равноправных написания — Djilas, Dilas и Билас, отсюда разночтения в иностранной транслитерации и путаница в библиографии.
2 Книга М. Джиласа «Новый класс» впервые вышла в свет в 1957 г. в США на английском языке в переводе с сербохорватского языка и лишь в одном американском издательстве выдержала около тридцати переизданий. Почти одновременно она была опубликована и в других странах на основных европейских языках, а через сеть эмигоантских издательств — на языках стран Восточной Европы и СССР. Эмигрантские публикации работы, разумеется, выходили незначительными тиражами и могли распространяться лишь подпольно, иногда в самиздатском репринте. Первое — и пока единственное — издание «Нового класса» на русском языке в России осуществлено издательством «Новости» в 1992 г. в однотомнике произведений Джиласа «Лицо тоталитаризма», в который также вошли его «Беседы со Сталиным» и «Несовершенное общество».
В «Несовершенном обществе» Джилас критически оценил методологию своего «Нового класса» как марксистскую критику общества, основанного на марксизме, и потому внутренне противоречивую и недостаточную. Он показал, что конфронтационность и насильст- венность, заложенные в марксистской парадигме, поощряют неоком- мунистический радикализм даже в коммунистических странах и влекут за собой новый тур насилия. С начала 60-х годов он обосновывает стратегию ненасильственного сопротивления тоталитаризму в духе Г анди.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Djilas М. Druzenje s Titom. L., 1980; Idem. Tito; mon ami, mon ennemi. P., 1981; Idem. Tito: the Story from Inside. N. Y.; L., 1980; Idem. Wartime. N.Y., 1977; Idem. Uspon I pad. Beograd, 1985; Idem. Lov na lujde. Sarajevo, 1990; Idem. Gubava. Beograd, 1989; Idem. The New Class. An Analysis of the Communist System. N. Y., Praeger, 1957.


Алмонд ГАБРИЭЛЬ А.
(род. в 1911г.) — крупный американский политолог и социолог. Получив степени бакалавра в 1932 г. и доктора философии в 1938 г., он в 1939—1942 и 1945—1946 гг. преподавал политические науки в Бруклинском колледже, в 1947—1951 и 1959—1963 гг.— политические науки, внутренние и международные отношения в Йельском университете, а в 1951 — 1959 гг.— в Принстонском университете. С 1954 г. Г. Алмонд — профессор политических наук. С 1963 г. он ведет преподавательскую деятельность в Стэнфордском университете. Г. Алмонд считается классиком компаративистского (сравнительного) подхода к исследованию политических систем. Опираясь на методологию структурного функционализма Т. Парсонса, он рассматривает политическую сферу жизни как систему, находящуюся в динамическом равновесии и взаимодействующую с другими социальными системами (его подход получил название системного структурного функционализма). Обращая внимание на культурно-психологическую детерминацию политического поведения, Г. Алмонд ввел в лексикон мировой социально-политической мысли ряд новых категорий, основная из которых «политическая культура». В совместной работе Г. Алмонда и С. Вербы «The Civic Culture» («Гражданская культура») — метод сравнительного политического анализа продемонстрирован на примере сопоставления политических культур народов пяти стран: США, Мексики, Италии, Великобритании и Германии. В приводимых фрагментах отражены методологический подход Г. Алмонда к политическому анализу, раскрыт его понятийный аппарат, его взгляд на перспективу политического развития общества. (Текст подобран и переведен с английского (гл. 11) М. М. Камаловым.)
592


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
ГРАЖДАНСКАЯ КУЛЬТУРА. ПОЛИТИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ И ДЕМОКРАТИИ ПЯТИ НАЦИЙ
Глава 11
Настоящая книга :— это исследование политической культуры демократии и тех социальных структур и процессов, которые поддерживают демократию. Вера в неизбежный триумф человеческого разума и свободы, порожденная эпохой Просвещения, была дважды потрясена в последние десятилетия. Развитие фашизма и коммунизма после первой мировой войны породило серьезные сомнения насчет неизбежности демократии на Западе, и все еще нельзя с определенностью утверждать, что народы континентальной Европы найдут стабильные формы демократических процессов, подходящих для их культур и социальных институтов.
[...] Сравнивая политические культуры пяти современных демократий, мы будем использовать несколько концепций и классификаций, которым необходимо дать определения. Мы предпочитаем говорить о «политической культуре» нации, а не о «национальном характере» или «модели личности», о «политической социализации», а не о детском развитии или восприятии детьми общих понятий не потому, что мы отбрасываем психологические и антропологические теории, политические взгляды и позиции с другими компонентами личности, и не потому, что мы отбрасываем теории, акцентирующие связь между детским развитием вообще и вхождением детей в политические роли и восприятием ими политических взглядов и позиций. На самом деле это исследование было бы невозможным без предварительной работы историков, социальных философов, антропологов, социологов, психологов и психиатров, которые поставили проблему отношения между психологическими и политическими характеристиками нации. В частности, большое влияние на данное исследование оказали «культурно-личностные», или «психокультурные», исследования политических феноменов. [...]
593


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
Мы используем термин «политическая культура» по двум причинам:
Во-первых, если мы собираемся определить отношение между политическими и неполитическими позициями и моделями поведения, нам необходимо отделить первые (политические) от последних (неполитических), даже если граница между ними не столь четкая. Термин «политическая культура» в таком случае относится именно к политическим ориентациям — взглядам и позициям относительно политической системы и ее разных частей и позициям относительно собственной роли в этой системе. Мы говорим о политической культуре так же, как могли бы говорить об экономической культуре или религиозной культуре. Это совокупность ориентаций относительно определенной совокупности социальных объектов и процессов.
Но мы выбрали политическую культуру вместо других социальных аспектов, так как это позволяет нам использовать концептуальные схемы и подходы антропологии, социологии и психологии. Мы обогащаем наше мышление, используя, например, такие категории антропологии и психологии, как социализация, культурный конфликт, культурная интеграция. Аналогичным образом наши возможности понимать происхождение и трансформацию политической системы возрастают, когда мы используем структуру теории и спекуляций, касающуюся общих феноменов социальной структуры и процессов.
Мы осознаем тот факт, что антропологи используют термин «культура» во многих смыслах, и, внося его в словарь политической науки, мы рискуем привнести его двусмысленность вместе с его преимуществами. Мы подчеркиваем, что используем термин «культура» только в одном смысле: психологических ориентаций относительно социальных объектов. Когда мы говорим о политической культуре какого-либо общества, мы подразумеваем политическую систему, усвоенную в сознании, чувствах и оценках населения. Люди вовлечены в нее так же, как они социализированы в неполитические роли и социальные системы. Конфликты политических культур имеют много общего с другими культурными конфликтами; и процессы интеграции в политическую культуру становятся понятнее, если мы посмотрим на них в свете разъединяющих и объединяющих тенденций культурных изменений вообще.
Такое определение политической культуры помогает избежать распространения таких общих антропологических
594


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
понятий, как «культурный этнос», и принятия самогенности, которая подразумевается в определении. Это позволяет нам сформулировать гипотезы об отношении между различными компонентами культуры и проверить эти гипотезы эмпирически.
Используя концепцию политической социализации, мы можем идти дальше простого принятия подхода психокультурной школы относительно общих моделей развития детей и политических установок взрослых. Мы можем соотнести специфические взрослые политические установки и поведенческие предрасположенности детей с восприятием опыта политической социализации.
Политическая культура нации — распределение образцов ориентаций относительно политических объектов среди членов нации. Перед тем как определить это распределение, нам необходимо систематизировать индивидуальные ориентации относительно политических объектов. Другими словами, нам нужно определить и обозначить модусы [модели] политической ориентации и классы политических объектов. Наши определения и классификации типов политических ориентаций следуют подходу Парсонса и Шил- за. «Ориентации» относятся к интернализованным аспектам социальных объектов и отношений. Ориентации включают:
1) «когнитивные ориентации», т. е. знания и веру относительно политической системы, ее ролей и обязанности относительно этих ролей, того, что система берет из окружающей среды и что отдает (что «на входе» и что «на выходе» системы);
2) «аффективные ориентации», или чувства, относительно политической системы, ее ролей, ее работы и вовлеченных в нее людей;
3) «оценочные ориентации», суждения и мнения о политических объектах, которые обычно представляют из себя комбинацию ценностных стандартов и критериев, информации и чувств.
Классификацию объектов политической ориентации начнем с «общей» политической системы. Мы имеем здесь дело с системой в целом и говорим о таких чувствах, как патриотизм или отчужденность, таких знаниях и оценках нации, как «большая» или «маленькая», «сильная» или «слабая», и политики, как «демократическая», «конституциональная» или «социалистическая». Мы различаем ориентации относительно «себя» как политического актора [деятеля]; содержание и качество норм личных политических обязательств,
595


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
содержание и качество чувства персональных отношений с политической системой. Трактуя компоненты политической системы, мы различаем, во-первых, три широких класса объектов: (1) специфические роли или структуры, такие, как законодательные органы, исполнители или бюрократия; (2) ролевые обязанности, такие, как монархи, законодатели, администраторы; (3) конкретная общественная политика, решения или обстоятельства, порождающие решения. Эти структуры, обязанности и решения могут быть классифицированы шире: вовлечены ли они в политический, «на входе» (input), или в административный, «на выходе» (output), процессы. Под политическим, или «входным», процессом мы подразумеваем поток требований общества к политике и конвертацию [обращение] этих требований в авторитетную политику. Прежде всего в этот «входной» процесс вовлечены политические партии, группы интересов и средства массовой коммуникации. Под административным процессом, или процессом «на выходе», мы понимаем процесс, посредством которого политика осуществляется и подкрепляется. В этот процесс прежде всего включены такие структуры, как бюрократии и суды.
Мы понимаем, что любое такое разграничение ограничивает реальное содержание политического процесса и многофункциональность политических структур. В более широком смысле политика делается в основном в бюрократиях и в судах; и структуры, которые мы обозначили «на входе», такие, как группы интересов, политические партии, часто связаны с элементами администрации и системы принуждения. Но мы говорим здесь о разнице в акцентах,, которая имеет большую значимость в классификации политических культур. Различие, которое мы видим в культуре участия и подданнической культуре, состоит в присутствии или отсутствии ориентаций относительно специализированных структур «на входе». Для нашей классификации политических культур не столь важно, что эти специализированные «входные» структуры также вовлечены в исполнительную или принудительную функции и что специализированная административная структура вовлечена в исполнение функций «на входе». Важно для нашей классификации то, на какие политические объекты и как ориентированы индивиды и включены ли эти объекты в «восходящий» поток «делания» политики или в «нисходящий» поток политического принуждения.
596


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
То, что мы сказали об индивидуальных ориентациях относительно политики, может быть объединено в простую таблицу.
Таблица 1.1. ИЗМЕРЕНИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ОРИЕНТАЦИЙ
Система вообще как объект
Объекты «на входе» системы
Объекты «на выходе» системы
Отношение к себе как к объекту
Знания
Чувства
Оценки
Таблица 1.1 позволяет систематизировать политические ориентации индивидов, если мы установим следующее:
1. Каким знанием обладает индивид о своей нации и о политической системе вообще, о ее истории, размере, расположении, силе, «конституциональных» характеристиках и т. д.? Каковы его чувства относительно этих системных характеристик? Каковы его более или менее осознанные взгляды и суждения о них?
2. Что знает индивид о структуре и ролях разнообразных политических элит и о политических предложениях, инициативах, которые вовлечены в «восходящий» поток «делания» политики? Каковы его чувства и взгляды относительно этих структур, лидеров и политических предложений и инициатив?
3. Что знает индивид о «нисходящем» потоке политического принуждения, о структурах, индивидах и решениях, вовлеченных в этот процесс? Каковы его чувства и взгляды относительно их?
4. Как осознает себя индивид в качестве члена политической системы? Что знает он о своих правах, возможностях, обязанностях и о доступе к влиянию на систему? Как ощущает он эти свои возможности? Какие нормы участия и исполнения усваивает и использует он при формировании политических суждений и взглядов?
Характеристика политической культуры нации по сути представляет собой заполнение таблицы 1.1 для репрезентативной выборки населения. Политическая культура — это разнообразные, но устойчиво повторяющиеся, когнитивные, аффективные и оценочные ориентации относительно политической системы вообще, ее аспектов «на входе» и «на выходе», и себя как политического актора.
597


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
Таблица 1.2. ТИПЫ ПОЛИТИЧЕСКИХ КУЛЬТУР
Политические
культуры
Система вообще как объект
Объекты «на входе» системы
Объекты «на выходе» системы
Отношение к себе как к объекту
Патриархальная
0
0
0
0
Подданническая
1
0
1
0
Участия
1
1
1
1
Патриархальная политическая культура (или политическая культура местных общин). Если эти четыре типа повторяющихся ориентаций относительно специализированных политических объектов не выделяются (отсутствуют) и мы обозначаем их нулями, то такую политическую культуру мы называем патриархальной. Политические культуры африканских племен и автономных местных общин, описанные Коле- маном, подпадают под эту категорию. В этих обществах нет специализированных политических ролей. Лидеры, вожди, шаманы — это смешанные политико-экономико-религиозные роли. Для членов таких обществ политические ориентации относительно этих ролей неотделимы от религиозных или социальных ориентаций. Патриархальные ориентации также включают в себя относительное отсутствие ожиданий перемен, инициируемых политической системой. Члены патриархальных культур ничего не ожидают от политической системы. Так, в централизованных африканских племенах и княжествах, на которые ссылается Колеман, политическая культура в основном патриархальная, хотя развитие каких- либо более специализированных политических ролей в этих обществах может означать появление более дифференцированных политических ориентаций. Даже крупномасштабные и более дифференцированные политические системы могут иметь в основе патриархальную культуру. Но относительно чистый патриархализм более вероятен в простых традиционалистических системах, где политическая специализация минимальна. Патриархальная культура в более дифференцированных политических системах скорее аффективна и нормативна, чем когнитивна. Это означает, что люди в племенах Нигерии или Ганы могут смутно осознавать существование центрального политического режима. Но их чувства относительно этого режима неопределенные или негативные, и они не интернализовали [не восприняли] формы отношений с ним.
598


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
Подданническая политическая культура. Второй важный тип политических культур, показанных в таблице 1.2,— это подданническая культура. В ней существуют устойчивые ориентации относительно дифференцированной политической системы и относительно того, что система дает «на выходе», но ориентации относительно специфических объектов «на входе» системы и относительно себя как активного участника очень слабы. Субъект такой системы (подданный) осознает существование правительственной власти и чувственно ориентирован на нее, возможно гордясь ею, возможно не любя ее и оценивая ее как законную или нет. Но отношение к системе вообще и к тому, что она дает «на выходе», т. е. к административной стороне политической системы или «нисходящему потоку», это отношение в основе своей пассивное, это ограниченная форма знания и участия, которая соответствует подданнической культуре. Мы говорим о чистых подданнических ориентациях, которые наиболее вероятны в обществах, где нет сформировавшихся и дифференцированных от других элементов системы структур «на входе». Подданнические ориентации в политической системе, имеющей развитые демократические институты, скорее будут аффективными и нормативными, чем когнитивными. Так, французский роялист знает о существовании демократических институтов, но он не считает их легитимными.
Политическая культура участия. Третий основной принцип политических культур — культура участия — такая культура, в которой члены общества определенно ориентированы на систему вообще, а также как на политические, так и на административные структуры и процессы; другими словами, как на «входной», так и на «выходной» аспекты политической системы. Индивидуальные члены такой политической системы могут быть благоприятно или неблагоприятно ориентированы на различные классы политических объектов. Они склоняются к тому, чтобы ориентироваться на «активную» собственную роль в политике, хотя их чувства и оценки таких ролей могут варьироваться от принятия до отрицания.
[...] Гражданская культура — это прежде всего культура лояльного участия. Индивиды не только ориентированы «на вход» политики, на участие в ней, но они также позитивно ориентированы на «входные» структуры и «входные» процессы. Другими словами, используя введенные нами термины, гражданская культура — это политическая культура участия, в которой политическая культура и политическая структура находятся в согласии и соответствуют друг другу.
599


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
Важно, что в гражданской культуре политические ориентации участия сочетаются с патриархальными и подданническими политическими ориентациями, но при этом не отрицают их. Индивиды становятся участниками политического процесса, но они не отказываются от своих подданнических или патриархальных ориентаций. Более того, эти более ранние политические ориентации не только поддерживаются ориентациями участия, но они также и соответствуют ориентациям участия. Более традиционные политические ориентации имеют тенденцию ограничивать обязательства индивида по отношению к политике и делать эти обязательства мягче. Подданнические и патриархальные ориентации «управляют» или удерживают ориентации участия. Такие установки благоприятны для ориентаций участия в политической системе и играют важную роль в гражданской культуре, так же как и такие политические установки, как вера в других людей и социальное участие вообще. Поддержка таких более традиционных установок и их слияние с ориентациями участия ведут к сбалансированной политической культуре, в которой политическая активность, вовлеченность и рациональность существуют, но при этом уравновешиваются покорностью, соблюдением традиций и приверженностью общинным ценностям.
Печатается по: Almond G. and Verba S. The Civic Culture//Political Attitudes and Democracy in five Nations. Boston- Toronto, 1965.
Глава 15
[...] Существует ли демократическая политическая культура, т. е. некий тип политических позиций, который благоприятствует демократической стабильности или, образно говоря, в определенной степени «подходит» демократической политической системе? Чтобы ответить на данный вопрос, нам следует обратиться к политической культуре двух относительно стабильных и преуспевающих демократий — Великобритании и Соединенных Штатов Америки. Политическая культура этих наций примерно соответствует понятию «гражданская культура». Такой тип политических позиций в некоторых отношениях отличается от «рационально-активистской» модели, той модели политической культуры, которая, согласно нормам демократической идеологии, должна была бы присутствовать в преуспевающей демократии. [...]
600


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
Исследования в области политического поведения поставили, однако, под сомнение адекватность рациональноактивистской модели. Они продемонстрировали, что граждане демократических стран редко живут в соответствии с этой моделью. Их нельзя назвать ни хорошо информированными, ни глубоко включенными в политику, ни особо активными; а процесс принятия электоральных решений является чем угодно, только не процессом рационального расчета. Не отражает данная модель и ту гражданскую культуру, которая была выявлена нами в Великобритании и США. [...]
Гражданская культура — это смешанная политическая культура. В ее рамках многие граждане могут быть активными в политике, однако многие другие играют более пассивную роль «подданных». Еще более важным является тот факт, что даже у тех, кто активно исполняет гражданскую роль, качества подданных и прихожан не полностью вытеснены. Роль участника просто добавляется к таким двум ролям. Это означает, что активный гражданин сохраняет свои традиционалистские, неполитические связи, равно как и свою более пассивную роль подданного. Конечно, рационально-активистская модель отнюдь не предполагает, что ориентации участника заменяют собой ориентации подданного и прихожанина, однако, поскольку наличие двух последних типов ориентаций четко не оговаривается, получается, что они не имеют отношения к демократической политической культуре.
На самом же деле эти два типа ориентаций не только сохраняются, но и составляют важную часть гражданской культуры. Во-первых, ориентации прихожанина и подданного меняют интенсивность политической включенности и активности индивида. Политическая деятельность представляет собой лишь часть интересов гражданина, причем, как правило, не очень важную их часть. Сохранение других ориентаций ограничивает степень его включенности в политическую деятельность и удерживает политику в надлежащих рамках. Более того, ориентации прихожанина и подданного не просто сосуществуют с ориентациями участника, они пронизывают и видоизменяют их. Так, например, первичные связи важны в становлении типов гражданского влияния. Кроме того, взаимопроникающие структуры общественных и межличностных связей имеют тенденцию воздействовать и на характер политических ориентаций — делать их менее острыми и разделяющими. Будучи пронизаны первичными групповыми, а также общесоциальными и межличностными ориентациями, политические ориентации отнюдь не являются лишь
601


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
производными от четко выраженных принципов и рационального расчета.
Каковы же причины несоответствия между идеалами рационально-активистской модели и типами политических связей, фактически существующими даже в наиболее стабильных и преуспевающих демократиях? Одно из возможных объяснений, которое наиболее часто встречается в литературе по гражданскому воспитанию, заключается в том, что это несоответствие является свидетельством плохого функционирования демократии. В той мере, в какой люди не живут соответственно идеалу активного гражданина, демократия не состоялась. [...]
Если верить, что реалии политической жизни должны формироваться в соответствии с какими-то политическими теориями, таким объяснением можно удовлетвориться. Но если придерживаться точки зрения, что политические теории должны возникать из реалий политической жизни — в чем- то более простая и, возможно, более полезная задача, — тогда такое объяснение причин разрыва между рациональноактивистской моделью и демократическими реалиями оказывается менее приемлемым. Приверженцы указанной точки зрения могут объяснить имеющийся разрыв тем, что планка поднята слишком высоко. Если принять во внимание сложность политических вопросов, наличие других проблем, отнимающих время индивида, и труднодоступность информации, необходимой для принятия рациональных политических решений, то станет абсолютно очевидным, почему обычный человек не является идеальным гражданином. В свете неполитических интересов индивида может оказаться, что для него совершенно нерационально вкладывать в политическую деятельность то время и те усилия, которые нужны, чтобы жить в соответствии с рационально-активистской моделью. Возможно, это просто того не стоит — быть настолько уж хорошим гражданином. [...]
Но хотя полностью активистская политическая культура скорее всего является лишь утопическим идеалом, должны быть и другие, более значимые причины того, почему в наиболее процветающих демократиях существует сложно переплетенная, смешанная гражданская культура. Такая культура, которая иногда включает в себя явно несовместимые политические ориентации, кажется наиболее соответствующей потребностям демократических политических систем, поскольку они также представляют собой переплетение противоречий.
[...] Поддержание должного равновесия между правительственной властью и правительственной ответственностью
602


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
(responsiveness) — одна из наиболее важных и сложных задач демократии. Если нет какой-то формы контроля за правительственными элитами со стороны неэлит, то политическую систему вряд ли можно назвать демократической. С другой стороны, неэлиты не способны сами управлять. Чтобы политическая система была эффективной, чтобы она была в состоянии разрабатывать и проводить какую-то политику, приспосабливаться к новой ситуации, отвечать на внутренние и внешние вопросы, должен быть механизм, с помощью которого правительственные чиновники наделялись бы полномочиями, позволяющими им принимать властные решения. Напряженность, создаваемая необходимостью решения противоречащих друг другу задач, вытекающих из правительственной власти и правительственной ответственности, становится наиболее явной в периоды кризисов. [...]
Как же должна строиться система управления, чтобы поддерживался необходимый баланс между властью и ответственностью? Э. Э. Шаттшнейдер сформулировал этот вопрос следующим образом: «Проблема заключается не в том, как 180 миллионов Аристотелей могут управляться с демократией, а в том, как организовать сообщество, состоящее из 180 миллионов обычных людей, таким образом, чтобы оно осталось чувствительным к их нуждам. Это проблема лидерства, организации, альтернатив и систем ответственности и доверия»*. Пытаясь решить данную проблему, политологи обычно говорят на языке структуры электорального конфликта. Электоральная система, сконструированная таким образом, чтобы наделять властью определенную элиту на ограниченный промежуток времени, может обеспечить баланс между властью и ответственностью: элиты получают власть, однако эта власть ограничена самой периодичностью выбора — заботой о будущих выборах в промежуток между ними и целым набором других формальных и неформальных систем контроля. Ведь чтобы система такого рода могла работать, необходимо существование не одной, а большого числа партий (или по крайней мере нескольких конкурирующих элитарных групп, потенциально способных получить власть), в противном случае спор между элитами потеряет всякий смысл; в то же время необходим какой-то механизм, позволяющий элитарной группе эффективно осуществлять власть. Это может быть наделение всей полнотой власти победившей на выборах партии в двухпартийной системе или образование группой партий работоспособной коалиции. [...]
* Schattschneider Е. Е. The Semi-Sovereign People. N. Y., P. 138.
603


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
Противоречие между правительственной властью и ответственностью имеет свою параллель в противоречивых требованиях, которые предъявляются гражданам в демократических странах. Чтобы элиты могли быть ответственными перед обычным гражданином, от него требуется ряд вещей: он должен уметь выразить свое мнение так, чтобы элиты поняли, чего он хочет; гражданин должен быть вовлечен в политику таким образом, чтобы знать и беспокоиться о том, ответственны ли элиты перед ним или нет; он должен быть достаточно влиятельным, чтобы навязывать элитам ответственное поведение. Иными словами, ответственность элит предполагает, что обычный гражданин действует в соответствии с рационально-активистской моделью. Однако для достижения другой составляющей демократии — власти элит — необходимо, чтобы обычный гражданин имел совершенно иные позиции и вел себя соответственно им. Чтобы элиты были сильными и принимали властные решения, следует ограничивать участие, активность и влияние обычного гражданина. Он должен передать власть элитам и позволить им управлять. Потребность во власти элит предполагает, что обычный гражданин будет относительно пассивен, выключен из политики и почтителен по отношению к правящим элитам. Таким образом, от гражданина в демократии требуются противоречащие одна другой вещи: он должен быть активным, но в то же время пассивным, включенным в процесс, однако не слишком’сильно, влиятельным и при этом почтительным к власти.
[...] Из имеющихся у нас данных следует, что есть два основных направления, по которым гражданская культура поддерживает выполнение ее субъектом как активно-влиятельной, так и более пассивной роли: с одной стороны, в обществе происходит распределение индивидов, преследующих одну из двух конфликтующих гражданских целей; с другой — определенная непоследовательность в позициях индивида позволяет ему одновременно преследовать эти, казалось бы, несовместимые цели. Давайте сначала рассмотрим вопрос о непоследовательности индивида.
Как показывает наше исследование, существует разрыв между реальным политическим поведением опрошенных, с одной стороны, и их восприятием своей способности и обязанности действовать — с другой. Респонденты из Великобритании и США продемонстрировали высокую вероятность того, что мы назвали субъективной политической компетентностью. [...] Немалая часть опрошенных считает себя способной влиять на решения местных властей, и весомая, хотя и не
604


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
столь значительная, часть аналогичным образом оценивает свои возможности по отношению к центральному правительству. Тем не менее эта высокая оценка собственной компетентности как гражданина, способного оказывать влияние, абсолютно не подкреплена активным политическим поведением. [...]
Существует аналогичный разрыв между чувством обязательности участия в политической жизни и реальным участием. Число опрошенных, заявивших, что обычный человек обязан принимать участие в делах своей местной общины, значительно превышает число тех, кто на деле в них участвует; и опять-таки эта тенденция наиболее четко проявляется в США и Великобритании. Как сформулировал это один из опрошенных: «Я говорю о том, что человек должен делать, а не о том, как поступаю я сам». И есть доказательства, что такая позиция не столь уж редка. Несомненно и то, что осознание обязательности хоть какого-то участия в делах собственной общины распространено шире, чем ощущение важности такой деятельности. Процент опрошенных, заявивших, что у человека есть такая обязанность, во всех странах значительно превышает процент тех, кто, отвечая на вопрос о своих занятиях в свободное время, указал на участие в делах общины. Так, 51% опрошенных американцев сообщили, что, по их мнению, обычный человек должен принимать то или иное активное участие в жизни своей общины. Но когда был задан вопрос о том, как они проводят свободное время, лишь около 10% респондентов назвали подобную деятельность. [...] Все это заставляет предположить, что, хотя норма, требующая от человека участия в общественных делах, широко распространена, активное участие в них отнюдь не является наиболее важной формой деятельности для большинства людей. Оно не является ни основным их занятием в свободное время, ни главным источником удовлетворения, радости и волнения.
Эти два разрыва — между высокой оценкой своей потенциальной влиятельности и более низким уровнем реального влияния, между степенью распространения словесного признания обязательности участия и реальной значимостью и объемом участия — помогают понять, каким образом демократическая политическая культура способствует поддержанию баланса между властью правительственной элиты и ее ответственностью (или его дополнения — баланса между активностью и влиятельностью неэлитных групп и их пассивностью и невлиятельностью). Сравнительная редкость политического участия, относительная неважность такого
605


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
участия для индивида и объективная слабость обычного человека позволяют правительственным элитам действовать. Бездеятельность обычного человека и его неспособность влиять на решения помогают обеспечить правительственные элиты властью, необходимой им для принятия решений. Однако все это гарантирует успешное решение лишь одной из двух противоречащих друг другу задач демократии. Власть элиты должна сдерживаться. Противоположная роль гражданина как активного и влиятельного фактора, обеспечивающего ответственность элит, поддерживается благодаря его глубокой приверженности нормам активного гражданства, равно как и его убежденностью, что он может быть влиятельным гражданином. [...]
Гражданин, существующий в рамках гражданской культуры, располагает, таким образом, резервом влиятельности. Он не включен в политику постоянно, не следит активно за поведением лиц, принимающих решения в данной сфере. Этот резерв влиятельности — влиятельности потенциальной, инертной и не проявленной в политической системе — лучше всего иллюстрируется данными, касающимися способности граждан в случае необходимости создавать политические структуры. Гражданин не является постоянным участником политического процесса. Он редко активен в политических группах. Но он считает, что в случае необходимости может мобилизовать свое обычное социальное окружение в политических целях. Его нельзя назвать активным гражданином. Он потенциально активный гражданин.
Прерывистый и потенциальный характер политической активности и включенности граждан зависит, однако, от более устойчивых типов политического поведения. Живя в гражданской культуре, обычный человек в большей, чем в иной ситуации, степени склонен поддерживать на высоком и постоянном уровне политические связи, входить в какую-то организацию и участвовать в неформальных политических дискуссиях. Эти виды деятельности сами по себе не указывают на активное участие в общественном процессе принятия решений, однако они делают такое участие более вероятным. Они готовят индивида к вторжению в политическую среду, в которой включение и участие гражданина становятся более осуществимыми. [...]
То, что политика имеет относительно небольшое значение для граждан, составляет важнейшую часть механизма, с помощью которого система противоречивых политических позиций сдерживает политические элиты, не ограничивая их настолько, чтобы лишить эффективности. Ведь баланс про¬
606


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
тиворечивых ориентаций было бы гораздо труднее поддерживать, если бы политические вопросы всегда представлялись гражданам важными. Если встает вопрос, который воспринимается ими как важный, или рождается глубокая неудовлетворенность правительством, у индивида возникает побуждение задуматься над этой темой. Соответственно усиливается давление, толкающее его к преодолению непоследовательности, т. е. к взаимной гармонизации позиций и поведения в соответствии с нормами и восприятиями, т. е. переход к политической активности. Таким образом, несоответствие между позициями и поведенческими актами выступает как скрытый или потенциальный источник политического влияния и активности.
Тезис о том, что гражданская культура поддерживает баланс между властью и ответственностью, указывает еще на один момент, касающийся демократической политики. Он дает возможность понять, почему важнейшие политические вопросы, если они остаются нерешенными, в конце концов порождают нестабильность в демократической политической системе. Баланс между активностью и пассивностью может поддерживаться лишь в том случае, если политические вопросы стоят не слишком остро. Если политическая жизнь становится напряженной и остается таковой из-за нерешенности какого-то находящегося в центре внимания вопроса, несоответствие между позициями и поведением начинает терять устойчивость. Но любое относительно долговременное разрушение этого несоответствия с высокой долей вероятности влечет за собой неблагоприятные последствия. Если привести поведение в соответствие с ориентациями, то объем контроля, который будут пытаться осуществлять неэлиты над элитами, породит неэффективность управления и нестабильность. С другой стороны, если позиции изменяются таким образом, что начнут сочетаться с поведением, возникшее у граждан чувство бессилия и невключенности может разрушительным образом сказаться на демократичности политической системы.
Это, однако, не означает, что все важные вопросы таят в себе угрозу демократической политической системе. Лишь в том случае, когда они становятся и затем остаются острыми, система может превратиться в нестабильную. Если важные вопросы встают лишь спорадически и если правительство оказывается в состоянии ответить на требования, стимулированные возникновением этих вопросов, равновесие между гражданским и правительственным влиянием может сохраниться. В обычной ситуации граждан относительно
607


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
мало интересует, что делают те, кто принимает правительственные решения, и последние имеют возможность действовать так, как им представляется нужным. Однако, если какой-то вопрос выходит на поверхность, требования граждан по отношению к должностным лицам возрастают. Если указанные лица могут ответить на подобные требования, политика вновь утрачивает свое значение для граждан и политическая жизнь возвращается в нормальное русло. Более того, эти циклы, состоящие из включения граждан, ответа элит и отхода граждан от политики, имеют тенденцию усиливать сбалансированность противоположностей, необходимую для демократии. В пределах каждого цикла ощущение гражданином собственной влиятельности усиливается; одновременно система приспосабливается к новым требованиям и таким образом демонстрирует свою эффективность. А лояльность, порожденная участием и эффективной деятельностью, может сделать систему более стабильной в целом.
Эти циклы включенности представляют собой важное средство сохранения сбалансированных противоречий между активностью и пассивностью. Как постоянная включенность и активность, обусловленные находящимися в центре внимания спорными вопросами, сделали бы в конечном итоге сложным сохранение баланса, так к такому результату привело бы и полное отсутствие включенности и активности. Баланс может поддерживаться на протяжении длительного времени лишь в том случае, если разрыв между активностью и пассивностью не слишком широк. Если вера в политические возможности человека время от времени не будет подкрепляться, она скорее всего исчезнет. С другой стороны, если эта вера поддерживается лишь сугубо ритуальным образом, она не будет представлять собой потенциальный источник влияния и служить средством сдерживания тех, кто принимает решения. [...]
До сих пор мы рассматривали вопрос о путях уравновешивания активности и пассивности, присущих отдельным гражданам. Но такое равновесие поддерживается не только имеющимся у индивидов набором позиций, но и распределением позиций между различными типами участников политического процесса, действующих в системе: одни индивиды верят в свою компетентность, другие — нет; некоторые активны, некоторые пассивны. Такой разброс в представлениях и степени активности индивидов также способствует укреплению баланса между властью и ответственностью. Это можно увидеть, если проанализировать описанный выше механизм становления равновесия: какой-то вопрос приобретает остро¬
608


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
ту; активность возрастает; благодаря ответу правительства, снижающему остроту вопроса, баланс восстанавливается. Одна из причин, почему усиление важности какого-то вопроса и ответный взлет политической активности не приводят к перенапряжению политической системы, заключается в том, что значимость того или иного вопроса редко когда возрастает для всех граждан одновременно. Скорее, ситуация выглядит следующим образом: отдельные группы демонстрируют взлет политической активности, в то время как остальные граждане остаются инертными. Поэтому объем гражданской активности в каждом конкретном месте и в каждый конкретный момент оказывается не настолько велик, чтобы повлечь за собой перенапряжение системы.
Все сказанное выше основано на данных о позициях обычных граждан. Однако, чтобы механизм, существование которого мы постулировали, мог работать, позиции неэлит должны дополняться позициями элит. Принимающим решения необходимо верить в демократический миф — в то, что обычные граждане должны участвовать в политике, и в то, что они на деле обладают влиянием. Если принимающий решения придерживается такого взгляда на роль обычного гражданина, его собственные решения способствуют поддерживанию баланса между правительственной властью и ответственностью. С другой стороны, принимающий решения волен действовать так, как ему представляется наилучшим, поскольку обычный гражданин не барабанит в его дверь с требованиями каких-то действий. Он огражден инертностью обычного человека. Но если принимающий решения разделяет веру в потенциальную влиятельность обычного человека, его свобода действий ограничена тем, что он предполагает: если не действовать в соответствии с желаниями граждан, в его дверь начнут барабанить. Более того, если официальное лицо разделяет точку зрения, что обычный человек должен участвовать в принятии решений, его заставляет действовать ответственно и вера в то, что подобное влияние граждан законно и оправданно. И хотя из наших данных это и не следует, есть основания предположить, что политические элиты разделяют политическую структуру неэлит; что в обществе, где существует гражданская культура, они, как и неэлиты, придерживаются связанных с ней позиций. В конечном счете элиты составляют часть той же самой политической системы и во многом прошли тот же самый процесс политической социализации, что и неэлиты. И анализ показывает, что политические и общественные лидеры, равно как и имеющие высокий статус граждане,
20 Заказ № 3534
609


АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ
более склонны принимать демократические нормы, чем те, чей статус ниже.
Исследование позиций элит наводит на мысль о существовании еще одного механизма, позволяющего укреплять ответственность в условиях, когда активность и включенность обычного гражданина остается низкой. Влияние гражданина не всегда и даже не в большинстве случаев является именно тем стимулом, за которым следует ответ (гражданин или группа граждан выдвигают требование — правительственная элита предпринимает действия, чтобы удовлетворить его). Здесь, скорее, действует хорошо известный закон «ожидаемых реакций». Значительная часть гражданского влияния на правительственные элиты осуществляется без активных действий и даже без осознанного стремления граждан. Элиты могут предвидеть возможные требования и действия, в соответствии с этим принимать ответные меры. Элиты действуют ответственно не потому, что граждане активно выдвигают свои требования, а для того, чтобы удержать их от активности.
Таким образом, в рамках гражданской культуры индивид не обязательно бывает рациональным, активным гражданином. Тип его активности — более смешанный и смягченный. Это позволяет индивиду совмещать определенную долю компетентности, включенности и активности с пассивностью и невключенностью. Более того, его взаимоотношения с правительством не являются чисто рациональными, поскольку они включают в себя приверженность — как его, так и принимающих решения — тому, что мы назвали демократическим мифом о компетентности гражданина. А существование такого мифа влечет за собой важные последствия. Во-первых, это не чистый миф: вера в потенциальную влиятельность обычного человека имеет под собой известные основания и указывает на реальный поведенческий потенциал. И вне зависимости от того, соответствует ли этот миф действительности или нет, в него верят.
Печатается по: Алмонд Г. А., Верба С. Гражданская культура и стабильная демократия// Политические исследования. 1992. № 4.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Almond G., Verba S. The Civic Culture. Boston — Toronto, 1965; Almond G. Comparative Politics: a Development appreach. Little,
1963; Idem. Political Theory and Political Science//American Political Science Review, 1966.


Даль Роберт Алан
(род. в 1915 г.) — видный представитель американской политической мысли, один из классиков современной политологии. Мировое признание принесли Далю его работы, «Введение в теорию демократии» (1956), «Политическая оппозиция в западных демократиях» (1966), «Дилеммы плюралистической демократии» (1982) и др. В них рассматриваются фундаментальные для политической философии вопросы: сущность и особенности политики, управления, процесса принятия решений, соотношение свободы и равенства, условия трансформации политических систем, права оппозиции в демократическом обществе. Всеобщий интерес вызвала разработанная ученым в середине 50-х годов концепция полиархии, интерпретируемой как действительность, отличная от демократического идеала, но все же предоставляющая гражданам возможность политического участия, а группам и лидерам — возможность открытого соперничества в борьбе за власть. Широко известна и разработанная Далем методология политического анализа («Современный политический анализ») (1964). Она включает определение проблематики исследования: власть, авторитет, влияние, управление, классификацию его методов — по положению в официальной иерархии, по суждениям очевидцев, по реальной политической роли, по активности участия в принятии решений. Им предложены оригинальные критерии для типологизации политических систем, определения степени вовлеченности граждан в управление ими, проанализированы факторы участия и неучастия людей в политике. Многие годы Даль являлся президентом Американской ассоциации политической науки.^Ныне он заслуженный профессор политологии Йельского университета. (Текст подобран Е. Г. Морозовой.)
20*
611


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
ПОЛИАРХИЯ, ПЛЮРАЛИЗМ И ПРОСТРАНСТВО'
Последствия исторических сдвигов, связанных с изменением пространства
Сдвиг в местоположении демократии от небольших городов-государств к крупным и даже гигантским нациям- государствам привел к важным последствиям как практического, так и теоретического характера, хотя это отнюдь не означает, что теория находилась в ладах с практикой. К концу восемнадцатого столетия изучение города-государства, который более двух тысячелетий рассматривался как естественное и даже исключительно благоприятное устройство для демократического порядка — взгляд, все еще отстаивавшийся Руссо в «Общественном договоре» (1762),— оказалось почти повсеместно вытесненным изучением наций-государств, а демократические усилия, идеи и идеология должны были сместить свой центр тяжести в сторону проблемы демократизации управления нацией-государством. Последствия этого сдвига, однако, не были учтены в полной мере. Я бы хотел обозначить семь таких важных последствий.
1. Представительство. В силу практической неосуществимости сбора всех граждан или хотя бы их значительной части представительство, которое Руссо предал анафеме в «Общественном договоре», сделалось неизбежным следствием расширения пространства политической системы.
2. Расширение пространства. Как только решение о представительстве было принято, барьеры относительно демократического союза, установленные собранием города- государства, были уничтожены и представительная демократия могла расширять пространство своего функционирования без каких-либо пределов.
3. Пределы участия. Как прямое следствие выросшего размера некоторые формы политического участия с необходимостью оказались более ограниченными. Так же как существенная часть граждан в нациях-государствах не могла обсуждать политические дела прямо друг с другом, так и в дискуссии со своими представителями мог быть вовлечен лишь сравнительно небольшой процент граждан. Даже если пространственные барьеры, являющиеся помехой в коммуникации, в принципе могли быть устранены электронными средствами, пределы, установленные временем, оказались
612


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
достаточно жесткими. Вы можете легко убедиться в наличии этих пределов, произведя простой арифметический подсчет. Сосчитайте, сколько времени займет реализация тех политических мер, которые можно считать наиболее эффективными для осуществления процесса участия.
4. Разнообразие. Хотя взаимосвязи пространства и разнообразия трудноуловимы, несомненно, что, по мере того как политический союз увеличивается в размерах, его обитатели будут демонстрировать все большее разнообразие в том, что касается политической жизни: местное и региональное, этническое, расовое, религиозное, идеологическое, профессиональное и т. д. Относительно гомогенное население граждан, объединенных общностью города, языка, расы, истории, мифа и религии, которое было столь типичной частью классического, полисного взгляда на демократию, сейчас сделалось невозможным по всем практическим параметрам.
5. Конфликт. Следовательно, политические расслоения становятся неизбежными, а политический конфликт превращается в неотъемлемый аспект политической жизни. И политическая мысль, и практика склоняются к восприятию конфликта как нормальной, а не отклоняющейся характеристики политики. По сравнению с классическим взглядом, согласно которому относительно гомогенный орган в основном разделяет одни и те же установки и действует в соответствии с ними, значительно труднее достигнуть общих установок в том случае, если требуется объединить гетерогенные ценности, возникшие в сообществе различных граждан с разнообразными расслоениями и конфликтами. Выдающийся символ изменения — Джеймс Мэдисон2, который в американском конституционном собрании в 1787 г. и позднее в своей защите в «Федералисте» занял позицию, встретившую в то время упреки антифедералистов в абсурдности и незаконности попыток создать демократическую республику в таком необъятном пространстве, как Соединенные Штаты. В блестящей полемике Мэдисон заключил, что поскольку конфликты интересов коренятся в природе человека и общества, а проявление этих конфликтов не может быть подавлено без подавления свободы, то наилучший способ предотвратить раздоры — расширить пространство. В соответствии с этим явно противоречащим традиции взглядом преимущество республиканского правления в масштабе нации-государства состоит в том, что здесь политические конфликты гораздо реже склонны выливаться в острую гражданскую борьбу, чем в городе-государстве.
613


ДАЛЬ РОБЕЕТ АЛАН
Шестым и седьмым последствиями сдвигов, связанных с изменениями в пространстве и местоположении демократии от города-государства к нации-государству, от демократии малого пространства к крупномасштабной демократии, были полиархия и организационный плюрализм, к рассмотрению которых я теперь обращаюсь.
[...] Истоки термина. Поскольку термин «полиархия» не имеет изначально определенного значения и я сам имею некоторые сомнения, введя его в оборот, позвольте мне сказать несколько слов о его происхождении. Насколько мне известно, этот термин был впервые введен в современную политическую науку Линдбломом3 и мною в книге «Политика, экономика и благосостояние» в 1953 г., где мы рассмотрели его как процесс.
Рассмотрение полиархии как процесса было данью теоретической ориентации книги, подзаголовок которой звучал так: «Планирование и политико-экономические системы в базисных социальных процессах». В четвертой части мы описали «четыре основополагающих социально-политических процесса»: призовая система, или контроль за лидерами и со стороны лидеров; иерархия, или контроль со стороны лидеров; полиархия, или контроль за лидерами, и сделка, или контроль среди лидеров, т. е. лидерами друг друга. Мы считали, что в некоторых обществах демократические цели все еще размыты и очень приблизительны в том смысле, что нелидеры осуществляют относительно сильный контроль за лидерами. Систему социальных процессов, которые делают это возможным, мы назвали полиархией.
Нас интересовало различие между двумя иногда смешивающимися употреблениями термина «демократия»: один — для описания цели или идеала, возможно даже недостижимого в реальности, другой — для описания отличительных характеристик действующих политических систем, называемых в современном мире демократическими или демократиями. Согласно авторитетному английскому оксфордскому словарю, в котором раздел по букве «П» был написан в 1909 г., полиархия есть «управление государством или городом многими в противоположность монархии». Слово вышло из употребления, но нам оно показалось вполне отвечающим нашим потребностям.
Мы также установили шесть критериев, которые пригодны для выявления «операциональной значимости» выражения «высокая степень контроля». Первый, например, звучал следующим образом: подавляющее большинство взрослых имеют возможность отдать свои голоса на выборах вне
614


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
зависимости от их достоинств и недостатков, способных повлиять либо на акт голосования, либо на выбор среди различных кандидатов. Хотя шесть критериев в том виде, как мы их здесь сформулировали, в чем-то изменились в дальнейших статьях (например, их стало семь), все же в целом они сохранили свое значение. Позднее, однако, я пришел к убеждению, что рассматривать полиархию как процесс менее плодотворно, чем направленность институтов.
[...] Подобно демократии, полиархия может быть рассмотрена с нескольких различающихся точек зрения.
Как тип режима. Прежде всего полиархия может быть рассмотрена как специфический вид режима для управления современным государством — режима с характеристиками, которые определенно отличают его от всех других режимов, существовавших до XIX в., а также от большинства современных режимов, установившихся в нациях-государствах.
Это отличие возникает в результате совмещения двух характеристик: относительно высокой терпимости к оппозиции — к тем, кто противостоит действиям правительства, и относительно широких возможностей участвовать во влиянии на поведение правительства и даже в смещении мирным путем различных официальных лиц. Более определенно полиархии можно отличать от других режимов благодаря наличию и реальному функционированию семи институтов. К этим институтам я отношу следующие: широко распространившееся сегодня близкое к универсальному избирательное право; право участвовать в общественных делах; справедливо организованные выборы, в которых исключено всякое насилие или принуждение; надежная защита свободы выражать свое мнение, включая критику правительства, режима, общества, господствующей идеологии и т. д.; существование альтернативных и часто конкурирующих между собой источников информации и убеждений, выведенных из- под правительственного контроля; высокая степень свободы в создании относительно автономных и самых разнообразных организаций, включая, что особенно важно, оппозиционные политические партии; и относительно высокая зависимость правительства от избирателей и результатов выборов.
Как продукт демократизации наций-государств. Полиархия также может быть осмыслена исторически, или в развитии, как ряд определенных институтов, претерпевших значительную эволюцию, в том числе под влиянием усилий демократизировать и либерализировать политические институты наций-государств. С этой точки зрения полиархия есть уникальный исторически обусловленный комплекс только
615


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
что перечисленных мною институтов, возникших в первую очередь в результате предпринимавшихся в XVIII в. попыток адаптировать демократические идеи и имевшийся опыт к большим масштабам современных наций-государств. Этот исторически сложившийся комплекс политических институтов по традиции именуют демократическим. Элементы этого комплекса пришли на смену тем свободным политическим институтам, которые существовали в различающихся между собой демократических или республиканских городах-государствах. В демократических Афинах, например, верховная власть принадлежала собранию граждан, так как здесь были неизвестны организованные политические партии и многие другие автономные заинтересованные организации, общепринятые в полиархиях. Подозреваю поэтому, что афинский демократ был бы шокирован политическими институтами полиархии и скорее всего отверг бы всякую возможность называть их демократическими.
Как необходимость демократического процесса. Полиархия может быть понята как направленность политических институтов, необходимая для того, чтобы удовлетворительно обеспечить соответствие демократическому процессу, когда цель реализуется в большом территориальном пространстве, в масштабе нации-государства. Рассмотренные с этой точки зрения, наши демократические предшественники были не столь уж глупы — они знали, что делали, стремясь к реализации всеобщего избирательного права, прав на участие в делах общественности, свободных и справедливых выборах, прав на создание политических партий, ответственности исполнителей перед парламентом или электоратом и т. д.
Однако сказать, что полиархические институты необходимы для осуществления демократического процесса в большом пространстве, еще не означает сказать, что они достаточны, и я полагаю, что мало кто из нас действительно так считает.
Как система проверки компетенции. Далее, полиархия может быть понята как система политического контроля, в которой в соответствии с обозначенной нами направленностью институтов высшие официальные лица в управлении государством сталкиваются с перспективой быть смещенными в результате народных выборов. Поэтому они вынуждены варьировать свое поведение, если хотят одержать победу в конкурентной борьбе с другими кандидатами, партиями и группами. С этой точки зрения наиболее явная характеристика полиархии — открытое соревнование между политическими элитами за должность. Такая конкуренция помогает
616


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
сформировать скорее состояние взаимовлияния элит и масс, чем состояние одностороннего господства элит, которое, как уже вывел Михельс, возникает В результате действия железного закона олигархии.
Как система прав. Наконец, полиархия может быть интерпретирована как система прав, в которой обычные права гарантированы и защищены институционально. Каждый из семи институтов обеспечивает соблюдение определенных прав, что оправдывает его существование и функционирование. Так, например, обстоит дело с всеобщим избирательным правом или свободой волеизъявления. Для институционализации свободы слова граждане должны владеть закрепленным в законодательном порядке правом свободно высказываться по политическим вопросам, а в обязательства официальных лиц государства должна входить поддержка этого требования вплоть до наказания нарушителей, если таковое потребуется. Очевидно также, что, для того чтобы институт существовал, право не может быть лишь абстрактным или теоретическим, подобно большинству прав в советской Конституции. Право должно быть закреплено не только законодательно, но и в судебном порядке. Несмотря на все сложности, должен быть создан и орган закрепления прав, в отсутствие этого действительного закрепления прав институт не может быть признан реально существующим.
Для тех, кто убежден в желательности полиархии, политические права могут быть оценены по достоинству уже потому, что они необходимы для функционирования институтов полиархии. Но право, взаимосвязанное с полиархией, следует оценивать как явление, идею, необходимую для осуществления свободы и равенства демократического процесса. Например, если право на организацию оппозиционной правительству политической партии может быть оценено как необходимое для функционирования полиархии, то право на свободу волеизъявления следует оценивать и как само по себе ценное или необходимое для осуществления личной свободы.
Нет сомнений, полиархия может быть интерпретирована еще и многими другими способами. Марксист, например, может объяснить ее просто как «буржуазную демократию». Но мысль, которую я хотел бы здесь подчеркнуть, состоит в том, что описанные пять способов интерпретации не исключают один другого. Напротив, они взаимно дополняют друг друга. Они лишь подчеркивают различные аспекты или последствия функционирования тех институтов, которые отличают полиархические режимы от неполиархических.
617


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
[...] Истоки. Подобно полиархии, термин «плюрализм», используемый в наши дни, является неологизмом в политической науке. Интересно принять во внимание определение, данное этому термину английским оксфордским словарем. Статья о плюрализме, содержащаяся в седьмом томе, была впервые опубликована в 1907 г. Плюрализм, извлекаем мы из авторитетного источника, означает «Способ плюрального существования; условие или факт плюрального существования.
1а. Церковн. Система, или практика, более чем одного прихода, осуществляемая в одно и то же время одним человеком. Ь. Совмещение двух или более должностей любого вида в одно и то же время. [...]
2. 	Философ. Теория, или система мышления, которая признает более чем один конечный принцип: противостоит монизму. В таком случае плюралист:
1. 	Церковн. Тот, кто посещает два или более приходов в одно и то же время [...] В более широком смысле тот, кто соединяет, совмещает две или более должности, профессии или условия. [...] 2. (Философ.) Тот, кто придерживается теории плюрализма».
Церковное использование термина довольно-таки старое — ранняя ссылка относится к 1362 г. Но в XIX веке вновь возникает спор о правомерности плюрализма в американской церкви. Вспоминаю, что существо этого спора воспроизводится в одной из новелл Троллопа4, по-моему, в «Барчестерских башнях».
Что любопытно, так это отсутствие каких-либо ссылок на значение или значения, вкладываемые в термин «плюрализм» современными политологами, а в последнее десятилетие и журналистами, политиками, идеологами. Объяснение этому простое: определение в оксфордском словаре появилось примерно за десятилетие до предпринятых Ласки атак на государственный суверенитет, в которых он эксплицитно охарактеризовал плюрализм как альтернативу доминирующему монистическому взгляду. В своих нападках на монизм и предпочтениях, отданных плюралистической интерпретации государства, Ласки конечно же не был вполне оригинален. Подобные нападки имели своих предшественников, например, в лице французского юриста Леона Дюгуа, на труды которого Ласки опирался. Не меньшее значение имели для Ласки труды его соотечественников Д. Н. Фиггиса и Ф. У. Мейтленд, а также вышедшие до их появления работы немецкого юриста Отто Гьерке. Плюралистические идеи о государстве и обществе выдвигались и гильдейскими со¬
618


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
циалистами5. Хотя идея гильдейского социализма была сформулирована А. Д. Пенти уже в 1906 г., по-видимому, наибольшее распространение получили именно взгляды Дж. Гобсона и особенно Г. Д. Коула, работавших примерно в одно время с Ласки. Плюралистические интерпретации государства и общества были достаточно влиятельны в начале 20-х годов, причем не только в Великобритании, но и в Соединенных Штатах, где некоторые известные американские политологи детально исследовали их на страницах профессиональных журналов. Десятилетие внимания к плюрализму сменилось, однако, угасанием к нему интереса по обеим сторонам Атлантики. Тем не менее сам термин и связанные с ним основные идеи сохранили свою значимость. Он был уже весьма распространенным в то время, когда мы с Линд- бломом работали над книгой «Политика, экономика и благосостояние» (с 1950 по 1952 г.). Нам были близки как британские и европейские идеи о плюрализме, так и сам этот термин, и мы использовали его для объяснения того, что подразумеваем под полиархией. Полиархия означает значительную степень социального плюрализма, или разнообразие социальных организаций, сочетающееся со значительной степенью их автономии в отношении друг друга.
Позднее, однако, концепция получила самостоятельную жизнь. «Плюралистическая теория» сделалась вместилищем потока странных идей. При внимательном рассмотрении «теории» становилось ясно, что она содержит в себе также и враждебно-критические интерпретации и в целом ряде случаев представляет собой причудливую смесь весьма сомнительных и вполне разумных суждений. Результатом часто оказывалась «теория», которую могли найти убедительной лишь некомпетентные политические теоретики.
И все же концепция, развитая в русле работы «Политика, экономика и благосостояние», сохраняет немалое значение. Какие бы термины мы ни предпочитали, возникновение подобной концепции необходимо для описания стран, управляемых полиархическими режимами, а следовательно, и для уяснения одного из важных изменений в пространстве, происшедших при эволюции города-государства в нацию-государство.
Изменения в перспективе. Подобно тому как развитие полиархии означало новый способ осмысления демократических институтов, так и постепенное восприятие плюрализма как органичного, необходимого и даже желательного аспекта демократии означает радикальный разрыв с классическими о ней представлениями. Наряду с господствовавшей около
619


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
двух тысячелетий назад установкой, согласно которой наилучшее для демократии пространство — маленький и компактный союз типа города-государства, превалировало убеждение, что гражданский орган в своей основе должен быть гомогенным — в расовом, этническом, религиозном, языковом отношении, в статусе, уровне благосостояния и познаний. Естественно, что без определенной функциональной специализации обойтись было бы трудно. Однако предположение, что граждане могут поклоняться различным богам или говорить на разных языках, сохранять различную этническую принадлежность или же заметно отличаться в каком- нибудь другом отношении, — предположение, означавшее конституирование разнообразия конфликтующих между собой интересов, было бы воспринято как ересь. В дальнейшем, отстаивая идеалы общего блага и стремясь таким образом избежать каких-либо разногласий, могущих побудить граждан к преобразованию общих интересов, в практике и убеждениях республиканских городов-государств и демократий продолжала существовать скорее неприязнь, чем симпатия к любой возможности группы граждан достичь своих специфических интересов в организованной ими политической ассоциации. Конечно, как признавал еще Аристотель и как столетия спустя было обосновано в концепции vivere civile6, выдвинутой итальянскими гуманистами, граждане должны быть членами различных ассоциаций со своими специфическими целями, как, например, семейных или экономических, вроде гильдий. Но частные цели этих ассоциаций способны вступать в конфликт с целями других или же общим благом, в то время как желательным в данном случае было бы взаимосогласование частного и общего интересов. С этой точки зрения единственной сугубо политической ассоциацией, воплощавшей в себе интересы общего блага, выступал в античности сам город. Конечно, реальная жизнь не всегда соответствует идеалу. На практике фракции нередко вели себя буйно и деструктивно, особенно в итальянских городах- государствах. И все же идея, согласно которой граждане могут должным образом организовываться, используя конкурирующие между собой ассоциации (которые мы называем политическими партиями), была в то время совершенно неуместной.
Легитимизация организационного плюрализма. В результате сдвига в масштабе, сопровождающего эволюцию от города-государства к нации-государству, организационный плюрализм не только сделался неизбежным, но и получил легитимность как в социально-экономической, так и в поли¬
620


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
тической жизни. Этот сдвиг прослеживается в глубоких различиях между взглядами Руссо и Токвиля. Руссо, следуя здесь более древней традиции, находит ассоциации более или менее неизбежными, но в то же время угрожающими и даже опасными. В замечательном пассаже в «Политической экономии» он писал: «Все политические сообщества состоят из меньших сообществ различных типов, каждое из которых обладает своими интересами и максимами. Но эти сообщества, которые реально осязаемы, так как выступают для индивидов в качестве внешних, авторизованных, не являются единственными реально существующими в государстве. У объединенных в группы индивидов могут быть и их собственные постоянные или временные интересы. Влияние этих специфических инт ересов не менее реально для бытия, а их взаимоотношения являются столь же существенными для познания. Это ассоциации, которые разнообразными путями модифицируют наличие общественной воли влиянием свой собственной. Воля этих особых сообществ всегда двояка: для членов ассоциации — это общая воля; для большего сообщества — это частная воля, которая очень часто рассматривается как правильная в первом случае и ошибочная в последнем. [...] Такой взгляд может быть выгодным для малого сообщества и пагубным для большого».
Токвиль, который был хорошо знаком со взглядами Руссо, занял прямо противоположную позицию. Хотя он вовсе не пренебрегал опасностями, исходящими от частной ассоциации, в осмыслении демократии в масштабе Соединенных Штатов Токвиль рассуждал иначе. Широта Соединенных Штатов уже тогда пугала Женеву, находившуюся под значительным влиянием мысли Руссо и опасавшуюся возникновения тирании большинства, которая, как он убеждал, была вполне возможна в ситуации равенства на американский манер. Однако Токвиль заключил, что «в настоящее время свобода ассоциаций сделалась необходимой гарантией против тирании большинства. [...] Не существует других стран, в которых ассоциации были бы более необходимы для предотвращения деспотизма отдельной или судебной власти правителя, кроме тех, что организованы демократически».
Несколько лет спустя во втором томе «Демократии в Соединенных Штатах» Токвиль вернулся к теме ассоциаций, дополнив на этот раз свой анализ рассмотрением гражданской ассоциации, взятой в качестве политической: «Если люди должны остаться цивилизованными или стать таковыми, то искусство жить вместе должно возрасти и усовершенствоваться в тех же масштабах, в которых растет равенство их условий».
621


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
Плюрализм и полиархия. Монистический взгляд вроде того, что был характерен для Руссо в его «Общественном договоре», вполне уместен в отношении демократии в небольшом масштабе города-государства с преимущественно торговой или сельскохозяйственной экономикой. Наличие внутри небольшой по масштабу демократической ассоциации других ассоциаций, которые соперничают между собой в лояльности и поддержке сообщества, а значит, ослабляют его социальные связи и консенсус, стимулирует конфликт, что может быть не очень желательно, и его следует избегать, насколько это возможно. Однако может случиться и так, что где-нибудь будут предприняты усилия по реализации демократической идеи в масштабе нации-государства и окажутся задействованными институты полиархии. Тогда получают свое развитие и относительно независимые ассоциации и организации большей численности и разнообразия. Следуя Токвилю, мы будем рассматривать их и как политические, и как гражданские, имея в виду, что их различие далеко от противопоставления, так как гражданская ассоциация, как мы знаем, может играть и политическую роль.
Конечно, не существует исторического примера, когда бы полиархия и организационный плюрализм не сосуществовали друг с другом. Однако в то время как организационный плюрализм может и не быть достаточным условием для полиархии, институты полиархии являются самодостаточными для обеспечения того, чтобы организации и ассоциации значительной независимости, разнообразия и численности играли важную роль в политической жизни страны. Преимущества организованной кооперации делают организации желательными. Действительно, существование относительно автономных политических организаций необходимо для практики крупномасштабной демократии. Наконец, права, необходимые для существования полиархии, делают независимые организации возможными с точки зрения закона. То, что они желательны и возможны, делает их существование неизбежным. Это вынуждает к укреплению даже первых слабых еще ростков свободы, возникающих для независимых организаций с ослаблением контроля авторитарного режима; свидетельства тому — Италия, Австрия, Германия и Япония в конце второй мировой войны, Чехословакия в 1968 г., Польша во время подъема «Солидарности», Аргентина после Фолклендов. Независимые организации могут быть подавлены только с подавлением самих институтов полиархии. Как не случайно, что плюрализм и полиархия следуют рука об руку, так не случайно и то, что среди первых действий,
622


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
предпринятых с целью увеличения авторитарными лидерами объема свой власти, выступает подавление ими автономных политических организаций. Свидетельства тому — Чили и Уругвай в 1973 г.
Однако, несмотря на эту тесную связь, отношения между полиархией и плюрализмом не являются простыми по крайней мере по двум причинам. Во-первых, было бы глубоким заблуждением полагать, что организационная жизнь сходна во всех демократических странах. Организационный плюрализм — важная характеристика политической жизни как в Норвегии, так и, например, в Соединенных Штатах, но специфическая модель устройства организаций в Норвегии существенно отличается от Соединенных Штатов, и последствия этого для политической жизни имеют различный характер. Стоит взглянуть на политические системы и профсоюзы в двух странах, чтобы увидеть, насколько они разнятся и к каким различным последствиям ведут эти отличия. Очевидно, что даже политические системы европейских стран весьма разнообразны.
Эти различия в морфологии организационной жизни связаны со вторым фактором, усложняющим отношения между плюрализмом и полиархией. Если плюрализм в системе полиархии необходим, неизбежен и желателен, он может кроме этого оказывать и нежелательные воздействия. Если, например, одни интересы могут быть аккумулированы в организации с их ресурсами, а другие нет, то такой образец будет способствовать поддержанию неравенства среди граждан и некоторые из видов этого неравенства могут быть несправедливы. Или примем во внимание то, что так беспокоило Руссо. Ассоциации могут достигать большего, чем просто защиты или артикуляции интересов своих членов. Они способны также заострять и преувеличивать частные аспекты групповых интересов как противостоящие другим, возможно отмеченным большей привлекательностью и лояльностью интересам и в этом смысле помогать формированию и укреплению деформированного гражданского сознания. Когда организационный плюрализм ведет к подобным последствиям, это может исказить существо имеющихся в обществе проблем и сконцентрироваться на политическом процессе скорее в направлении, обещающем видимые краткосрочные выгоды небольшому меньшинству хорошо организованных граждан, чем в направлении, обеспечивающем значимые долгосрочные выгоды для большого числа неорганизованных граждан.
Все это позволяет относительно автономным организациям или в более общей формулировке коалициям
623


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
организаций концентрироваться на тех функциях, которые в сущности являются публичными. Поэтому, как бы это ни было неприятно для защитников монистической демократии вроде Руссо, следует создавать гарантии против такой концентрации. В противном случае это наделяет возможностями, которые могут вызвать беспокойство даже у тех, кто убежден во внутренней взаимосвязанности организационного плюрализма и крупномасштабной демократии. Одна из таких возможностей связана с тем, что контроль над некоторыми важными общественными делами переносится в организации, которые, реализуя решения практически, выведены из-под контроля демоса и его представителей в парламенте и правительстве. В дальнейшем этот перенос контроля превращается в нечто значительно большее, чем обычное делегирование власти демосом в организацию, делегирование столь же формальное, как и в том случае, когда решения делегируются парламентом в бюрократический орган управления. Если же на практике демос не в состоянии реализовать адекватный контроль, тогда происходящее по существу перестает быть делегированием и превращается в отчуждение авторитета.
Подобное действительно может происходить во многих структурах, учитывая хотя бы многочисленные попытки недавних лет понять эмпирические и нормативные аспекты того, что называли по-разному: корпоратизмом, демократическим корпоратизмом, корпоративным плюрализмом и т. д. Около двадцати лет назад С. Роккан7 опубликовал очерк о Норвегии, главная мысль которого может быть суммирована его же собственными словами: «Множественная демократия и корпоративный плюрализм: голоса подсчитываются, но решают ресурсы». Кабинет, писал он, «находится на вершине электоральной иерархии, но он лишь один из четырех корпоративных союзов, заключающих между собой соглашение». Тремя другими, которые он имел в виду, были, конечно, труд, бизнес и фермеры. Он продолжал далее: «Кабинет, безусловно, должен взять на себя роль посредника между конфликтующими интересами в национальном сообществе. Наконец, в делах внешней политики он может лишь изредка, если вообще может, навязывать свою волю на основании обладания одной только электоральной властью, скорее же должен модифицировать свою политику в ходе комплексных консультаций и переговоров с главными заинтересованными организациями».
Системы, комбинирующие множественную демократию с корпоративным плюрализмом, обладают значитель¬
624


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
ными преимуществами, по-моему не поддающимися определению; эти системы, кроме того, поднимают крайне сложные проблемы для демократической теории и функционирования институтов, которые пока также не разрешены. Это утверждение нетрудно обосновать. Корпоративный плюрализм, хотя бы того типа, который Роккан описал на примере Норвегии, существует на прагматическом, утилитарном основании. Однако в той мере, в какой это позволяет контролировать важные и могущие быть отчужденными общественные функции, такой корпоратизм склонен к попранию демократических принципов. Возможно, что наше понимание демократии должно быть как-то адаптировано к существующей практике, но в настоящий момент, думается, не может быть найдено никакой удовлетворительной теоретической формулировки, которая обеспечивала бы корпоратизм демократической легитимностью.
Корпоратизм в скандинавском варианте есть скорее постановка проблемы, чем ее решение. Скажем, Соединенным Штатам скорее недостает тех централизованных, национального масштаба организаций — профсоюзов, бизнеса и фермеров, которые делают возможной структуру демократического корпоратизма в Швеции, Норвегии, Нидерландах и Австрии. Здесь проблема обнаруживает себя в самых различных формах, например в известных «железных треугольниках», включающих в себя комитеты Конгресса, его бюрократию и заинтересованные организации, оказывающие значительное влияние на принятие решений. Национальное соглашение, которое возникает в корпоративных системах, ведет к более драматичным последствиям, но стабильная работа «железных треугольников» способна оказать важное долгосрочное воздействие и вполне примирима с публичной позицией.
[...] Таким образом, сдвиг, расширивший пространство демократии от города-государства к нации-государству, одновременно заменил монистическую демократию плюралистической. Трансформация практики и институтов, связанная с огромными переменами в масштабе, — событие драматическое и имеющее далеко идущие последствия. Изменилась сама демократическая теория. Общественный договор, предназначенный для государства и общества в определенном и теперь уже безвозвратно изменившемся пространстве, сделался невозможным. В этом смысле данное событие произвело подлинно революционизирующее воздействие. Спустя семьдесят лет8 Токвиль выдвинул идею, согласно которой подходящим для демократии местом в современном мире
625


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
являются именно большие нации-государства, а не малые города-государства. Другое же поколение, последовавшее за Дж. Ст. Миллем, не только взяло эту идею на вооружение, но и сделало ее основополагающей в своих размышлениях.
Следовательно, демократическая теория, первоначально сформулированная как осмысление политической и общественной системы небольшого масштаба, несомненно, нуждается в поправках на реальность крупномасштабной демократии. Монистические положения классически-демокра- тических убеждений сталкиваются с плюралистической действительностью широкомасштабной демократии, и в результате теория часто оказывается неадекватной как с описательной, так и нормативной точек зрения.
Для того чтобы лучше осмыслить связи, имеющиеся между полиархией и плюрализмом, возможно, следует предложить и шестую интерпретацию полиархии вдобавок к пяти уже имеющимся. Полиархию можно рассматривать и как вид режима, приспособленного для управления нациями-государствами, в которых власть и авторитет над общественными делами распределены среди плюралистического множества организаций и ассоциаций, которые достаточно автономны не только в отношении друг к другу, но и во многих случаях в отношении к управленческой деятельности государства. Эти относительно автономные союзы включают в себя не только организации, которые являются легально, иногда конституционно объектами управления государства, но и те организации, которые легально являются, используя термин, который может показаться здесь совершенно неуместным, «частными». Это означает, что легально и в значительной степени реально они независимы от государства во всем или по крайней мере в главном.
Полиархия отлична от классически-монистической демократии и в другом отношении — выдающейся ролью, властью и легитимностью автономных организаций в политической жизни общества и решении общественных дел. Полиархия также отличается от авторитарных режимов в двух следующих пунктах: 1) институтами полиархии, которыми, по определению, ни один авторитарный режим полностью не обладает и которые обеспечивают значительно больший простор демократическому процессу, чем может обеспечить любой авторитарный режим, отторгающий более или менее важные институты, необходимые (если не достаточные) для широкомасштабной демократии; 2) масштабом организационного плюрализма, который ясно отличает полиархию от монистических авторитарных режимов, т. е. тоталитарных
626


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
систем, с одной стороны, и, с другой стороны, от авторитарных режимов ограниченного плюрализма, используя выражение Джоана Линца, тех, где не существует, например, плюральности относительно автономных политических партий.
По сравнению с идеалом монистической демократии, доминировавшим со времен классических Афин до Руссо, власть и авторитет организационных субсистем-субправительств, как их иногда называли, значительно менее существенны с демократической точки зрения. Парадоксально, однако,— а может быть, и не столь уж парадоксально,-что в нашем мире теория и практика монизма лучше всего представлены в авторитарных режимах. Если наиболее очевидной альтернативой полиархии в современном мире выступает не демократия города-государства, а авторитарный режим, то с точки зрения перспектив демократии несовершенные системы полиархии и плюрализма начинают выглядеть как значительно более привлекательные. Так как если в сравнении с идеальной монистической демократией субсистемы полиархии и плюрализма часто и выглядят как слишком громоздкие, неприспособленные, то в сравнении с монизмом или ограниченным плюрализмом авторитарных режимов дело обстоит иначе. Авторитарные режимы оказываются ограниченными в своей власти благодаря наличию и легитимности, во-первых, институтов полиархии, а во- вторых, системы соответствующих этим институтам прав.
Таким образом, то, что власть и авторитет организации ограниченны, есть по крайней мере одна из причин, объясняющих, почему достаточно мощным организациям позволено обладать той степенью автономии, какой они обладают. Вторая причина заключается в том, что, как мы убедились, эти организации необходимы для демократии значительных масштабов. Кроме того, сегодня уже обще- признаны убеждения ранних легальных плюралистов от Гьерка до Ласки и Коула: относительная автономность необходима для нормальной жизни и подобающего социально- политического порядка, без нее и не может быть самого их существования. Поэтому их наличие столь же обоснованно, морально и практично, сколь обоснованно и наличие самого государства. Далее, сложная система принятия решений по общественным вопросам, в которой они участвуют, часто рассматривается как более предпочтительная в чисто утилитарном смысле, по крайней мере если сравнивать ее с любой другой возникающей альтернативой. Существует, однако, и еще одна, последняя причина — любому
627


ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН
правительству в условиях полиархии очень сложно покуситься как на автономию многих важных организаций, так и на их авторитетное участие в принятии решений.
Тем не менее я не убежден, что мы уже нашли удовлетворительный путь снятия напряженности между плюрализмом и демократией, который имеется сегодня в теории и на практике. Аномалия демократического плюрализма, на которую провидчески указал Ст. Роккан около двадцати лет назад, до сих пор не устранена: подсчитываются голоса избирателей, но решают часто все же организационные ресурсы.
Печатается по: Даль Р. Полиархия, плюрализм и пространство // Вопросы философии. 1994. № 3. С. 37 — 48.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Лекция в память о Стейне Роккане, прочитанная в Бергене 16 мая 1984 г.
2 Мэдисон Джеймс (1751 — 1836) — политический философ и государственный деятель США, один из авторов «Федералиста» — политикотеоретического труда, в котором анализировались проблемы конституционного устройства страны.
3 Линдблом Чарлз — американский политолог, сторонник «экономического» перехода к политическому анализу.
4 Троллоп Энтони (1815— 1882) — английский писатель.
5 Гильдейский социализм — одна из теоретических концепций, имевших хождение в британском тред-юнионизме в 1914—1918 гг.
6 гражданской жизни (лат.).
7 Роккан Стейн (1921 — 1979) — широко известный и авторитетный на Западе норвежский политолог.
8 Имеется в виду отрезок времени между выходом книги Ж.-Ж. Руссо и публикацией работ А. де Токвиля.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Dahl R. A Preface to democratic Theory. Chicago, 1956; Idem. Modern Political Analysis. Englewood Cliffs, 1964; Idem. Democracy, Liberty and Eguality. Oslo, 1986.


Истон Дэвид
(род. в 1917 г.) — один из ведущих современных американских политологов. Окончил университет Торонто и Гарвардский университет. Преподавал в университете Чикаго, ряде западных университетов, участник и консультант международных исследовательских проектов, в частности правительственной программы в области межэтнических отношений в Канаде. С 1981 г. профессор Калифорнийского университета. В 1968 — 1969 гг.— президент Американской ассоциации политических наук, в 1984 г.— вице-президент Американской академии наук и искусств. Его основной вклад в политическую науку связан с адаптацией и применением основных принципов и методов системного анализа к изучению функционирования политических систем, а также с исследованием проблем политической социализации. Становление политической науки как точной дисциплины, обладающей собственным категориальным аппаратом и удовлетворяющей стандартным критериям научности, выработанным методологией научного познания, не завершено и сегодня. Дискуссии о том, в какой степени научно знание о политической сфере жизни общества и какими путями и средствами должно осуществляться повышение его научной строгости, продолжаются. Важной научной заслугой Д. Истона, обеспечивающей ему достойное место в ряду пионеров политической науки, является то, что он разработал и реализовал конкретный вариант применения аппарата системного анализа для изучения динамики политических систем и объяснения причин их стабильности, показал в терминах системного подхода механизмы взаимодействия политической системы с другими системами общества. Переводчик стремился возможно точнее передать использование Д. Истоном понятийного аппарата теории управления и теории систем. (Текст подобран и переведен с английского К. А. Зуевым.)
629


ИСТОН ДЭВИД
КАТЕГОРИИ СИСТЕМНОГО АНАЛИЗА ПОЛИТИКИ
Вопрос, придающий смысл и цель строгому анализу политической жизни как поведенческой системы, следующий: каким образом политическим системам удается выживать как в стабильном, так и меняющемся мире? Поиск ответа в конечном счете позволяет нам понять то, что можно назвать жизненными процессами политических систем, т. е. фундаментальные функции, без которых никакая система не может длительное время существовать, а также типичные способы реакций, с помощью которых системам удается их поддерживать. Анализ этих процессов, а также природы и характера реакций политических систем я считаю центральной проблемой политической теории.
[...] Хотя в итоге я приду к заключению, что полезно рассматривать политическую жизнь как сложный комплекс процессов, с помощью которых определенные типы «входов» (inputs) преобразуются в «выходы» (outputs) (назовем их властными решениями и действиями), вначале полезно применить более простой подход. Правомерно начать изучение политической жизни как поведенческой системы, находящейся в определенной среде (environment), с которой эта система взаимодействует. При этом необходимо учитывать несколько существенных моментов, имплицитно присутствующих в этой интерпретации.
Во-первых, такая точка отсчета теоретического анализа предполагает без дальнейшего исследования, что политические взаимодействия в обществе представляют собой систему поведения. Это утверждение разочаровывает своей простотой. Но дело в том, что, если понятие системы используется с достаточной строгостью и с учетом всех внутренне ему присущих следствий, оно представляет исходную точку, двигаясь из которой можно получить множество выводов в дальнейшем анализе.
Во-вторых, в той мере, в какой мы можем эффективно рассматривать политическую жизнь как систему, ясно, что ее не следует изучать как существующую в вакууме. Ее следует рассматривать в физическом, биологическом, социальном и психологическом окружениях (environments). Здесь опять эмпирическая тривиальность этого утверждения не должна заслонять от нас его ключевое теоретическое значение. Если бы мы игнорировали кажущееся столь очевидным утвержде-
630


ИСТОН ДЭВИД
ние, было бы невозможно заложить основу анализа феномена выживания политических систем в стабильном или меняющемся мире.
Здесь мы переходим к третьему пункту. Уточнение того, что представляют собой различные виды окружения, полезно и необходимо, поскольку политическая жизнь является открытой системой. Вследствие ее собственной природы как социальной системы, выделенной из других социальных систем, она подвержена их постоянному воздействию. Из этих систем исходит постоянный поток событий и акций, определяющих условия, в рамках которых элементы политической системы должны действовать.
И наконец, тот факт, что некоторые политические системы выживают, как бы на них ни воздействовало окружение, означает, что они должны обладать способностью реагировать на возмущающие воздействия (disturbances) и тем самым адаптироваться к изменяющимся условиям. Как только мы признаем, что политические системы могут быть адаптивными, а не просто пассивно воспринимающими воздействие среды, сразу появляются новые возможности теоретического анализа.
Во внутренней организации политической системы ключевым свойством, характерным и для других социальных систем, является исключительно гибкая способность реакции на условия своего функционирования. Действительно, политические системы включают самые разнообразные механизмы, с помощью которых им удается справляться с возмущающими воздействиями среды. Посредством этих механизмов они могут регулировать свое поведение, трансформировать внутреннюю структуру и даже изменять фундаментальные цели. В отличие от социальных систем немногие типы систем обладают этим свойством. На практике изучающие политическую жизнь должны просто исходить из этого, даже анализ на уровне здравого смысла требует признания этой посылки. Однако указанная особенность политических систем редко учитывается в теоретических построениях в качестве центрального компонента; ее последствия для внутреннего поведения политических систем никогда явно не формулировались и не исследовались.
[...] Важнейшим недостатком анализа равновесных состояний, превалирующего в политологическом исследовании типа анализа, является то, что он фактически пренебрегает способностью систем справляться с возмущающим воздействием среды. Хотя равновесный подход редко разрабатывается в явном виде, он пронизывает значительную часть
631


ИСТОН ДЭВИД
политологических исследований, особенно при изучении политики групп и международных отношений. Естественно, что подход, основанный на том, что политическая система стремится поддерживать состояние равновесия, должен предполагать наличие внешних воздействий. Именно они приводят к тому, что отношения власти в политической системе выходят из предполагаемого стабильного состояния. Затем обычно система исследуется в рамках допущения, нередко имплицитного, ее возврата к исходному стабильному состоянию. Если системе этого не удается, ее рассматривают как движущуюся к новому состоянию равновесия, которое должно быть указано и описано. Тщательный анализ используемого языка показывает, что равновесие и стабильность (stability) означают при этом одно и то же*.
На пути эффективного применения понятия «равновесие» для анализа политической жизни существует множество концептуальных и эмпирических трудностей. Среди этих трудностей две имеют особое значение в данном контексте.
Во-первых, равновесный подход создает впечатление, что элементы системы имеют только одну основную цель: путем преодоления внешних возмущающих воздействий осуществить возврат к исходной точке равновесия или двигаться к какой-либо новой точке равновесия. Обычно при этом имеют в виду, хотя бы имплицитно, стремление к стабильности, как если бы стабильность являлась наиболее желаемым состоянием. Во-вторых, недостаточно внимания уделяется формулировке проблем, касающихся выбора конкретного пути возврата системы в исходную точку равновесия или достижения ею новой точки равновесия. Но ведь эти проблемы имеют существенное теоретическое значение.
Невозможно понять процессы, обеспечивающие способность того или иного типа политической жизни воспроизводить себя, если ее цели или форма реакций со стороны общества считаются наперед заданными. Система вполне может иметь иные цели, чем достижение той или иной точки равновесия.
Даже если понятие «состояние равновесия» использовалось только как никогда не достижимая на практике теорети¬
* В работе «Пределы применимости модели равновесия в социальном исследовании» я обсуждаю трудности, вытекающие из того обстоятельства, что ученые обычно не разграничивают в необходимой мере понятия «стабильность» и «равновесие». Мы часто считаем, что равновесие должно относиться обязательно к стабильному состоянию, но в действительности существует по крайней мере еще два типа равновесия: нейтральное и нестабильное. Easton D. Limits of the Equilibrium Model in Social Research//Behavioral Science, 1 (1956). P. 96—104.
632


ИСТОН ДЭВИД
ческая норма*, оно позволило бы создать менее полезные теоретические аппроксимации реальности, чем когда принимаются во внимание другие возможности. Мне представляется более эффективным подход, в рамках которого признается, что отдельные элементы системы могут иногда осуществлять действия, способствующие разрушению предшествующего состояния равновесия, или даже поддерживать перманентное состояние неравновесия. Типичным случаем подобного рода является, например, тот, когда власть стремится сохранить свое положение, поддерживая внутреннюю нестабильность или преувеличивая внешнюю угрозу.
Далее, общим свойством всех систем является их способность амортизировать спектр внешних воздействий позитивного, конструктивного и инновативного плана, устранять или абсорбировать влияние любых возмущающих сил. Система отнюдь не обязательно реагирует на внешнее возмущение лишь путем колебания вблизи исходной точки равновесия или двигаясь к точке нового равновесия. Она может справляться с возмущающим воздействием, стремясь изменить свое окружение таким образом, чтобы взаимодействие между ней и этим окружением не приводило к росту напряжения; элементы подвергшейся внешнему воздействию системы могут даже настолько существенно трансформировать отношения между собой, модифицировать собственные цели и способы действий, что система сможет значительно лучше справляться с воздействием среды. С помощью этого и других способов система способна творчески и конструктивно отвечать на внешние возмущающие воздействия.
Совершенно очевидно, что принятие анализа равновесных состояний в качестве методологической основы, хотя бы и в неявной форме, затрудняет обнаружение тех целей системы, которые не могут быть сведены к достижению состояния равновесия. При этом столь же трудно указывать и анализировать пути достижения этих альтернативных целей. Для любых социальных систем, включая политические, адаптация представляет собой нечто большее, чем простое приспособление к меняющейся ситуации. Она включает множество разнообразных действий, ограниченное только человеческим мастерством, изобретательностью, ресурсами, с помощью которых происходит модификация, осуществляются фундаментальные изменения и контроль внешней среды, самой системы или того и другого вместе. В итоге
* Й. Шумпетер обсуждает понятие «равновесие» как теоретическую
норму. Schumpeter J. A. Business Cycles. N. Y., 1939.
633


ИСТОН ДЭВИД
система приобретает способность успешно парировать или амортизировать любые потенциально стрессовые для нее воздействия.
[...] Системный анализ позволяет разработать более гибкую и эффективную теоретическую структуру, чем тот уровень теоретического анализа, который достижим в рамках хорошо развитого равновесного подхода. Однако вначале необходимо указать и описать основные системные понятия. Мы можем определить систему как некоторое множество переменных независимо от степени их взаимосвязи. Причина, по которой такое определение является предпочтительным, заключается в том, что оно освобождает нас от необходимости спорить по поводу того, можно ли считать политическую систему действительно системой. Единственно важным вопросом в этом случае будет, является ли множество, рассматриваемое нами в качестве системы, по-настоящему интересным для анализа. Сможем ли мы с помощью такой системы понять и объяснить определенные существенные для нас аспекты человеческого поведения?
Как я уже отмечал в «The Political System», политическая система может быть определена как совокупность тех взаимодействий, посредством которых ценности авторитарным способом приносятся в общество, это именно то, что отличает политическую систему от других взаимодействующих с ней систем. Окружение политической системы можно разделить на две части: интрасоциетальную и экстрасоци- етальную. Первая состоит из трех систем, которые не являются политическими в соответствии с нашим определением природы политических взаимодействий. Интрасоциетальные системы включают такие множества типов поведения, отношений, идей, как экономика, культура, социальная структура, межличностные отношения. Они являются функциональными сегментами общества, компонентом которого является и сама политическая система. В данном конкретном обществе системы, отличные от политической, выступают источником множества влияний, в совокупности определяющих условия действия политической системы. В мире, где постоянно формируются новые политические системы, мы можем найти немало примеров того, когда меняющиеся экономика, культура или социальная структура могут оказывать воздействие на политическую жизнь.
Другая часть окружения политической системы экстра- социетальна, включает все системы, являющиеся внешними по отношению к данному обществу. Они выступают функциональными компонентами международного сообщества,
634


ИСТОН ДЭВИД
суперсистемы, элементами которой можно считать конкретные общества. Межнациональная система культуры — пример экстрасоциетальной системы.
Оба эти класса систем — интра- и экстрасоциеталь- ные, — которые мы рассматриваем как внешние по отношению к политической системе, образуют полное окружение политической системы. Они могут служить источником стрессов политической системы. Возмущающие воздействия — понятие, с помощью которого можно эффективно описывать влияния полного окружения на политическую систему и вызываемые ими изменения этой системы. Не все возмущающие воздействия создают напряжение в политической системе: некоторые благоприятствуют выживанию системы, другие являются нейтральными в смысле способности вызывать стресс. Но многие воздействия можно считать способными приводить политическую систему к стрессу.
Когда следует говорить о том, что стресс наступил? Этот вопрос достаточно сложен, ответ на него предполагает введение нескольких дополнительных понятий. Все политические системы как таковые, поскольку они обладают определенной живучестью, обязательно выполняют две следующие функции. Во-первых, они должны быть способны предлагать обществу ценности и, во-вторых, вынуждать большинство его членов признавать их в качестве обязательных, по крайней мере почти всегда. Эти два свойства выделяют политические системы среди других типов социальных систем.
Следовательно, эти два отличительных свойства — предложение ценностей обществу и относительная частота их признания последним — являются существенными переменными (essential variables) политической жизни. Их наличие можно считать необходимым условием того, что последняя существует. Мы можем здесь принять в качестве аксиомы, что никакой тип общества не мог бы реализоваться без той или иной политической системы. Я стремился показать это более детально в другой работе *.
Одной из важных причин для введения этих существенных переменных является то, что они позволяют более точно установить, где и как возмущающие воздействия на систему угрожают вызвать ее стресс. Можно сказать, что стрессовая ситуация возникает, когда появляется опасность, что существенные переменные могут выйти за пределы своих
* Easton D. A Theoretical Approach to Authority. Office of Naval
Research, Technical Report N 17. Stanford, 1955.
635


ИСТОН ДЭВИД
критических значений. Это может быть связано с тем, что происходит в окружении системы — она может подвергнуться полному военному разгрому или суровый экономический кризис вызывает общую дезорганизацию политической системы и резкий рост нелояльности к ней. Предположим, что как следствие такой ситуации или власти окажутся не в состоянии принимать необходимые решения, или эти решения не будут выполняться. В этом случае внесение властью ценностей в общество окажется невозможным и, как следствие, общество взорвется из-за неспособности политической системы выполнять одну из своих важнейших функций, связанную с регулированием поведения его членов.
Указанный случай как раз и будет соответствовать стрессу политической системы, настолько сильному, что любые возможности для выживания в данном обществе практически исчезли. Но нередко разрушение политической системы не является столь полным и необратимым и система, пережившая стресс, в той или иной форме выживает. Несмотря на кризис, власти могут сохранить способность принимать определенные решения и хотя бы с некоторой минимальной частотой добиваться их выполнения. При этом какая-то часть проблем, требующих политического решения, будет находиться под контролем. Иными словами, не всегда существенные переменные полностью выходят за границы нормального диапазона изменений. Случается, что область этих изменений как бы несколько смещена по сравнению с нормальной ситуацией, когда власти, например, частично не способны принимать требуемые решения и добиваться их выполнения с нужной регулярностью. В таких условиях существенные переменные в целом не выходят за границы допустимого диапазона изменений, они подвергаются стрессу, но остаются в пределах критических точек. И до тех пор пока политическая система способна удерживать свои существенные переменные в этих пределах, можно утверждать, что она обладает способностью к выживанию.
Как мы показали выше, каждая политическая система характеризуется свойством в той или иной степени справляться со стрессом своих существенных переменных. Это не значит, что результат поведения системы всегда именно таков; система может разрушиться именно по той причине, что оказалась неспособной принять адекватные и эффективные меры в отношении надвигающегося стресса. Но именно способность системы отвечать на стресс имеет решающее значение. Тип ответа системы позволяет оценить вероятность того, что она сумеет преодолеть ситуацию стресса. Вопрос
636


ИСТОН ДЭВИД
о характере реакции политической системы на стресс может продуктивно исследоваться в рамках системного анализа политической жизни. Особенно перспективным можно считать изучение поведения элементов политической системы в том отношении, насколько будет усугублять или смягчать стресс ее существенных переменных это поведение.
[...] Однако остается нерешенной фундаментальная проблема: как именно потенциально способные вызывать стресс условия в окружении политической системы соотносятся и взаимодействуют с ней? В конечном счете даже с позиций здравого смысла представляется очевидным, что существует огромное множество внешних воздействий на систему. Следует ли рассматривать каждое изменение в окружении системы как изолированное единичное возмущение, конкретные последствия которого должны изучаться независимо от действия других возмущений?
Если бы такой способ исследования был единственно возможным и приемлемым, то трудности системного анализа проблемы могли бы оказаться непреодолимыми. Но если искать эффективный метод изучения воздействия окружения на политическую систему, надо стремиться к максимально возможной редукции огромного множества воздействий к ограниченному числу индикаторов. Я считаю, что следует пытаться делать это, используя понятия «входы» и «выходы».
Как можно описывать эти «входы» и «выходы»? Поскольку я провожу аналитическое разграничение между политической системой и параметрическими в отношении ее или окружающими ее системами, то полезно интерпретировать взаимодействия, связанные с поведением элементов этих систем, как обмены, или трансакции, которые могут пересекать границы политической системы. Об обменах мы будем говорить, если необходимо подчеркнуть взаимную связь политической системы с ее окружением. С помощью термина трансакция будет подчеркиваться факт однонаправленного действия окружения на политическую систему или обратного действия при условии пренебрежения временем обратной реакции соответствующих систем.
До этого момента все представляется достаточно бесспорным. Если бы системы не были взаимосвязаны, то все аналитически фиксируемые аспекты поведения в обществе были бы независимы друг от друга, что на самом деле не так. Однако констатация факта взаимодействия различных систем в обществе — нечто большее, чем простой трюизм. Дело в том, что здесь указывается способ, с помощью которого огромное число сложных взаимодействий
637


ИСТОН ДЭВИД
оказывается возможным редуцировать к теоретически и эмпирически обозримым величинам.
Завершая рассмотрение этого вопроса, отмечу, что мною предложен метод суммирования наиболее значимых и существенных воздействий на политическую систему и представления их в виде нескольких индикаторов. Анализируя последние, мы получаем возможность оценивать ближайшие и более отдаленные влияния событий, происходящих во внешней среде, на политическую систему. Имея в виду эту задачу, я обозначил эффекты, переносимые через границу одной системы на некоторую другую систему, как выходы первой системы и — симметрично — входы второй. Трансакция, или обмен между системами, при этом рассматривается как взаимосвязь между ними в форме отношения «вход- выход».
[...] Значение понятия «входы» состоит в том, что с его помощью мы получаем возможность характеризовать суммарный эффект действия множества разнородных условий и событий, происходящих в окружении политической системы, на саму эту систему. Без использования данного понятия было бы трудно определить в точном операциональном смысле, какое влияние поведение различных секторов общества оказывает на события в политической сфере. «Входы» могут выполнять функции суммарных переменных, которые обобщают в концентрированном виде все происходящее в среде, окружающей политическую систему, что может способствовать политическому стрессу. Поэтому понятие «входы» служит мощным аналитическим инструментом.
Границы, в пределах которых «входы» могут служить суммарными переменными, зависят от того, какое определение дано первым. Можно рассматривать их в самом широком смысле. В таком случае мы сможем интерпретировать как любое внешнее по отношению к системе событие, которое изменяет систему, модифицирует ее или вообще влияет на нее каким-либо образом *. Но если бы мы стали использовать понятие «входы» в столь широком смысле, нам никогда не удалось бы исчерпать список входов, воздействующих на систему. Потенциально любое минимально значимое событие или изменение условий в окружении политической системы могут оказать некоторое воздействие на нее. Столь
* Мои замечания относятся лишь к внешним источникам, играющим роль «входов». Но возможны и «внутривходы», являющиеся результатом действия внутренних источников. (Easton D. A Framework for Political Analysis. Chapter Seven).
638


ИСТОН ДЭВИД
широкое использование понятия «входы» фактически может привести к тому, что его функции, связанные с более адекватным, отвечающим задачам исследования моделированием политической реальности, не будут выполнены.
Как уже отмечалось, мы можем существенно упростить анализ воздействия со стороны внешней среды, если ограничим наше внимание несколькими видами «входов», которые могут рассматриваться в качестве индикаторов, суммирующих наиболее важные эффекты в плане их вклада в стресс системы. Речь о тех эффектах, которые пересекают границу, отделяющую параметрические системы от политических и влияющих на последние. Таким путем мы избавляемся от необходимости изучать и прослеживать отдельно последствия каждого из многих типов событий в окружении политической системы.
В качестве эффективного теоретического инструмента может быть полезным рассмотрение основных воздействий со стороны среды на политическую систему в форме двух главных входов: требований и поддержки. С их помощью широкий спектр событий и видов активности в среде может быть суммирован, отражен и изучен в плане их воздействия на политическую жизнь. Следовательно, существуют ключевые индикаторы, указывающие, каким путем воздействия внешнего окружения влияют на политическую систему и придают иную форму происходящему в ней. Можно это выразить и так, что, изучая флуктуации входов, являющихся комбинацией требований и поддержки, мы получаем возможность эффективного описания результата воздействия внешнего окружения на политическую систему.
[...] Аналогичным образом понятие выходы помогает нам изучать все множество следствий поведения элементов политической системы для ее окружения. Наша первая задача, конечно, состоит в том, чтобы исследовать функционирование политической системы. Для понимания политических явлений как таковых мы не должны концентрировать наши усилия на тех следствиях, которые политические действия производят в окружающих системах. Эта проблема может более глубоко анализироваться теориями функционирования экономики, культуры или любой другой параметрической системы.
Но активность элементов политической системы может иметь некоторое значение для ее собственного состояния в будущем. В той степени, в какой это именно так, мы не можем полностью отвлечься от тех действий, которые выходят из системы в ее окружение. Как и в случае «входов»,
639


ИСТОН ДЭВИД
однако, существует огромное множество типов активности внутри политической системы. Каким образом тогда выделить именно те типы активности, которые важны для понимания способов выживания этих систем?
Полезным методом упрощения и организации эмпирических данных о поведении элементов системы (что отражается в их требованиях и поддержке) является их представление в терминах того, как «входы» преобразуются в то, что можно назвать политические выходы. Таковыми являются решения и действия властей [...] «Выходы» не только воздействуют на окружение политической системы, но и позволяют определять и корректировать в каждом новом цикле взаимодействия соответствующие «входы» системы. При этом образуется контур обратной связи (feedback loop), играющий важную роль в объяснении процессов, помогающих системе справляться со стрессом. Эта связь дает возможность системе использовать свой предшествующий и сегодняшний опыт для того, чтобы пытаться усовершенствовать свое будущее поведение.
Когда мы говорим о политической системе как действующей, то надо помнить, что ее не следует представлять как нечто монолитное. Для того чтобы обеспечить возможность коллективного действия, в ней существуют те, кто выступает от имени или во имя системы. Мы можем определить их как власти. Если необходимо осуществить действия по удовлетворению некоторых требований или создать условия для такого удовлетворения, информация о результативности «выходов» должна достигать хотя бы этих властей. При отсутствии информационной обратной связи о происходящих в системе процессах власти будут действовать вслепую.
Если отправной точкой нашего исследования является способность системы к выживанию и если мы считаем одним из существенных источников стресса падение уровня ее поддержки ниже некоторого минимального уровня, то следует признать чрезвычайную важность информационной обратной связи для властей. [...]
Контур обратной связи сам содержит ряд элементов, заслуживающих детального изучения. Он включает производство «выходов» властями, реакцию членов общества на эти «выходы», передачу информации об этой реакции властям и, наконец, возможные последующие действия властей. Таким образом постоянно приходят в движение новые циклы выходов, ответов, информационной обратной связи и реакций властей, создавая непрерывную цепь взаимосвязанных дей¬
640


ИСТОН ДЭВИД
ствий. Наличие обратной связи оказывает тем самым существенное влияние на способность политической системы справляться со стрессом и выживать.
[...] Из вышеизложенного очевидно, что применяемый тип анализа позволяет и даже требует от нас исследовать политическую систему, используя динамические переменные. Мы не только приходим к пониманию того, как политическая система действует посредством своих «выходов», но становится ясным тот факт, что все происходящее в системе может иметь последствия для каждой последующей стадии ее поведения. Поэтому представляется насущной задачей интерпретация политических процессов как непрерывного и взаимосвязанного потока поведения.
Если бы мы удовлетворились в целом статичной моделью политической системы, то на этом можно было бы поставить точку. Действительно, в большинстве политологических сочинений именно это и делается. В них исследуются сложные процессы и механизмы принятия и реализации решений. Следовательно, до тех пор пока мы интересуемся тем, какие факторы и как именно влияют на выработку и осуществление политических решений, модель можно считать адекватной в качестве первого минимального приближения.
Однако ключевой проблемой политической теории является не просто разработка концептуального аппарата для понимания факторов, влияющих на все типы решений, принимаемых в системе, иначе говоря, формулировка теории аллокации политических ресурсов. Как я уже отмечал, теория должна объяснить, с помощью каких механизмов системе удается выживать в течение длительного времени и как она преодолевает стресс, который может наступить в любой момент. По этой причине недостаточно рассматривать «выходы» политической системы в качестве некоего абсолютного завершения политических процессов и соответственно нашего анализа. В этом плане можно отметить, что частью модели являются обратные связи, выступающие как важнейший фактор, определяющий поведение системы. Именно наличие обратной связи совместно со способностью политической системы осуществлять конструктивные действия создает предпосылки для адаптации системы или преодоления возможного стресса.
Таким образом, системный анализ политической жизни опирается на представление о системе, находящейся в некоторой среде и подвергающейся внешним возмущающим воздействиям, угрожающим вывести существенные переменные системы за пределы их критических значений. В рамках этого
21 Заказ № 3534
641


ИСТОН ДЭВИД
анализа важным является допущение о том, что для того, чтобы выжить, система должна быть способна отвечать с помощью действий, устраняющих стресс. Действия властей имеют ключевое значение в этом отношении. Но для действий, причем осмысленных и эффективных, власти должны иметь возможность получать необходимую информацию о происходящем. Обладая информацией, власти могут быть способными обеспечивать в течение некоторого времени минимальный уровень поддержки системе.
Системный анализ позволяет поставить ряд ключевых вопросов, ответы на которые помогли бы сделать более насыщенной конкретным содержанием представленную здесь схематичную модель. Какова в действительности природа тех воздействий, которым подвергается политическая система? Как они передаются системе? Какими способами, если таковые существуют, системы чаще всего стремятся преодолевать стрессы? Какие типы процессов обратной связи должны существовать в любой системе, если сами условия ее функционирования вынуждают систему приобретать и накапливать потенциал, позволяющий действовать в направлении ослабления стресса? Как различные типы политических систем — современные и развивающиеся, демократические и авторитарные — отличаются типами своих входов и выходов, своими внутренними процессами и обратными связями? Как эти различия влияют на способности системы к выживанию, когда она подвергается воздействию стресса?
Задача построения теории состоит, конечно, не в том, чтобы уже в начале исследования получить достоверные и полные ответы на эти вопросы. Скорее, задача заключается в том, чтобы правильно ставить проблемы и намечать эффективные пути их решения.
Перевод сделан по: Easton D.
Categories for the Systems Analysis of Politics//Varieties of Political Theory. Ed. D. Easton. Englwood Cliffs, 1966.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Easton D. The Political System: An Inquiry into the State of Political Science. 1953; Idem. A Systems Analysis of Political Life.
1965; Idem. A Framework for Political Analysis. Chicago; L., 1979;
Idem. The Analysis of Political Structure. 1990.


Дюверже Морис
(род. в 1917) — французский социолог, политолог, юрист. В 1940 г. защитил докторскую диссертацию на юридическом факультете университета в г. Бордо. Там же в 1948 — 1955 гг. руководил созданным им Центром политических исследований. С 1955 г.— профессор Сорбонны; преподавал также в университетах Тель-Авива, Женевы, Нью-Йорка. Всеобщее признание пришло к Дюверже после выхода книги «Политические партии» (1951). В ней рассматривались структурно-организационные основы партий, особенности их становления и развития как институционализированных общностей; впервые был поставлен вопрос о взаимосвязи партийной, парламентской и избирательной систем. Большое место в трудах Дюверже занимает анализ политических режимов. Разрабатывая собственную теорию политики («Социология политики: элементы политической науки» (1973), «Янус. Два лика Запада» (1972), «Шах королю» (1978) и др.), ученый выступает за создание такой политической системы, в которой преимущества представительной демократии сочетаются с эффективным управлением, преодолевается «деперсонализация» власти, отчуждение от нее граждан. Особенностью исследовательского стиля Дюверже является сочетание глубоких и оригинальных мыслей с популярностью изложения. Дюверже долгие годы преподавал, занимался публицистикой, сотрудничая в газете «Монд», консультировал ряд правительств по вопросам конституционного права, избирательных кампаний. Награжден орденами Французской республики, Мексики, Греции. (Текст подобран и переведен с французского Е. Г. Морозовой.)
21 *
643


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИНСТИТУТЫ И КОНСТИТУЦИОННОЕ ПРАВО
Ни термин «институт», ни термин «политический» совершенно точного значения не имеют: в этом-то и кроется трудность определения понятия политических институтов. Для начала попытаемся выделить конкретное, объективное и научное понятие «политические институты», а потом покажем, какими преимуществами оборачивается употребление этого выражения вместо термина «конституционное право» и наряду с ним.
[...] Поначалу, как указывается в словаре Литре, слово «институты» означало «все, что изобретено и установлено людьми в отличие от того, что дано от природы»: сексуальный акт, например, есть природный феномен, а брак существует как институт. Для Дюркгейма f и его последователей, наоборот, институтами являются идеи, верования, обычаи, социальная практика, которые индивид получает в готовом виде; это — «полностью институционализированная совокупность действий или идей, которые индивиды обнаруживают перед собой и которые в той или иной степени им навязаны»; таким образом, институты вовсе не противопоставлены природе, они — естественные факты социального универсума. И все же определение Дюркгейма чересчур обще. Думается, что термин «институты» можно было бы резервировать для обозначения совокупности идей, верований, обычаев, составляющих упорядоченное и организованное целое (например, брак, семья, выборы, правительство, собственность и т. д.). Удовольствуемся временно этим понятием. [...]
Что касается понятия «политический», тот и тут ясности не больше: по сути оно относится к двум разнопорядковым феноменам.
А.) Одни, исходя из этимологии слова, называют политическими институтами институты государства (от греческого «полис» — город — государство — более или менее соответствующее тому, что мы сегодня называем государством), т. е. институты некой человеческой общности, наилучшим на сегодняшний момент образом организованной и усовершенствованной. [...]
Б.) Другие относят понятие «политический» к тому основополагающему общественному явлению, которое Дюги2 называл «разделением на управляющих и управляемых»*.
* Duguit L. Traité du droit constitutionnel. En 5 vol. Paris, s.d.
644


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
В любой человеческой группировке есть две категории людей: те, кто командуют, и те, кто подчиняются; те, кто отдают приказы, и те, кто им повинуются; начальники и подчиненные, управляющие и управляемые. Это фундаментальное различие существует в семье, в самоуправляющей единице, в государстве, в ассоциациях, в религиозных братствах, в церквах и т. д. Политическими называют такие институты, которые затрагивают правителей и их власть, руководителей и их полномочия.
[...] а) Консервативное понимание политических институтов в XIX в. В XIX в. люди охотно противопоставляли термин «институты» термину «конституция». Первым они обозначали те социальные и политические структуры, которые были порождены традицией, историей, нравами, привычками; вторым — подчеркивали вторжение воли, нацеленной на придание политической власти рациональной и крепкой организации. Либералы требовали конституции; консерваторы утверждали верховенство институтов, рассматриваемых ими как «естественные», над конструкциями, полагаемыми как «искусственные». В то же время последние противились изменениям и реформам, ущемляющим их интересы. Восхваляя рациональную политическую структуру, утвержденную официальным документом, их противники, напротив, хотели одним ударом опрокинуть установленные институты и заменить их другими, имеющими иное содержание. Так, термины «конституция» и «конституционное право» получили новаторское звучание, в то время как термин «политические институты» имел консервативный оттенок: установить конституцию означало в каком-то смысле совершить «Революцию посредством Права».
Сегодня многое изменилось по крайней мере в политически развитых странах (в других ситуация такая же, как в Европе XIX в.). Марксистский анализ распространил идею, частично верную, о том, что либеральный, парламентский способ правления, установленный конституционным путем, используется «буржуазией» для поддержания своего господства над «пролетариатом» и для сохранения существующего общественного строя. С другой стороны, этот анализ настаивал на том, что право и конституция являются частью общественной «надстройки», базис которой образован экономическими институтами. Приверженность конституционным текстам принимает сегодня, таким образом, более или менее консервативный характер. В XIX в. конституций требовали левые партии: ныне о них вспоминают скорее правые партии.
645


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
б) Научное понимание политических институтов в настоящее время [...] Параллельно описанной выше эволюции происходила другая. Противопоставление «институтов» и «конституций» более не означает, что акцент делается на традициях вопреки изменениям, на прошлом в противовес реформам: суть в том, что акцент ставится на реальную и конкретную организацию обществ, а не на юридические установления, которые мы пытаемся к ним приложить, не достигая этого полностью. Это в какой-то степени противостояние факта и права.
Данная эволюция отражает современное развитие социальных наук. Сегодня человеческое общество и его институты рассматриваются как объект науки: в течение последних пятидесяти лет шло мощное развитие методов научного наблюдения за общественными явлениями. Конечно, юридические феномены занимают важное место среди общественных явлений, но не только они. К тому же в праве нужно различать то, что является эффективно применимым, и то, что таковым не является. Закон, юридическое установление, Конституция являются не выражением реального, но попыткой упорядочения реального, попыткой, которая никогда не удается полностью.
Мы видим, таким образом, точное значение термина «политические институты». [...] Это значит, что мы не должны более придерживаться юридического анализа политических институтов, а должны включать его в более полный и объемный анализ социологического характера; анализ, присущий политической науке. [...] Эта новая ориентация влечет за собой два фундаментальных последствия:
а) первое — она подводит к расширению поля традиционного исследования: отныне мы будем изучать не только те политические институты, которые регламентированы правом, но и те, которые полностью или частично правом игнорируются, те, которые существуют вне права: например, политические партии, общественное мнение, пропаганду, прессу, «группы давления» и т. д.;
б) второе — новая ориентация обязывает к изменению точки зрения внутри традиционного поля исследования : даже те политические институты, которые регламентированы правом — установлены Конституцией или законами, ее дополняющими, — не должны более изучаться в юридическом аспекте; отныне нужно пытаться определить, в какой мере они функционируют в соответствии с правом, а в какой ускользают от него; необходимо определить их действительное значение, опираясь на факты, а не ограничиваться анализом тео¬
646


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
ретической важности, которую им придают юридические тексты.
[...] Совокупность политических институтов, действующих в данной стране в данный момент, составляет «политический режим»: в каком-то смысле политические режимы — это созвездия, звездами в которых являются политические институты. [...]
Выражение «общая теория» употребляется нами не в философском, а в научном смысле. Речь идет не об абстрактных рассуждениях о том, какой политический режим является наилучшим по отношению к заранее определенной системе ценностей, а о сравнительном исследовании существующих политических режимов, с тем чтобы выявить их общие черты и различия и на этом основании выстроить типологию, настолько далекую от искусственности, насколько это вообще возможно.
Не будем рассматривать влияние, власть с философской или метафизической точек зрения. Не будем задаваться вопросом о том, оправдана ли эта власть теоретически или нет, приемлемо ли с позиций разума то, что одни люди командуют другими. Существование власти установлено во всех человеческих сообществах, особенно в национальных государствах — нациях: посмотрим же, с помощью каких практических средств эта власть заставляет уважать себя, какими способами она добивается повиновения. Первостепенное значение для этого имеют доктрины, рассматривающие природу власти: они представляют собой один из тех способов, которыми власть добивается послушания (или, напротив, одно из препятствий этому послушанию). Власть не просто материальный факт, «вещь», как сказал бы Дюркгейм: она глубоко проникнута идеями, верованиями, коллективными представлениями. То, что люди думают о власти, является одной из ее фундаментальных основ.
Среди этих верований и коллективных представлений идея права в современных, особенно этатических, обществах играет основополагающую роль. Для современного человека власть в государстве должна осуществляться в правовых формах, в соответствии с правовыми процедурами: власть должна соответствовать некой концепции права. Подобная связь власти и права постоянно ставится под сомнение в СССР, в коммунистических учениях: однако она остается глубоко укорененной в верованиях западного человека. Поэтому необходимо рассмотреть ее отдельно.
С другой стороны, понятие государства-нации, т. е. социального пространства, на котором власть организована
647


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
наилучшим образом и осуществляется наиболее полно, подвергается ожесточенным нападкам со стороны федералистских теорий, постоянно укрепляющих свои позиции. Некоторое обесценение государства обязывает нас поставить вопрос о властях предержащих и сравнить тех, кто правит государством, с теми, кто управляет различными социальными группами.
[...] Напомним, что данная проблема рассматривается здесь под углом зрения фактов, а не теорий. Мы не пытаемся выяснить, является ли власть логически, доктринально обоснованной в соответствии с той или иной концепцией мира и человека. Мы лишь пытаемся описывать и анализировать конкретные основания власти. Вопрос не стоит: нужно или не нужно подчиняться власти? Мы хотим узнать, в какой мере люди действительно подчиняются и по каким конкретным причинам это происходит.
Ответить на поставленный таким образом вопрос непросто. Эта фундаментальная проблема политической науки является одной из наиболее сложных: будь она полностью прояснена, политическая наука достигла бы своей главной цели — познания природы власти. Но до этого еще далеко. Поэтому большая часть рассуждений, которые последуют ниже, будет носить весьма общий и достаточно гипотетический характер.
Для удобства изложения проведем различие между двумя большими категориями оснований власти: к одной категории относятся основания, исходящие от принуждения, к другой — те, что примыкают к верованиям. Однако эта классификация является весьма произвольной: на самом деле верования используются в качестве элементов принуждения, а принуждение редко применяется в чистом виде, вне связи с верованиями. В действительности принуждение и верования как основания власти тесно переплетены друг с другом. Мы будем неустанно повторять, что власть как любой общественный феномен неотделима от идеологии, мифов, коллективных представлений, создаваемых людьми в отношении власти.
[...] Термин «принуждение» используется здесь в достаточно широком и, следовательно, неопределенном смысле: он обозначает всякий внешний по отношению к индивиду фактор, оказывающий на него давление в направлении подчинения правителям. Речь может идти о принуждении чисто материальном и физическом (полиция или армия), о принуждении психологическом или психосоциологическом, являющемся результатом давления обычаев или воздействия пропаганды.
648


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
Суммируя, попытаемся выделить среди этих форм принуждения общее социальное давление, материальное принуждение со стороны властей, пропаганду властей (или принуждение с помощью убеждения: принуждение с анестезией).
[...] Мы подчиняемся руководителям какой-либо социальной группы в силу того, что группа в целом побуждает к повиновению: авторитет, власть основываются прежде всего на этом коллективном безличном принуждении, которое не всегда осознается как принуждение теми, кто его испытывает; впрочем, по мере привыкания людей к принуждению оно становится для них естественным. Конформизм представляет собой один из фундаментальных источников подчинения власти.
а) 	«Естественный» характер подчинения. Во Франции много говорят «о фрондерском» характере индивидов, их естественной предрасположенности к непослушанию, езде в «запрещенном направлении», уклонению от уплаты налогов, сопротивлении приказам начальства. Достаточно представить себе сложность поддержания порядка в классе и склонность школьников к шуму и толкотне, чтобы с первого же взгляда усомниться в естественном характере подчинения.
И тем не менее это соответствует истине. Заметим сначала, что дух гражданского неповиновения неодинаково развит в разных странах и что особенно он силен во Франции, главным образом на Юге (как и у всех народов Средиземноморья): а поездка в Великобританию, Нидерланды или Скандинавию продемонстрирует естественный характер повиновения властям. Добавим к этому, что во Франции, как и у других наций подобного типа, сопротивление государственной власти соседствует с подчинением авторитету других социальных групп — к примеру, семейных или религиозных. Это просто может быть признаком слабости уз национальной солидарности. Но в любом случае в обычное время это сопротивление весьма ограниченно. Жульничают в мелочах, но в целом повинуются.
Нужно, впрочем, договориться о смысле, который мы вкладываем в слово «естественный». С социологической точки зрения под «естественным» понимается то, что соответствует общепринятому поведению. «Естественным» является то, что совпадает со среднестатистическими значениями. Очевидно, что в обычное время бунтари и неслухи составляют крошечное меньшинство во всех социальных группах. И речь идет не только об «активных бунтарях», приводящих свои действия в соответствие с намерениями,
649


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
но и о «пассивных», которые хотели бы ослушаться, но не решаются из-за страха перед государственным принуждением. Конечно, множество людей ругают «власть», «правительство», «министров» и т. д., но они имеют претензии к форме или существу их действий, а не к самому факту их существования. Они выражают несогласие по поводу личности и поведения людей, стоящих у власти, но не ставят под сомнение само существование власти, которой следует подчиниться. Анархист в чистом виде (от греческого «а» — не и «ocpxeiv» — командовать) — человек, поднявшийся против руководства, власти как таковой, а не против определенной формы руководства (и готовый при этом подчиниться другой его форме), представляет собой крайне редкий социальный тип.
б) 	Факторы естественного подчинения. Здесь мы ограничимся несколькими общими предположениями. Похоже, что рациональные факторы имеют меньшее значение, чем факторы иррациональные.
1° Рациональные факторы. Размышляя, люди приходят к признанию необходимости власти и подчинения. Они легко понимают, что ни одна социальная группа не может существовать без власти, которая бы поддерживала в ней минимум порядка. В крайнем случае в полной анархии можно жить вдвоем или втроем: для ста человек это становится совершенно невозможным. Так, отмечая пользу власти, люди приходят к тому, что начинают рассматривать ее как естественную.
Рациональный фактор не является, наверное, самым значимым: на основании опыта он дает оправдание необходимости подчинения власти и позволяет каждому примирить совесть с деяниями. Но факт естественного подчинения, безусловно, предшествует любым рассуждениям: сначала люди естественным образом подчиняются, а затем оправдывают свое подчинение.
2° Иррациональные факторы. Основную роль здесь, похоже, играют традиция и воспитание. Властям подчиняются потому, что таков обычай. Руководителей принимают потому, что они были всегда и их авторитет предстает в качестве такого же необсуждаемого и естественного феномена, как вода, огонь, дождь или град. (N. В.: «естественное» здесь употребляется не в социологическом, а в обычном смысле.) Мысль о том, что можно жить без руководителя, большинству даже не приходит в голову, ибо ни одна конкретная вещь на эту мысль не наводит (а те, кого она посещает, считают ее нелепицей, абсурдом, неосуществимым мечтанием). Социа¬
650


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
льная действительность — такая, какой она прямо и непосредственно познается людьми, — содержит в себе идею руководства, авторитета, властвования.
Воспитание значительно усиливает это чувство послушания. С самого раннего возраста маленького человечка учат подчиняться воле родителей, слушаться их указаний: в обществе детей и родителей первые являются управляемыми, вторые — управляющими. Затем школа с ее учителями, воспитателями, директорами, с ее системой санкций и принуждений крепко вдалбливает чувство власти и повиновения. Нравственное и религиозное воспитание (а также преподавание истории) дополняет это общее образование. По мере того, как ребенок развивается и осознает окружающее его общество, разворачивающийся перед ним спектакль устоявшейся и всеохватывающей власти подхватывает эстафету, переданную родителями и учителями. Приученный к послушанию, ребенок видит, что оно присутствует везде. Юношеское стремление к самостоятельности приведет подростка лишь к утверждению его равенства с прежними руководителями (учителями и родителями): это значит, что теперь он будет повиноваться тем же руководителям, что и они, без посредников.
[...] Общее социальное давление подпитывается и усиливается материальным принуждением правителей. Власть не является, как наивно полагают некоторые, чисто силовым феноменом: ее формирует множество других составляющих. Иногда даже кажется, что сила здесь играет относительно второстепенную роль: когда власти необходимо применить силу для достижения повиновения, это значит, что ее основания пошатнулись; диктатура, как мы увидим дальше, — это болезнь власти, проистекающая из ослабления верований, которые ее обычно поддерживают.
Между тем сила, бесспорно, играет важную роль в этой области. Государство опирается не только на человека с ружьем: но без него нет государства. Необходимо выделить внутри этих силовых феноменов несколько элементов, варьирующихся в зависимости от типа общества.
а) Физическое принуждение. В чистом виде проявляется в физическом превосходстве. Когда самый мускулистый становится во главе ватаги мальчишек или хулиганов, тогда и проявляет себя самый простейший феномен властвования. Подобным же образом эта примитивная сила присутствует и во власти отца над ребенком, мужа над женой, учителя над учеником.
Однако в более сложном и более цивилизованном обществе физическая сила дематериализуется и интеллектуализируется:
651


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
с одной стороны, в дело вмешиваются ловкость и ум, с другой — техника и организация. В рамках современных государств, например, физическое принуждение приняло более тонкую форму уголовных процедур и полицейских акций, не претерпев при этом глубинных изменений: в случае конфликта между управляющими и управляемыми последнее слово остается за первыми, так как они могут физически принудить вторых подчиниться своей воле. Тюрьмы, пытки («рукоприкладство» как смягченная форма пыток), казнь, присутствующие в уголовных кодексах и полицейской практике всех государств, являются средствами физического принуждения. Полицейские дубинки и пистолеты — даже армейские танки и пулеметы в случае революции — имеют ту же природу. За красными мантиями судей и интеллектуальными построениями юристов всегда скрывается элемент насилия. И те, кто это отрицает, часто являются наилучшими пособниками насилия, помогая скрывать под маской ягненка волчьи зубы.
б) Принуждение личным воздействием. В небольших социальных группах «личное воздействие» руководителей играет важную роль в обеспечении послушания: на членов групп давит своего рода моральное принуждение. Термин «воздействие», используемый в повседневном языке, имеет очень неопределенное значение; мы намеренно отказались его уточнять, ибо он обозначает такой же неопределенный, но реальный феномен.
В школах есть учителя, у которых не шумят не потому, что они строже наказывают, и не потому, что они более знающие и интересные люди, а просто потому, что они «пользуются авторитетом». Подобным же образом не всегда самый сильный или самый умный оказывается во главе компании играющих сорванцов или банды злоумышленников, нарушающих законы: во главе становится тот, кто имеет наибольший «авторитет». «Личное воздействие» можно было бы сравнить с «шаманством»: этим понятием некоторые племена обозначают таинственную способность, заставляющую повиноваться определенному колдуну, вождю.
В больших сообществах, таких, как нации, «личное воздействие», «шаманство» играют менее важную роль, ибо власть институционализирована и менее персонализирована: прямой контакт между руководителем и теми, кем он руководит, весьма незначителен. Для восполнения в дело вступает пропаганда. [...] Можно было бы предположить, что современная техника в какой-то мере возвращает «личному воздействию» былую значимость: фотография, кино, телевидение восстанавливают личный контакт между
652


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
вождем и массами (улыбка Рузвельта). Но подобный контакт скорее иллюзорен, чем реален. Прежде всего потому, что эффективная власть принадлежит больше институтам, чем правителям; потому также, что этот контакт посредством имиджа подменяет действительное влияние внешним видом, который более зависит от артистических способностей человека, чем от собственно «шаманства». Разумеется, сохраняется влияние руководителя на своих близких, его власть над своими сотрудниками: но это — скорее проблема внутренней организации властных институтов, чем, собственно оснований властвования. [...]
в) 	Экономическое принуждение. Экономическое принуждение очень близко по своему происхождению к физическому. Тот, кто может лишить человека средств к существованию, легко добивается его повиновения. Сколько рабочих и служащих подчиняются своему патрону по этой фундаментальной причине?
К тому же политическая власть и экономическое принуждение тесно связаны. По общему правилу во все исторические эпохи класс, владеющий средствами производства и богатством, обладает и политическим влиянием и удерживает власть. Феодализм отдал государство в руки земельных собственников в ту эпоху, когда основным источником богатства была земля. Карл Маркс охарактеризовал современное ему государство как инструмент господства промышленной и торговой буржуазии в эпоху, когда основой богатства стали промышленность и торговля: политические свободы, официально признанные за всеми гражданами, были скорее формальными, нежели реальными, для тех, кто не имел экономической возможности ими воспользоваться. [...] Когда изучаешь реальное и конкретное функционирование современных обществ, то поражаешься той огромной роли, которую за юридическим и конституционным фасадом играют в них деньги. Деньги, конечно, являются не единственным, но основным источником власти. Тема «всевластия денег», так часто звучащая в литературе, несет в себе глубокую истину.
Без сомнения, экономическая и политическая власть не обязательно концентрируются в одних и тех же руках. Верно, что в либеральных государствах XIX в. «власть денег» существовала практически в чистом виде. Сегодня это уже не столь верно: профсоюзы, рабочие партии, разного рода группы, высокопоставленные чиновники образуют большое число центров силы, соперничающих с финансовыми и промышленными магнатами. Ситуация подобного
653


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
«плюрализма» гарантирует, впрочем, некоторую свободу. Но она очень хрупка: само развитие техники побуждает ко все большему вмешательству государства в экономику, что порождает тенденцию к концентрации политической и экономической власти в невиданных ранее размерах. [...]
г) 	Принуждение организацией. Наряду с традиционными и классическими формами принуждения, которые только что были рассмотрены, мы сегодня обнаруживаем появление новых, менее прямых, более замаскированных и, без сомнения, более эффективных форм принуждения (в силу того, что они менее заметны для тех, кто подвергается их воздействию).
Сегодня разработаны технологии объединения людей в рамках ассоциаций и коллективных организаций, позволяющие добиваться подчинения тем более полного, что оно приемлемо и желаемо теми, кто подчиняется. Здесь невозможно дать даже общее описание этих технологий, наилучшими образцами которых являются профсоюзы, но особенно некоторые политические партии — например, коммунистическая: чересчур схематизируя различные элементы этой организации, мы рискуем исказить очень сложную и неоднозначную действительность. Разделенность людей на небольшие, но очень сплоченные первичные организации (например, коммунистические ячейки), изолированность каждой из этих первичных групп от остальных системой «вертикальных связей», систематическое использование делегирования власти и непрямого голосования, практически приводящих к образованию класса кооптированных и дисциплинированных руководителей, полупрофессионалов «внутренней партии», сочетание подлинной и серьезной дискуссии с практикой единогласного принятия решений, выполняемых с железной неукоснительностью, — все эти разнообразные элементы (да и многие другие) формируют предельно крепкую и сплоченную социальную арматуру, позволяющую организовывать большие массы людей и устанавливать над ними предельно сильную власть.
Речь здесь не идет о принуждении в прямом смысле слова, предполагающем внешнее воздействие на принуждаемого: ведь система позволяет руководителям все время «прислушиваться к массам», сохранять близость к управляемым и знать их чаяния, чтобы таким образом выражать волю людей, одновременно управляя ими. С другой стороны, система прочно опирается на пропаганду, технология которой тесно связана с ее собственной.
[...] Вторая мировая война и современные тоталитарные режимы служат прекрасной иллюстрацией эффективности
654


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
пропаганды. В наши дни она получила еще большее развитие, так как достижения общественных наук и психологии позволили лучше понять побудительные причины человеческой деятельности и воздействовать на них. Пропаганда, однако, существовала всегда.
а) Классическая пропаганда. Пропаганду можно определить как усилие, совершаемое правительством для того, чтобы убедить управляемых подчиниться ему. Вместо того, чтобы принуждать, следует убеждать: в действительности же способы, применяемые для достижения такого убеждения, делают его разновидностью косвенного принуждения. Отсюда и вытекает определение пропаганды, данное одним из современных авторов: «насилование толпы».
Когда правительство убеждает своих подданных подчиняться с помощью внушаемого им страха, речь идет не о пропаганде, а о простом и чистом принуждении. Однако разделяющая их граница неопределенна. «Показать свою силу для того, чтобы не пришлось ее применять» — эта формула Лиоте3 уже приближается к пропаганде. Когда демонстрируют (или делают вид, что демонстрируют) отсутствующую силу, граница пересечена. [...] То же происходит, когда пытаются внушить почитание или обожание, основанное на естественном или сверхъестественном превосходстве, а не страх, основанный на материальной силе. В этом смысле все методы, используемые правителями для укрепления своего престижа, относятся к пропаганде (вера в свое предназначение, непогрешимость, великолепие костюмов, пышность декора, церемониал и т. п.). Но собственно пропаганда служит главным образом для того, чтобы убедить управляемых в том, что их правительство является лучшим из всех возможных и что благодаря ему они живут счастливо, гораздо счастливее, чем при любом другом правительстве, потому что оно борется за справедливость, изобилие, равенство, свободу и т. д. (в зависимости от исторической эпохи и народных чаяний акцент делается на ту или иную из основополагающих добродетелей).
Почти все правительства использовали пропаганду подобным образом, но вплоть до наших дней лишь немногие делали это систематически, прибегая к услугам специально приставленных к этой работе людей. Немаловажную в данной области роль играли писатели (и в целом творческая публика, интеллектуалы), а также духовенство. «Пропаганда» Хлодвига4, оказавшая мощное влияние на расширение его владений, велась епископами. Императору Августу5 замечательно удавалось использовать в пропагандистских
655


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
целях писателей своего времени; таким же образом король Пруссии Фридрих II и Екатерина Великая в России использовали «философов» для создания себе репутации просвещенных монархов.
б) Современная пропаганда. С распространением образования и введением всеобщего избирательного права стало необходимым убеждать не только «просвещенную элиту», но и народные массы. Открытия в области социальной психологии позволяли это сделать. Исключительный успех методов американской рекламы, базирующихся на тех же принципах, убеждал в эффективности системы: современное государство перенесло их в сферу политики и приспособило к ней.
Однако пропаганда меняется в зависимости от политического режима. [...] В западных демократических государствах она, как правило, развита менее, чем в странах с авторитарной структурой: наличие оппозиции, старательно критикующей правительство, стесняет ее развитие; достаточно развитое общественное мнение заставляет, с другой стороны, прибегать к тонкостям и предосторожностям. Глубокое различие существует и между пропагандой фашистских и пропагандой коммунистических режимов: основанная на всесторонне разработанном и интеллектуально обеспеченном учении, коммунистическая пропаганда делает главную ставку на разум, понимание. Тем не менее сходство методов, используемых различными государствами во внешнеполитической пропаганде (призванной укрепить их международный авторитет), показывает глубокое единство технологий современной пропаганды.
[...] Как уже было сказано, феномен власти проявляется во всех человеческих сообществах. Каждое из них образует рамки, внутри которых осуществляется власть: в семье — власть отца, в профсоюзе — его лидера, в ассоциации — председателя, в коммуне — мэра, в Церкви — папы и т. д. Все эти группы не отделены друг от друга: напротив — соединены сложными зависимостями. Между ними существует определенная субординация, в соответствии с которой руководители одной группы имеют преимущества перед другими группами. Таким образом, власть не распределена строго поровну и в неизменных объемах между разными социальными группами.
Одна из этих групп представляет в современную эпоху особую важность: речь идет о государстве. Оно устанавливает те основные рамки, внутри которых осуществляется власть. Соотнося себя с государством, образуется и большинство остальных групп, и именно ему они подчиняются.
656


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
Слово «государство» имеет два разных значения. Когда говорят о вмешательстве государства в дела частного сектора, критикуют его и собираются реформировать, то имеют в виду совокупность управленческой организации, коллектив управляющих. Когда же говорят, что Франция, Италия, Великобритания являются государствами, то это означает, что они являются человеческими сообществами особого типа, суверенными нациями. Конечно, между этими значениями существуют родственные связи: государство в первом значении (государство-правительство) обозначает совокупность правителей суверенной нации, т. е. государство во втором смысле (государство-нацию). В конечном счете второе значение шире первого и в некотором роде включает его. Несмотря на это, важно четко различать оба значения слова «государство»: в большинстве случаев контекст позволяет избежать путаницы. В этом и следующим за ним параграфах государство рассматривается во втором значении, в значении государства-нации.
Государство-нация представляет собой объединение людей, сообщество, характеризуемое по нескольким критериям: в нем особенно крепки узы солидарности, оно обладает наиболее могущественной организацией. Таким образом, различие между государством и другими объединениями людей скорее не качественное, а количественное: государство является самым полным, законченным и совершенным из человеческих сообществ, существующих в настоящее время. Отсюда проистекает то, что юристы называют «государственным суверенитетом», в котором они видят основное определение государства.
[...] В настоящее время государства-нации представляют человеческие сообщества, политически организованные наилучшим образом, т. е. сообщества, властная структура которых является наиболее сложной, совершенной, законченной. Правителей других сообществ часто изучают, избрав в качестве референтной группы руководителей государства: по сравнению со вторыми первые часто пребывают в зачаточном состоянии.
1° Только в государстве (или почти только) мы обнаруживаем достаточно развитое распределение труда между правителями. Одна категория правителей («законодатели») занята выработкой точных правовых норм, применяемых к членам государственного коллектива. Другие категории заняты обеспечением применения этих норм к членам сообщества («администраторы»). Третьи («судьи») разрешают спорные вопросы, которые могут появляться в связи
657


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
с применением этих правил, или рассматривают тяжбы, возникающие между членами сообщества. В дальнейшем мы детально рассмотрим формы и разновидности этого «разделения властей».
Мы бы могли, конечно, обнаружить следы аналогичной организации во множестве других объединений людей. В ряде ассоциаций (таких, как политические партии или профессиональные союзы) съезды играют роль законодателя; исполнительные комитеты, управляемые функционерами, выполняют административные функции; комиссии по конфликтам занимаются деятельностью, сходной с работой судов. Но эта организация гораздо более примитивна, поверхностна, менее совершенна, чем государство.
2° Только в государстве (или почти только) существует организованная система санкций, позволяющая правителям заставлять членов сообщества подчиняться себе: полицейская организация, занятая наблюдением за применением законов, розыском и арестом тех, кто их нарушает; судебная организация, занятая назначением наказаний виновным после проведения всестороннего расследования, в ходе которого обвиняемые пользуются определенными гарантиями; пенитенциарная система, исполняющая вынесенные судами приговоры (штрафы, тюремное заключение, принудительные работы, смертная казнь и т. п.). Здесь еще можно обнаружить следы институтов, имевшихся в других человеческих сообществах, но никогда прежде эти институты не были столь развитыми и законченными. К тому же, когда создаются международные судебные органы или, например, корпоративные суды, их копируют именно с государственных образцов. [...]
3° Только государство располагает наибольшей материальной силой, чтобы заставить выполнять свои решения. Здесь кроется одно из важнейших оснований «суверенитета». [...] Поскольку только государство (или почти только) обладает полицейской системой и современной армией, оно не имеет перед собой ни одного сообщества, способного ему противопоставить эквивалентную материальную силу. В случае конфликта с применением насилия за государством неизбежно остается последнее слово. Можно констатировать, что в действительности в ходе истории «суверенитет» являлся достоянием социальных групп, располагавших самой большой материальной силой: именно разрушение войска под видом организации феодальных дружин породило распыление суверенитета в средневековых государствах; именно создание регулярных армий породило суверенные государства.
658


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
Для того, чтобы могло появиться стоящее над государствами международное сообщество, для того, чтобы исчез государственный суверенитет, необходимо создание международных вооруженных сил, превосходящих по мощи государственные.
[...] Сводить государство к наибольшей материальной силе так же абсурдно, как и к правовой теории суверенитета: в действительности все основывается на государственниче- ском феномене. Юридический суверенитет, совершенство организации, наибольшая материальная сила тесно связаны между собой и в то же время с другим элементом, характеризующим государство: с силой уз солидарности внутри государственного сообщества, внутри «нации». Основное препятствие на пути создания международной армии состоит в том, что интернациональное сообщество не настолько сильно ощущается его членами, чтобы они согласились умереть за него. А нация воспринимается именно так, и поэтому она может иметь армию, совершенную политическую организацию и юридический суверенитет.
а) Элементы национального сообщества. Элементы, характеризующие национальное сообщество, весьма различны. Иногда выделяют элементы материальные — общность расы, языка, религии, территории и т. д. и элементы духовные — общность исторической памяти, идеалов, желание жить вместе. Подобное различие не представляется обоснованным.
На самом деле основным в элементах, названных «материальными», является представление, которое имеют о себе члены национального сообщества. Нацию создают не раса, не язык и не религия, а созданное людьми представление о расе, языке или религии. В Германии, например, расовые теории сыграли большую роль в развитии национализма: тот факт, что с научной точки зрения они ложны (в мире не существует чистых рас, а понятие «арийская раса» не может рассматриваться всерьез), никакой роли не сыграл. Вот миф о расе — он важен. Отметим также, что в XIX в. развитие национальных языков в Центральной Европе было в той же степени следствием, как и причиной подъема национализма (аналогичный феномен наблюдается сегодня во Фландрии).
Такие же наблюдения могли быть сделаны в отношении территории, значение которой для национальной солидарности велико. Немецкие теории «жизненного пространства», как и французские теории «естественных границ», не соответствуют реальности: понятие «жизненное пространство»
659


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
не имеет никакого смысла в экономике, основанной на обмене; реки, горы, моря и все так называемые естественные границы не разделяют, а объединяют людей: существует рейнская, альпийская, средиземноморская цивилизации. Но вера в мифы о жизненном пространстве или естественных границах усиливает национальную солидарность.
Среди факторов национального сплочения ведущую роль, похоже, все-таки играет история. И здесь речь не идет об истории научной и объективной. Каждый народ придает своему прошлому более или менее легендарный имидж, призванный оправдать его деяния и притязания. Преподавание истории во всех странах является по сути дела воспитанием патриотизма, средством развития националистических чувств в душах молодого поколения. Посредством этого граждане одной нации осознают различия (настоящие или мнимые: главное, чтобы они были выпуклыми), которые противопоставляют их гражданам других наций. Так создаются национальные «архетипы», которым люди стараются более или менее соответствовать. [...]
Дядюшка Сэм, Джон Буль, средний француз, немецкий Михель: таковы некоторые из этих архетипов.
Из этих псевдоисторических имиджей каждая нация берет идею «миссии», якобы выпавшей ей в мире и непонятно, но красиво определившей ту будущую судьбу, которую нация желает реализовать. Эта миссия осмысливается по- разному в зависимости от эпохи и политического режима. Пангерманизм Германской империи и нацистской диктатуры был отброшен Веймарской республикой и нынешним Бонном. Имидж «Франции — родины прав человека и свободы», распространявшийся либералами в XIX в., не принимался консерваторами. Соединенные Штаты являются «защитниками демократии во всем мире и пропагандистами american way of lifeV Этот имидж отмечен заметной эволюцией в сторону от господствовавших ранее настроений изоляционизма.
Таким же образом меняются и враги, переходящие «по наследству», т. е. главные противники, воплощение зла, которым приписывается желание уничтожить нацию и против которых она должна сплачиваться и бороться. Англия играла для Франции эту роль со времен Жанны Д’Арк и до 1904 г.; за ней с 1870 г. последовала Германия; сегодня некоторые пытаются сделать врагом СССР. Ненависть к «другому» является мощным фактором национальной солидарности. «Другой» меняется в зависимости от обстоятельств и потребностей, а национальное чувство используется прави¬
660


ДЮВЕРЖЕ МОРИС
телями для придания популярности политике, которую они пытаются проводить. [...]
Перевод сделан по: Duverger М. Institutions politiques et droit costi- tutionnel. 5-me éd. P., 1960. P. 5—10, 13 — 30, 58 — 63.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Дюркгейм Эмиль (1858— 1917) — крупнейший французский философ и социолог.
2Дюги Леон (1859—1928) — французский теоретик права, конституционалист.
3 Лиоте — французский генерал, руководивший колонизацией Марокко, военный министр в правительстве Бриана (1916 г.).
4 Хлодвиг (481 —511) — франкский король, принявший для укрепления своего господства католицизм.
5 Август (63 до н. э.— 14 н. э.) — римский император с 27 г. до н. э. оказывавший покровительство всем талантам своего времени.
6 американский образ жизни (англ.).
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Duverger М. Les partis politiques. P., 1951; Idem. Les régimes politiqes. P., 1961; Idem. Janus. Les deux faces de l’Occident. P.,
1972; Idem. Sociologie de la politique: éléments de science politique.
P., 1973; Idem. Echec au roi. P., 1978.


Боттомор Томас Бартон
(род. в 1920 г.) — английский социолог и политолог, всемирно известный популяризацией марксистского учения и анализом различных его интерпретаций. Окончил Лондонский университет по специальности экономика и социология. С 1968 г. Боттомор преподает в Университете Сассекса (Великобритания), а также в течение ряда лет руководит факультетом политических наук, социологии и антропологии университета Симона Фразера в Ванкувере (Канада). В 1974—1978 гг.— президент Международной социологической ассоциации. Основными темами научных исследований Боттомора являются социологическая теория, в особенности теория марксизма, история социологической мысли, социальная стратификация и мобильность, теории элит, политические проблемы развивающихся стран. В духе западного марксизма Боттомор отвергал вульгарный экономический материализм; он понимал марксизм как социально-политическое учение, которое ищет объяснение человеческого поведения во взаимодействии различных социальных институтов: экономических, политических, юридических, религиозных и т. п. При этом он подчеркивал решающую роль в ряде случаев политических институтов и движений в ходе больших исторических перемен. ЭслеД за В. Парето, Г. Моской и Р. Ми- хельсом Боттомор разрабатывал концепцию правящих элит, дополнив классические теории анализом современных политических элит. Для российского читателя представляет интерес его оценка современных социально-политических процессов в мире и некоторые выводы о будущем мировом развитии. (Текст подобран и переведен с английского Е. Г. Осиповой.)
662


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
ПОЛИТИЧЕСКАЯ социология
Очень часто в процессе проводимого нами исследования возникал вопрос, касающийся взаимосвязи между теорией и практикой при изучении различных политических явлений общественной жизни.
Совершенно очевидно — и этот факт здесь подчеркивался неоднократно, — что новые политические идеи очень часто возникают и формулируются в качестве непосредственной реакции на различные ситуации, с которыми приходится сталкиваться общественным движениям, партиям и политическим лидерам. Политическая мысль XIX и XX вв. оказалась в этом смысле исключительно плодотворной. Однако, с другой стороны, необходимо принять во внимание и то, каким образом возникшие идеи в свою очередь влияют на политическую жизнь общества, каким образом проводимый политическими учеными анализ событий политической жизни и предлагаемые ими объяснения используются в борьбе между различными заинтересованными группировками и помогают более четко определить сущность пришедших в столкновение интересов либо же содержат попытку указать пути их урегулирования.
Тесное взаимодействие теории и практики прежде всего проявляется в том, что систематическое исследование политических событий далеко не ограничивается одними высшими учебными заведениями, несмотря на то что теоретические политические исследования, как и социальные науки вообще, получили в текущем столетии широкое развитие. Многие серьезные политические мыслители выдвигали свои идеи, действуя за пределами академической сферы, активно участвуя в политических битвах. Особенно наглядным примером здесь служат мыслители марксистской ориентации, начиная с самого Маркса и кончая Мао Цзэдуном. Подобная тенденция проявляется также и в других важных направлениях политической мысли, например в трудах фабианцев или Ганди и Неру. Во многих обществах, особенно в современных, существует большое число различных центров политической теории и практики: различного вида учебные заведения; партийные организации (включая партийные школы и научно-исследовательские институты); средства массовой информации; более или менее официально аккредитованные политические «мозговые центры»; центральные органы профсоюзов и объединений предпринимателей; международные учреждения и значительное число различного рода
663


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
частных организаций, сферой деятельности которых являются политические исследования и образование и многие из которых выросли из различных общественных движений и остаются в большей или меньшей степени связанными с ними. К таким общественным движениям следует отнести студенческое движение 60-х годов, женское движение, различные национальные движения — всеми ими были созданы новые политические концепции. Некоторые из наиболее важных политических произведений XIX и XX вв., которые не только представляют доктрину, но и излагают теорию политических действий, родились за пределами академической сферы; среди них, несомненно, самым значительным, оказавшим решающее влияние, был Коммунистический манифест.
Таким образом, главный вопрос, который вызывает наш интерес, — это взаимосвязь между людьми широких интеллектуальных интересов и политической жизнью *. Сфера проявления этой взаимосвязи, с одной стороны, является достаточно широкой; как заметил Грамши, «все люди являются интеллектуалами» в том смысле, что все члены общества размышляют по поводу различных проявлений социальной жизни, в том числе и политической жизни, и это является важной стороной их повседневного существования. Однако следует указать и на различие, как заметил Грамши, подчеркнув далее, что «не все люди выполняют функцию интеллектуалов в обществе», — различие между обыденным уровнем политического наблюдения и размышления и более систематизированной и строгой разработкой научных представлений об обществе и политической жизни, которые являются главной прерогативой более профессиональных интеллектуальных групп.
Между этими группами и практической политикой, как представляется, существуют три основных вида связи. Первый вид связи возникает, когда ученый или группа ученых формулируют принципы новой политической теории обычно в рамках какой-либо более широкой социальной теории. Бентам и утилитаристы, Маркс и Энгельс, Парето и Моска, фабианцы, американские прагматики — все они являют собой примеры политических мыслителей (конечно, сильно
* В последующей дискуссии я сконцентрирую внимание преимущественно на влиянии, которое оказывают политические идеи на политическое действие, а не на различные способы, которыми интеллектуалы воздействуют на отдельные движения и партии или на специфическую роль, которую они играют в них. По этому вопросу см.: Brym R. Intellectuals and Politics. L., 1979.
664


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
отличаясь друг от друга силой воздействия их теорий и широтой охвата ими явлений общественной жизни), которые оказали влияние на политическую жизнь, давая новую ориентацию действиям классов, элит или других групп в их обществах, отчасти формируя взгляды, отчасти же непосредственно вовлекая их в общественные движения и политические партии.
Второй вид связи следует искать в объяснениях современных политических ситуаций и тенденций теми мыслителями, которые, хотя и не создавая новой политической теории, могут тем не менее вносить свой вклад в существующие теории таким образом, который особенно подходит к существующим условиям. Некоторые из таких мыслителей — Троцкий и австромарксисты, Неру и Мао Цзэдун — непосредственно участвовали в политической жизни в качестве лидеров политических движений; другие же, не столь явно связанные с политическими организациями, как, например, Сартр, философы франкфуртской школы, современные представители либерально-консервативного направления, такие, как Поппер или фон Хайек, оказали менее сильное влияние на различные общественные движения. Многие представители академической политической социологии также находились в аналогичной связи с политической жизнью. Политический анализ Макса Вебера, направленный главным образом против марксистского социализма, можно рассматривать и как в определенной степени способствовавший распространению в среднем классе немецкого общества либеральных политических убеждений и, что более очевидно, ярко выраженных националистических взглядов. Если обратиться к другому теоретику, Дюркгейму, то его политическая социология была не столь бросающейся в глаза, тем не менее и в ней проявляются сильное тяготение к республиканизму (особенно наглядное в период «дела Дрейфуса»), а также осторожно высказываемая симпатия к реформистскому крылу социалистического движения и ярко выраженная враждебность к марксистским идеям классовой борьбы. Социология Дюркгейма в целом, и в особенности его взгляд на необходимость новых нравственных основ общества, не только обеспечила общую поддержку политическим идеям Третьей республики во Франции, но и оказала прямое влияние на политику в области образования и попытки создать «светскую мораль». В более ограниченном контексте, возможно, социологические исследования политических партий и избирательных систем начиная с Михельса и далее оказали некоторое влияние на
665


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН»
характер проведения политических кампаний и даже на распространение концепции демократии. Теория демократии, предложенная Шумпетером, продемонстрировала влияние на нее теорий элит и в свою очередь повлияла на последующие политические взгляды.
В-третьих, существует тесная и постоянная связь между трудами политологов и повседневными действиями правительства и администрации. Высшие государственные должностные лица и в известной мере политические лидеры очень часто получают подготовку в области политической истории, конституционного права, практики управления; политологи становятся советниками правительственных департаментов и учреждений; социологические исследования нередко проводятся для оказания помощи в принятии решений.
В самом деле, можно утверждать, подобно Хабермасу и другим ученым, что в промышленно развитых обществах существует сильно выраженная тенденция к преобразованию политических проблем в чисто технические задачи, благодаря чему усиливается роль социальных ученых как «экспертов», которые могут предложить технические решения.
Но эта тенденция, на что также обращают внимание ее критики, уже сама по себе имеет политический характер и может быть объяснена как следствие прихода к власти нового технико-бюрократического класса или элиты. В самом деле, все проблемы общества становятся, таким образом, «повседневными делами» технического порядка — контроль за уровнем инфляции, повышение производительности, проведение эффективной налоговой политики или же нахождение решения по преодолению неустойчивости курса валют — на основе предполагаемого консенсуса, который сглаживает действительное существование господствующих и подчиненных социальных групп в обществе. В качестве альтернативы данной концепции предлагается признание существования соперничающих групп по интересам, некоторые из которых обладают значительно большими возможностями успешно проводить свои интересы, и необходимость самого широкого политического обсуждения, касающегося распределения ресурсов общества между этими группами или в более широком смысле проблемы «справедливости» и содержания понятия «справедливое общество».
Это отнюдь не означает, что вклад, который могут внести социальные ученые, помогая разрешению отдельных технических проблем или же способствуя расширению сферы рационального принятия решений, следует целиком отвергнуть; необходимо только, чтобы этот вклад рассмат¬
666


Б0ТТОМОР ТОМАС БАРТОН
ривался в более широком контексте политического обсуждения и выбора.
В любом возможном виде общества с развитой промышленной экономикой, с представленным в нем широким спектром различных общественных учреждений всегда будет существовать великое множество различных повседневных государственных дел, которые требуют, насколько возможно, более эффективного и профессионального рассмотрения. В самом деле, представляется вполне вероятным, что распространение демократического и децентрализованного планирования смогло бы привести даже к более широкому вовлечению социальных научных знаний в процесс формирования различных направлений государственной политики, если судить по распространению и более активному их использованию, наблюдавшемуся за тот достаточно короткий период, в течение которого прошли свой путь развития современные «государства всеобщего благосостояния».
Из трех указанных здесь основных видов связи, которая может существовать у «интеллектуалов» вообще и у политологов в частности с политической практикой, наиболее заслуживает дальнейшего рассмотрения второй вид — тот, который состоит в объяснении современных и будущих краткосрочных политических тенденций в свете какой-либо общей теории или концепции политической жизни. И это потому, что (как указывалось выше) третий вид связи — технический (профессиональный) и консультативный — существует в контексте широких политических понятий, которые уже сами по себе зависят от таких объяснений. С другой стороны, первый вид связи имеет небольшое значение в настоящее время, поскольку сейчас не создано ни одной новой широкомасштабной политической теории. Политические социологи, поскольку они теперь не занимаются преимущественно чисто описательными и историческими исследованиями, посвящают свои усилия в основном анализу методологических проблем или же переоценке или пересмотру тех теорий XIX в., в которых были первоначально сформулированы и объяснены такие понятия, как «демократия», «класс», «капитализм», «социализм», «нация».
Марксистская теория, в частности, подверглась всестороннему и скрупулезному критическому изучению, в результате которого она оказалась значительно измененной. Вместо всеобъемлющего мировоззрения, в котором можно было найти, согласно Грамши, все элементы, необходимые для построения новой, «единой цивилизации», многие ученые стали рассматривать ее как более ограниченный и более
667


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОМ
гипотетический свод идей, который отнюдь не способен сколько-нибудь обстоятельно и достоверно предсказать будущее развитие общества или же предложить что-либо, кроме самых грубых и приблизительных ориентиров политического действия. Короче говоря, марксистское учение стало плюралистичным. Для некоторых эта переоценка марксизма привела к полному разочарованию в «поверженном божестве» как карикатурной и поддельной форме религии, которая представляет свою временную эсхатологию в виде научной системы.
В основном, однако, переоценка привела не к полному отказу от марксистской теории, но, напротив, к острой полемике вокруг нее и существенному пересмотру некоторых из ее главных положений — о классах, партии, об идеологии, о государстве, капиталистическом способе производства, переходе к социализму, в ходе которых марксизм подвергся серьезному влиянию последних работ в области социальных наук, а также философии науки. Эта ревизия марксизма уже привела к политическим последствиям, особенно наглядно выразившимся в изменении позиции лидеров еврокоммунизма в отношении институтов европейской демократии. Это сопровождалось пересмотром ленинской концепции революционной партии рабочего класса. Большевистская партия, возникшая и развивавшаяся в особых исторических условиях, не является больше неоспоримым образцом для коммунистических партий в западных капиталистических государствах. Совершенно очевидно, что в этих партиях за последнее десятилетие происходит сложный и трудный процесс адаптации к новым условиям.
В настоящее время трудно предвидеть, каковы могут быть возможные последствия этих изменений даже в течение нескольких будущих десятилетий. Но заслуживают внимания два возможных последствия. Первое состоит в том, что постепенно коммунистические партии будут все более походить на различные социал-демократические и рабочие партии и что возникает тенденция к воссоединению социалистического движения, смутным предзнаменованием которого уже служат избирательные альянсы и совместные программы действий левых партий в некоторых европейских странах. И подобно тому как раскол социалистического движения после 1917 г. имел своим источником целый ряд исторических событий в виде действий социалистических партий в период первой мировой войны и захвата власти большевиками в России, другая, уже различимая в своих общих чертах историческая ситуация, когда разочарование в советской мо¬
668


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
дели социализма становится все более распространенным, в то время как социал-демократические партии добились значительного успеха в своем развитии к демократическому социалистическому обществу, может привести к тому, что раскол будет преодолен.
В таком случае рабочей партией будущего в западных странах, очевидно, станет преимущественно партия социал- демократического типа, т. е. партия, которая сама явится коалицией различных группировок и направлений мысли, а не централизованной, монолитной организацией, единство которой обеспечивается строгой дисциплиной и авторитарно толкуемой идеологией согласно большевистской модели. Такой ход развития соответствовал бы и второму возможному последствию, а именно тому, что в политических конфликтах будущего (имея в виду обозримую перспективу) будут участвовать многие социальные группы помимо классов, например представляющие экологическое или женское движения. Поэтому любая радикальная политическая теория, как и любая радикальная политическая акция, должна учитывать эти новые силы, вызванные к жизни новыми условиями и новыми проблемами, характерными для конца XX в.
Но марксизм является не единственной политической теорией XIX в., которая в последние десятилетия предстала в новых формах. Либеральная эволюционистская теория, сформулированная в терминах прогресса демократии и возникновения политической системы, основанной на «гражданственности» (по выражению Хобхауза), вновь возродилась (хотя и в несколько усеченном виде) в теориях политического развития и модернизации. Эти теории оказались гораздо более ограниченными по широте охвата различных явлений: во-первых, понятие развития ограничивалось ими развивающимися странами; в то же время в качестве модели современного развитого общества ими представлялись существующие западные промышленные страны, как если бы эти страны уже достигли предела своего исторического развития. И во-вторых, внимание этих авторов концентрировалось исключительно на экономическом росте, в то время как другие аспекты развития недооценивались. Однако еще ранее, особенно начиная с целого ряда социальных и политических переворотов 60-х годов, такие теории стали объектом широкой критики; понятие развития было вновь расширено, вобрав в себя социальные, культурные, а также и экономические особенности; большее внимание было уделено развитию как общемировому процессу, в котором существует тесное взаимодействие между событиями, происходящими в различных
669


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
регионах мира *. В то же время все больше признавалось, что развитие может выбрать разные направления и иметь разные цели в различных политических и культурных контекстах. Подобно марксизму, теории развития приобрели плюралистический и гипотетический характер.
Консервативная политическая мысль также претерпела ряд изменений за последние десятилетия, но она оказалась менее плодовитой в создании новых идей или же менее способной вызвать острые теоретические споры в политической социологии. По замечанию Манхейма, консервативная политическая мысль в отличие от простого традиционализма с самого начала представляла собой «движение в обратном направлении, находящееся в сознательном противодействии «поступательному движению»». Вначале эта противодействующая политическая мысль была направлена против рационализма эпохи Просвещения, нашедшего свое воплощение в доктринах Великой французской революции и в практике развивающейся капиталистической экономики. В Германии, в частности, эта мысль ассоциировалась с развитием романтизма. Но вслед за периодом, охарактеризованным Манхеймом (первая половина XIX в.), развитие консервативной политической мысли предстало в основном как защита капитализма от нарождающегося социалистического движения, и тем самым она стала более притягательной для выразителей рационалистических взглядов, особенно в экономической сфере. Так, Шумпетер утверждал, что капитализм обеспечил наиболее благоприятную среду для развития рациональных и критических взглядов, которые затем могут быть обращены против самой капиталистической социальной системы.
В современном консервативном направлении политической теории сформировались разные течения — и среди
* Одно важное течение мысли в этой ревизии теории развития ведет к формулированию новых концепций «недоразвития» и «зависимого развития» как активных исторических процессов, которые возникают на базе комплекса экономических и политических отношений между странами «метрополии» (развитыми капиталистическими или, шире, индустриальными странами) и «сателлитами» или «периферийными» (неиндустриальными, во многих случаях прежде колониальными) странами. Полезный обзор этих проблем см.: Bernstein Н. (ed.). Underdevelopment and Development. Harmondsworth: Penguin Books, 1973, [...]. В последние годы эти новые концепции прочно вошли в научные дискуссии на международном уровне под названием «Диалог Север — Юг» и в программу ЮНЕСКО по исследованию нового международного экономического порядка.
670


BGTTOMOP ТОМАС БАРТОН
них национализм и традиционализм (непосредственно направленный против рационализма). Однако одним из наиболее важных направлений по-прежнему является то, в котором утверждается превосходство — с позиций рациональности, действенности и создания благоприятных условий для всех проявлений свободы личности — капиталистической экономической системы над плановой экономикой социализма. Таким образом, на современном этапе происходит перепев давно определившихся тем, только обсуждаемых более настойчиво в связи с распространением социалистического планирования. В противовес возрастающей, все более распространяющейся и становящейся все более централизованной власти государства и сопутствующему этому процессу росту государственного чиновничьего аппарата ширятся выступления в защиту децентрализации и того принципа, который Роберт Нисбет назвал «новым невмешательством» (new laissez faire).
Итак, мы постарались достаточно обоснованно определить особенности различных видов политической теории с позиций тех философских доктрин, которые в широком смысле являлись господствующими в конце текущего столетия. Ведь политические теории, философские доктрины или идеологии и политическая практика действительно находятся между собой в тесном и сложном взаимодействии. Ранее, исследуя североамериканский радикализм*, автор данного исследования также отмечал, что уже с конца XVIII в. большинство направлений социальной критической философии имело своей основой науку об обществе. С другой стороны, каждая значительная общественная теория, которая стремится создать новую научную конструкцию для объяснения политической жизни, в то же время воплощает в себе совершенно определенную ориентацию на решение важных политических проблем века в форме либо Марксовой преданности движению рабочего класса, либо веберовской идентификации с немецким средним классом, либо дюркгеймовской приверженности идеям Третьей республики во Франции.
Политические теории и доктрины испытывают влияние политических условий, в которых они формируются и развиваются, а также потребности в практических действиях, оказывая в свою очередь на них свое воздействие. Изменения этих условий в значительной мере определяют не только более или менее постоянный процесс переоценки идеологий
* Bottomore Т. В. Critics of Society. London: Allen and Unwin, 1967.
Ch. VIII «Criticism and Ideology».
671


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
политических партий и движений, но также более или менее глубокий пересмотр теоретических концепций. Поэтому нам необходимо далее определить, каковы те наиболее важные практические проблемы, характерные для завершающих десятилетий XX в., которые политической социологии предстоит отразить в научной мысли и воплотить в виде какого-либо нового объясняющего построения. Все эти проблемы можно разделить на три основных категории: во-первых, это проблемы, имеющие общее значение для будущего развития всех современных обществ; во-вторых, это проблемы, возникающие в результате взаимодействия между обществами, и, в-третьих, это те проблемы, которые являются специфическими для отдельных видов общества.
Глобальные проблемы могут быть обобщены новым, широко используемым в настоящее время выражением «пределы роста». Роберт Хейлбронер, исследуя перспективы общественного развития, обращает внимание на «эрозию доверия» как характерную черту современного настроения в обществе и приписывает ее отчасти «опасению, что мы окажемся не в состоянии поддерживать тенденцию экономического роста в течение длительного времени», признанию того, что мы окажемся перед угрозой «невообразимой до сих пор перспективы — замораживания промышленного производства (т. е. ситуации, когда промышленное производство достигнет своего потолка)». И это происходит не просто в результате тревоги, испытываемой в связи с тем, что стремительный рост населения мира и ускоренные темпы индустриализации представляют угрозу для окружающей среды, а также в связи с массовым потреблением ограниченных запасов материальных ресурсов, выброса в атмосферу антропогенной тепловой энергии. Эта ситуация была драматически представлена в подвергшемся самой резкой критике докладе Римского клуба, в котором был сделан вывод о том, что «если современные все усиливающиеся тенденции роста населения мира, индустриализации, загрязнения окружающей среды, производства продуктов питания и истощения природных ресурсов сохранятся неизменными, то пределы развития на нашей планете будут достигнуты в течение ближайших ста лет». Можно также утверждать, что некоторые ограничения развития, которые Фред Хирш назвал «социальными пределами», уже действуют. Короче говоря, Хирш утверждает: «Когда уровень среднего потребления возрастает, растущая доля потребления приобретает как социальный, так и индивидуальный характер. [...] Удовлетворение своих потребностей, которое отдельные индивиды получают от
672


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
товаров и услуг, зависит во всевозрастающей степени не только от их личного уровня потребления, но также и от уровня потребления других индивидов» и «[...] за пределами определенной критической точки, которая уже давно превзойдена в перенаселенных промышленных обществах, стабильные условия потребления имеют тенденцию разрушаться тем более, чем шире распространяется потребление». Следовательно, мы сталкиваемся с такой ситуацией, когда становятся в какой-то степени неопределенными (т. е. не поддающимися точному измерению) физические пределы роста, которые могут проявиться в более или менее отдаленном (но не бесконечно) будущем, а также социальные пределы роста, которые уже проявляются в ухудшении «качества жизни», что привлекает всевозрастающее внимание социальных ученых и вызывает связанные с ними разочарования.
Политические последствия такой ситуации можно легко предвидеть. Легитимность сегодняшних режимов зависит в огромной степени, как стало очевидным уже с окончания второй мировой войны, от эффективного проведения курса интенсивного экономического роста. И если темпы экономического роста становится трудно поддерживать и намечается тенденция к спаду в результате достижения как физических, так и социальных пределов этого роста, то что может прийти ему на смену в качестве оправданной цели действия правительств? Обозревая последние три десятилетия, мы могли бы сказать, подобно Фрэнсису Скотту Фицджеральду, что «...жизнь совершенствовалась, дойдя до точки», в данном случае до критической точки растущего материального потребления; или же, если выразить ту же мысль в политических терминах, что промышленно развитые общества, как капиталистические, так и социалистические, придерживались узкоограниченной и навязчивой ориентации, за которую их резко критиковал Р. Тони. Он писал, что «...тяготы нашей цивилизации не состоят лишь в том, как многие полагают, что плоды промышленного производства распределяются несправедливо, либо же что распределение осуществляется деспотически, или же действие его нарушается ожесточенными разногласиями. Дело в том, что самому промышленному производству стало принадлежать первостепенное место среди всех прочих человеческих интересов,— место, которое ни один из них, и менее всего связанный с обеспечением материальных средств существования, недостоин занимать».
Послевоенный бурный экономический рост вызвал почти всеобщую жажду обогащения, и отнюдь не очевидно, что
22 Заказ № 3534
673


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
в условиях, в которых такие желания не могут быть удовлетворены или же стремление к их удовлетворению порождает разочарование, социализм, исторические основы которого заложены в рабочем движении, действительно обеспечивает или же может обеспечить новое направление развития. Поскольку массовые организации рабочих — профсоюзы — сами оказываются поглощенными капиталистической рыночной системой, они ориентированы в первую очередь на непосредственные материальные интересы своих членов, нежели на достижение более широких политических целей. Что совершенно очевидно, так это то, что экономический рост, который уже замедлился в большинстве промышленно развитых стран, продолжает снижаться, хотя притязания правительств на легитимность по-прежнему основываются прежде всего на их способности поддерживать такой рост. Следовательно, мы можем предвидеть наступление периода политической нестабильности и волнений, потенциал которых проявился уже в событиях конца 60-х годов.
Второй вид политических проблем, проявляющихся во взаимодействии между обществами, можно рассматривать с разных сторон. Прежде всего существует взаимосвязь между богатыми и бедными государствами, которую можно представить либо с позиций неоимпериализма и зависимости (но в данном случае империализм нужно рассматривать в более широком историческом аспекте, нежели тот, в котором ему отводится роль всего лишь определенной стадии в развитии капитализма, хотя и важной по своему значению), либо же с позиций поглощенности Соединенных Штатов «диалогом Север — Юг», который становится уже не столько диалогом, сколько конфронтацией.
Очевидно, что, поскольку эта взаимосвязь существует, она содержит много элементов беспорядка и конфликтов. И если этот вид взаимоотношений и не выльется в обозримом будущем в какое-либо значительное движение за большее экономическое равенство государств мира, перспективы мирного международного сотрудничества между ними станут еще более разочаровывающими.
Но взаимоотношения не только между Севером и Югом вызывают возникновение серьезных проблем. Существуют соперничество и противоречия между различными государствами, носящие более общий характер, которые до сих пор не удавалось преодолеть или даже значительно ослабить. Различные региональные объединения государств, которые образовались в Восточной и Западной Европе, в Африке, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке, строятся на
674


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
преобладании (господстве) одного из государств в регионе над другими или же на узком соглашении относительно рамок, в пределах которых национальные экономические интересы могут более эффективно осуществляться. При этом все они обнаружили свою неспособность контролировать в критических ситуациях энергичное проявление таких интересов. Европейское Сообщество, если взять его в качестве примера, является не сообществом в обычном смысле этого слова, а всего лишь более тщательно разработанной формой таможенного союза, которая служит особым экономическим интересам по крайней мере некоторых из своих членов и действует в соответствии с этим (адекватно своему назначению) до тех пор, пока в этом есть необходимость. И если даже одно или несколько региональных объединений сделают реальную попытку развиться в наднациональную форму политической организации, это вовсе не обязательно повлечет за собой ослабление международной напряженности, поскольку новое политическое образование может начать действовать как еще один силовой блок на международной арене, присвоив себе роль, которую защитники европейского единства уже предусмотрели для «новой Европы».
В общей совокупности конфликтов, возникающих в результате проведения странами своих национальных интересов, существует одно самое важное, можно сказать, противоречие, коль скоро оно касается возможности возникновения ядерной войны, — это противостояние между США и СССР и их союзниками, которое непосредственно или косвенно воздействует на всю систему международных отношений. Именно оно поэтому и является той центральной проблемой, на которую должны быть обращены политическая мысль и практика. Что же в самом деле могут сказать политологи по поводу такой громадной, трудноразрешимой проблемы? Прежде всего, как представляется на чисто практическом уровне, гораздо большие политические средства должны быть направлены на ограничение, а в конечном счете и на сокращение уровня вооружений (а в более общем выражении «военной готовности») с обеих сторон, поскольку если и существует некая общая закономерность, касающаяся причин возникновения войны, которая подтверждается эмпирическими свидетельствами, то она выражается во взаимосвязи между гонкой вооружений и возрастающей вероятностью войны. Представляется вероятным, что если бы можно было достичь существенных успехов в ограничении вооружений, рассматривая это как шаг на пути к некоторому уровню разоружения, хотя бы и незначительному вначале, то это
22*
675


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
повлекло бы за собой ослабление международной напряженности, которое способствовало бы развитию сотрудничества в различных областях. Во-вторых, эти соображения могут быть применены и в более широком плане, исходя из того что богатые страны смогли бы выделить больше ресурсов, людских и денежных, непосредственно на решение общемировых проблем, чтобы сбалансировать чрезмерную приверженность национальным и региональным интересам. Роль Организации Объединенных Наций и ее учреждений является значительно более важной исходя из вполне обоснованной оценки тех серьезных проблем общемировой политики, которыми они занимаются, нежели институтов Европейского Сообщества и подобных ему организаций; и было бы разумным признать этот факт, перераспределив ресурсы в пользу первых.
Наиболее разочаровывающей стороной взаимоотношений между государствами в настоящее время является то, что почти не существует никаких признаков ослабления националистических настроений или же того рвения, с которым осуществляется национальное самоутверждение. Напротив, экономические потрясения в богатых странах привели, что неудивительно, к еще большей поглощенности национальными экономическими проблемами и перспективами национального развития. Один из аспектов такой ситуации нашел свое выражение в том, что помощь, оказываемая развивающимся странам государствами — членами Организации экономической взаимопомощи, составлявшая долю их ВНП, продолжала сокращаться, в то время как различные протекционистские меры, принятые ими за последние годы, имели неблагоприятное воздействие на торговлю развивающихся стран. Вполне вероятно, что эта ситуация значительно ухудшится, если рассматривать ее исходя из длительной перспективы, когда проявятся некоторые из физических пределов роста, о которых говорилось выше; и тогда появится значительно большая вероятность возникновения серьезного конфликта как между бедными и богатыми странами, так и между самыми богатыми государствами в борьбе за природные ресурсы — конфликта, который будет еще более усугубляться вследствие глубокого экономического упадка некоторых из самых бедных развивающихся стран.
Такой анализ ситуации в мире безошибочно указывает на необходимость более взвешенного планирования и обдуманного регулирования общемировой экономики на основе новых институтов и новых политических действий, которые имели бы одной из своих главных целей более справед¬
676


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
ливое распределение богатств и доходов среди всех государств мира. Короче говоря, необходимо прежде всего определенное поступательное движение, пусть даже и незначительное сначала, к благосостоянию государств в общемировом масштабе. Но совершенно очевидно также, что нигде в мире не существует в настоящее время какое-либо активное политическое движение, которое оказалось бы способным положить начало такому развитию, а если бы оно и появилось, то столкнулось бы с огромными трудностями. Нам не следовало бы также недооценивать некоторые опасности, которые могли бы ожидать любое движение к созданию более организованной мировой системы, — опасности установления еще более обременительного бюрократического контроля и еще большей централизации политической власти, одинаково враждебные свободе личности. Есть все основания полагать, что дорога в будущее является исключительно опасной для современного поколения и политическая социология в лучшем случае сможет осветить ее лишь на коротком отрезке движения вперед.
Наконец, рассмотрим некоторые из важных политических проблем, существующих внутри самих современных обществ. Каждому обществу, несомненно, приходится решать много своих специфических проблем, проистекающих из их собственной культуры и истории *. Однако существует также много более общих проблем, с которыми приходится сталкиваться различным обществам, и среди них две, которые представляются наиболее важными: это индустриализация и демократия.
В развивающихся странах с низким доходом **, таких, как Индия, достижение довольно высоких темпов экономического роста и расширение промышленной инфраструктуры представляют, очевидно, первостепенную важность, но они также зависят от международных условий, существующих в сфере торговли, и оказываемой им помощи.
* Это проблемы политического единства, возникающие в результате разделяющих тенденций, порождаемых племенными, лингвистическими или религиозными различиями, которые могут быть особенно острыми в некоторых развивающихся странах, хотя они и не относятся к таковым.
** Используя с некоторыми модификациями классификацию, предложенную в «World Development Report», Oxford, 1978, я провожу здесь различие между развивающимися странами с низким уровнем дохода (с валовым доходом на душу населения от 250 ам. долл, и меньше) и развивающимися странами со средним и высоким уровнем дохода (с валовым доходом на душу населения свыше 250 долл.).
677


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
Почти то же самое можно сказать, имея в виду важность экономического развития, и по поводу тех развивающихся стран, принадлежащих к категории промежуточных (между средним и высоким доходами), которые, однако, занимают более низкие ступени в шкале доходов, таких, как Китай и Нигерия.
С другой стороны, перед некоторыми странами, принадлежащими к этой категории, стоят достаточно разные проблемы. Богатые нефтью страны Ближнего Востока, конечно, должны использовать имеющиеся у них ресурсы, чтобы провести широкую индустриализацию, но во многих случаях их серьезные политические проблемы проистекают из чудовищного внутреннего неравенства в уровне благосостояния, из их самодержавных режимов и растущей им оппозиции со стороны демократических и радикальных движений. Аналогичная ситуация существует в некоторых латиноамериканских странах, например в Бразилии, Аргентине и Чили, где успешно прогрессирует промышленное развитие, а политическая жизнь проходит под знаком усиливающейся борьбы классов, исход которой должен решить, могут ли режимы в этих странах оставаться диктаторскими, преимущественно военными и репрессивными, или же стать демократическими и в итоге определенными разновидностями социалистических.
Существующие в промышленно развитых странах политические проблемы имеют другой характер, поскольку (как было показано) экономический рост, по-прежнему оставаясь в них исключительно важной целью, не предполагает такого мощного социального сдвига, которым сопровождаются быстро развивающаяся индустриализация и переход от сельскохозяйственного производства к промышленному. Этот экономический рост происходит в контексте других политических реалий.
Коль скоро главные политические проблемы затрагивают и промышленные общества капиталистического типа или со смешанной экономикой, они могут быть обобщены следующим вопросом: каковы перспективы всеобщего благосостояния в будущем? Во всех этих обществах существуют движения, преследующие противоположные цели: одни стремятся ограничить, другие же, напротив, расширить различные виды социальной помощи. Это движения, которые происходят в обществах, все еще надежно представляющих свободную рыночную экономику, но порождающих вопрос, может ли происходить и далее рост благосостояния без дальнейшего ограничения действий рыночных отношений
678


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
и в итоге создания преимущественно социалистической экономики.
Уильям Робсон в своей недавней работе * сформулировал эту проблему, противопоставив благосостояние как способ оказания различных видов социальной помощи (услуг) бедным и неимущим членам общества «обществу всеобщего благосостояния», «обеспечивающему неограниченные возможности развития личности», включая условия труда, доход, характер и широкий спектр социальных услуг, качество окружающей среды (среды проживания), возможности рекреации, проведения досуга, развития художественных способностей, а также свободу слова и передвижения и защиту личности от злоупотреблений властью. По его мнению, именно неудача в проведении и развитии общественных и политических установок, присущих обществу всеобщего благосостояния, которое можно было бы также назвать демократическим социалистическим обществом, и является причиной ограниченного успеха в построении такого общества. Эта неудача особенно наглядно иллюстрируется дальнейшими перспективами развития и линией поведения профсоюзов, которые всегда составляли массовую основу социалистических движений, но которые теперь, по-видимому, по крайней мере в некоторых странах, имеют весьма слабое отношение к социализму.
Особенно в Великобритании политические идеи представителей тред-юнионов являются в высшей степени путаными. С другой стороны, эти представители оказывают существенную поддержку лейбористской партии, а следовательно, поддерживают идею социалистического общества, хотя и весьма туманно ими представляемую. Многие из них к тому же согласились с принципами рыночной экономики в том особом значении, которое они придают свободным переговорам между предпринимателями и профсоюзами об условиях труда. То, что здесь, по-видимому, нарождается, представляет собой фактически неполитический, «деловой тред-юнионизм» на американский манер, но наблюдаемый в условиях экономики, в которой совершенно отсутствует присущий американской экономике динамизм. Великобритания, однако, может представлять собой исключительный случай, тогда как в других странах существует значительно более близкая связь профсоюзов с социалистическим движением. Так, изучение взаимодействия профсоюзов с полити¬
* Robson W. A. Welfare State and Welfare Society. L., 1976.
679


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
ческой деятельностью в Швеции позволяет прийти к выводу, что с усилением совокупной основы их могущества повышается уровень устремлений работников наемного труда (в политическом смысле), «распространяясь и на функции контроля над трудом и производством». Другое исследование показывает существенное различие, существующее между английскими и французскими трудящимися в их отношениях к системе промышленного производства, — у последних они в большей степени отражают их политические взгляды: «Французы осознавали, что существующая структура власти являлась неправомерной, и абсолютное большинство их оказались подготовленными к расширению рабочего контроля над правом предпринимателей принимать решения. [...] Напротив, английские трудящиеся проявили полное удовлетворение существующим порядком принятия решений»*. [...]
Существует, таким образом, достаточно широкое разнообразие в проявлении политических позиций и участия трудящихся в политической жизни. Та форма, в которой эти позиции в конечном счете проявятся как у «белых воротничков» (служащих), так и у «синих воротничков» (рабочих) и в которой они воплотятся в политических действиях профсоюзов, окажется решающей для будущего развития существующих государств всеобщего благосостояния.
Что касается промышленно развитых обществ с централизованно планируемой, построенной на основах коллективизма или социализма экономикой, то им предстоит справляться с несколько другими проблемами, несмотря на то что им также приходилось испытывать воздействие экономического кризиса и сталкиваться с некоторыми из тех же самых трудностей в поддержании экономического развития. Одна из их основных проблем возникает из развития так называемого (в широком смысле) демократического движения, главная цель которого в странах Восточной Европы (а теперь и в Китае) состоит в том, чтобы создать общество более открытого типа, положив конец цензуре, более прочно закрепив основные права человека, в первую очередь право на свободное самовыражение и передвижение, и расширив сферу действия экономических реформ как с целью децентрализации принятия решений, так и более нормального удовлетворения нужд потребителей **. В Советском Союзе демократическое движение до сих пор остается
* Gallic D. In Search of the New Working Class. Cambridge, 1978. P. 299.
** См., например, предложения, выдвинутые Андреем Сахаровым: Progress, Coexistence and Intellectual Freedom. André Deutsch, 1968.
680


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
ограниченным в основном небольшими группами интеллигенции и квалифицированных рабочих, но в других странах Восточной Европы оно иногда, в частности в 1956 и 1968 гг., приобретало более массовый характер, когда интеллигенция и рабочие объединялись в своем требовании большей политической свободы. Представляется вполне вероятным, что эта борьба за демократию усилится в будущем, если только движение в целом не будет подавлено силой. Как может осуществиться этот переход к более демократической системе, не вызывая больших сдвигов и периода серьезной политической нестабильности, пока еще предсказать трудно.
Итак, каким образом мы должны завершить наши рассуждения и какие сделать выводы по поводу задач, стоящих перед политической социологией, и по поводу ее значения для практической жизни применительно к той совокупности проблем, которые были определены выше? Обобщая вкратце, хотелось бы показать, что политическая социология стремится наиболее строго определить эти проблемы, описать как можно более точно обстановку, в которой эти проблемы возникают, понять их значимость в контексте более широких структурных и исторических условий и указать скорее посредством воображения, нежели с соблюдением каких-либо ограничительных требований, возможные альтернативные направления действий. И ее практическое значение проистекает именно из следования этим целям; поскольку, создавая определенные концепции, методы их обоснования, формы аргументации, определяя критерии доказанности, которая достигает определенного уровня объективности и всеобщности, политическая социология, проникая в общество, оказывает определенное влияние на господствующие в нем идеологии и на политическое сознание в более широком смысле и тем самым вносит свой собственный заметный вклад в формирование политических действий.
Основная мысль анализа, выполненного в настоящей главе, состоит в том, чтобы главные проблемы текущего столетия были сосредоточены на переходе к демократической социалистической мировой системе, которая обеспечит всем людям преимущества, получаемые от способа производства, основанного на передовой науке и технологии в пределах, установленных природными и созданными руками человека окружающими условиями. Окажется ли эта оценка правильной или неправильной, будут ли подсказанные действия обоснованными или необоснованными — все эти вопросы могут быть разрешены только путем проведения дальнейшего политического анализа, только
681


БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН
развивая социологическую мысль, научные социологические исследования и аргументацию.
Перевод сделан по: Bottomore Т. В. Political Sociology, Hutchinson. L., 1979. P. 116—133.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Bottomore T. В. Classes in Modern Society. N. Y., 1966; Idem.
Elites and Society. N.Y., 1964; Idem. Critics of Society. N.Y.,
1968; Idem. Sociology: A. Guide to Problems and Literature.
L., 1962; Idem. Sociology as Social Criticism. L., 1975; Idem. Marxist Sociology. L., 1975; Idem. Political Sociology. L., 1979;
Idem. Sociology and Socialism. Brighton, 1984; Idem. The Frankfurt School. L.; N. Y., 1984; Idem. Theories of Modern Capitalism. L., 1985.


Ролз Джон
(род. в 1921 г.) — один из крупнейших современных американских теоретиков реформистского либерализма, автор теории справедливого общественного устройства на принципах рыночной экономики. Выпускник Принстонского университета, участник второй мировой войны. После окончания войны преподавал в ведущих американских университетах, в последние годы — профессор Гарвардского университета. В 1958 и в 1963 гг. в журнале «Философикал ревью» опубликовал первые наброски своей теории справедливости, вызвавшие широкий резонанс в академических кругах. В 1971 г. был опубликован его главный труд «Теория справедливости», давший мощный импульс возрождению интереса к политической философии в США и переосмыслению традиционной трактовки либеральных ценностей. Работа Ролза затронула нервный узел политико-философских дискуссий, а именно вопрос о соотношении равенства и свободы, права и блага. Ученый попытался разработать общие принципы справедливости, которые могли бы лечь в основу хорошо организованного общества, построенного на демократических началах, сформулировать теорию, альтернативную утилитаристским взглядам, ориентирующимся на принцип полезности как критерий оценки всех явлений и основание нравственности. Под влиянием дискуссии, развернувшейся после выхода его книги, Ролз существенно углубил и даже переосмыслил целый ряд важных аспектов своей теории. Значение работ Ролза для развития современной политической философии и политической практики состоит прежде всего в попытке разработать социальную и политическую теорию, адекватную современной стадии развития капиталистического общества, предполагающую сочетание индивидуальной свободы и справедливого распределения материальных благ. (Текст подобран Т. А. Алексеевой и Ю. П. Кулин- ченко.)
683


РОЛЗ ДЖОН
ТЕОРИЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ
[...] Моя цель состоит в представлении концепции справедливости, которая обобщает до более высокого уровня абстракции знакомую теорию общественного договора. Ее мы находим, например, у Локка, Руссо и Канта. Для того чтобы сделать это, мы не должны думать об исходном контракте как о договоре в каком-то конкретном обществе, заключенном для установления какой-то конкретной формы правления. Скорее основная идея здесь в том, что принципы справедливости для базисной структуры общества являются объектами исходного соглашения. Это такие принципы, которые свободные и рациональные индивиды, преследующие свои интересы, в исходном положении равенства примут в качестве определяющих фундаментальные соглашения по поводу своего объединения. Эти принципы должны регулировать все остальные соглашения; они специфицируют виды социальной кооперации, которые могут возникнуть, и формы правления, которые могут быть установлены. Этот способ рассмотрения принципов справедливости я буду называть «справедливость как честность».
Таким образом, мы должны вообразить, что те, кто занят в социальной кооперации, вместе выбирают в одном совместном действии принципы, которые расписывают основные права и обязанности и определяют разделение социальных преимуществ. Люди должны решить заранее, как они будут регулировать свои притязания друг к другу и какова должна быть основная хартия их общества. Точно так же как каждая личность должна решить путем рациональных размышлений, что составляет благо, т. е. систему целей, рациональную для их преследования, так и группа людей должна решить раз и навсегда, что считать справедливым и несправедливым. Выбор, который должен был бы сделать рациональный человек в этой гипотетической ситуации равной свободы, в предположении, что проблема выбора имеет решение, определяет принципы справедливости.
В справедливости как честности исходное положение равенства соответствует естественному состоянию в традиционной теории общественного договора. Это исходное положение не мыслится, конечно, как действительное историческое состояние дел и в еще меньшей степени как примитивное состояние культуры. Оно понимается как чисто гипотетическая ситуация, характеризуемая таким образом, чтобы привести к определенной концепции справедливости. Одна из
684


РОЛЗ ДЖОН
существенных особенностей этой ситуации в том, что никто не знает своего места в обществе, своего классового положения или социального статуса, а также того, что предназначено ему при распределении природных дарований, умственных способностей, силы и т. д. Я даже предположу, что стороны не знают своих концепций блага или своих психологических склонностей. Принципы справедливости выбираются за занавесом неведения. Это гарантирует, что никто не выиграет и не проиграет при выборе принципов в результате естественных или случайных социальных обстоятельств. Так как все имеют одинаковое положение и никто не способен изобрести принципы для улучшения своих конкретных условий, принципы справедливости становятся результатом честного соглашения или торга. При данных обстоятельствах исходного положения, симметрии отношений среди индивидов эта исходная ситуация справедливости честна для индивидов как моральных личностей, т. е. как рациональных существ, смею надеяться имеющих свои собственные цели и способных к чувству справедливости. Исходное положение, можно сказать, — это подходящий исходный статус-кво, и, следовательно, фундаментальные соглашения, достигаемые в нем, справедливы. Этим объясняется уместность выражения «справедливость как честность»: оно передает идею, что принципы справедливости приняты в исходной ситуации, которая честна. Это не значит, что концепция справедливости и честности — одно и то же; точно так же фраза «поэзия как метафора» вовсе не означает, что концепция поэзии и метафоры совпадают.
Справедливость как честность, как я уже сказал, начинается с самого общего выбора, который люди могут сделать вместе, а именно с выбора первых принципов концепции справедливости, которые должны регулировать критику и реформирование институтов. Можно предположить, что после выбора концепции справедливости они должны выбрать конституцию и законодательную власть для проведения в жизнь законов в соответствии с принципами справедливости, которые приняли вначале. Наша социальная ситуация справедлива, если в результате такой последовательности гипотетических соглашений мы могли бы договориться об общей системе правил, которые определяют ситуацию. Более того, предполагая, что исходное положение все же определяет множество принципов (т. е. что могла бы быть выбрана конкретная концепция справедливости), тогда было бы истинным, что всякий раз, когда социальные институты удовлетворяют этим принципам, люди, занятые
685


РОЛЗ ДЖОН
в этих институтах, могут сказать друг другу, что они сотрудничают на условиях, на которые согласились бы, будучи свободными и равными личностями, чьи взаимоотношения строятся на честности. Они могли бы рассматривать все свои соглашения как отвечающие условиям, которые они признали бы в исходном состоянии, включающем общепринятые и разумные ограничения на выбор принципов. Общее осознание этого факта обеспечило бы основание для публичного принятия соответствующих принципов справедливости. Ни одно общество, конечно, не может быть схемой сотрудничества, в которое люди входят добровольно в буквальном смысле; каждый человек при рождении обнаруживает себя в некотором конкретном положении в некотором конкретном обществе, и природа этого положения существенно воздействует на его жизненные перспективы. Но все же общество, удовлетворяющее принципам справедливости как честности, приближается к идеалу общества, основанного на добровольной схеме настолько, насколько это вообще возможно, потому что оно основано на принципах, которые свободные и равные личности должны принять при справедливых обстоятельствах. В этом смысле его члены автономны, и осознаваемые ими обязательства налагаются добровольно.
Одна из особенностей справедливости как честности — в гом, что стороны мыслятся в исходной ситуации как рациональные и не заинтересованные друг в друге. Это не означает, что стороны эгоистичны, т. е. имеют лишь некоторые отдельные интересы, скажем престиж, богатство и господство. Но они рассматриваются как не заинтересованные в интересах других. Предполагается даже, что их духовные цели могут быть противоположными, как могут быть противоположными, например, цели различных религий. Более того, концепция рациональности должна быть интерпретирована, насколько это возможно, в более узком смысле, принятом в экономических теориях, как нахождение наиболее эффективного средства для достижения определенных целей. [...] Следует избегать введения в нее спорных этических элементов. В исходной ситуации должно полагаться то, что общепринято.
При разработке концепции справедливости как честности основная задача заключается, очевидно, в том, чтобы определить, какие принципы справедливости следует выбрать в исходном положении. Для того чтобы сделать это, мы должны описать эту ситуацию более детально и тщательно сформулировать проблему выбора, которая в ней воз¬
686


РОЛЗ ДЖОН
никает. [...] Можно заметить, однако, что, раз принципы справедливости мыслятся как возникающие из исходного соглашения в ситуации равенства, встает вопрос о том, следует ли признавать при этом принцип полезности. Сперва кажется, что лица, рассматривающие себя равными, готовыми к предъявлению взаимных притязаний, вряд ли согласились бы на принцип ради увеличения суммы преимуществ других. Так как каждый защищает собственные интересы и продвигает свою собственную концепцию блага, ни у кого нет резона терять во имя большего удовлетворения в общем балансе. При отсутствии сильной и постоянной благожелательности рациональный человек не примет базисной структуры лишь потому, что она максимизирует алгебраическую сумму преимуществ, которая никак не влияет на его собственные права и интересы. Так что принцип полезности кажется несовместимым с концепцией социальной кооперации среди равных во имя взаимного преимущества. Этот принцип несовместим с идеей взаимности, которая неявно присутствует в понятии вполне упорядоченного общества. Во всяком случае я буду исходить из этого в своей дальнейшей аргументации.
Я утверждаю, что лица в исходном положении выберут два весьма различных принципа: первый требует равенства в предоставлении основных прав и обязанностей, а второй утверждает, что социальное и экономическое неравенство, например в богатстве и власти, справедливо, если только оно приводит к компенсирующим преимуществам для каждого человека, и в частности для менее преуспевающих членов общества. Эти принципы исключают обоснование институтов теми соображениями, что трудности для некоторых людей компенсируются большими благами общества в целом. То, что некоторые должны иметь меньше, чтобы остальные процветали, может быть, и рационально, но несправедливо. Но нет никакой несправедливости в больших преимуществах, заработанных немногими, при условии, что менее удачливые тем самым улучшают свое положение. Интуитивная идея здесь заключается в следующем: так как благосостояние каждого зависит от схемы сотрудничества, без которого никто не мог бы иметь удовлетворительной жизни, разделение преимуществ должно быть таким, чтобы вызвать желание к сотрудничеству у каждого, включая тех, чье положение ниже. Два упомянутых принципа кажутся честным соглашением, на основании которого лучше обеспеченные или более удачливые в смысле социального положения, ни о ком из которых мы не можем сказать, что они того заслуживают,
687


РОЛЗ ДЖОН
могли бы ожидать сотрудничества со стороны других, если некоторая работающая схема является необходимым условием благосостояния всех. Раз мы решили искать такую концепцию справедливости, в которой предотвращается использование случайных природных дарований и социальных обстоятельств как факторов в поиске политических и экономических преимуществ, мы приходим к этим принципам. Они выражают результат отказа от тех аспектов социального окружения, которые кажутся произвольными с моральной точки зрения.
Проблема выбора принципов, однако, чрезвычайно трудна. Я не ожидаю, что предлагаемый мною ответ будет убедительным для всех. Имеет смысл с самого начала сказать, что справедливость как честность, подобно другим взглядам в духе общественного договора, состоит из двух частей: 1) интерпретации исходного состояния и проблемы выбора, которую она ставит, и 2) множества принципов, на которые можно было бы согласиться. Можно принять первую часть теории (или некоторый ее вариант), но не вторую, и наоборот. Концепция исходной договорной ситуации может казаться разумной, хотя конкретные предлагаемые принципы при этом могут отвергаться. Для убедительности я хочу продемонстрировать, что наиболее подходящая концепция в этой ситуации ведет к принципам справедливости в противоположность утилитаризму и перфекционизму 1 и, следовательно, что договорная доктрина обеспечивает альтернативу этим взглядам. И все же можно оспорить это мое убеждение, даже если при этом допустить полезность метода договора как способа исследования этических теорий и выявления предпосылок в их основаниях.
Справедливость как честность есть пример того, что я называю договорной теорией. Но могут быть возражения относительно термина «договор» и подобных названий, хотя я полагаю, что они вполне удовлетворительно выполняют свою функцию. Многие слова имеют уводящие в сторону обозначения, которые на первый взгляд только запутывают дело. Термины «полезность» и «утилитаризм» не являются в этом отношении исключением. Они тоже имеют много неудачных значений, которые эксплуатируются строгими критиками, и все же они достаточно ясны для тех, кто готов использовать доктрину утилитаризма. То же самое может быть сказано о термине «договор» в применении к моральным теориям. Как я уже говорил, для понимания его необходимо иметь в виду, что он подразумевает некоторый уровень абстракции. В частности, суть имеющего отношение
688


РОЛЗ ДЖОН
к делу соглашения заключается не во вхождении в данное общество и не в принятии данной формы правления, но в принятии определенных моральных принципов. Более того, все предприятие является чисто гипотетическим: договорная теория утверждает, что принципы должны быть приняты во вполне определенной исходной ситуации.
Положительные стороны договорной терминологии — в том, что принципы справедливости могут быть постигнуты как такие принципы, которые могли бы быть выбраны рациональными личностями, и что на этом пути могут быть объяснены и оправданы концепции справедливости. Теория справедливости есть часть вероятно, наиболее значимая, теории рационального выбора. Далее, принципы справедливости имеют дело с конфликтующими притязаниями на преимущества, получаемые через социальную кооперацию; они прилагаются к отношениям между несколькими группами или личностями. Слово «договор» предполагает эту множественность групп и личностей, как и то, что подходящее разделение преимуществ должно осуществляться в соответствии с принципами, приемлемыми для всех сторон. Условие публичности для принципов справедливости также схватывается договорной фразеологией. Так, если эти принципы являются результатом соглашения, граждане знают принципы, которым следуют другие. Характерной чертой договорных теорий является упор на публичный характер политических принципов. Наконец, договорная доктрина имеет большие традиции. Установление связей с этим направлением мысли помогает сформировать идеи и согласуется с природным благочестием. Так что имеется несколько преимуществ в использовании термина «договор». Если принять меры предосторожности, термин не будет вводить в заблуждение.
И последнее замечание. Справедливость как честность — это не полностью договорная теория. Ясно, что договорная идея может быть распространена и на выбор более или менее цельной этической системы, т. е. может включать принципы для всех добродетелей, а не только для справедливости. Я же в основном буду рассматривать только принципы справедливости и близкие к ним. Я не пытаюсь систематически обсуждать все добродетели. Ясно, что, если справедливость как честность окажется успешной теорией, тогда следующим шагом будет изучение более общего взгляда, называемого «правильность как честность». Но даже эта более широкая теория не объемлет всех моральных отношений, так как включает только межличностные отношения
689


РОЛЗ ДЖОН
и оставляет в стороне вопросы, как мы должны вести себя по отношению к животным и остальной природе. Я не считаю, что договорная теория предлагает решение этих проблем, которые конечно же очень важны, и я оставляю их в стороне. Мы должны осознавать ограниченность сферы справедливости как честности и более общего взгляда, примером которого справедливость как честность является. Нельзя решить заранее, в какой степени эти заключения могут быть изменены после того, как будут поняты другие вопросы.
[...] Я теперь могу установить предварительный вид двух принципов справедливости, на которые, с моей точки зрения, согласились бы в исходном положении. Первая формулировка принципов будет носить экспериментальный характер. По ходу дела мы рассмотрим несколько формулировок и приблизимся шаг за шагом к окончательному их виду, который будет приведен много позднее. Я полагаю, что такая процедура делает изложение весьма естественным.
Первая формулировка двух принципов такова.
Первый принцип: каждый человек должен иметь равные права в отношении наиболее обширной схемы равных основных свобод, совместимых с подобными схемами свобод для других.
Второй принцип: социальные и экономические неравенства должны быть устроены так, чтобы: а) от них можно было бы разумно ожидать преимущества для всех и б) доступ к положениям (positions) и должностям был бы открыт всем.
Есть две неоднозначные фразы в формулировке второго принципа, а именно «преимущества для всех» и «открыт всем». [...]
Эти принципы применяются главным образом, как я уже говорил, к базисной структуре общества и управляют приписыванием прав и обязанностей, а также регулируют распределение социальных и экономических преимуществ. Их формулировка предполагает, что для целей теории справедливости социальная структура может рассматриваться как состоящая из двух частей, к одной из которых применяется первый принцип, а к другой — второй принцип. Таким образом, мы можем различить аспекты социальной системы и аспекты, которые специфицируются и устанавливают социальные и экономические неравенства. Тут существенно отметить, что основные свободы задаются перечнем таких свобод. В нем важное место занимают политическая свобода (право голосовать на выборах и занимать официальную должность), свобода слова и собраний, свобода совести
690


РОЛЗ ДЖОН
и свобода мысли, свобода личности, включающая свободу от психологического подавления, физической угрозы и расчленения (целостность человека), право иметь личную собственность и свободу от произвольного ареста и задержания, как то определено правлением закона. Эти свободы должны быть равными, согласно первому принципу.
Второй принцип применяется, в первом приближении к распределению доходов и богатства и к устройству организаций, которые используют различия во власти и ответственности. В то время как распределение доходов и богатства не обязательно должно быть равным, оно должно быть направлено на получение преимуществ всеми, и в то же самое время властные ответственные должности должны быть доступны всем. Второй принцип применяется при открытости должностей и, будучи подвержен этому ограничению, устанавливает социальные и экономические неравенства к выгоде всех.
Эти принципы должны быть упорядочены так, что первый принцип первичен по отношению ко второму. Это упорядочение означает, что не могут быть оправданы нарушения основных свобод, защищенных первым принципом, или же компенсация нарушения большими социальными и экономическими преимуществами. Эти свободы занимают центральное положение в применениях и могут быть ограничены или стать частью компромисса только при конфликте с другими основными свободами. Поскольку эти свободы могут быть ограничены при столкновении друг с другом, ни одна из них не является абсолютной; но, будучи приспособлены друг к другу, они все подчинены одной и той же системе. Трудно, вероятно даже невозможно, дать полную спецификацию этих свобод независимо от конкретных обстоятельств данного общества — социальных, экономических или технологических. Гипотеза заключается в том, что общая форма такого перечня должна быть изобретена с достаточной точностью, так чтобы поддерживать эту концепцию справедливости. Конечно, свободы, не входящие в перечень, например право владеть определенными видами собственности (в частности, средствами производства) или свобода договоров, как она понимается доктриной laissez faire, не являются основными; по этой причине они не защищены первым принципом. Наконец, в отношении второго принципа: распределение богатства и дохода, власти и ответственности должно быть совместимым как с основными свободами, так и с равенством возможностей.
Два принципа весьма специфичны по своему содержанию, и принятие их основывается на определенных
691


РОЛЗ ДЖОН
предположениях, которые я по ходу дела постараюсь объяснить. Пока же необходимо заметить, что эти принципы являются специальным случаем более общей концепции справедливости, которая может быть выражена следующим образом.
Все социальные ценности — свобода и благоприятные возможности, доходы и богатство, социальные основы самоуважения — все это должно быть равно распределено, кроме тех случаев, когда неравное распределение любой или всех из этих ценностей дает преимущество каждому. Несправедливость тогда есть просто неравенства, не обеспечивающие каждому общественных преимуществ. Конечно, эта концепция чрезвычайно расплывчата и требует интерпретации.
В качестве первого шага сделаем предположение, что базисная структура общества распределяет некоторые первичные блага, т. е. вещи, которые каждый рациональный человек хотел бы иметь. Эти блага являются частью обихода независимо от того, каков рациональный план жизни человека. Для простоты предположим, что главные первичные блага в распоряжении общества — это права, свободы, благоприятные возможности, доходы и богатство [...] Они являются первичными социальными благами. Другие первичные блага, такие, как здоровье и энергия, интеллект и воображение, — естественные блага. Хотя на обладание ими влияет базисная структура, они не находятся прямо под ее контролем. Вообразим тогда гипотетическое исходное устройство, в котором все первичные социальные блага равно распределены: каждый имеет одни и те же права и обязанности и доходы и богатство поделены одинаково. Это положение дел устанавливает точку отсчета, которая позволяет судить об улучшениях. Если определенные неравенства в богатстве и различия во власти сделают ситуацию каждого лучше, чем она была в гипотетической ситуации, тогда эти неравенства согласуются с общей концепцией.
Вполне возможно, по крайней мере теоретически, что, отказавшись от некоторых фундаментальных свобод, люди достаточно скомпенсируют их социальными и экономическими приобретениями. Общая концепция справедливости не налагает ограничений на то, какого рода неравенства допустимы; она требует только, чтобы при этом положение каждого было улучшено. Нам нет нужды предполагать столь радикальные вещи, как, например, согласие на рабство. Но вообразим такую ситуацию, в которой люди хотели бы отказаться от определенных политических прав, когда экономические доходы значительны. Как раз такого рода обмен
692


РОЛЗ ДЖОН
и запрещается двумя принципами; будучи упорядоченными, они не позволяют обмена между основными свободами и экономическими и социальными приобретениями, за исключением извинительных обстоятельств. [...]
По большей части я займусь не общей концепцией справедливости, а скорее двумя упорядоченными принципами. Преимущество этой процедуры состоит в том, что сначала распознаются приоритеты и делаются попытки найти принципы, которые могли бы им соответствовать. При этом уделяется тщательное внимание условиям, при которых абсолютный вес свободы в отношении социальных и экономических преимуществ, определенных лексическим порядком двух принципов, был бы разумным. На первый взгляд это ранжирование кажется крайностью и слишком специальным случаем, чтобы представлять серьезный интерес. Но оно имеет гораздо больше оснований, чем это представляется вначале. Во всяком случае я попытаюсь показать это. [...] Далее, различение фундаментальных прав и свобод, экономических и социальных преимуществ означает различие между первичными социальными благами. Последнее различие предполагает важные разделения (division) внутри социальной системы. Конечно, все эти различия и предлагаемое упорядочение будут в лучшем случае только приближениями. Существуют наверняка такие обстоятельства, в которых они не срабатывают. Но важно отчетливо наметить основные направления разумной концепции справедливости, и во многих ситуациях, как бы то ни было, два упорядоченных принципа могут достаточно хорошо служить.
Тот факт, что два принципа применяются к институтам, имеет определенные следствия. Прежде всего, все права и основные свободы, к которым относятся эти принципы, определены публичными правилами базисной структуры. Свободны люди или нет — это определяется правами и обязанностями, установленными главными институтами общества. Свобода — это некоторая структура (pattern) социальных форм. Первый принцип просто требует, чтобы определенные виды правил, определяющие основные свободы, применялись равным образом ко всем и чтобы они позволяли наибольшим свободам совмещаться с подобными свободами для всех. Единственная причина для ограничения основных свобод и для уменьшения их сферы состоит в том, что в противном случае они будут противоречить друг другу.
Далее, когда в принципах говорится о людях или о том, чтобы каждый имел выгоду от неравенства, речь идет о репрезентативных личностях, имеющих различное социальное
693


РОЛЗ ДЖОН
положение, должность, которые устанавливаются базисной структурой. Таким образом, в применении второго принципа я предполагаю возможность приписывания репрезентативным индивидам, занимающим некоторые положения, ожиданий благосостояния. Эти ожидания указывают на перспективы их жизни с точки зрения их социального положения. В общем ожидания репрезентативной личности зависят от распределения прав и обязанностей во всей базисной структуре. Ожидания связаны: с увеличением перспектив репрезентативной личности в одном положении мы наверняка увеличиваем или уменьшаем перспективы репрезентативных людей в других положениях. Так как это применимо к институциональным формам, второй принцип (или скорее первая его часть) указывает на ожидания репрезентативных индивидов [...] ни один принцип не применяется к выделению (allocation) конкретных благ конкретным индивидам, которые могут быть идентифицированы по именам. Ситуация, где некто думает над тем, как распределить некоторые товары среди известных ему нуждающихся людей, не находится в сфере действия принципов. Принципы призваны регулировать базисные институциональные устройства. Мы не должны предполагать с точки зрения справедливости большого сходства между административным выделением (allotment) благ конкретным личностям и подходящим устройством общества. Наша обыденная интуиция относительно первого может быть плохим гидом для второго.
Второй принцип настаивает на том, что каждый человек имеет выгоду от допустимых неравенств в базисной структуре. Это означает, что для каждого репрезентативного человека, определенного этой структурой, при рассмотрении им происходящего должно быть разумно предпочесть свои перспективы вкупе с неравенствами, нежели перспективы без них. Не позволено оправдывать различия в доходах или власти на том основании, что ущемления репрезентативного человека в одном положении перевешиваются большими преимуществами репрезентативного человека в другом положении. Еще менее оправданна компенсация подобного рода при нарушении свобод. Ясно, однако, что есть бесконечно много путей, где все могут выиграть, когда в качестве образца взято исходное соглашение равенства. Как в этом случае выбирать между этими возможностями? Принципы должны быть специфицированы так, чтобы дать определенный ответ на этот вопрос.
[...] Теперь я хочу рассмотреть политическую справедливость, т. е. справедливость конституции, и обрисовать зна¬
694


РОЛЗ ДЖОН
чение равной свободы для этой части базисной структуры. Политическая справедливость имеет два аспекта, возникающие из того факта, что справедливая конституция есть случай несовершенной процедурной справедливости. Во- первых, конституция должна быть справедливой процедурой, удовлетворяющей требованиям равной свободы; во- вторых, она должна быть организована таким образом, чтобы из всех достижимых справедливых устройств с большей вероятностью, чем другие, приводить в результате к справедливой и эффективной системе законодательства. Справедливость конституции должна оцениваться по обоим параметрам в свете позволяемых обстоятельств, и эти оценки должны делаться с точки зрения конституционного собрания.
Принцип равной свободы в применении к политической процедуре, определяемой конституцией, я буду называть принципом (равного) участия. В соответствии с ним все граждане должны иметь равное право принимать участие в конституционном процессе и определять его результат, когда устанавливаются законы, которым они должны подчиняться. Справедливость как честность начинается с идеи о том, что, когда общие принципы необходимы и выгодны всем, они должны вырабатываться с точки зрения исходной ситуации равенства, определяемой соответствующим образом, в которой каждый индивид надлежаще представлен. Принцип участия переносит это понятие из исходного положения на конституцию как на систему социальных правил высших порядков, предназначенную для создания правил. Если государство должно осуществлять окончательную власть и принуждение на определенной территории и таким образом влиять на жизненные перспективы людей, то конституционный процесс должен сохранить равное представительство исходного положения в той степени, в какой это осуществимо.
На некоторое время я предположу, что конституционная демократия может быть устроена так, чтобы выполнялся принцип участия. Но нам необходимо более точно знать, чего требует этот принцип при благоприятных условиях, доведенный, так сказать, до предела. Эти требования, конечно, знакомы и составляют то, что Констан2 называл свободой древних в отличие от свободы современников. Тем не менее стоит посмотреть, каким образом эти свободы подпадают под принцип участия. [...]
Мы можем начать с того, что вспомним некоторые элементы конституционного режима. Прежде всего, полномочия
695


РОЛЗ ДЖОН
определять основную социальную политику находятся у представительного органа, избранного на ограниченный срок избирателями и в конечном счете подотчетного им. У этого представительного органа не только чисто совещательные возможности. Это законодательный орган, обладающий властью принимать законы, а не просто форум делегатов из разных секторов общества, на котором исполнительная власть объясняет свои действия и распознает изменения в общественных настроениях. И политические партии не являются просто выразителями интересов своих групп перед правительством; для того чтобы заручиться достаточной поддержкой для прихода к власти, они должны отстаивать какую-либо концепцию общественного блага. Конституция может, конечно, ограничивать законодательное собрание во многих аспектах, а конституционные нормы могут определять его функции как парламентского органа. Но с течением времени твердое большинство избирателей в состоянии будет достичь своих целей, и если необходимо, то с помощью конституционных поправок.
Все взрослые, находящиеся в здравом уме, за некоторыми общепризнанными исключениями, имеют право принимать участие в политических делах, и правило «один выборщик — один голос» должно выполняться, насколько это возможно. Выборы честные, свободные и регулярные. Спорадические и непредсказуемые проверки общественного мнения с помощью плебисцитов или другими способами, а также в удобное для власть имущих время недостаточны для представительного режима. Существуют прочные конституционные способы защиты определенных свобод, особенно свободы слова и собраний и свободы создавать политические ассоциации. Признаются принцип лояльной оппозиции и столкновение политических мнений, а интересы и установки, которые могут оказывать на них влияние, принимаются в качестве нормального условия человеческой жизни. Отсутствие единогласия — это одно из условий справедливости, так как разногласия обязательно будут существовать даже между наичестнейшими людьми, желающими следовать во многом одним и тем же политическим принципам. Без понятия лояльной оппозиции и приверженности конституционным правилам, ее выражающим и защищающим, политика демократии не может осуществляться должным образом или быть долговременной. [...]
Справедливая конституция устанавливает некоторую форму честного соперничества для политических институтов и властных структур. Представляя концепции общественного
696


РОЛЗ ДЖОН
блага и комплекс мер, направленных на реализацию общественных интересов, соперничающие стороны ищут одобрения граждан в соответствии со справедливыми процедурными правилами на фоне существования свободы мысли и собраний, посредством которых обеспечивается справедливая ценность политической свободы. Принцип участия принуждает тех, кто находится у власти, проявлять отзывчивость к насущным интересам избирателей. Делегаты, конечно, не являются лишь агентами своих избирателей, так как у них есть определенная свобода действий, и ожидается, что при принятии законодательства они будут опираться на собственное мнение. Во вполне упорядоченном обществе они Должны тем не менее представлять своих избирателей в одном существенном смысле: во-первых, они должны стремиться принимать справедливые и эффективные законы, так как в этом заключается главный интерес граждан в правительстве, и, во-вторых, они должны отстаивать и другие интересы своих избирателей в той степени, в какой они совместимы со справедливостью.
Печатается по: Ролз Д. Теория справедливости. Новосибирск, 1995.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Стремление к совершенству прежде всего в сфере морали.
2 Констан Бенджамен (1767—1830) — французский писатель и публицист.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Ролз Д. Теория справедливости. Новосибирск, 1995; Он же. Теория справедливости. Глава 1. Справедливость и честность// Вопросы философии. 1994. № 10. С. 38 — 52; Rawls J. A. Theory of Justice. Harvard: The Belknap Press of Harvard University Press, 1971; Idem. Fairness to Goodness//Philosophical Review. 1975. Vol. 84; Idem. The Basic Structure as Subject // Values and Morals. Ed. By A. Goldman and J. Kim. Boston; Reidel, 1978; Idem. Kantian Constructivism in Moral Theory //The Journal of Philosophy. 1980. Vol. 88; Idem. Justice as Fairness: Political not Metaphysical//Philosophy and Public Affairs, 1985. N 14; Idem. The Idea of an Overlapping Consensus//Oxford Journal of Legel Studies, 1987. N 7; Idem. The Priority of Right and Ideas of the Good//Philosophy and Public Affairs. 1988. N 17; Idem. Political Liberalism. Harvard: Harvard University Press, 1992.


Крозье Мишель
(род. в 1922 г.) — французский социолог, писатель. Окончил лицей в Ван- ве, затем филолого-юридический факультет в Париже. Основатель и директор Центра социологии организаций в Париже, который с 1976 г. известен как Национальный центр научных исследований. Был постоянным консультантом французского правительства по вопросам экономического планирования, образования и муниципального управления, читал лекции в ряде американских университетов, в том числе в Гарварде (1966—1967, 1968 — 1970, 1980), в Центре новейших исследований по поведенческим наукам в Стэнфорде (1959—1960, 1973 —1974), в Школе социальных наук при Калифорнийском университете (1982—1985), на философском факультете университета Paris-Nanterre (1967—1968), во Французском университетском колледже при МГУ им. М. В. Ломоносова (1991 — 1992). Президент Французской социологической ассоциации в 1970—1972 гг., с 1975 г. директор социологического отделения Института политических исследований в Париже. Награжден орденом Почетного легиона и орденом Заслуг перед Родиной. В докторской диссертации «Бюрократический феномен», анализирующей механизмы функционирования организационных структур и культурно-национальные особенности французского общества, дал толкование бюрократии, а также управленческого кризиса. Особый интерес для российского читателя представляет его теория реформирования общества, в которой он отстаивает новую логику преобразований, исходя из реалий постиндустриальных обществ. Он делает акцент на человеческих социальных аспектах развития общества и обосновывает необходимость нового подхода к использованию людских ресурсов через «осторожную» стратегию «обучения» индивидов новым поведениям и новым моделям их взаимоотношений в социальном пространстве. (Текст подобран В. И. Спиридоновой.)
698


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
СОВРЕМЕННОЕ ГОСУДАРСТВО — СКРОМНОЕ ГОСУДАРСТВО. ДРУГАЯ СТРАТЕГИЯ ИЗМЕНЕНИЯ
Как либералы, так и технократы, и те и другие в равной степени, путают регламентации и регуляции. Анализ конкретных случаев из области функционирования как простого рынка, так и сложных индустриальных социальных систем показывает, что регуляции иного порядка, нежели экономические и автоматические регуляции, — а именно социального порядка — ныне столь же важны, как и первые, которые социальные регуляции усиливают, дополняют или же просто делают возможными.
Чтобы освободить экономику от засилья государства, необходимо понять эти регуляции и то, каким образом они влияют на новый контекст постиндустриальных обществ.
Командная экономика в общем обречена, и если во Франции возникла необходимость в приватизации, то это вовсе не потому, что провалилась национализация, а потому, что тот размах, который она приняла, приковывает нас к модели управления, все более и более устаревающей.
Активное вмешательство государства в экономику должно быть полностью переосмыслено, потому что наши технократы, каким бы умом они ни отличались, не обладают ни компетенцией, ни необходимой свободой духа для того, чтобы принимать решения от имени практиков. При этом государство полностью упускает из виду функцию инвестирования в развитие знаний и научных исследований, необходимых для обоснования и популяризации общественных и частных экономических, технических и финансовых решений.
Ему, наконец, необходимо выработать новую философию регламентации, основанную на двух идеях: с одной стороны, на идее о том, что только простота правил позволяет справиться со сложностью проблем; с другой стороны, на идее о том, что только активное сотрудничество граждан и профессионалов может ему позволить выполнить его задачу в области экономики.
[...] Нет ничего проще, чем доказать превосходство рыночных механизмов автоматического регулирования
699


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
(d’ajustement) в самых разных областях человеческой деятельности. К сожалению, это превосходство проявляется только в абстракции чистого мышления. На практике проблему таким образом ставить нельзя, потому что на практике важны не механизмы функционирования, вводящие в игру однажды эффективно установленный конкретный рынок, а средства его установления, его сохранения и его развития волею судеб постоянно новых обстоятельств. Рынок в действительности не есть некое естественное состояние, которое могут якобы «замутить» и нарушить там или сям внешние злонамеренные или ошибочные вмешательства; рынок — это очень тонкое человеческое сооружение («человеческий конструкт») (construit humain), которое требует для своего возникновения, утверждения и развития огромных коллективных усилий. Не существует некоего большого абстрактного рынка, находящегося в соответствии с определенным взглядом на него — пусть даже полезным, но нереалистическим — теоретиков классической экономики, а существуют конкретные, очень многочисленные и очень разнообразные, очень сложные в своих взаимоотношениях рынки. Наряду с автоматическими механизмами, которые лежат в их основе, эти рынки включают всегда и другие регуляции, которые обеспечиваются писаными или неписаными правилами, одни из которых устанавливаются общественной властью, другие — по привычке, третьи — почти неосознанно.
Утверждение о том, что автоматические механизмы являются высшими,— это почти трюизм. Но если они и являются высшими, это не означает среди других способов регуляции, что они являются достаточными. Они всегда являются одним из способов регуляции среди других способов регуляции, самым законченным и самым эффективным, конечно, но таким, который может существовать только с помощью других.
В словаре социальных наук термин «регуляция» применяется для обозначения действия корректирующих механизмов, которые поддерживают существование системы. В отличие от физических систем, которые могут строиться только на автоматических регуляциях, социальные системы более открыты, намного менее «закабалены» — наличие в них феноменов власти и сознания делает их более уязвимыми, но в то же время и более способными к адаптации.
Этот термин, в принципе очень простой, тем не менее порождает проблему в том смысле, что американское его использование привело к тому, что его стали также применять для обозначения вмешательства общественных, и осо¬
700


КРОЗЪЕ МИШЕЛЬ
бенно федеральных, властей в деятельность по контролю над некоторыми экономическими областями. Дополнительную путаницу в эту проблему внесли и долгие дебаты об американской политике «дерегуляции». Однако англосаксонское научное использование этого термина совпадает с французским, которое предостерегает от того, чтобы этот абстрактный и общий термин не путали с государственной регламентацией. Американцы «дерегламентировали» ряд областей, в которых, однако, прекрасно сохранились очень сильные регуляции: регуляции рыночные, конечно, но также и регуляции, основанные на различных практических правилах, которые в каждой профессиональной области обязательны для всех участников.
Доктринерские теоретики рынка, которым таким образом помогает терминологическая путаница, внесенная американцами, имеют тенденцию смешивать понятия регламентации и регуляции. Они и помыслить не могут, что между абстрактным автоматическим рынком и регламентирующим вмешательством общественной власти могут существовать другие формы регуляции. В определенном смысле то же самое происходило с их противниками — государственными технократами, благодаря чему мы имели и имеем еще поныне замечательные образчики диалога глухих.
[...] Чтобы дать возможность лучше понять характер проблемы, я приведу последовательно три совершенно различных конкретных примера.
Сначала простой пример из области экономического рынка, а именно рынка по продаже артишоков и цветной капусты в Сен-Поль де-Лионе, провинция Бретань. Этот рынок трансформировался, или скорее был переструктуриро- ван, в начале 60-х годов, после глубокого кризиса, рассмотрение которого позволяет пролить свет на случайный «сконструированный» характер экономического рынка и на ту часть неавтоматической регуляции, которую он содержит.
Издавна общественные власти во Франции и за ее пределами пытаются оздоровить сельскохозяйственные рынки, в которых непостоянство урожаев и трудности хранения продукции делают уязвимыми действия по ее скупке. Эти действия имеют ограниченный успех. Косвенные последствия таких действий часто приводят к разного рода непредвиденным и нежелательным эффектам — таким, как перепроизводство, непроизводительные финансовые затраты, административные издержки.
Рынок ранних овощей Северной Бретани до конца 50-х годов был одним из рынков, над которым господствовали
701


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
сильные парижские комиссионеры. Последние, защищенные своей квазимонополией, держали производителей в своей власти. Из-за скоропортящегося характера продукции производителям грозили большие убытки или полное разорение, причем комиссионеры от этого могли и не получать реального выигрыша. В начале 60-х годов молодое поколение предпринимателей под руководством А. Гурвенека и М. Леона восстало против такого порядка вещей и, изучив различные возможности регулирования рынка, решило больше не осуществлять прямых продаж потребителям — предложение, которое выдвинули тогда гошисты1,— и не прибегать к общественным учреждениям, что соответствовало социалистической точке зрения, а ввести в действие разные механизмы, следуя голландскому опыту «часового рынка». Успешно создав благодаря своим организационным способностям общий фронт производителей, Гурвенек и Леон заставили посредников принять законы этого нового рынка. Кончилось тем, что посредники вынуждены были подчиниться, и после долгого периода адаптации в конечном счете они нашли в этом порядке и свою долю выгоды.
Что же произошло? Благодаря осознанию своей способности действовать, благодаря интеллектуальному выбору и эффективной стратегии своих лидеров производители трансформировали человеческую систему, внутри которой они действовали. С этого момента она стала управляться намного более сложным механизмом встреч и информации между продавцами и покупателями, механизмом, который, осуществляя четкость сделок и их концентрацию во времени, ликвидировал возможность шантажа и манипуляции со стороны посредников. Таким образом произошло приближение к идеальному рациональному рынку.
Но эта новая система менее всего имеет отношение к «естественному» миру, она одновременно продукт интеллектуального построения и организационной работы. Чтобы достичь того, чего они достигли, производители заставили посредников — но в то же время и самих себя — подчиниться дисциплине созданного ими в Сен-Поль де-Лионе регуляционного механизма, который монополизировал и централизовал все сделки. Этот орган должен по замыслу оставаться нейтральным в своих действиях, он не должен оказывать влияние ни на политику занятости, ни на политику цен. Зато он мог возникнуть только в результате настойчивых усилий по формированию человеческой среды производителей, мощный профсоюз которых приложил немало усилий для роста их образования и стимуляции деятельности.
702


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
[...] Наконец, потребовалось в свою очередь вмешательство общественных властей, чтобы легализовать те принуждения, которые налагаются дисциплинарной властью созданного регуляционного органа. И именно здесь очень хорошо видно, что механизм, необходимый для обеспечения действия рационального рынка, нуждается в поддержке государственными регламентациями. Однако последние оказываются не в силах создать рынок. Важность «человеческих» аспектов — а не чисто экономических и не чисто регламентационных — в создании этого рынка доказывается в конечном счете провалами попыток распространения этой модели. Под впечатлением успеха Гурвенека общественные власти решили отрегулировать другие рынки ранних овощей, используя ту же формулу «часового рынка». И во всех случаях, кроме одного, они потерпели неудачу. Причина проста: они считали, что речь идет о введении экономической модели, т. е. модели автоматической. Они оказались неспособными понять важность социальных регуляций, которые лежат в ее основе и которые Гурвенек и его друзья хорошо знали, поскольку им пришлось их организовывать.
[...] Общественное вмешательство и регламентации могли бы быть эффективными, если бы либеральные теоретики были правы, другими словами, если бы экономика и общество функционировали как в учебниках, в которых описаны их великие абстрактные механизмы. Однако не существует универсального рынка, а существует только множество запутанных рынков, где сложность элементов переговоров (des éléments de négociation) между действующими лицами (acteurs) создает структуры власти и механизмы регулирования, недоступные для всякого технократического вмешательства. Рынки ранних овощей — это крайние случаи, хотя и не маргинальные, которые позволяют через драматизацию ситуации вынести на свет божий ключевые элементы формирования и функционирования таких рыночных механизмов.
Универсальность этих феноменов недавно была подтверждена замечательным анализом историков американского экономического развития XIX в. Обычно принято восхищаться этим развитием, не подозревая о тех усилиях, которые нужно было приложить, чтобы постепенно создать большой континентальный рынок, ныне успешно функционирующий. Лучшие современные американские исследователи, такие, как Альфред Чендлер-младший, показали, что речь здесь идет именно о создаваемом механизме, а вовсе не о географической или даже культурной данности2.
Если этот большой рынок и смог образоваться, то это произошло благодаря постоянным усилиям общественных
703


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
властей, которые сумели развить систему коммуникаций и в то же время заставить соблюдать принудительные юридические нормы. Однако этих регламентационных усилий недостаточно, сколь бы необходимы они ни были. Они призваны только поддерживать и усиливать медленное становление промежуточных человеческих структур (des réseaux humains d’intermédiaires), которые создавали этот рынок. В действительности эти структуры играли более решающую экономическую роль, чем основатели крупных предприятий, которые ими пользовались. Традиционные регуляции коммерческих отношений здесь предшествовали экономическому росту и законодательству и одновременно направляли их.
Теперь я хотел бы привести в качестве примера — можно было бы сказать, в качестве противопоставления первому — особенно тягостный для Франции случай государственного вмешательства в хорошо известную область станкостроения. Рассуждение технократов простое: сектор станкостроения — важный сектор, в котором Франция сильно отстала. И поэтому она вынуждена не только импортировать продукцию этой отрасли народного хозяйства, но и быть в зависимости от заграничных поставок в других секторах, опирающихся в своей деятельности на продукцию станкостроения. Выражаясь на технократическом жаргоне, речь здесь идет об очень слабом звене в нашем промышленном механизме. А потому нужно действовать. И они действуют: по меньшей мере в течение десяти лет разрабатывался и приводился в действие новый план станкостроения — переструк- турирование, инвестирование, кредитование и т. д.
Речь здесь идет не о регламентации, а о прямом вмешательстве общественной власти, которая навязывает себя не только в качестве регулятора, но и в качестве банкира и промышленного подрядчика. На бумаге все элементы соединяются таким образом, что обещают успех предприятия. Но каждый раз одним и тем же образом новый план проваливается. Издержки от этого громадны, и сектор станкостроения деградирует в результате каждый раз еще больше.
Как объяснить это повторение одних и тех же механизмов, ведущих к провалу? Да просто тем фактом, что высокопоставленные технократы никогда не размышляли о неэкономических регуляциях социальной системы, которые лежат в основе сектора станкостроения. Краткий анализ показывает, что если данный сектор приходит в упадок, то это происходит большею частью потому, что французские инженеры больше не интересуются механикой. Это не значит, что они в культурном смысле плохо подготовлены для этой специ¬
704


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
альности: в прошлом здесь они показали себя очень хорошо. И действительно, нет никаких оснований, чтобы они оказались менее изобретательными, чем немцы или итальянцы. Но система французских инженерных школ была сформирована и сорганизована таким образом, что механика в ней стала второстепенной дисциплиной, в этой области нет никаких шансов получить престижную специальность и сделать блестящую карьеру. Мы оказались здесь в порочном круге: мало новых алчущих знаний новобранцев и, следовательно, недостаточно идет процесс обновления — следовательно, плохие результаты — отсюда недостаточная экономическая и финансовая поддержка — и, следовательно, новое ослабление человеческой ткани (tissu humain), которая становится все менее и менее «несущей» («porteur») тканью. И любые экономические и финансовые схемы не способны здесь ничего изменить.
Если бы появилось желание действовать эффективно в этой области, то следовало бы удержаться от прямого вмешательства в рынок, и прежде всего постараться получить достаточно серьезные знания о регуляциях человеческой системы, которая обусловливает его функционирование. Исходя из такого знания, вероятно, должны появиться новые возможности действия: восстановление престижа механики в инженерных школах, подъем научных обществ, развитие международного рынка компетенций. Государство в принципе только частично несет ответственность за действия подобного типа, но здесь существуют намного более эффективные и намного менее дорогостоящие — и потому более приемлемые — средства воздействия, чем обычные финансовые и регламентационные вмешательства.
...Скромное государство, которое мы должны создать, не есть государство «свободного предпринимательства» (État de laissez faire); это государство, которое действует не для того, чтобы навязать априорные взгляды своих технократов через командование или регламентацию, а чтобы способствовать трансформации глубинных регуляций реальных человеческих систем. Это действие не менее важно, не менее благородно и не менее трудно, как раз наоборот, но оно не нуждается больше в сохранении той же ситуации властвования и превосходства.
[...] Миссия регламентации, возложенная на общественные власти, в принципе не вызывает возражений: без минимальной регламентации нет должного уважения контрактов, исчезает доверие, на котором зиждется экономическая деятельность. Сама конкуренция может развиваться, если
23 Заказ № 3534
705


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
только ее ограничивают и защищают правила. Конечно, эти правила могут быть основаны на традиции, как, впрочем, и условия, которые обеспечивают уважение контрактов. Но уже давно во всех странах недостаточность системы, основанной на традициях, привела к развитию сильного регламентационного свода правил (un corpus réglementaire), который касается как соблюдения контрактов, так и поддержания условий для конкуренции, условий, регулирующих рынок труда, обеспечивающих защиту окружающей среды, запрещающих вредные для здоровья производства, а также вредную или морально предосудительную деятельность.
Спор, таким образом, идет не о необходимости регламентации, а о типе власти, которая должна ее разрабатывать, о типе власти, которая должна ее применять, с одной стороны, и о границах этой власти и превышении ее полномочий — с другой. Различие между страной с либеральной традицией, такой, как США, и страной с административной традицией, такой, как Франция, хорошо известно. Чрезвычайная власть административного государства «по-французски» проистекает из того, что оно господствует над законодательной властью в области разработки законов и над судебной властью в области их исполнения. Возможность быть судьей самому себе, которую оно, таким образом, оставило за собой, составляет одно из главных препятствий прихода к власти скромного государства. Однако это только одна сторона дела. Первенство законодательной и судебной властей в такой стране, как США, вовсе не мешает умножению там правил, а как раз наоборот. Это сравнение многое объясняет, так как оно позволяет лучше понять причины той ситуации, которая порождает болезнь и похожие реакции отторжения в столь разных в общем странах.
Первая и самая главная из этих причин — потрясающий рост сложности сделок между участниками экономической и социальной игры. Вереница взаимозависимостей и многочисленные вторичные последствия всякой деятельности, которые вытекают из этой сложности, делают невозможным поддержание простых правил обеспечения ответственности и защиты людей и вещей. Переход к обществу услуг ускоряет это развитие в том отношении, что сами рынки услуг еще более сложны, и человеческие отношения, которые они создают, имеют намного меньше ограничений, чем отношения купли-продажи традиционной индустриальной модели.
Однако к воздействию сложности прибавляется еще один, более второстепенный довод. Это — необходимость
706


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
вмешательства с целью обеспечения равенства доступа к экономической и социальной игре (jeu économique et social), во-первых, и равенства условий игры ее участников, во- вторых. В таком случае главной задачей регламентации является установление между индивидами достаточного равенства, которое свободная игра рынка обычно ликвидирует настолько, что задетой оказывается сама жизнеспособность общества. Прямые вмешательства активного регламентирования, ограничивающего свободу заключения контрактов, диктующего особые условия найма рабочей силы, ее увольнения, продвижения по службе и использования налогообложения для обеспечения большего равенства доходов, повлекли за собой развитие налогового права, социального права, делового права, сложности и противоречия которых не перестают приводить в растерянность самих специалистов по этим вопросам.
Как решать эти проблемы? Было бы абсурдным верить, что их можно оставить на милость рынка. Сложность возникла как реакция властей на реальные противоречия, реакция, в основании которой лежит логическая ошибка. Рассуждение шло таким образом, будто единственным способом овладеть этой сложностью было противопоставление ей еще большего числа правил. Однако современное размышление о человеческих системах (les systèmes humains) начинает обнаруживать парадоксальную идею о том, что единственным эффективным ответом на нее является ответ «простоты» (de la simplicité). А это требует намного больших усилий в области умножения знаний о таких системах и проведения в них экспериментирования.
Прежде всего следует отметить, что наиболее эффективными регламентациями являются такие, которые опираются на уже существующие регуляции конкретной человеческой системы. Единственной целью регламентаций тогда становится их гарантия и усиление. Лучшее изучение традиций, обычаев и регуляций такого рода могло бы привести к значительному ограничению необходимого регламентирования и к созданию более простых правил.
С другой стороны, нужно попытаться переосмыслить методы их применения. Странно констатировать, но концепция устрашения, действенность которой столь долго оспаривалась в области уголовного законодательства, остается, напротив, ключевой концепцией в области гражданского регламентирования. О карательном характере последнего приходится сожалеть тем более потому, что принципы наказания воспринимаются плохо. Мы превращаем
23*
707


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
отношения индивидов и коллектива в разновидность социальной игры в воров и жандармов, в которой множество правил и видов контролирования смягчается слабостью их применения.
Однако разве не было бы более разумным попробовать сначала лучше понять рациональность тех видов поведения, которые считаются нежелательными, а затем попытаться воздействовать на условия, которые их порождают, с одной стороны, и попытаться предусмотреть внимательнее возможности ошибки — с другой.
[...] Проблема, стоящая перед нами,— это проблема трансформации сложной системы; для того чтобы достичь успеха в ее решении, нужно найти иные рычаги воздействия, нежели страх и добродетель.
Первое замечание должно касаться ресурсов. Карательный подход исходит из размышления о принуждениях (contraintes). Это — руссоистское, упрощенное рассуждение: человек — хороший, достаточно ликвидировать принуждения, которые навязывает общество, и позволить ему самому найти средства устроить свои дела. Марксисты и либералы, несмотря на их сильнейшие расхождения, в одинаковой степени оказываются отмеченными этой философией (которую они заимствовали у философов XVIII в.). Ни те, ни другие не уважают общество такое, как оно есть. Они не хотят понять, что только в этом обществе они могут найти ресурсы для развития, что успех любой реформы есть плод процесса обучений, что именно эта способность человека к обучению и делает такое изменение одновременно возможным и приемлемым и что иначе нет ничего, кроме сумятицы, хаоса и распада [...] Вернемся вновь к дискуссии о трех полюсах стратегического размышления (un raisonnement stratégique): цели — ресурсы — ограничения (objectifs — ressources — contraintes). Карательное размышление отдает предпочтение отношению «цели — ограничения». Революционеры хотят устранить все препятствия сразу, тогда как реформаторы довольствуются осторожным и постепенным подходом, однако и те и другие придают лишь очень небольшое значение ресурсам. Стратегическое размышление переворачивает эти условия задачи: определяющими должны быть ресурсы, а вовсе не цели. Именно в зависимости от этих ресурсов нужно если не определять, то по крайней мере сверять с ними цели. Что касается размышления о принуждениях, то его не следует отделять от размышления о ресурсах, так как то, что является ресурсом, часто является и принуждением, точно так же как то, что нам представлялось принуждением, мо¬
708


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
жет, напротив, стать ресурсом. Квалификация и энергия персонала, ориентированного на формальный контроль, является решающим средством для поддержания необходимой строгости исполнения сделок, но эти же качества становятся принуждениями, препятствиями при проведении реформы, направленной на дерегламентацию тех секторов деятельности, которые раздавлены быстрым размножением контрольных функций. Проблема состоит не в наказании чрезмерно старательных контролеров, а в ином использовании их способностей. То, что казалось здесь на первый взгляд абсурдным и утопическим, становится совершенно разумным, когда к их поведению приглядишься повнимательнее. Анализ того, что считают принуждениями, позволяет открыть в то же время возможные ресурсы. Крайний партикуляризм различных категорий служащих, которые ревниво относятся к своим привилегиям и прерогативам, например* может оказаться таким ресурсом, если будет принято решение о ревальвации тех специальностей, которым они соответствуют, для того чтобы обеспечить более динамичное управление. Трансформация принуждений в ресурсы для осуществления изменений может, таким образом, стать одним из главных элементов стратегии реформ.
Вернемся к нашей французской проблеме. Мы хотим открыть наше общество, сделать его способным на динамичное экономическое, политическое и культурное развитие, которое позволило бы всем его членам развивать свои способности в разнообразном мире хотя и традиционного индустриального общества. Из анализа нашей системы принятия решений мы делаем вывод, что для того, чтобы достичь успеха, мы должны стремиться главным образом к тому, чтобы трансформировать громоздкое, всеведущее государство, которое мы создали, в скромное государство, более толковое, стремящееся поставить себя на службу обществу, а не командовать им. Главной функцией такого государства должно было бы стать стремление, в первую очередь помочь всем социальным подсистемам, которые составляют общество, найти наилучшие регуляции изменений и возглавить крестовый поход за инвестирование в качество.
Здесь появляется фундаментальное противоречие, кото* рое вынуждает нас на стратегическое размышление: нельзя изменить общество, не изменив роль государства, не изменив роль чиновников. Однако последние, как и все сформировавшиеся корпорации, враждебны всякому изменению.
Фронтальная атака на чиновничество, которое не хочет понять нужд новой действительности, приказание
709


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
им измениться, наказание их, если они не изменятся, не дадут никакого практического результата и будут катастрофическими с политической точки зрения. Я уже отмечал фатальную ошибку Учредительного собрания 1791 г. [во Франции] 3, которое считало, что может, ничем не рискуя, навязать свои рациональные взгляды духовенству полностью дискредитированного Старого режима (Ancien régime). Опрокинув некоторые главные регуляции общества, которое было более сложным, чем позволяло им думать их руссоистское видение мира, они воскресили умирающего и спровоцировали идеологическую войну, которая продолжалась более двух веков. Была ли возможность действовать по-другому? Я думаю, что да, но, поскольку невозможно переделать Историю, вспомним лучше поведение французских социалистов и поведение квебекских либералов в школьном вопросе. В 1960 г. квебекцы успешно провели во время своей «спокойной революции» операцию по секуляризации общества, которую, казалось, провести было намного труднее, чем все подобные предприятия «французской левой». И если им удалось добиться успеха, то это произошло потому, что они поняли всю важность человеческого ресурса, который представляли собой католическое духовенство, школьные религиозные институты и их, пусть и порицаемые, традиции. И вместо того чтобы на них нападать, они решили на них опереться.
Стратегическое размышление о модернизации французского общества должно прежде всего касаться тех необходимых ресурсов, которые составляет в нем чиновничество. Вместо того чтобы сваливать на чиновников ответственность за недостатки системы, нашим реформаторам следует подумать о том, чем они могли бы помочь им в их усилиях по обновлению.
Главными ресурсами в реформе государства действительно являются прежде всего человеческие ресурсы. Ни в какой другой области французского общества ресурсами так не пренебрегают, так плохо их не используют и так не растрачивают их впустую. Остается только повторить, что, сделав акцент на развитии и использовании этих ресурсов, можно было бы получить совершенно неожиданные результаты. Они должны и могут стать главным рычагом модернизации государства.
Печатается по: Крозъе М. Современное государство — скромное государство. Другая стратегия изменения // Свободная мысль, 1993, № 11. С. 35 — 43.
710


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Гошизм —1- политическая теория, которая отдает предпочтение радикальным методам ведения революционной деятельности перед идеями партийности, партийной дисциплины и приоритета идеологии, характерными для традиционных вариантов левых социал-демократических и профсоюзных движений.
2 Р. Alfred, Chandler Jr. The Visible Hand. The Managerial Revolution in American Business. Harvard, 1978.
3 Учредительное собрание — орган управления во время Великой французской революции. Образовано 9 июля 1789 г. вследствие переименования Национального собрания, возникшего 17 июня 1789 г. из депутатов третьего сословия, членов Генеральных штатов — совещательного органа, созванного Людовиком XVI в мае 1789 г. в связи со сложившейся во Франции революционной ситуацией и обострением политического положения в стране.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Crozier М. Petits fonctionnaires au travail. P., 1955; Idem. Le phénomène bureaucratique. P., 1963; Idem. La société bloquée. P.,
1970; Idem. The Crisis of Democracy, (в соавторстве). N. Y., 1975;
Idem. L’acteur et le système (в соавторстве). P., 1977; Idem. On ne change pas la société par décret. P., 1979; Idem. Le mal américaine.
P., 1981; Idem. État modeste, état moderne? 1987; Idem. Comment réformer l’état? P., 1988.


Сартори Джованни
(род. в 1924 г.) — итальянский политолог, один из лидеров флорентийской школы политической науки. Доктор философии, в 1956—1976 гг.— профессор Флорентийского университета, с 1976 г. работает преимущественно в США, в 1976—1979 гг.— профессор Стэнфордского, с 1979 г.— Колумбийского университета. Начиная с 60-х годов приобрел прочную репутацию одного из виднейших специалистов по теоретическим проблемам политической науки, и в частности по теории демократии. Автор ряда сравнительных политологических исследований, исследований политических систем Италии и других стран Запада, политических институтов, политического поведения в демократических странах. В фокусе научных интересов Сартори — теория политического плюрализма и полиархии, теории элит. Его труды отличаются высоким теоретическим уровнем, переведены на многие языки мира.
Большое внимание Сартори уделяет развитию понятийного аппарата политической науки. Он скрупулезно исследует понятие «политическая элита», анализирует функциональный (или, по его терминологии, альтиметрический) и ценностной (или ме- ритократический) подходы к пониманию элиты, пытаясь их синтезировать, но явно отдавая предпочтение последнему подходу. Проблема дефиниции элиты еще ждет своего решения, ибо ценностная интерпретация элиты, наиболее соответствующая этимологии термина (элита — лучшие, избранные), грозит вылиться в апологетику власть имущих, которыми часто оказываются не лучшие, но наиболее циничные и ловкие, тогда как функциональная интерпретация тавтологична (правящая элита — те, кто занимает ведущие позиции в политическом управлении обществом). Следует отметить, что труды Сартори отличаются соединением теоретического подхода с обширным эмпирическим, фактическим материалом,
712


САРТОРИ ДЖОВАННИ
что делает его одним из видных, авторитетных представителей современной политической социологии. (Текст подобран Г. К. Ашиным.)
ПЕРЕСМАТРИВАЯ ТЕОРИЮ ДЕМОКРАТИИ
[...] Уже довольно нами сказано о «большинстве» — во всем множестве вкладываемых в этот термин смыслов. Пора теперь заняться «меньшинством», и не только множеством смыслов термина, но и переизбыточностью [реальных] обозначений: политический класс, правящий (господствующий) класс, элита (элиты), властвующая элита, правящая элита, руководящие меньшинства, руководство и ряд других. Это обилие наименований никоим образом не означает, будто термин «меньшинство» обладает (по сравнению с «большинством») тем преимуществом, что каждому его смысловому значению соответствует одно имя. Наоборот, богатство наименований лишь добавило путаницу к сумятице: «Различными названиями пользуются для обозначения одного и того же концепта, и различные концепты обозначаются одним и тем же названием» *.
Приступая к наведению порядка, заметим для начала, что все вышеприведенные выражения относятся к той или иной конкретной меньшей части, а не к «меньшинству» как артефакту демократических процедур (такому, например, как проигравшая на выборах часть голосующего населения или меньшая часть парламента). Далее. Когда политический аналитик обращается к исследованию вертикальной демократии, его интересует не всякое возможное реальное меньшинство, а лишь такое, из которого складывается та или иная контролирующая группа. Разумеется, религиозные, этнические, языковые и иные меньшинства играют важную роль в политике, но значимость в функционировании вертикальной демократии они приобретают лишь в том случае, если выступают в качестве политической контролирующей группы. Итак, объект нашего исследования мы можем обрисовать следующим образом: это — мера и характер (modality) политической контролирующей власти, коей обладают группы численностью менее половины того социума (universe), в отношении которого такая власть
* Zuckerman A. The Concept «Political Elite»: Lessons from Mosca and Pareto//Journal of Politics, 39 (1977):327.
713


САРТОРИ ДЖОВАННИ
осуществляется. Нет нужды говорить, что ресурсы политической власти могут быть неполитическими (экономическими или иными). Необходимо в связи с этим иметь в виду, что контролирующая власть является политической в том случае, когда ее ресурсной базой служит политическая инстанция (office), и/или во всех случаях, когда она действует через каналы политики и влияет на решения тех, кто делает политику. [...]
Еще одно предварительное замечание касается разницы между вопросами: «что такое контролирующее меньшинство?» и «кто принадлежит к контролирующему меньшинству?» Первый вопрос выводит на концептуальную проблему, второй — на эмпирическую. Концептуальная задача — выработать определение «контролирующих групп», имея в виду их характеристики, и дать различающимся между собой группам соответственно различные названия. Эмпирическая проблема — установить, существуют ли в действительности контролирующие группы, а также выяснить, кем и что контролируется. От концептуального анализа мы требуем принципиальной схемы (a framework) и/или типологии, эмпирическая задача состоит в том, чтобы выявить, какая контролирующая группа существует в том виде, как она определена, т. е. задана вмененными ей характеристиками. Неумение усмотреть и четко различить концептуальный и эмпирический запросы, как и неумение заняться ими в должном порядке: сначала концептуальным, а уж затем — эмпирическим, — породило «теоретическую литературу об элитах и власти... погрязшую в невообразимой путанице» *.
Критерии для выделения контролирующего меньшинства многочисленны. Два из них — первостепенной важности. Первый критерий — альтиметрический: контролирующая группа является таковой потому, что располагается — по вертикальному разрезу строения обществ — «наверху». Соответственно мы можем сказать, что во всяком обществе власть находится у высшего властвующего класса. Согласно альтиметрическому критерию, предполагается: кто наверху, тот и «властвует», — предположение, основывающееся на том мудром доводе, что власть возносит наверх, а обладающий властью потому и обладает ею, что находится наверху. Может последовать возражение, что наш критерий работает благополучно, покуда перед нами пирамида власти без вершины (нестрогая и усеченная пирамида). Альтимет-
* Giddens A. I/Stanworth Р., Giddens A. (eds). Elites and Power in British
Society. Cambridge, 1974. P. IX.
714


САРТОРИ ДЖОВАННИ
рический критерий, однако же, применим и к стратархии при условии, что каждая страта будет иметь собственную «вершину» (и что будут приняты в расчет вытекающие из этого сложности). Заметим же, что в свете альтиметрического критерия всякое общество представляет собой стратархию и что складывающаяся в итоге стратократия может быть либо сконцентрирована в одной вершине, либо распределена между различными вершинами.
Альтиметрический критерий сводит дело к оправданию фактического положения вещей: кто наверху, тот наверху, а кто там находится, тот и «могуществен», он обладает властью и властвует. Но может ли этим все исчерпываться? Средневековье и общества феодального типа основывались на том принципе, что каждый должен жить сообразно своему собственному статусу; однако уже в средние века были подвергнуты разбору и толкованию принципы valentior, melior и sanior pars (могущественнейшей, лучшей и разумнейшей частей.— Перев.). А старый режим был ниспровергнут как раз во имя того ценностного критерия, согласно которому вертикальная структура (fabric) общества должна быть вверена ведению достойнейших (признанных таковыми). Согласно этой более выигрышной точке зрения, некто не потому оказывается наверху, что обладает властью, а как раз наоборот — лицо обладает властью и находится наверху потому, что того заслуживает. Итак, другой критерий — критерий заслуги (a merit criterion).
Как эти два критерия переводятся на язык нынешней терминологии и как они ею выражаются? Поскольку возобладал в конечном счете термин Парето элита (через посредство Лассуэлла, как увидим [...], важно понять, почему Парето взял этот термин и как он его себе мыслил. В его «Трактате» («Трактат всеобщей социологии».— Г. А.) четко сказано, что аттестация «элита» относится к людям высшего уровня «компетентности» («capacity») в своей области деятельности [...] Но ближе всего к полному определению этого понятия Парето подошел в более ранней своей работе [...]: «Эти классы [«люди, занимающие высокое положение соответственно степени своего влияния и политического и социального могущества» и/или «так называемые высшие классы»] составляют элиту, «аристократию» (в этимологическом значении слова: âristos = лучший). Покуда сохраняется устойчивое социальное равновесие, большинство тех, кто в нее входит, как представляется, в незаурядной степени обладают определенными качествами — неважно, хорошими или дурными,— которые обеспечивают власть». [...]
715


САРТОРИ ДЖОВАННИ
Несомненно, Парето остановил свой выбор на термине «элита» потому, что вместе с этим словом во французский и итальянский — два его родных языка — вносилась латинская коннотация eligere (слово подразумевает отбор, выбор с разборчивостью), а с нею вместе, хотя и опосредованно, изначальный смысл греческого äristoi — лучшие по достоинствам (не по рождению). Таким образом, вводимое Парето понятие является в первую очередь качественным, а имплицитно становится альтиметрическим. Без сомнения, эта импликация дает ключ к паретовскому «круговороту элит». В самом деле, когда заслуги и власть совмещены, мы наблюдаем состояние устойчивого общественного равновесия; когда они оказываются разведены, наступает неравновесие, порождающее круговорот: элиты «де-факто», т. е. альтиметрические, вытесняются элитами «по способностям», т. е. подлинными элитами. Хотя, таким образом^ и можно сказать, что концепция Парето была и мери- тиократической, и альтиметрической, тем не менее оба критерия связаны между собой именно в таком порядке, и победителем у Парето в конечном счете всегда в истории оказывается элита по способностям, а не элита у власти.
Лассуэллу, я полагаю, более, чем кому-либо другому, термин «элита» обязан своим утверждением в качестве общепринятой категории, применяемой при обсуждении конструкции, которую мы вслед за ним стали называть «моделью правящей элиты». Лассуэлл, однако, воспринял у Парето слово, но не понятие. Качественная коннотация термина «элита» у Лассуэлла исчезает. Одно из типичных для него определений гласит: «Политическая элита есть высший властвующий класс» [...] Это чисто альтиметрическая коннотация. В других случаях элита просто совпадает у него с «обладанием властью», как, например, в следующем определении: «Элиты — это обладающие наибольшей властью» [...] Здесь, как всякий легко убедится, налицо коренная трансформация концепции Парето — трансформация, достоинству которой противостоит не меньший недостаток. Достоинство — аналитического свойства, оно состоит в аналитическом преимуществе — в возможности отделить альтиметрическую характеристику (или охарактеризование по признаку власти «де-факто») от качественного охарак- теризования. Недостаток — семантического свойства: надо говорить «элита», совершенно не имея в виду того, что этот термин значит, т. е. выражает в силу своей семантической значимости. Далее, если «элита» уже не указывает на качественные черты (способность, компетентность, талант), то какой же термин мы употребим, когда эти характеристики
716


САРТОРИ ДЖОВАННИ
будут иметься в виду? Таким образом, семантическое искажение, описав круг, возвращается, чтобы породить в свою очередь искажение концептуальное. [....]
Если бы я сейчас взялся конструировать или реконструировать общую схему, в рамках которой формулировки губят ядро концепций, это завело бы меня слишком далеко. Позволю себе просто закрепить в форме резюме развиваемые выше положения. Во-первых, нашим предметом является контролирующая власть контролирующих групп. Представляется, что в данной формулировке лучше, чем в какой- либо другой, концентрированно выражена суть проблемы. Во-вторых, если мы хотим дальнейшего усовершенствования концепции Парето с помощью Лассуэлла и, наоборот, если мы хотим подправить Лассуэлла с помощью Парето, тогда следует проводить различие как терминологически, так и концептуально между властной структурой и элитной структурой. Не все контролирующие группы являются по определению либо в силу той или иной необходимости «элитными меньшинствами» (в лассуэлловском смысле). Коли так, будем их так и называть, ибо, если не провести разграничения в названиях, неизбежно окажутся перепутаны и оба явления.
[...] Пора приступить к нормативному определению демократии как системы управления. Хотя к этой проблеме редко обращаются непосредственно, именно она обнаруживается за нашим отношением к оценке руководства. Являются ли элиты и руководящие меньшинства необходимым (или даже не необходимым) злом, или же они представляют собой насущное и благотворное достояние? В конце концов альтернатива такова: придавать ли меньше значения руководству или ставить его значение высоко?
Ряд авторов, высказывающихся в пользу второго варианта, внушителен как по своей протяженности в историческом времени, так и по незаурядности состава. Из древних не кто иной, как Фукидид, напоминает нам, что величие Афин достигло высшей точки при Перикле именно потому, что «его высокое достоинство, одаренность и прославленная честность позволили ему самостоятельно руководить людским множеством» («История Пелопоннесской войны»). Когда более двух тысячелетий спустя мы у себя начали все заново, Брайс подытожил опыт своего времени в следующем лаконичном изречении: «Пожалуй, никакая форма правления столь не нуждается в великих лидерах, как демократия» *.
* «The American Commonwealth», 1888.
717


САРТОРИ ДЖОВАННИ
Еще около полувека спустя [...] после падения демократии в Италии, Германии и Испании де Мадариага писал: «Вопреки внешней видимости либеральные демократии даже в еще большей степени, чем иные, более авторитарные формы правления, зависят от руководства; ибо... их естественная тенденция к ослаблению пружин политической власти (authority) должна урановновешиваться более высоким уровнем авторитета на стороне их руководителей» *. В те же годы Карл Манхейм пришел к тому же заключению: «Недостаток лидерства в прежнем либеральном массовом обществе можно диагностировать как результат перемены к худшему в отборе элиты... Именно эта общая недостаточность руководства предоставляет группам с диктаторскими амбициями благоприятную для них возможность»**. Линдсей в одном классическом тексте 40-х годов, когда вторая мировая война была на переломе, размышлял: «Чтобы устоять, демократия должна будет использовать и приспосабливать к делу любое и всяческое умение, знание и руководство, какое только сможет оказаться в ее распоряжении. Без знания и умения, дальновидности и руководства невозможно содержать этот сложный взаимозависимый мир, в котором мы живем. Всякое возведение в культ некомпетентности способно лишь привести к катастрофе»***. Тема возникает вновь у В. О. Ки, автора, который наилучшим образом отстаивает тезис о благоразумии электоратов: «Решающий элемент, от которого зависит благополучное состояние демократического порядка, складывается из убеждений, норм (standards) и компетентности тех, кто в пределах данного порядка выступает носителями влияния, лидерами мнения, политическими активистами... Если демократия проявляет неуверенность, клонится к упадку и катастрофе, то это идет именно отсюда» ****. Со своей стороны Даниэл Белл высказывается об этом так: «Всякая оценка способности общества справляться со своими проблемами зависит от качества его руководства и характера народа» *****. Все, кто нами процитирован (а ряд можно еще долго продолжать), — это авторы, пользующиеся уважением. Вряд ли можно сомневаться в том, что их слова правдиво отражают урок, извлеченный из опыта
* Madariaga S. de. Anarchie ou Hierarchie. P., 1936. P. 56.
** Mannheim K. Man and Society in an Age of Reconstruction. L., 1940.
P. 87.
*** Lindsay A. D. The Modem Democratic State. L., 1943. P. 261.
**** кеу y о The Responsible Electorate//«Public Opinion and American
Democracy». Cambridge, Mass., 1966. P. 558.
***** Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N. Y., 1976. P. 204.
718


САРТОРИ ДЖОВАННИ
и из поистине длительного, глубокого, а часто и болезненного процесса обретения знаний. Между тем, однако же, если взглянуть на теорию демократии в целом, то нельзя сказать, чтобы идея, проповедуемая в приведенных цитатах, вошла в нее, обретя теоретический статус, высокая оценка значения руководства остается чем-то побочным, не вызывая значительных теоретических последствий. И это — совершенно безотносительно к нападкам антиэлитистов.
В предшествующих главах я подробно останавливался на взаимодействиях между инертностью фактов и напряженностью идеалов, и моим лейтмотивом была мысль о том, что демократии нужен как реализм (осведомленность в фактах), так и идеализм (ценностное воздействие на факты). В соответствии с этим, а также последовательности ради я теперь ставлю вопрос: как же проявляет себя вертикальная проблема демократии, будучи поверяема на этих оселках? Ответ прост: она никак себя не проявляет.
Очевидный факт состоит в том, что идеалы демократии остались в большой мере тем же, что они представляли собой в IV в. до н. э., за одним важным исключением: стала «цениться» отдельная личность. [...] Но это исключение не имеет касательства к настоящему рассуждению. А если идеалы демократии — это все еще в основном греческие ее идеалы, то, значит, они адресуются к прямой, а не к представительной демократии. Это означает, что и сегодня деонтология и ценностное воздействие демократии апеллируют только к горизонтальному измерению политики. Конечно, были и у греческого полиса магистраты (латинское наименование. В Афинах это были архонты, в Спарте — эфоры и т. д.— Г. А.), и он обладал некоторой минимальной вертикальностью. Однако сравнивать вертикальное измерение античной полисной демократии с вертикальным измерением представительной демократии национального масштаба — все равно что сравнивать венецианскую колокольню с Эверестом. Поразительный факт, стало быть, состоит в том, что мы создали представительную демократию — сотворяя тем самым то почти чудо, которое Руссо объявлял невозможным, — без ценностной опоры. Мало того, что воздвижение крупномасштабной вертикальной демократии не вдохновлялось соответствующим идеалом; те идеалы, что имеются, как мы это вновь обнаружили в 60-е годы, могут за одну ночь превращаться в «боевой клич» против представительной демократии. Наименьшее, что можно сказать: демократия в вертикальном своем измерении по сей день остается безыдеальнощ и хуже всего то, что в наших идеалах она легко обнаруживает идеалы, ей враждебные.
719


САРТОРИ ДЖОВАННИ
Очевидно, что прямая демократия (будь то в прошлом или в настоящем) не нуждается в ценностном воздействии по вертикали, для которого в ней и места нет. Но должно быть столь же очевидно, что мы давно и окончательно переросли греческий трафарет. Сколько бы мы ни преуспели в возрождении малых образований прямой демократии, остается фактом, что такие — непосредственные — демократии могут лишь входить в качестве частей в более крупные единицы, являя в конечном счете микросоставляющие одного большого целого, которое всегда есть непрямая демократия, строящаяся на вертикальных процессах. Если дело так и обстоит, то следует ли нам указанные процессы предоставить их стихийному (inertial), «грешному естеству»? Может ли соответственно этому наш подход к будущему строиться просто на оживлении идеалов прошлого — идеалов, которым чужды проблемы представительной демократии? Именно так, по всей видимости, считают антиэлитисты и, говоря более общо, новые левые, ибо как суть, так и предлагаемое ими средство воплощения их идей составляют простой, в чистом виде, возврат к горизонтальной политике и ее широкое развертывание.
Опасаясь быть неверно понятым и пытаясь, пусть даже тщетно, этого избежать, подчеркну, что если существует (а она существует) слишком лицеприятная литература о демократии, где проводится мысль, что мы показываем себя настолько хорошо, насколько позволяет человеческое несовершенство, то такого взгляда я не разделяю. Если бы я не испытывал неудовлетворенности тем, как работают наши демократии, я довольствовался бы демократией в дескриптивном (описательном) определении ее — как диффузной, открытой системы контролирующих групп, конкурирующих между собой на выборах, и, таким образом, избавил бы себя от труда продвигать разработку нормативной проблемы в том направлении, в каком я сейчас ее продвигаю.
В дескриптивном плане, я сказал, демократия есть выборная полиархия. Но чем ей должно быть? Если полиархия есть фактическое положение вещей, то какова же соответственно ее деонтология, каково нормативное положение вещей? Вопрос по сути не только в том, способна ли в конечном счете представительная демократия работать — и, оправдывая соответствующие надежды, работу свою улучшить, — не неся в себе собственного ценностного воздействия; вопрос, причем даже еще более настоятельный, в том, как она может продолжать работать, сталкиваясь с тем ценностным воздействием, которое все более обесценивает вертикальное измерение.
720


САРТОРИ ДЖОВАННИ
Это обесценение с очевидностью удостоверяется текущим состоянием нашей лексики. Группу слов, характерным образом адресующую к вертикальному измерению, составляют термины: «выборы, избрание» (election), «элита» (elite) и «отбор, подбор» (selection). Все эти термины изначально понимались в смысле оценочного просеивания. «Избрание» означало на протяжении примерно пятнадцати веков качественное выбирание, отбирание, как, например, в слове «избранные», т. е., на языке протестантизма, призванные Богом. Слово «элита» производно от того же корня и было пущено в оборот (когда слово «аристократия» утратило первоначальный смысл и стало просто обозначать сословие) именно для обозначения «лучших», aristoi, отборной части (это и было, как мы знаем, то значение, в котором Парето взял данный термин на вооружение). Термин, «отбор, подбор» [...] постепенно подключается к термину «выбирать, избирать» (когда слово «выборы» становится специфическим термином для обозначения акта голосования) в передаче идентичного значения: отбирание, избрание, выбор по признаку совершенства или пригодности. В нынешнем языке политики все эти коннотации либо утрачены, либо подвергаются нападкам. Термин «выборы, избрание» сведен к одному лишь значению — простого акта голосования. «Отбор, подбор» означает уже едва ли что-либо большее, чем простое волевое предпочтение, да и то лишь когда его не толкуют превратно, в предосудительном смысле, как проявление «дискриминации». Следовательно, на нашем языке «избранные» — это просто лица, которые в результате голосования прошли на должности; а слова о том, что избранные должны быть «обобранными», скорее поразят наш слух как избыточная синонимика, чем будут восприняты как ценностно значимая оговорка. Наконец, «элита» сначала преобразуется Лассуэл- лом в нейтральное слово, а затем у нынешних антиэлитистов становится словом бранным. В обоих случаях термин «элита» — вопреки самому смыслу его существования — ассоциируется с власть имущими и/или с привилегированными.
В указанных трансформациях можно усмотреть органическое продолжение того идеологического извращения языка, которое так хорошо проследил и проиллюстрировал Оруэлл [...] Но если это и верно в отношении позднейших эксцессов, все же трансформации, о которых идет речь, главным образом отражают горизонтально-целостное видение политики. Как бы то ни было, мы оказываемся в порочном кругу, который, ускоряясь, превращается в порочный водоворот. При отсутствии ценностных коннотаций мы получаем
721


САРТОРИ ДЖОВАННИ
ценностный вакуум; а когда положительное слово инвертируется в негативное, мы остаемся с лексикой, которая только предубеждение и может выражать. В конце концов дело оборачивается тем, что реальность за неимением годных к соответствующему употреблению слов остается аксиологически невоспринятой. Из этого порочного водоворота нельзя вырваться, если вновь не ввести в оборот (to the fore) акцио- логический элемент, что в свою очередь можно осуществить, лишь восстановив выражавший его язык.
Начну с «отбора, подбора». Здесь дело отнюдь не безнадежно: это только в политике — что весьма показательно — термин если и не искажался, так превращался в нейтральный [...] Многие, кто пользуется терминами «избрание» и «отбор, подбор» как взаимозаменяемыми, в любых неполитических областях [дискурса] автоматически переключаются на оценочное значение. Научному учреждению, чтобы быть научным, требуется «подбирать» свой штат. Предполагается, что «подбор» кандидата на место в академии означает, что выбранный является лучшим. Когда фирма набирает работников, она осуществляет их «отбор», а иначе, вероятнее всего, в скором времени выбывает из сферы бизнеса. Неужели же демократическая политика — дело настолько простое или в корне настолько отличное от других происходящих в обществе процессов, что здесь отбор есть нечто излишнее либо даже греховное? Если же все-таки нет, то пусть мое первое акциологическое определение прозвучит так: Демократия должна представлять собой селективную систему конкурирующих избирательных меньшинств. Пусть оно будет сформулировано также и по-другому, еще короче (и симметрично дескриптивному определению): Демократия должна представлять собой селективную полиархию.
Если вдуматься, «селективная полиархия» — выражение уже само по себе сильное, полное смысла. Тем не менее нельзя рассчитывать, что его смысловая наполненность легко заговорит и сама обо всем расскажет. Чтобы плыть против приливной волны языкового убожества, требуется постоянное усилие. Поэтому я теперь собираюсь сменить направление атаки и рассмотреть ту же проблему под углом зрения проблемы равенства. Ясно, что наш способ трактовки вертикальной проблемы демократии решающим образом зависит от того, как мы трактуем понятие «равенство». Впрочем, данная связь становится не столь ясна, если привести тот довод, что равенство, представляя собой важнейшую ценность горизонтальной демократии, в силу этого как раз тем более не является и не может являться важнейшей ценно¬
722


САРТОРИ ДЖОВАННИ
стью вертикальной демократии (для которой такая ценность — свобода). Пусть даже так, но я все-таки хочу задаться вопросом: может ли понятие равенства — и каким образом — вписаться в вертикальное измерение?
Монтескьё повторял уроки Платона и Аристотеля, когда писал, что «принцип демократии извращается не только тогда, когда утрачивается дух равенства, но и тогда, когда утверждается дух предельного равенства и каждый хочет быть равным с теми, кого он выбирает себе в правители». [...] Поскольку люди являют огромное разнообразие, индивид сплошь и рядом мерит другого на свой аршин. Тем не менее мы все-таки непрестанно судим и оцениваем других как людей превосходящих, равных или низших качеств. Означает ли вышесказанное, что мы очутились в царстве, откуда равенство изгнано? Нет, необязательно. Я бы скорее выразил суть дела так: устремлять ли движение к равенству в направлении высшего или же низшего уровня — вот какой ныне перед нами выбор.
Когда доходит до этого выбора, антиэлитисты фактически, пусть даже непреднамеренно, нажимают на акселератор уравнивания в направлении низшего уровня, ибо ценят только горизонтальную концепцию демократии, на чем явственно основывается их позиция. Но вот действительно ли «элити- сты» обосновывают каким-либо адекватным образом противоположный выбор — движение к равенству в направлении высшего уровня? Это поистине интригующий вопрос. Поскольку так называемые элитисты не представляют собой группы, которая каким-либо образом держалась бы вместе, и так как мы не знаем даже, какой критерий определяет элитиста как такового, у нас остается вместо путеводной нити лишь одно: возможность проследить за тем, кто в каком значении (значениях) употребляет термин «элита». Я уже отмечал в данной связи, что Лассуэлл изменил значение, в котором термин фигурировал у Парето, превратив «элиту» в чисто альтиметрическое понятие, определяемое как «обладающие наибольшей властью», «высший властвующий класс» или «власть имущие данного государства» [...], и что это серьезное, семантическое изменение. По всей вероятности, Лассуэлл свел термин «элита» к значению «обладающие властью» ради Wertfreiheit, т. е. ради соблюдения принципа свободы от оценочных суждений; даже если так, все же, придавая «элите» нейтральную коннотацию, он взял на себя излишний труд и при этом сам создал трудность; он взял на себя излишний труд, так как мог воспользоваться каким- либо из уже существующих нейтральных терминов. У Моски
723


САРТОРИ ДЖОВАННИ
термин «политический класс» вполне свободен от оценочное™. Властвующая группа, контролирующее меньшинство, власть имущие — все это тоже свободные от оценочности термины. Трудность же он создал, по крайней мере для теории политики, тем, что введенное им переопределение лишило этот терминологический ряд единственного остававшегося в нем ценностно нагруженного термина.
Если элитам, специфически политическим элитам, определение дается просто по признаку обладания властью или по альтиметрическому основанию, то уже само по себе такое определение мешает рассмотреть противоречие между элитными качествами (и стандартами), с одной стороны, и властными позициями (неравномерно уподобляемыми элитным позициям) — с другой. В результате от исследователей элит ускользает фундаментально важная искомая истина — а она не в том, что существуют власть имущие, и не только в том, плюральна ли властвующая элита (элиты), а в том, в конечном счете представлены ли в лице власть имущих элиты подлинные или лишь выдаваемые за таковые. (Интересно отметить, что все это, равно ускользая от элитистов и анти- элитистов [...], составляло, однако, предмет серьезного интереса Ч. Райта Миллса, который четко различал властвующую и интеллектуальную элиты и нацеливал поиск на достижение подотчетности первой по отношению ко второй *. Итак, скрытый смысл, который неизбежно таит в себе лассуэллский подход, состоит в конечном счете в том, что этот подход либо безосновательно вменяет ценностное достоинство элиты всякой властной структуре, какая только существует, либо обесценивает все то в ней, что может таким достоинством обладать, либо, наконец, совмещает в «нечестивом союзе» то и другое. Отсюда мы можем прийти к безраздельному освящению статус-кво или, наоборот, к полнейшей его профанации. В этом случае наилучшее оправдание для своих нападок находят антиэлитисты, во втором — их естественные предшественники. В обоих случаях мы грешим смешению факта с легитимностью, а в принципе также и тем, что выхолостили ценностное содержание ценностной проблемы.
Вернемся к проблеме выбора между направлениями к высшему или же к низшему уровню в движении к равенству. Мы остановились на том, что если антиэлитистская позиция может способствовать (каковы бы ни были намерения) лишь уравниванию по низшему уровню, то интригу¬
* Mills Ch. W. The Causes of World War Three. N. Y., 1958. Chap. 7.
724


САРТОРИ ДЖОВАННИ
ющий вопрос в том, действительно ли предполагаемых эли- тистов заботил противоположный выбор — движение к равенству в направлении высшего уровня. Отчасти на вопрос уже отвечено: лассуэллианская школа, если судить по ее теории элиты, не проявляет такой заботы. А остающаяся часть ответа такова же, поскольку в последние десятилетия в теории демократии упор всюду делался на горизонтальной демократии; а чем больше демократия мыслится нами единственно в горизонтальном измерении, тем больше мы имеем (перефразируя Маркузе) одномерную демократию, которая соответствует в высшей степени обыденному одномерному равенству.
Конечно, в публикуемых работах авторы продвигаются вперед — от «равенства власти», понимаемого как горизонтальное равенство (равная власть демоса), к «равенству возможности», т. е. к равенству, предполагающему вертикальные процессы. Однако равные возможности указывают на некоторый начальный момент, на исходное, а не конечное состояние. Если нас интересует, какое ценностный смысл несет в себе каждый тип равенства, то, думается, равенство возможности, оправдывая продвижение, выход в люди (ап emerging), не обязательно придает такому выходу в люди ценностное качество. Представляется поэтому, что равенством, которое решающим образом качественно определяет (centrally gualifies) вертикальные процессы и технологию демократии, является «равенство по основанию достоинств», т. е. аристотелевское соразмерное равенство. Для того чтобы равенство понималось как возвышающая ценность, соответствующая такому назначению максима такова: равным — равное (The same to sames), иными словами, каждому — по его заслугам, способностям или таланту. [...]
Сформулированное выше нормативное определение гласило: Демократия должна представлять собой селективную полиархию. Его можно теперь дополнить следующим определением: Демократия должна представлять собой полиархию по основанию достоинств. Нас может оставить равнодушными довод, что уравнивание неравных талантов не являет собой справедливое, но представляет несправедливое равенство. Однако уж вряд ли можно подвергнуть нападкам тот аргумент, что равенство по основанию достоинств (соразмерно компетентности) благотворно для общества в целом, тогда как равенство по основанию недостоинств (неравным — равное положение) есть равенство, выполняющее вредную службу, коллективно пагубное равенство. По формулировке Ролза, «социальное и экономическое неравенства
725


САРТОРИ ДЖОВАННИ
должны быть приведены к такому порядку, (а) при котором можно с разумным основанием ожидать, что оба вида неравенства пойдут на пользу каждому, и (б) при котором оба они затрагивают положения и должности, открытые для всех» *. Что ж, если бы все было приведено к такому порядку, это была бы достаточно выразительная картина полиархии по основанию достоинств.
Развернутое выше изложение вызовет наряду с прочими и то нарекание, что на слишком уж абстрактном уровне это изложение парит. Вопрос, который особенно необходимо поставить, чтобы придать аргументации известную конкретность, таков: равенство [по основаниям, применяемым] в соотнесении с кем? А чтобы ответить, я намерен обратиться к понятию «референтная группа», точнее, к элите (в исходном значении термина), понятой как референтная группа. Связь здесь та, что термин «элита», выражая идею «достойный избрания», указывает тем самым на референтную группу, и именно ценностную референтную группу. (Заметим, что, как и в случае с «отбором, подбором», термин «элита» оказался лишен ценностного значения только в сфере политики. Когда мы говорим, например, об элитах интеллектуальных, исходная коннотация остается.) Стало быть, на вопрос: «равенство в соотнесении с кем?» — можно ответить: в соотнесении с ценностными параметрами элиты. Подразумевается, что конкретные элиты вовсе не состоят из власть имущих (из тех, кто фактически составляет политический класс) и не совпадают с ними. Отнюдь: при подходе, основанном на использовании референтных групп, конкретные группы находятся под постоянным пристальным наблюдением; с них снимаются «эталонные данные», формируемые на основе их добродетелей, если — и только если — у них есть добродетели. Мы можем резюмировать суть дела так: равенство конкретно вызывает возвышение, ценностное продвижение, будучи увязано с «элитой», если [последний] термин толковать в смысле референтной группы, включив его в референтную теорию элит.
Поскольку мы проделали в этой главе немалый путь, воспроизведем нить нашего рассуждения. Когда мы начинаем рассматривать демократию как систему управления, мы сталкиваемся с проблемой контролирующих групп и руководства. Один способ отношения к проблеме — признание того, что власть распределена неравномерно, что существуют властвующие группы и что они, по всей вероятности,
* Rawls J. A. Theory of Justice. Cambridge, Mass., 1971. P. 60.
726


САРТОРИ ДЖОВАННИ
будут существовать и впредь. Это можно назвать реалистической позицией; и мое возражение по данному поводу состоит не в том, что тут что-либо не так с фактической стороны (empirically), а в том, что такая позиция оставляет все как есть. Противоположный способ отношения к проблеме виден на примере антиэлитистской позиции; и здесь мое возражение сводится к тому, что отдельным достижениям полемического свойства в активе антиэлитистской позиции противостоит намного более серьезная ущербность ее по части глубины. Не должно быть заблуждения на тот счет, что, ценностно развенчивая меритократию (термин, обозначающий политико-социологическую и социально-философскую концепцию, отчасти развиваемую и Дж. Сартори, а по буквальному содержанию знаменующий идею (идеал) власти, основанием для приобщения к которой служили бы достоинства, заслуги.— Г. А.), мы получаем просто-напросто им- меритократию (т. е. прямую противоположность идеалу меритократии.— Г. А.); ценностно развенчивая отбор, подбор, мы получаем просто неизбирательность (disselection); а ценностно развенчивая равенство по основанию достоинств, мы получаем просто равенство по основанию недостоинств.
Если ориентировать обсуждаемый предмет на перспективу, то уместно поставить вопрос: откуда исходят уже существующие и надвигающиеся новые угрозы демократии как политической форме? От какого-либо вида «правления меньшинства»? Не думаю. Ибо очевидный факт состоит в том, что все демократические правительства — некоторые в большей, некоторые в меньшей степени — переживают убыль авторитета (are in lass of authority) и находятся под натиском непомерного количества требований, которых не в состоянии принять к выполнению. Кстати, перегруженность не означает большого объема управления. Хоть первое, может быть, и облегчается вторым, все же одно отнюдь не обязательно предполагает другое. Итак, мы живем в условиях демократии, постоянно испытывающей затор, находящейся под давлением с разных сторон, характеризуемой низкой способностью к управлению, т. е. нестойкостью в отношении предъявляемых ей требований и слабой способностью к принятию и осуществлению решений. Для 60 — 70-х годов наиболее типичны были нерешительность, недальновидность и чрезмерные расходы [...] Не во всем приведенный перечень вызывает непременно неудовлетворенность. Фактически все это убедительно свидетельствует — вопреки противоположным утверждениям перфекционистов, сторонников концепции участия и популистов,— что народ лишен
727


САРТОРИ ДЖОВАННИ
своей власти. Ибо все это подтверждает, до какой степени представительная система связей максимизировала момент отклика (responsiveness). Однако отклик, отзывчивость — лишь один из элементов представительной системы управления. Правление, которое просто уступает требованиям, просто соглашается, — такое правление оказывается в высшей степени безответственным, не оправдывающим своих ответственных обязательств. Тот, кто представительствует, несет ответственность не только перед кем-то, но и за что-то. Можно в этом смысле сказать, что представительствование по самой своей сути складывается из двух составных элементов: отзывчивости (отклика) и самостоятельной ответственности. И чем более системы управления становятся отзывающимися на что-то в ущерб своей ответственности за что-то, тем вероятнее мы окажемся с плохим управлением или вообще без управления. А это опять-таки значит, что, чем дальше мы зашли в отзывчивости, тем сильнее необходимость в самостоятельной ответственности, в чем реально и состоит руководство.
Мы, таким образом, возвращаемся к вопросу, с которого начали, а именно: является ли руководство неотъемлемым элементом демократии? Старая, но ныне с новой энергией высказываемая точка зрения состоит в том, что в руководстве есть нужда лишь постольку, поскольку остается второстепенной роль народа. Этому охотно аплодируют. Если бы, однако, те, кто выступает с изложением такой точки зрения, сами в нее верили, тогда почему бы не заменить руководителей «администраторами», назначаемыми по жребию? Подождем, пока такая альтернатива будет поставлена на испытание, а я тем временем завершу свое резюме.
Осуществляя у себя демократию, определяемую как выборная (elective) полиархия, мы не обращаемся тем самым к налаживанию «хорошего» функционирования системы, так как соперничество на выборах не обеспечивает качества результатов, а только демократичность способа их достижения. Остальное же — то, насколько ценен конечный результат, — зависит от качества (не только от отзывчивости) руководства. Однако, хотя сплошь и рядом признается жизненно важная роль руководства, тем не менее оно получает в теории демократии лишь весьма незначительный статус. Мой поиск вертикального нормативного определения представляет собой попытку продвинуться в решении данной проблемы. С этой целью я предложил референтную теорию элит и два кратких (shorthand) определения, которые по замыслу должны усиливать друг друга, а именно: демокра¬
728


САРТОРИ ДЖОВАННИ
тия должна представлять собой (а) селективную полиархию и (б) полиархию по основанию достоинств (заслуг). Как выразился Джон Стюарт Милль: «Когда нам хочется иметь хорошую школу, мы не сбрасываем со счетов учителя» [...] Многого или немногого стоят данные предложения, в любом случае не уйти от сути проблемы, заключающейся в том, что вообще теория демократии не спроецировала равенство как ценность на вертикальное измерение. Если бы было вообще возможно свободное от руководства общество, мы могли бы поистине радоваться; в этом отношении мы в последнее время славно себя показывали. Ну, а если отсутствие руководства или безлидерство все-таки отнюдь не выход, тогда наше нынешнее принижение элит или опасения перед ними представляют собой анахронизм, который не дает увидеть стоящие перед нами проблемы и грозящие опасности. Чем больше мы теряем из виду демократию как систему управления, тем больше осложняются наши затруднения и тем неотступнее они нас одолевают.
Печатается по: Полис. № 2. 1993. С. 80—89.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Sartori G. The Theory of Democracy Revised. N. Y., 1987; Idem. Democratic theory. Elementi di teoria politica. Mil., 1990; Idem. Democrazia. Mil., 1993.


ТУРЭН Алэн
(род. в 1925 г.) — французский социолог. Окончил лицей Луи-ле Гран в Париже, затем Эколь Нормаль. Работал в Национальном центре научных исследований (1950— 1958), с 1960 г.— в качестве директора по научным исследованиям в Высшей школе социальных наук. Ныне профессор университета в Нантере, руководитель Центра исследований социальных движений, директор Центра анализа социологических опросов в Школе современных исследований в области социальных наук в Париже. Первоначальной областью его научных интересов были проблемы индустриальной социологии и социологии труда, затем общетеоретическая проблематика и анализ социальных движений. После окончания второй мировой войны был идеологически близок к радикальным марксистам, но, испытав разочарование, стал сторонником и выразителем идей «неидеологического социализма». Считается одним из создателей «акционалистского анализа», или «социологии действия». Работы Турэна посвящены анализу реальных социальных конфликтов современности. Занимаясь различными типами массовых общественных движений в разных странах, он видит свою сверхзадачу в анализе проблемы «историчности», т. е. того, каким образом общество конституируется, опираясь на свои собственные силы, перестраивая социальные отношения и ориентируясь на новые социальные ценности. Для российского читателя работы А. Турэна интересны прежде всего тем, что он исследует процессы возникновения, становления и эволюции социальных движений, которые не рассматривались в традиционном классовом анализе трансформации общества в качестве движущих сил его развития и которые составляют основу для начала процесса преобразования современного общества. (Тексты подобраны В. И. Спиридоновой.)
730


ТУРЭН АЛЭН
ЧТО ОЗНАЧАЕТ ДЕМОКРАТИЯ СЕГОДНЯ?
[...] Демократия возвращается широким шагом. В Латинской Америке прошли свободные выборы в Бразилии, Уругвае, Аргентине, Парагвае, Чили и Никарагуа. В Восточной Европе на протяжении нескольких месяцев Польша, Восточная Германия, Венгрия и Чехословакия и в меньшей степени Советский Союз, Румыния и Болгария отвергли гегемонистскую роль единственной политической партии и предложили своим гражданам политическую свободу выбора. Эти перемены становятся все глубже, так как все и во многих других странах с самыми разными режимами взбудоражены демократическими требованиями, которым больше не противятся правительства, претендовавшие заменить демократию силой репрессий.
XX век был временем революций и национально-освободительных движений, которые, употребляя слова Жан- Жака Руссо, взывали к «всеобщей воле». Движение, начатое делами Ленина и советской революции, нашло свою кульминацию в триумфе Мао Цзэдуна и в широко развернувшемся после войны движении за деколонизацию и продолжало расти в последующие десятилетия с пробудившейся силой националистических и религиозных движений или режимов в Африке, Латинской Америке, Азии и арабском мире. [...] Революции XVIII, XIX и XX вв. были направлены на ликвидацию старых режимов, но в наши дни те меньшинства или большинства, которые считают себя угнетаемыми или преданными новыми режимами, поднимаются во имя нереволюционной концепции демократии, а не во имя революции и народа. Это особенно ясно видно в Восточной Европе, где эти послереволюционные правительства свергаются без насилия, где стало возможным говорить о «бархатной революции» (révolution de velours) помимо Румынии, где никто пока еще не знает в точности характера происшедших перемен. Поэтому мы должны прежде всего признать это полное изменение исторической обстановки, которое лежит в основе наших нынешних размышлений о демократии.
[...] Как два столетия назад приходилось начинать анализ общества исходя из теории общественного договора, пусть даже с учетом ограниченности этой концепции, так и сегодня мы обязаны ввиду развала или падения деспотических, послереволюционных и военно-националистических режимов начать
731


ТУРЭН АЛЭН
с концепции демократии, которая является, несомненно, упрощенной и в высшей степени ограниченной, но которая должна стать сейчас необходимым отправным пунктом всякого исследования. Поэтому давайте предположим, что демократия есть свободный выбор правителей управляемыми, что подразумевает свободные выборы, возможность существования партий, профсоюзов и проведения пропагандистских кампаний благодаря свободам ассоциаций, собраний и слова. Не будем понапрасну тратить время, называя демократическими правительства, которые выступают во имя народа, но не уважают свободы выбора тех, кем управляют.
[...] 1. [...] Поле политической свободы выбора не может существовать, если не признается существование общественной сферы и в более широком смысле политического общества (société politique). Личностная изоляция, фрагментация общества, слабость коммуникации между социальными категориями являются почти непреодолимым препятствием для демократии. Это совершенно очевидно, когда некоторые граждане лишены своих гражданских прав. Нет смысла говорить о демократии там, где бытует рабство или укоренился апартеид. [...]
2. 	Эта потребность в существовании политического общества или устройства правления (polity) подразумевает, что оно должно быть независимым от государства или даже быть превыше государства — различие, которое нам иногда трудно признать. Но как можем мы отрицать, что политическое общество составляет важный аспект функционирования общества вообще, тогда как государство является прежде всего представителем для управления «внешними» отношениями данного общества как с другими государствами, так и, что наиболее важно, с его прошлым и будущим? Государство никогда не изолировано в социальном вакууме; оно обладает своей собственной внутренней логикой. Всякий раз, когда мы говорим о «развитии» страны, мы фактически говорим о ее государстве, связано ли это с национальной или иностранной буржуазией, революционной партией или националистическим движением, династией или национальной технократией. Давайте признаем, что всякий раз, когда мы говорим об обществе в плане развития, мы обращаемся к логике, которая не является логикой демократии. Это настолько серьезный вердикт, что безусловно вынуждает нас признать пределы демократии, ибо любое общество следует рассматривать в плане как его внутреннего функционирования, так и его способности к модернизации. [...]
732


ТУРЭН АЛЭН
Собственной сферой демократии является политическая система. К ней примыкает, с одной стороны, частный мир, а с другой — мир государства. Не может быть демократии, если гражданское состояние, занимающее среднее положение, не втягивает в себя частные интересы и убеждения, с одной стороны, и приверженность государству — с другой. Определенно не может быть демократии, если частные убеждения и национальная приверженность смыкаются напрямую, избавляясь от среднего положения гражданского состояния. Но демократия слаба и почти бессмысленна, если не допускает существования этих двух миров на обеих сторонах, если стремится отождествляться со всей в целом, личной и общественной, жизнью. Демократия является постоянным усилием по созиданию сферы гражданского состояния и обеспечению того, чтобы частные убеждения и групповая принадлежность могли сойтись и соединиться в ней в атмосфере взаимного уважения. Демократия слаба и тогда, когда ее способность к посредничеству неадекватна и когда силы, между которыми она играет роль посредника, слабы или, наоборот, замкнуты в самих себе. Те, кто придерживается чисто институционного взгляда на демократию, впадают в серьезное заблуждение. Они не задаются вопросом, какие будут мобилизованы силы и какие жертвы будут приемлемы для защиты демократии. Немецкий еврейский философ Макс Хоркхаймер1 писал в конце второй мировой войны: «Разума недостаточно для защиты разума» — слова, недавно подхваченные кардиналом Люстигером, архиепископом Парижа. Ужасающая идея, которая должна направлять наш поиск: защита свобод и предотвращение захвата власти антидемократически настроенными людьми или группами недостаточны для защиты демократии. Она может выжить только тогда, когда основана на убеждении, вере в политическую свободу и на том, что Монтескьё первым назвал нравственностью. [...]
1. Чтобы выявить эту жажду демократии, мы должны конкретно подойти к реальному опыту политической жизни и личного участия в ней. До сих пор мы обращали свои взоры вверх и видели, что демократия предполагает существование политического общества и поэтому самостоятельность общества по отношению к государству, т. е. независимость проблем, связанных с управлением обществом, от проблем его развития и модернизации. Нам следует сейчас обратить свой взгляд вниз — на социальные группы и личные убеждения, чтобы выявить за общими, общественными условиями демократии ее корни в личности и культуре.
733


ТУРЭН АЛЭН
Демократия обязана быть представительной, т. е. ее политические представители должны соответствовать людям в обществе вообще или по крайней мере в значительной степени так, чтобы эти люди могли отождествлять себя с политическими властями, даже если и коалиции, союзы и внутренняя партийная борьба создают завесы между обществом и политикой, которые ослабляют и затемняют связи между ними. [...]
Можно ли вообще даже думать о демократии, если не быть убежденным в необходимости защиты меньшинств от господствующего большинства, «маленьких людей» от крупных деятелей или рабочего класса от капиталистических боссов? Какую бы формулу ни употребляли, все равно стоит проблема оспаривания господствующих социальных отношений, и именно эта борьба против господства дает демократии ту силу мобилизации, для обеспечения которой недостаточно лишь существования свободных институтов. Но это всегда должно относиться к оспариванию внешнего социального господства. Если взять случай, когда народ или страна защищаются от вторгающейся или оккупирующей иностранной державы, то эта борьба может определенно ассоциироваться с борьбой в защиту демократии, но то и другое не следует смешивать. Национально-освободительное движение само по себе не является ни благосклонным, ни враждебным по отношению к демократии. Здесь мы возвращаемся к нашему отправному пункту. Мы больше не можем в наше время признавать, что демократия должна быть выражением всеобщей воли. Мы даже испытываем страх перед тем, что призыв к единодушию мог бы привести к устранению меньшинств и установлению бесконтрольной и неограниченной абсолютной власти. [...]
Чем более группы интересов становятся разнообразными и специализированными, тем менее они способны заниматься общими проблемами общества и в результате тем больше хиреет демократия. Подвергаясь угрозе, с одной стороны, принудительного утверждения единства общества и нежелания допускать наличия разнообразия интересов, демократия также подвергается угрозе со стороны многообразия групп давления, чьи действия напоминают действия экономических групп на рынке. Демократия не является ни сообществом, ни политическим рынком.
2. Нам следует сейчас пойти дальше представления, что демократия является сочетанием индивидуальных интересов и общего интереса. Такое сочетание невозможно, если нет убеждения, что все люди равны, несмотря на различия в талантах и судьбе, которые разделяют их. Исторически такой
734


ТУРЭН АЛЭН
принцип принял две формы. Для некоторых его основа религиозная; для других она республиканская. Франция дала этой второй политической философии ее главное выражение. Французская революция заменила аристократов гражданами, из чего проистекала важность роли прогрессивного подоходного налога, налога на наследство и мер по сокращению разницы в доходах. Но это попечение о равенстве может также вести к усилению авторитарной центральной власти. Ибо, чтобы идея гражданского состояния стала основой демократии, она должна опираться на религиозную идею естественного закона, по которой все люди равны, так как они являются детьми Божьими, что Суарес2 и другие испанские теологи утверждали еще в XVI в., когда протестовали против массового истребления индейцев конкистадорами. Идея естественного закона лежит в основе двух очень важных деклараций: американской Декларации независимости
и французской Декларации прав человека и гражданина от 26 августа 1789 г. [...]
[...] Свобода и демократия издавна отождествлялись с сокрушением социальных барьеров и интеграцией общества и нации. Республика определялась как единственная и неделимая в противоположность старым режимам, которые были расслоены сохранением обычаев, привилегий и специфических местных прав. Поэтому казалось, что демократия целиком ассоциируется с рациональностью. Этот период давно прошел. Над нами долго довлели нужда и традиции, и поэтому мы стремились освободиться путем принятия универсалистской идеи прогресса. Сейчас мы сталкиваемся с обилием и возможностями экономических и культурных обменов, военным вмешательством и всякого рода загрязнениями окружающей среды, грозящими нарушить равновесие природы. Наше столетие является веком огромных систем, многонациональных корпораций, рекламно-пропагандистских кампаний и тоталитарных государств. Вот почему демократия оказывается крепко связанной со свободой, со способностью противостоять угнетению и бюрократии, с массовым потреблением и средствами информации. Но огромное большинство мира все более склоняется к дефиниции демократии, основанной на личных, а не общинных соображениях. [...]
Не соответствует истине, что мир естественным образом идет к демократии. Кто может быть убежден, что демократия тождественна рациональности или современности, когда Германия 20-х годов, прекрасный пример современной страны, впала в нацизм и когда так много режимов, называемых латиноамериканцами «развивающимися», свергли еще
735


ТУРЭН АЛЭН
больше демократических режимов и заменили их своей собственной авторитарной властью? У нас даже может ослабеть вера в связь между демократией и триумфом какого-либо сообщества, национального или иного, так как в двадцатом столетии у демократии не было более опасного врага, чем все те народные режимы — «фолькиш» («völkisch»), как именовал их «третий рейх», в том числе те режимы, на руинах которых мы сейчас размышляем и которые назывались народными демократиями, тем самым надолго лишая нас возможности употреблять эти два понятия вместе. [...] Мы все еще не знаем, почему нация становится приверженной демократии или позволяет ей исчезать, как зачастую происходило.
И потому, что любая из этих дефиниций далека от того, чтобы быть всеобъемлющей, нам следует определять демократию более усложненно и реалистически — как свободный выбор правления, представляющего интересы большинства и уважающего фундаментальное право всех людей жить в соответствии со своими убеждениями и основными интересами. [...]
Печатается по: Международный журнал социальных наук. 1991. № 1. С. 17 — 28.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Хоркхаймер Макс (1895—1973) — немецкий философ и социолог, один из основателей франкфуртской школы. Разрабатывал проблемы исторической антропологии, выступал с критикой «массовой культуры», оказал значительное влияние на идеологию леворадикального студенческого движения в ФРГ.
2 Суарес Франсиско (1548—1617) — испанский теолог и философ, представитель поздней (так называемой второй) схоластики, иезуит. Родоначальник суаресизма, противостоящего томизму в истолковании проблемы соотношения свободы воли и божественного предопределения. Оказал значительное влияние на творчество антисхола- стических философов, в частности на Декарта и Лейбница. По политическим взглядам — тиранномах.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Tourraine A. Sociologie de l’action. P., 1965; Idem, la Conscicience ouvrière. P., 1966; Idem, la Société post-industrielle. P., 1969; Idem. Production de la société. Vie et Mprt du Chili populaire. P., 1973;
Idem. Pour la sociologie. Lettres à une étudiante. P., 1974; Idem, la Voix et le Regard. Lettre d’étudiante (в соавторстве). P., 1980;
Idem, la Prophétie anti-nucleaire (в соавторстве). P., 1980; Idem. l’Après-socialisme. P., 1980; Idem, le Retour de l’acteur. P., 1984;
Idem, le Parole et le Sang. P., 1988.


Думай Никлас
(род. в 1927 г.) — немецкий социолог и юрист. В 50-е годы — чиновник в министерстве культов земли Северный Рейн — Вестфалия, в 1960 —1961 гг. — стажер Гарвард- ского университета, впоследствии — руководитель отдела Исследовательского центра по социальным наукам в Дортмунде, в 1968—1993 гг.— профессор общей социологии и социологии права в Биле- фельдском университете. Луман проделал значительную идейную эволюцию. Его концепция представляет собой редкое сочетание универсальной социологической теории и специальных исследований по теории права и политологии. По Луману, органические, психические и социальные системы относятся к разряду аутопойетических, т. е. само- производящихся. Наиболее обширной социальной системой является общество, которое ныне как «мировое общество» охватывает все возможные коммуникации. Психическая система человека и социальные системы не пересекаются друг с другом и представляют собой «окружающие миры» друг друга. Коммуникации дифференцированы не только относительно органических и психических систем, но и между собой. Общество дифференцировано на частные системы, специализированные на выполнении определенных функций. Таковы политика, хозяйство, воспитание, наука, религия. Все частные системы также аутопойетичны и саморе- ферентны, т. е. замкнуты относительно других систем. Важнейшие области коммуникации в обществе ориентированы на разные бинарные коды. Концепция Лумана в последнее десятилетие привлекает все большее внимание во всем мире. Ученый предлагает отойти от привычных политических дихотомий, обнаруживших свою бесплодность в XX в., отбросить устаревшие способы описания социальности и обратить внимание на подлинные проблемы современности. (Текст подобран и переведен с немецкого А. Ф. Филипповым.)
24 Заказ № 3534
737


ЛУМАН НИКЛАС
ОТ ПОЛИЦЕЙСКОГО ГОСУДАРСТВА К ПРАВОВОМУ ГОСУДАРСТВУ
С тех пор как юриспруденция утвердилась в качестве науки, интерпретирующей позитивное право, она почти не поддерживает отношений с наукой о хозяйстве и социальной наукой и живет как бы на острове. Кажется, что вести себя таким образом позволяет ей сама конституция ее обособленного предмета. В результате, когда в юридической аргументации используются понятия «цель» и «средство», часто обнаруживается поразительная наивность (например, в сравнении с утонченностью экономических теорий решения). Мы постоянно встречаем здесь высказывания вроде того, что средства должны соответствовать целям, т. е. такие правила решения, в которых прямо-таки черным по белому записано, сколь они непродуманны, и, кажется, скорее возвещают о добрых намерениях, чем служат определенным руководством [к действию].
С другой стороны, и все остальные науки о действии почти не учитывают то обстоятельство, что в юридическом понимании и оформлении государственности, прежде всего в том, что касается перехода от так называемого полицейского государства к правовому государству, заключен крайне поучительный опыт постижения границ целевой рациональности. К тому же этот опыт связан с превращением политического порядка в относительно автономную частную систему общества, т. е. систему изготовления обязательных решений, и вдвойне ценен потому, что границы целевой рациональности переживаются и перерабатываются здесь в процессе образования системы.
В этической традиции естественного права само собой разумелось, что правовые нормы сопряжены с целенаправленным человеческим действованием и должны поощрять своими санкциями цели хорошие и подавлять дурные. Право входило в этику. Этому общему формальному принуждению были подчинены также и права и обязанности господина, их нельзя было представить себе иначе. Однако в сущности это мышление предполагало социальный порядок, в котором собственно политические роли не были выделены через дифференциацию, но выполнялись вместе с важными религиозными, хозяйственными, семейными, воспитательными, воен¬
738


ЛУМАН НИКЛАС
ными, юрисдикционными, культурными ролями. Лишь при наличии такой предпосылки цели могли выполнить свою двойную функцию: и интегрировать связь действий в единство, и оправдывать ее. По существу функционально диффузная ролевая структура была во всяком случае в более ранних обществах условием социальной стабильности. Все попытки структурно вычленить политическую функцию решения проблемы, выводя ее тем самым из-под влияния неполитических ролевых аспектов и делая при этом относительно автономной, сопровождались постоянными кризисами, как показал в своем фундаментальном исследовании исторических бюрократических империй С. Айзенштадт. Они оказывались в конфликте с традиционными силами своей страны, и тем не менее им была необходима легитимация в традиционных категориях и ценностях. Лишь национальным государствам в начале Нового времени удалось перейти к более дифференцированному общему порядку, поскольку одновременно теологически интерпретированная религия и денежное хозяйство развились в относительно замкнутые частные системы общества и, таким образом, оказались в состоянии ограничить и специфицировать свою взаимозависимость с политической системой.
Этот процесс, который берет начало в позднее средневековье и, как никогда прежде, изолирует политическое действование, заставляя его тем самым обнаружить свою проблематичность, [стать] зримым и нуждающимся в контроле, сопровождается бдительной и осознанной интерпретацией. Поначалу она остается в общих границах естественного права, однако основательно меняет его содержание. Теперь, согласно картезианскому повороту мысли, то, что предзадано как природа, есть человеческий разум, самое себя удостоверяющее руководство сознания. К тому же оказывается необходимым учитывать новую политическую реальность. Прежние понятия домохозяйства, связанные с управлением земельными владениями, преобразуются в понятия государственно-политические. Прежняя функция князя как умиротворителя, гарантирующего «pax et tranquillitas»1, через едва различимые переходы формализуется, превращаясь в ответственность за существование [государства] (Bestandsverantwortung), которая находит свое выражение в новой формуле: «государственный интерес» (Staatsräson). Оказалось, что эта формула способна стимулировать и оплодотворять стратегию развития и сохранения власти, вырабатываемую новой политической наукой, и в свою очередь получать от нее такие же импульсы. Цель по-прежнему
24*
739


ЛУМАН НИКЛАС
определяется якобы как общее благо, которое ставится выше существования государства, но на принятие решений это уже не влияет, ибо промежуточное средство — сохранение государства — до такой степени обобщается, что, кажется, оправдывает любое средство более низкого порядка, в особенности если приходится указывать на то, что для сохранения целого должны быть сохранены и его «части». Практически при таком определении цели речь уже идет не об ее ограничении, а, напротив, о расширении заинтересованности в существовании, о распространении этого интереса на все, что важно для публичных нужд. Это требование затем снабжается ярлычком: «государственная необходимость». Мы сталкиваемся здесь с уже затронутой выше проблемой встраивания формулы «сохранение существования» в [схему] оправдания средств целями. [...]
Последнюю серьезную попытку решить эту проблему в унисон с духовными силами эпохи мы находим в формуле романтиков, говорящей о государстве как «самоцели». Опасность, которую прежде пытались предотвратить малыми и недостаточными средствами, она обращает в нечто позитивное: «Я так хочу». Эго сводится к мистическому слиянию формулы цели и формулы существования, и если такое слияние вообще воспринимается как парадокс, то и ценится именно как таковой. Ее разложение вывело на передний план юридический позитивизм, которым и поныне страдает немецкое государственное мышление. С тех пор уже нет теорий, говорящих о государственной цели, которые можно было бы принимать всерьез. Это относится и к последовательному юристу Кельзену, и к социологу Максу Веберу, хотя нет недостатка в попытках найти замену данной формуле.
Проблемы этого развития нельзя вывести только из неопределенности формулы цели. Они возникают только потому, что эту формулу приходится прилагать к политической системе, которая выделилась в ходе дифференциации общества. Социальная дифференциация делает сомнительной прежнюю взаимосвязь между созданием единства (образованием системы) и оправданием [действия] в понятии цели. Все способы выхода из затруднения, берущие начало в традиционном мышлении и усиленно, как бы в осознании их тщетности, предлагавшиеся в XVI — XVIII вв., а именно: добродетель князя как политическое требование, институционализация деятельности советников, тщательное воспитание принцев, введение моральных принципов в практику управления посредством обучения и надзора, как это приме-
740


ЛУМАН НИКЛАС
нательным образом подчеркивается в сочинениях камералистов, и даже особое акцентирование государственной цели как формулы ограничения, обнаруживающееся впервые, видимо, у Пюттера, — все эти решения не затрагивают существо проблемы. [А самое основное здесь состоит в том], что именно тогда, когда политическая система высвобождается из пут общества и становится самостоятельной, чистая целевая рациональность как единственная форма программы оказывается непригодной. Ориентация этой частной системы общества теперь должна быть соотнесена с ее окружающим миром и обрести столь сложную институционализацию, что ни с каузальной, ни с ценностной точки зрения эту ориентацию уже нельзя подвести под крышу какой-либо формулы цели. Требуется новое мышление, продумывание политической системы как системы. Такие попытки предпринимаются, во-первых, используя учение о разделении властей, в стремлении смирить систему ее собственным внутренним устройством; во-вторых, представляя государство как правовое государство, когда его стремятся ограничить внешними рамками, в особенности путем запрета на его вторжение в субъективные права; наконец, в самое последнее время,— используя социологически ориентированные теории «политической системы». [...]
Мы не можем здесь далее прослеживать формирование идеи правового государства, указывая на то, что еще не имеет окончательного характера или является политически неадекватным. Для этого потребовалось бы специальное исследование. [...] Зато к нашей теме («границы целевой рациональности») прямо относится весьма примечательное для описанного развития наблюдение: с переходом к правовому государству ориентация на цель и средства теряет свою непосредственную релевантность; возникающее административное право (Verwaltungsrecht) пренебрегает ею и не подводит под свою юрисдикцию, но отводит ей место в «области того, что оставлено на усмотрение»2, к которой относятся недоверчиво и которая постоянно сужается.
Прежде всего, правовую легитимацию утрачивает «свойственный полицейскому государству способ делать выводы», заключая от цели к оправданию средства, т. е. то, что составляет сердцевину целевой рациональности, ее функция нейтрализации.
Этот способ теряет способность правовым образом обосновывать действование. Однако перенастройка происходит удивительно медленно. Старое правило права — «ius ad finem dat ius ad media»3 — было столь прочно закреплено
741


ЛУМАН НИКЛАС
в структуре права и составе норм, что казалось самоочевидным даже либеральному государственно-правовому мышлению. Закреплено оно было отчасти в законах, отчасти же было неизбежным просто потому, что предполагалось в конструкции права, а позитивных норм, которые могли бы занять его место, не имелось. [...] Но [более подробное] рассмотрение не в последнюю очередь демонстрирует также уже отмеченную выше неясность в юридическом использовании схемы «цель — средства». Ее функциональную структуру не понимают. Цель рассматривают как основание для оправдания средства; возможность же выбора среди многих средств и вообще ориентация среди альтернатив, которой кладет начало каузальная интерпретация действования (а ведь именно эта проблема действительно нуждается в регуляции), трактуется как исключительный случай, для которого ищут дополнительные правила решения. К тому же нельзя делать вывод о применении неразрешенных средств, потому что цели, которых можно достичь только неразрешенными средствами, не могут быть обязательными в правовом смысле. Итак, го, что должно быть доказано при помощи вывода, для пущей надежности предполагается уже заранее: речь идет о замаскированной тавтологии, которая служит только обоснованию уже принятых решений.
Именно этот скрыто тавтологический характер делает это правило очевидным и препятствует тому, чтобы вывод от цели к средству был дискредитирован одновременно с критикой полицейского государства. В сущности это правило никогда не подвергалось деструкции ни путем прояснения его смысла, ни путем опровержения; оно утратило свою функцию вследствие изменений во всем юридическом мышлении и перестройки правопорядка в области общественного права. Масштабы прежних норм, относившихся к задачам, практически резко уменьшились, превратившись в нормы, относящиеся к компетенциям. Применительно к этим последним «свойственный полицейскому государству способ делать выводы» нужен лишь в ослабленной форме, т. е. в такой интерпретации компетенций, при которой они не оказываются иллюзорными, но могут исполняться. В остальном государственные органы наделяются необходимыми, вполне конкретными средствами и при спрограммированных условиях. [Среди этих средств можно назвать] права вмешательства, денежные суммы или возможности принимать решения, которые хотя и не нарушают никаких прав, но изменяют соотношения интересов.
Совершенно очевидно, что это обращение к условиям действия должно было вызвать резкое возрастание количест¬
742


ЛУМАН НИКЛАС
ва норм в публичном праве. Не только умножение тех задач, которые очень просто было бы решить так, как это принято в полицейском государстве, но в гораздо большей степени го обстоятельство, что эти задачи программируются юридически, стало поводом для бурного законотворчества, часто вызывавшего нарекания. Юристу не следует пытаться свалить «вину» за это на политика, потому что непосредственной причиной здесь выступает своеобразие его собственной (юриста) техники рассмотрения проблем, неспособность ввести в область юрисдикции отношение цели и средства как таковое.
Изменения в правовом мышлении связаны с упадком естественного права и позитивизацией права со стороны государства как принимающей решения организации. Эти изменения можно выразить следующей формулой: в наше время правомерность действий государства уже можно представить себе только как «кондициональное программирование». Правовая норма принимает форму правила: «если — то». Она связывает состав деяния и правовые последствия в инвариантное соотношение. Таким образом она регулирует специфические условия, в которых допустим или считается необходимым управленческий акт. Это представление о праве столь сильно влияет на ожидания-установки (Erwartungshaltung) современного юриста-управленца, что ему ретроспективно полицейское государство кажется государством без публичного права. [...]
Характерно, что ныне, когда речь заходит о целях и средствах, юрист сразу же начинает думать о «злоупотреблениях». В этом сказывается то, что он не может ни задействовать, ни принять подлинную функцию цели: ценностную нейтрализацию последствий. Правовая допустимость действий государства ставится в зависимость от определяемых в общем виде «составов деяния», при наличии которых начинает действовать программа. В отличие от того, как поступали в рамках целевой рациональности, здесь к реальности приближаются не путем эвристического выяснения имеющихся альтернатив, но через все большее уточнение, дифференциацию и более тонкое определение [того, о каких] составах деяния [идет речь], а также благодаря гибкому мышлению в категориях правил и исключений. Подлинно эвристичный принцип каузальной интерпретации действования и процесс нейтрализации ценностей целеполаганием находятся вне права. Такая ориентация при определенных условиях допускается в области управления, «на усмотрение» которого оставлены некоторые
743


ЛУМАН НИКЛАС
решения,— области, рассматриваемой как свободное, неотрегулированное пространство.
Теперь, наверное, уже ясно, что извлечь отсюда уроки для трактовки нашей общей темы, а именно функции цели, нам удастся, если мы отрешимся от господствующей юридической постановки проблемы и попытаемся понять различие между целевыми программами и кондициональными программами как различие функций системы. Я уже показал в другом месте более подробно, что обе формы программ соотносятся с разными границами системы управления и именно поэтому они теснейшим образом взаимосвязаны. Управление можно понимать как систему переработки информации. Оно воспринимает информацию своего окружающего мира на входе, перерабатывает ее и выдает обратно в окружающий мир в форме «решения». Кондициональная программа фиксирует вход в систему, тот род информации со стороны окружающего мира, которая в качестве причины должна вызвать решение; целевая программа упорядочивает выбросы со стороны системы, результат в окружающем мире, который должна вызвать система. Конечно, целевая программа предполагает также, что в окружающем мире [бывают] поводы, по которым она начинает действовать, однако в этом аспекте она оставляет системе относительную свободу. Конечно, и кондициональная программа ведет к решениям, которые вызывают результаты в окружающем мире, однако в этом отношении она оставляет системе свободу, иными словами, система для своего оправдания не нуждается в том, чтобы в окружающем мире были достигнуты какие-то конкретные результаты, чтобы конкретные состояния были изменены или оставлены без изменений; достаточно здесь и того, что решения принимаются в соответствии с нормами.
Другой аспект различения целевых программ и кон- дициональных программ заслуживает особого внимания. Дело в том, что именно это особое различение отнюдь не нейтрально в том отношении, какой конкретно окружающий мир будет подвергнут воздействию управления и на каком уровне генерализации будет осуществляться это воздействие. Иначе говоря, каждая форма программы дает различные шансы влияния различным окружающим мирам государственной бюрократии. Кондициональные программы, во всяком случае по идее, фиксированы как алгоритмы, т. е. независимы от того, кто принимает решение. Тем самым они всякий раз поощряют особенно заинтересованную часть публики, в то время как целевые программы позволяют влиять на решение также и политику, и тому, кто принимает реше¬
744


ЛУМАН НИКЛАС
ния. Дело в том, что в кондициональных программах правовое следствие прочно привязано к составу деяния, т. е. решение как целое или в отдельных своих аспектах может быть вызвано тем, кто соответствующим образом может информировать управление; в случае целевых программ сама цель может поощрять особые интересы, но выбор средств нейтрализуется целью, т. е. не фиксируется ею, так что здесь политические соображения или предпочтения того, кто принимает решение, могут соответствующим образом окрасить отдельное решение. Предпочтение одной или другой формы программы оказывается поэтому механизмом общего уравновешивания системы управления, его приспособления к распределению давления, исходящего от окружающего мира. В рамках этого механизма принимаются решения о власти и статусе членов управления, здесь система реагирует на эффективность политических процессов. [Именно] здесь закладываются предварительные условия для возможной централизации политического действования, потому что в случае целевых программ политика легитимным образом может влиять на отдельные решения, а в случае кондициональных программ — только на само программирование, централизованное полагание права (Rechtssetzung). Выбор формы программы есть, следовательно, в то же время и определение уровня генерализации, на котором политика и управление могут соприкасаться и стабилизировать свою взаимозависимость. [...]
В правовом государстве пробивает себе дорогу понимание того, что принимающая решения государственная бюрократия должна быть в принципе программирована не на одной, а на обеих временных границах системы, как на «входе», так и на «выходе»4. Это имеет силу, правда, не в отношении каждого отдельного решения в равной мере, но, пожалуй, [может быть сказано] в самом общем виде о стабилизации системы как таковой. Программирование решений, т. е. в конечном счете структуры системы, должно относиться не к одной, а к обеим границам, пытаясь удержать их в одном и том же состоянии, если система должна быть сохранена как целое. Должны быть использованы, применены, а в случае необходимости осмысленно комбинированы и включены одна в другую как целевые программы, так и кондициональные программы, в зависимости от тех проблем, которые ставит окружающий мир. Независимость системы управления от окружающего мира, ее автономия в обществе во многом основывается на том, что она может выбирать между этими двумя формами программ, г. е. между двумя видами зависимости, и, судя по тому, как политика
745


ЛУМАН НИКЛАС
отфильтрует давление окружающего мира, система управления допускает, чтобы над ней в большей мере господствовали причины либо результаты ее действий.
Поэтому автономия системы не может пониматься просто как автономия целеполагания. Она заключается в относительной автономии самопрограммирования в обеих формах — в позитивизации как целевых, так и кондицио- нальных программ5. Не какая-то заданная цель, но структура системы (а в системах решений это прежде всего совокупность программ решений) является стабилизирующим законом системообразования. Такая частная система общества, как политика, никогда не сможет быть автономной в том смысле, что только она влияет на окружающий мир, а сама не испытывает его воздействий. Автономию нельзя понимать в категориях причинности как беспричинную спонтанность, ее следует рассматривать только с точки зрения структуры системы как самопрограммирование [системы]. Автономия состоит в том, что система благодаря своим собственным программам оказывается в состоянии на обеих своих границах, как в отношении причин, так и в отношении результатов своих действий, воспринимать информацию окружающего мира и избирательно перерабатывать ее.
С точки зрения политической в этом находит свое подтверждение тот факт, что «абсолютная» власть становится фикцией, потому что власть может выстраиваться только во взаимно соотнесенных, обоюдно мотивированных процессах коммуникации. Кто хочет получить власть, тот должен открыть себя влиянию. Попытки стабилизировать политическую частную систему общества как абсолютное господство только при помощи целевых программ потерпели крах вместе с крахом полицейского государства. Правовое государство тоже было односторонним, хотя и в противоположном смысле, и равным образом оказалось проблематичным. Формула «правовое и социальное государство», кажется, прокладывает путь попыткам достичь баланса между кондициональными и целевыми программами, который, судя по всему, наилучшим образом соответствует своеобразию политической системы как частной системы общества, функция которой состоит в том, чтобы решать проблемы обязательным образом. [...]
Соответственно теоретическая критика и упадок учения о целях государства не должны вести к предположению, будто в области политической системы целевая ориентация непригодна или потеряла значение. Такое заключение было бы совершенно ошибочным. Речь идет только о том, что политическая система уже не определяется общественно за¬
746


ЛУМАН НИКЛАС
данными целями, которые считаются истинными (и потому инвариантными), но что она в своем целеполагании стала автономной в обществе. Не только право, но и целевые задачи политической системы стали в этом смысле позитивными: они определяются программирующими решениями, которые должны приниматься в самой политической системе. Политическая система, а вместе с ней и само общество обрели на этом пути новые возможности изменчивости и достигли в целом более высокого уровня сложности. Именно поэтому теория политической системы уже не может оставаться телеологической теорией политического общества, привязанной к заданным истинным целям; напротив, она должна быть преобразована в теорию систем, которая будет способна предложить и для всех программированных, и для всех программирующих решений, т. е. и для правополагания, и для целеполагания, категориальную систему координат более высокой сложности.
Перевод сделан по: Luhmann N. ZweckbegrifT und Systemrationalität. Frankfurt a.M., 1973. S. 88—106.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 мир и спокойствие (лат.).
2 Речь идет о том, что не регулируется непосредственно законами, но «оставлено на усмотрение», например, судьи.
3 право на цель дает право на средство (лат.).
4 Луман использует здесь кибернетические термины: «Input» и «Output».
5 Позитивность Луман здесь понимает в юридическом смысле, как зависимость от решения.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Luhmann N. Beobachtungen der Moderne. Opladen, 1992; Idem.
Die Wirtschaft der Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1988; Idem. Die Wissenschaft der Gesellschaft. Frankfurt a. M., 1990; Idem.
Gesellschaftsstruktur und Semantik. Studien zur Wissenssoziologie der modernen Gesellschaft. Bde 1—3. Frankfurt a. M., 1980 —
1989; Idem. Liebe als Passion. Frankfurt a. M., 1982; Idem. Politische Theorie im Wohlfahrtsstaat. München, 1981; Idem.
Soziale Systeme. Grundriß einer allgemeinen Theorie. Frankfurt a. M., 1984; Idem. Soziologie des Risikos. Berlin — New York, 1991; Idem. Soziologische Aufklärung. Bde 1—5. Opladen,
1970—1990; Луман H. Тавтология и парадокс в самоописаниях современного общества//Социо-Логос. Вып. 1. Общество и сферы смысла. М., 1991; Он же. Понятие риска//THESIS.
1994. № 5.


РоРМОЗЕР ГЮНТЕР
(род. в 1927 г.) — виднейший представитель современного консерватизма в Германии, ученый с европейским именем. Изучал философию, теологию, историю в Мюнстере. С 1963 г. профессор Кёльнского университета, в 1976— 1996 гг.— заведующий кафедрой социальной философии университета Хоэнхайм (Штутгарт). Дал фундаментальную разработку политической философии национал-консерватизма и философии религии. По мировоззрению гегельянец. Г. Рормозер выступает за демократический просвещенный консерватизм в сочетании с классическим либерализмом, за их взаимодействие. Основы консервативного мышления он видит в христианской религии, а также в национальном и историческом сознании. Христианство считает незаменимым источником нравственности для народов, сформировавшихся в лоне этой религии. Новый консерватизм, критически преодолевший односторонность прошлых учений и вобравший в себя высшие достижения классики, квалифицируется Рормозером как императив выживания для всего человечества. Г. Рормозер интересен также как глубокий аналитик политических процессов в Германии. Ему принадлежит историко-философское обоснование таких ключевых понятий политической науки, как либерализм и консерватизм, демократия, правовое и социальное государство и др. Книги Г. Рормозера дают серьезное исследование духовных и политических процессов, происходящих в России в постсоветский период. Эта тема раскрывается им в широком историческом контексте судеб эпохи Нового времени. (Тексты подобраны А. А. Френкиным.)
748


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
КРИЗИС ЛИБЕРАЛИЗМА
[...] Положение обостряется. Германия находится на поворотном пункте своего исторического развития. Поворот назад или упадок — так воспринимают многие немцы альтернативу. Борьба за новую политическую, моральную, культурную ориентацию страны ведется всеми общественными силами, исходя именно из этой альтернативы.
Проявления кризиса, наложившие отпечаток на все сферы общественной и личной жизни, нагнетают такое ощущение, что дело может дойти до катастрофы:
— Кризис демократии бросает на Германию тень Веймара.
— Кризис процесса объединения Германии провоцирует опасность нового раскола, хотя и другого рода.
— Кризис европейской идеи может погубить мечту об объединенной Европе, совместными усилиями заботящейся о своем самосохранении.
— На смену конфликту Восток — Запад, закончившемуся вследствие крушения социалистической системы, вероятно, лишь временно, приходит конфликт Север — Юг, представляющий собой вызов значительно более крупного масштаба.
— Возрождение исламского фундаментализма ставит Европу в ситуацию борьбы за свою духовную и культурную идентичность.
— Век социал-демократии, о котором говорил Ральф Дарендорф, идет ныне, пожалуй, к своему концу.
— Кризис социального государства лишает Германию интегративной силы, которой страна была обязана своей сплоченностью.
— Из-за потери национальной идентичности возникает новый национализм. После того как в Германии сознательно покончили с просвещенным и самокритичным консерватизмом, новый национализм может привести к возвращению фашистского мышления. Под влиянием этого национализма уже претерпевает изменения система политических партий в стране.
— Отдаленные последствия неомарксистской культурной революции 60-х годов выразились в гегемониальном господстве либерализма, который проявил свойства как ли- бертаризма, так некоторым образом и тоталитаризма. Этот либерализм лишает нашу демократию способности к духовно-политическому обновлению. Крушение тоталитарного
749


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
социализма никоим образом не означает триумфа либерализма: напротив, либерализм сам оказывается в ситуации кризиса, вызывающего в нашей памяти воспоминания о Веймаре. Разложение культуры и морали приобретает необозримые размеры.
— Религия снова стала фактором мировой политики. В то же время в Германии драматическим образом ускоряется процесс дехристианизации.
— Политическое управление этими кризисными процессами, по всей очевидности, потеряно. Более того, политики сами находятся в состоянии беспомощности, не зная, куда они должны вести граждан. Эрозия всех идеологий, имевших влияние в эпоху социализма — капитализма, лишает политиков ориентации и способности осуществлять руководство.
Германия должна-таки совершить поворот в духовной области. Об этом так много говорилось раньше, однако сейчас поворот в духовной области стал императивом выживания. Распаду нравственности и культуры мы ничего не сможем противопоставить, пока у нас не будет обновленного консерватизма, самокритичного и опирающегося на свои лучшие традиции. Прогрессирующая либерализация — сама носитель болезни, на лечение которой она претендует. Такой либерализм, как у нас в Германии, исчерпал свои возможности. Ему придется уйти, поскольку он уже добился своего успеха: такого же рода судьбу Маркс предсказывал капитализму. И именно потому, что речь идет о сохранении принципов классического либерализма, абсолютно необходимых для современного общества, именно поэтому нельзя более оставлять все духовно-политическое пространство на откуп одному лишь нынешнему либерализму. В условиях кризиса либеральной демократии наш либерализм нигде не может вытащить себя из болота сам, как Мюнхаузен, дернувший себя за волосы.
А поскольку социализм после своего крушения уже не представляет альтернативы, по крайней мере в ближайшее время, то в сложившейся обстановке неудержимо возникают новые правые. Если же мы не хотим решения наших проблем ни в левом, ни в правом духе, тогда нужно осознать необходимость самокритичного консерватизма, способного и готового учиться на своих собственных ошибках. Справиться с ситуацией исторического кризиса такого масштаба, как нынешний, не под силу либерализму, которому не хватает корректировки и противовеса со стороны консерватизма. [...]
До сих пор западному обществу было просто оправдывать свое существование и объяснять смысл своих усилий.
750


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
Достаточно было постоянных ссылок на необходимость противостояния альтернативе реального социализма в любом ее виде. Мы настолько жили в духовном, идеологическом отношении, а тем самым и политически за счет самого факта существования социализма, что даже не задумывались над тем, что произойдет, если мы лишимся возможности оправдывать наше собственное существование ссылками на несказанную нищету реального социализма. Так что ныне западное общество оказалось перед небывалым философским вызовом. Либерализм должен теперь представить свое обоснование и оправдание, исходя из своего собственного существа и собственной деятельности. Не на кого больше сваливать вину за собственные ошибки и упущения. Ссылками на истощенный социализм подменяли ведь до сих пор отсутствие собственного мышления. [...]
Мы все еще мыслим в политике лишь социально-экономическими категориями. [...] Всякие иные категории, выходящие за рамки социально-экономических, у наших политиков отсутствуют. Духовные, исторические, культурные, а иногда и религиозные аспекты политической ситуации остаются едва ли замеченными нашими политиками. И это видно не только по тому, насколько они бессильны по отношению к войне на Балканах, но и в том, как они занимаются проблемой объединения Европы.
Европа представляет собой исторически сложившийся феномен культуры, ее дальнейшее формирование должно осуществляться с учетом именно этих факторов. А что делают наши политики? Действуя в чисто бюрократической манере, они сводят объединение Европы к экономической интеграции. [...]
Между тем Европе нужна фундаментальная политическая идея как направляющий образ будущего. У нас утрачено само понятие «политического отношения». [...]
Все более увеличивается несоответствие между историческим вызовом, с одной стороны, и возможностями ответить на этот вызов одними лишь либеральными методами.
[...] Кризис политики в условиях нашей либеральной системы должен быть преодолен самим либерализмом, но преобразованным. Ибо либеральной демократии нет альтернативы. [...] Лишь будучи легитимирована убедительной моральной идеей, политика может обрести авторитетность. Без авторитета нет политики.
Допускаемое, нашей либеральной системой систематическое разрушение авторитета опасно, потому что утрата авторитета открывает дорогу грубому, варварскому насилию.
751


РОРМОЗНР ГЮНТЕР
Политике нужна идея, ей необходим авторитет и этос, лежащий в основе политики. [...] Обращаясь к политической философии Платона, Гоббса и Карла Шмитта, нам следовало бы подумать о духовно-моральных предпосылках либеральной политики. Кризис либерализма — это не только кризис политических институций, но также в существенной степени и кризис либеральной культуры. Поражение Веймарской республики уже преподнесло нам однажды этот урок.
[...] Кризис нынешнего либерализма не ставит под сомнение правильность либеральных принципов, если их верно понимать. Слабости сегодняшнего либерализма — следствие чрезмерности либерализма в сфере культуры и политики и недостаточности либерализма в экономике. [...]
Победу либерализма над социализмом связывают прежде всего с победой рыночной экономики над плановой и централизованной экономикой. От наличия свободного рынка зависит и свободный характер самой политической системы и ее культуры. Несомненно, идея свободного рынка составляет социально-политическое ядро либерализма. [...] Условия — рамки и правовые предпосылки, необходимые для функционирования рынка, может и сегодня создать только государство. [...]
В свете негативного опыта централизованной плановой экономики возрастает значимость следующих двух основных принципов всякой либеральной системы:
1. Без рынка обойтись нельзя. Эффективно удовлетворить материальные потребности общества можно только посредством дееспособного рынка. [...]
2. Средства производства не должны при этом непременно находиться в руках частных собственников. [...] Важнейшие экономические решения принимают сегодня не собственники предприятий, а менеджеры, находящиеся на службе у этих предприятий. Акционерная форма собственности вполне сочетается с принципом рыночной экономики.
Решающим элементом рыночной экономики является принцип конкуренции. [...]
Западное общество не создает ныне относительного равенства шансов для всех с точки зрения доступа к рынку. [...] Последовательный либерал считает, что в принципе все должно подчиняться логике рынка. Для консерваторов же, а, впрочем, также и для либеральных социалистов существуют, напротив, определенные цели, ценности, которые нельзя отдавать на откуп законам рынка и подчинять им. Потому что если предоставить рынок самому себе, он ликвидирует конкуренцию и тем самым самого себя. В конце концов тогда на рынке останется всего один сильнейший.
752


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
Только государство, сильное государство может обеспечить относительное равенство шансов конкурентов. Для этого созданы соответствующие политические инструменты вроде антимонопольных законов.
[...] Правовое государство, рожденное Французской революцией, составляет, пожалуй, величайшее политическое достижение в мировой истории. И поскольку без правового государства мы не жили бы в условиях свободы, всем нам нужно — при всей нашей критике реального либерализма — защищать либеральные принципы. [...] О правовом государстве можно говорить, когда все равны перед законом. [...] Решающим условием осуществления либерализма в экономической, социальной, правовой области является проведение различий между государством и обществом. [...]
Либеральная демократия немыслима без дееспособной общественности. Предпосылкой этого является плюрализм. [...] Но плюрализм как выражение различных мнений и интересов возможен [...] лишь в том случае, если общественная дискуссия ведется на основе определенного основного консенсуса. Основной консенсус составляет условие и рынка (договоры должны соблюдаться), и общественного плюрализма. Спор имеет смысл до тех пор, пока есть какая-то форма общности. Иначе споры лишь разжигают еще более конфликты, которые могут разрушить и погубить общество.
В целом же индивид в либеральном государстве совершенно свободен. [...] Либеральное государство ограничивает сферу своего вмешательства только самым необходимым, оставляя индивиду свободное пространство, в котором тот действует по своему усмотрению. Основные права человека определяют границы вмешательства государства в жизнь отдельного человека. [...]
Отказ от публично признанной истины имеет для всякого либерального строя центральное значение. [...] Каждый решает сам, что он считает истиной. [...] Инстанцией, компетентной решать спорные вопросы, считается отныне лишь юридический процесс или иной процесс разбирательства, рассмотрения вопроса. [...] Либеральное государство не требует от своих граждан признания решений, принятых в соответствии с установленной процедурой, в качестве правильных и истинных. В этом состоит сила и либеральность данного государства. Обязанность гражданина — признать решения, принятые корректно и в установленном порядке, даже в том случае, если он считает их неверными.
И здесь возникает вопрос, а можно ли все обстоятельства человеческой жизни передать на процедурное
753


РОРМОЗЕР ГЮНТ ЕР
рассмотрение, чтобы судьба их решалась таким формальным образом. Можно ли решать мнением большинства, к примеру, вопросы жизни и смерти? Одна из причин гибели веймарской демократии заключалась в том, что она представила все вопросы ценностей, религии, нравственности на решение большинства. [...]
Проблема политической власти решается либерализмом путем замены власти на право. Либеральное государство специфично тем, что оно само ограничивает свою власть, чтобы обеспечить и гарантировать основные права гражданина. Основная проблема либеральной философии — это проблема ограничения власти. [...] Либерализм стремится к сведению власти до минимума, к ее нейтрализации, в этом состоит его долгосрочная стратегия. Функции современного правового государства сокращаются до основных, в остальном же общественная жизнь, как предполагается, должна складываться свободно по усмотрению граждан и общественных групп. [...] Либеральное конституционное государство следует принципу разделения властей, имея в виду, что различные ветви власти должны взаимно контролировать и нейтрализовать друг друга. [...]
Подведем итоги. Либерализм продемонстрировал значительные достижения, их нужно признать и защищать впредь. К таким достижениям и относится правовое государство, экономика, основанная на принципе конкуренции, разделение между государством и обществом, исключение из политических споров вопроса об истине. Либерализм функционирует, когда в обществе сохраняется нормальное положение и достигнут относительно высокий уровень благосостояния.
В остальном же от классического либерализма ныне уже ничего не осталось. Правовое государство повреждено, разделение властей подорвано. Философская, в конечном счете христианская, основа либерализма находится в состоянии распада. Нормальной ситуации в обществе как условия, необходимого для существования либерализма, не было именно в периоды всех крупных кризисов XX в. [...] Справиться с кризисом такого масштаба, какой имел место в Г ер- мании в конце Веймарской республики или в России сегодня и какой наступает, быть может, снова у нас, либерализм, видимо, в принципе не в состоянии. '
[...] В основе своей либерализм вообще не имеет собственного отношения к государству и к категории политического. [...] Как идеология, ведущая свое происхождение от естественного права, либерализм не способен к историчес¬
754


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
кому и политическому мышлению, он исключает такой тип мышления. Либерализм мыслит в категориях модели и процедуры. Он не располагает категориями, которые позволяли бы ему принимать особые меры в чрезвычайных ситуациях. Отношение к государству у него лишь чисто функциональное. Представление о том, что государство и политика могут представлять собой нечто большее, чем службу по согласованию интересов различных сторон, чуждо либерализму совершенно.
Либерализм предполагает наличие основного консенсуса в обществе, однако внести какой-то вклад в культурную основу такого консенсуса сам он не в состоянии. Плюрализм сам же по себе никакое общество сцементировать не может. [...]
Люди вспоминают о том, что тоталитарные режимы XX в. оправдывали свой террор, господство, угнетение, подавление свободы тем, что только они одни владеют истиной. [...]
Нужно отличать классический либерализм от нынешнего, который перерождается в либертаризм. Принципиальное различие между ними состоит в том, что классическая либеральная философия не отказывалась от ответа на вопрос об истине в принципе. Она не оспаривала также того, что обществу совершенно необходимо взаимопонимание относительно истины. Классическая либеральная философия делала при этом лишь ту оговорку, что решение вопроса об истине может быть достигнуто только в результате организованной на принципах конкуренции дискуссии. [...] Истина может быть найдена лишь при условии, что все люди будут иметь возможность участвовать в ее поиске. Никто не должен быть исключен из этого процесса, так как иначе может возникнуть опасность, что именно исключенный и обладает пониманием истины, которого нет у остальных. Поэтому классический либерализм совершенно не совместим ни с какими формами преследования людей за их убеждения.
Между тем терроризирование людей за их убеждения мы как раз и переживаем ныне повсеместно. Тот, кто преследует и маргинализирует другого человека только потому, что у того иные убеждения, которые воспринимаются как неподходящие, тот перестает быть либералом. В том, что люди перестали у нас быть либералами, состоит одна из решающих перемен времени.
Либерализм принимает качественно иной облик, выступая в форме либертаризма, когда он исключает саму постановку вопроса об истине как таковую, исходя из того, что
755


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
никакой истины нет вообще. Даже если бы Истина существовала, мы не могли бы, дескать, познать ее.
Либерализм, выступающий как либертаризм, не располагает знанием истины. Для него есть только мнения. А поскольку нет более масштабов и критериев для качественного различения разных мнений, все мнения оказываются в равной степени подходящими и оправданными. [...]
Тогда путь от анархии до тирании становится уже и так долог. Тоталитарные системы XX в. появились ведь у нас не как гром среди ясного неба. Они не были также результатом заговоров отдельных непросвещенных лиц, каких-то конспиративных соглашений. Тоталитарные системы имели определенное историческое происхождение, которое теснейшим образом было связано с безразличием позднего либерализма к истине и ценностям. Предпосылкой возникновения тоталитарных систем был распад, кризис буржуазного общества. [...]
Вопрос о нормах и ценностях оказался в нашем обществе выхолощен. Считается, что каждый человек имеет право выбирать себе ценности. [...] Однако если либерализм строится только на свободе как своеволии, он обречен на гибель. На своеволии нельзя построить никакого порядка. Если своеволие как один из моментов свободы абсолютизируется, распространяется на свободу в целом, то не может быть никакого государства, а тем более «нравственного государства». Тогда появится фундаментализм. К свободе относятся в современном мире правовое государство и мораль, согласно которой люди живут в соответствии с законом разума.
Но на ком держится правовое государство? Кто является хранителем нравственности? Гегель отвечает на эти вопросы однозначно: христианская община. Община с ее вдохновением, выводящая каждого человека из его естественного состояния и приподнимающая его, является тем местом, где формируется свободное сознание. Именно здесь происходит тем самым и нравственное воспитание индивида. Без такого христианского нравственного воспитания свобода в обществе и в государстве не имела бы основания. [...]
Сейчас, 50 лет спустя после окончания второй мировой войны, стало очевидно, что «эмансипировались» мы в ФРГ именно от нравственности. После 1945-го немцам еще было ясно, что пережитая ими катастрофа была в какой-то мере обусловлена дехристианизацией. При продолжающейся потере нравственности свобода теряет свое содержание [...] Современный либерализм все более освобождается от христианских корней, которым он обязан своим возникновением. [...]
756


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
Если либерализм не будет скорректирован просвещенным консерватизмом, судьба его самого рано или поздно окажется под вопросом. Речь идет о таком консерватизме, для которого человек не только существо, озабоченное своим материальным благополучием, но и культурное существо. Человеку недостаточно одного лишь удовлетворения материальных потребностей и признания его как индивидуума. Он хочет также получить признание в своей принадлежности к национальным и другим коллективам. То есть он нуждается в признании как культурное существо. Между тем либерализм не в состоянии дать такое понятие культуры.
Создать это способен лишь обновленный консерватизм, осознающий свои либеральные и христианские корни. [...] Лишь такой просвещенный консерватизм был бы также в состоянии отмежеваться от набирающего рост движения «новых правых». [...] Если мы не сформируем эту силу, тогда в нынешней ситуации единственной альтернативой либеральной идеологии останутся лишь новые правые и, быть может, новый фашизм. Кто не хочет такого развития событий, тот должен выступить на стороне просвещенного консерватизма, способного к обновлению и отвечающего новым историческим требованиям. [...]
Новый консерватизм не должен повторять ошибок консерваторов 20-х годов, а именно вырождаться в слепой антилиберализм. Современное общество без либерализма вообще нежизнеспособно. [...]
Либерализм нуждается в существовании определенного противовеса в виде разумного и просвещенного консерватизма, который бы корректировал его, постоянно поворачивал бы его лицом к действительности. [...]
Новый консерватизм должен пересмотреть также свое отношение к религии, конкретно к христианству. [...] Он не сможет поэтому стать гуманным, если у него не будет религиозных, а конкретно — христианских основ. Буржуазное общество вследствие Односторонности своего развития привело к утрате смысла жизни, создало душевную опустошенность. [...] Оно не в состоянии уже ответить на вопрос об историческом смысле и целях своего существования. Это общество исчерпало себя в потреблении, технике, гедонизме, не имея уже никаких иных целей. Тогда буржуазное общество не располагает уже больше духовными и моральными силами для обеспечения своего будущего и основ своей собственной легитимности. Оно иссякает внутренне. [...]
Новый принцип, пришедший по крайней мере с наступлением экологического кризиса на смену принципу утопии,
757


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
ставит во главу угла задачу самосохранения. [...] Альтернатива идеологическому мышлению означает мыслить историческими категориями, исходя из исторического сознания. Такое мышление дает нам снова возможность понять суть современной ситуации. Консерватор тот, кто мыслит исторически. [...] Вывод следует из сказанного следующий: нам нужен новый, либеральный консерватизм, черпающий свое нравственное обоснование в духовных источниках национальной культуры и истории. [...]
Почему для политики, которая ограничивается лишь регулированием и упорядочиванием земных отношений вроде заботы о всеобщем благе, почему для такого рода политики столь важно, чтобы ей противостояла религия, а также церковь как институционализированная форма религии? Это важно для того, чтобы политика могла, сверяясь с истиной религии, устанавливать рамки своих возможностей, что она может и что нет.
Не имея противовеса в виде религии, политика подвержена почти непреодолимой склонности выйти за все рамки и границы. Тогда политика не располагает более критерием, посредством которого она могла бы определять, что подлежит ее компетенции и что нет. [...]
С другой стороны, религии, христианству также должна противостоять независимая и самостоятельная политика, подчиненная только критериям и императивам разума. Если религия в свою очередь не признает этих границ и начинает заниматься политикой таким образом, чтобы осуществить свои религиозные требования политически, тогда перед нами опасность религиозно обусловленной нетерпимости, религиозного безумия и фанатизма. Религиозное безумие и фанатизм могут иметь для народов и их культур, а также для благочестивых верующих и церквей такие же катастрофические последствия, как и вдохновленная квазирелигиозными идеями политика, служащая тем, кто обещает спасение. Человечность человека и корни свободы зависят от того, удастся ли провести различение между политикой и религией, в то же время не разделяя их полностью. Религия и политика должны существовать во взаимодействии. [...]
Наше общество скреплялось до сих пор социальным государством. Рост социального государства в Германии после 1945 г. был уникальным явлением. Кроме своих чисто социальных функций, это государство выполняло также функцию интеграции общества, которую в других странах, у других народов выполняет национальная идея. Возникает вопрос, что будет скреплять наше общество, если и дальше
758


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
пойдет нынешняя эрозия социально! о государства, да и государства в целом.
После 1945 г. нашей стране не приходилось нести никакой политической ответственности в мире. Освобожденная от множества политических обязанностей, страна могла бурно отдавать все свои силы росту материального благосостояния. Социальное государство приняло на себя в принципе все заботы, освободив немцев от всякого риска. И немцы могли тем самым без какого-либо стеснения и без всяких ограничений посвятить себя полной эмансипации каждого индивида. Мы не поняли, однако, что время это миновало. Наступает серьезная, чрезвычайная ситуация. Теперь жизнь покажет, как обстоит дело с культурными основами нашего сообщества.
Печатается по: Рормозер Г. Кризис либерализма. М., 1996.
НОВЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ: ВЫЗОВ ДЛЯ РОССИИ
[...] Либерализм в Германии, ставший эталоном либерализма, почти достиг пределов своих возможностей. Об этих пределах дают представление три фактора непримиримых противоречий.
1. Проблема власти. Либерализм с его классической программой преобразования власти в право достиг такой точки, когда уже нет власти, способной поддерживать право и правопорядок и обеспечивать законность. [...]
2. Проблема гомогенности — второй источник противоречий либерализма. [...] Даже представители бундесвера считают, что гомогенность таит в себе опасность фашизации, и либерализм, по их мнению, противостоит гомогенности. Они предлагают заменить гомогенность гетерогенностью, поскольку полагают, что всякая форма гомогенности отличается реакционностью. [...]
Представители нашей либеральной интеллигенции, будь то либералы или неомарксисты, сплачиваются в единый фронт, выступая против любой формы гомогенности в Германии. Они полны решимости устранить то, что возродилось на почве социальной революции, как птица Феникс из пепла: народ. Народ, считают они,— понятие, которое должно исчезнуть из словаря немцев. Но в то же время они сетуют, что
759


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
в этом прославляемом ими гетерогенном обществе распадаются все связи и не к кому обращаться с социал-демократическим призывом к солидарности.
Тотальная утрата гомогенности приводит не только к утрате политической власти государства, но и к потере политической дееспособности. В политике это ведет к тому, что все политические категории заменяются экономическими понятиями. У нас больше нет политики, которую мог бы занимать какой-либо иной предмет помимо движения финансов и проблем распределения. В гетерогенном обществе каждый хочет увеличить свою долю общественного богатства, но не готов что-то отдавать обществу. [...]
Существует ведь форма культурной общности, исторически сложившееся бытие тех, кого объединяет общая судьба, историческая память и кто выступает как однородная общность, отличная от других, располагающих иными формами культуры и иными историческими традициями. Возрождение темы национального сознания представляется, при всех различиях, сходным феноменом у русских и немцев.
3. 	Внеисторичность. Важный урок, который следует извлечь из либерально-либертарной тенденции, состоит в том, что этот путь ведет в никуда. Если немцы не переосмыслят свою роль в истории и свое будущее, то Россия не найдет в Германии того партнера, на которого она вправе рассчитывать. Известно, насколько судьба немцев зависит от того, как сложатся российско-германские отношения. [...]
Консерватизм так тесно связан в России у народа с инстинктом самосохранения, что не нуждается, собственно, в каком-то теоретическом, не говоря уже об идеологическом, оправдании. Большинство российских либералов, подвергающих критике определенные нездоровые проявления националистического, исторического и православного мышления, не ставят, однако, тем самым под вопрос консерватизм как таковой, а по нашим меркам даже сами консервативны. Такого понимания необходимости нового консерватизма в Германии нет. [...]
Экологический кризис заставляет пересмотреть заново соотношение двух направлений — консерваторов и прогрессистов. Несомненно, что тенденция в этом отношении состоит в возрождении консервативного мироощущения и мышления во всем мире.
Быть консерватором стало теперь элементарным условием выживания человечества, всей нашей цивилизации. Таков новый смысл консервативного мышления. Это значит, что руководствоваться и дальше безоглядно лишь критерием
760


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
прогресса было бы самоубийством. Что касается дальнейшего прогресса, то консерваторы выступают за него во всех разумных, оправданных формах, когда это необходимо и убедительно обосновано. Но приоритет обретает основополагающий консервативный императив выживания человечества, означающий «сохранение». Он становится теперь критерием приемлемости конкретных форм прогресса. Разумеется, это не означает конца истории или того, что впредь не нужны никакие изменения. [...] В действительности консерватизм означал в эпоху Нового времени, как правило, не отказ, а осуществление изменений, но без идеологии, прагматично и компетентно. Сегодня на первом плане стоит сохранение. И все задуманные изменения нужно проверять, соответствуют ли они императиву сохранения, тем самым ограничивая их. Раньше приоритет был за прогрессом. Что еще можно и нужно сохранить, было лишь побочным вопросом. Сегодня же вопрос стоит наоборот: какие изменения можно предпринять, исходя из необходимости сохранения цивилизации, из императива выживания человечества? [...]
Причины возрождения консервативного сознания в России представляются мне следующим образом. Во-первых, тот факт, что консервативный дух имеет глубокие корни в тысячелетней российской истории. Русский народ обладает инстинктивным чутьем консерватизма. Во-вторых, всякое планомерное изменение культуры порождает большую силу сопротивления. Глубокие перемены в культуре требуют более длительного времени, чем жизнь трех поколений, как это было в России. В-третьих, существует антропологическая константа, некая постоянная величина, которая консервативна. В самой натуре человека есть некое «консервативное ядро», вследствие чего человек противится попыткам переделать его, допуская их лишь до определенных пределов. Этот момент оказался камнем преткновения для социализма. В-четвертых, особый вызов духу консерватизма бросают исторические кризисы, они резко сокращают пространство, в котором дееспособен либерализм и его политика. Либерализму всегда нужно, чтобы развернуться, нормальное положение в обществе с исправно функционирующими институтами. Но как только оказывается под вопросом элементарное снабжение населения всем необходимым, как только отказывают институты и рушится общественная безопасность, либерализм становится беспомощен. О чем свидетельствует опыт XX в. [...]
Какие консервативные элементы оставались в СССР постоянно? Во-первых, сильная государственность в самой
761


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
резкой форме. Восхищение этим феноменом можно встретить, например, у такого видного консервативного философа ФРГ, как Арнольд Гелен. [...] Во-вторых, безотносительно к идеологической семантике Советская Россия основывалась на авторитете. Не только в государстве, но и в обществе, со всей ясностью и определенностью. И третьим элементом режима был принцип иерархии. Существовала, таким образом, триединая консервативная структура: государство — авторитет — иерархия. [...]
Создавая новую Россию, народ не может отбросить историческую память этого семидесятилетия, сколь бы страшной она ни была, не может прервать преемственность. И в этой эпохе есть определенные элементы, которые нужно было бы сохранить для новой России, очистив их от наслоений или, пользуясь гегелевским понятием, «в снятом виде». Не будь этих жизненных устоев, как могла бы тогда столь долго продержаться сама советская система? Только террором? Только извращениями? Ведь с функциональной точки зрения советский режим добился выдающихся достижений: покончил с неграмотностью, впервые в истории к руководству страной смогли прийти дети рабочих и крестьян. Во время второй мировой войны русский народ сумел вынести бесконечные муки, проявив высокую моральную стойкость. А превращение после войны в мировую сверхдержаву? Все эти достижения были бы невозможны, если бы советская система не мобилизовала духовные силы, относящиеся в известной мере к самым давним и лучшим консервативным традициям.
[...] Консерватизм представляет собой, несомненно, исторически универсальный феномен. Еще во времена до Французской революции он существовал в качестве значительной силы, обеспечивавшей преемственность развития общества. Как естественно возникший феномен, консерватизм присутствовал в качестве элементарных основ, представлений во всех культурах, в обществе любого типа. Это было с давних времен вопросом выживания. Одновременно всегда были и оппозиционные, еретические движения, ставившие этот естественный консерватизм под сомнение. [...]
Естественно выросшему в Западной Европе консерватизму пришлось претерпеть под влиянием Французской революции фундаментальные изменения. Он стал качественно иным. [...]
Определенный консерватизм заключен в самой натуре человека. Когда человеку предстоит взять на себя ответственность, к примеру, за семью и собственность или, быть
762


РОРМОЗЕР ГЮНТЕР
может, за некую более крупную общность, он склоняется, понятным образом, к консерватизму. [...]
Сохранение семьи есть принцип глубочайшего консервативного смысла. Лишь тот, кто способен позаботиться о собственной семье, заинтересован и в сохранении всего окружающего мира. А у кого нет ни семьи, ни собственности, кто находится на уровне промышленного пролетариата XIX века, описанного Марксом, у того нет интереса не только в сохранении этого мира хоть в каком-то определенном состоянии, ему безразлична вообще судьба этого мира. Ни натура, ни собственное положение не пробуждают в нем такого интереса. Таким образом, в противовес естественно вырастающему в обществе консерватизму возникает нигилизм, обусловленный в какой-то мере реальным положением. Революции XX в., как национал-социализма, так и сталинская, были нигилистическими. [...]
Эпоха Нового времени в целом всегда характеризовалась диалектическим взаимодействием прогрессивных и консервативных сил. Эта эпоха [...] не только не сделала консерваторов чем-то излишним, но, напротив, впервые создала исторические предпосылки для консервативного мироощущения и мышления и поставила их на повестку дня. [...]
Печатается по: Рормозер Г., Фре- нкин А. А. Новый консерватизм: вызов для России. М., 1996.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Rormoser G. Religion und Politik in der Krise der Moderne. Graz- Wien-Köln, 1989; Idem. Der Ernstfall. Zur Krise unzerer liberalen Republik. Berlin, 1994 (рус. пер.: Кризис либерализма. M., 1996);
Idem. Neues konservatives Denken als Uberlebensimperativ. Frankfurt/Main, 1994 (zusammen mit A. Frenkin) (рус. пер.: Новый консерватизм: вызов для России. М., 1996); Idem. Die Wiederkehr der Geschichte. Bietigheim/Baden, 1995; Idem. Emanzipation oder Freiheit. Berlin, 1995.


Хабермас Юрген
(род. в 1929 г.) — один из крупнейших немецких философов, социологов и политических мыслителей XX в., представитель «второго поколения» теоретиков франкфуртской школы. Лауреат многих премий в области общественных наук: имени Гегеля (1974), Фрейда — (1976), Адорно — (1980). В центре его внимания — методология социального познания, теория демократии, гражданского общества, права. Ядром философии Хабермаса являются концепции «универсальной прагматики», «дискурса» и «коммуникативной этики» как предпосылок и условий рационального волеобразования, выступающего содержанием демократического процесса. С помощью этих концепций философ обосновывает два главных тезиса: 1) о возможности рационального различения искаженных и неискаженных форм коммуникации; 2) о возможности рационального консенсуса относительно норм и ценностей, позволяющего осуществлять демократическое волеобра- зование. Хабермас стремится объяснить логику социальной эволюции, преодолевая марксистский монизм благодаря рассмотрению ее как функции не только труда (и производительных сил), но также языка и интеракции. Эволюция предстает развитием не только инструментального освоения действительности, но и «способности научения», нормативных структур и «картин мира». На этой основе разрабатывается теория «позднего капитализма» (как совмещения кризисов экономического, мотивационного, легитимности и рациональности и «замещения» первого последующими), а в новейших работах и концепция краха «реального социализма» и открывающейся (или остающейся) после него перспективы для деятельности левых сил. Большую известность Хабермасу принесла разработка им теории «современности» как «культурного проекта» эмансипации человека и рационализации мира. (Тексты подобраны Б. Г. Капустиным.)
764


ФИЛОСОФСКИЙ СПОР ВОКРУГ ИДЕИ ДЕМОКРАТИИ
[...] Аристотель, как известно, уже отличал политическое господство от деспотии и понимал его как практику самоопределения свободных и равных людей. Однако демократия как государственная форма не нашла решительных сторонников среди философов, не нашла их ни в Античности, ни в Новое время (Moderne) вплоть до Руссо. И только Французская революция разожгла спор философов вокруг понятия «демократия». Сама революция была в равной мере и аргументом и событием; она облекалась в одежды дискурса о правах разума и оставила многочисленные следы в политических идеологиях XIX и XX вв. Придерживаясь той дистанции, которая предполагается подходом политической философии, мы можем рассматривать эту мировоззренческую борьбу как своего рода лабораторию, в которой экспериментировали с нормативными проектами. Не претендуя на историческую полноту, я попробую упорядочить эти идеи так, чтобы они сложились в основополагающую модель аргументации, которая еще и до сих пор весьма поучительна для нас. Данный дискурс я буду прослеживать в виде четырех раундов, а именно как дискуссии либералов и демократов, социалистов и либералов, анархистов и социалистов и, наконец, консерваторов со всеми прогрессистами.
[...] 1. Диалектика размежевания либерализма и радикальной демократии, которой придала импульс Французская революция, и сегодня сохранила свою актуальность. Спор идет вот о чем: как возможно совместить равенство со свободой, единство с плюрализмом, множественностью (Vielheit) или права большинства с правами меньшинства. Либералы начинают с того, что институционализируют в правовом отношении равные свободы для всех и понимают эти свободы как субъективные права. Для них права человека обладают нормативным приоритетом перед демократией. Конституция же, которая разделяет законодательную и исполнительную власть, обладает в их глазах преимуществом перед волей демократического законодателя. С другой стороны, адвокаты эгалитаризма понимают коллективную практику свободных равных людей как формирование суверенной воли. Для них права человека проистекают из суверенной воли народа, а конституция, которая разделяет разные формы власти, обязана своим происхождением просвещенной воле демократического законодателя.
765


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
Итак, исходная констелляция дана уже ответом Руссо на взгляды Локка. Руссо, предвосхищая Французскую революцию, понимает свободу как автономию народа, как равное участие всех в практике законодательства, при которой народ дает законы самому себе. Кант, философский современник Французской революции, признавал, что Руссо впервые «по-настоящему развил» идею, которая выражается у Канта следующим образом: «Законодательная власть может принадлежать только объединенной воле народа. В самом деле, так как всякое право должно исходить от нее, она непременно должна быть не в состоянии поступить с кем- либо не по праву. Но когда кто-то принимает решение в отношении другого лица, то всегда существует возможность, что он тем самым поступит с ним не по праву, однако такой возможности никогда не бывает в решениях относительно себя самого... Следовательно, только согласованная и объединенная воля всех в том смысле, что каждый в отношении всех и все в отношении каждого принимают одни и те же решения, стало быть, только всеобщим образом объединенная воля народа может быть законодательствующей» *.
Самое главное в размышлении Канта — это соединение практического разума и суверенной воли, прав человека и демократии. Для того чтобы разуму, который должен дать законное основание господству, не приходилось забегать вперед суверенной воли народа, как то было у Локка, и чтобы не приходилось укоренять права людей в неком фиктивном естественном состоянии, самой же автономии законодательной практики приписывается некая разумная структура. Но поскольку совокупная воля граждан государства может проявиться лишь в форме всеобщих и абстрактных законов, то эту волю необходимо принудить к некоторой операции — она должна исключить любые интересы, которые невозможно обобщить, и допускать только такие установления, которые будут гарантировать всем равные свободы. В соответствии с этой концепцией практика народного суверенитета одновременно обеспечивает и права человека.
Благодаря якобинцам, ученикам Руссо, эта мысль не только приобрела практический резонанс, но и породила сопротивление либеральных противников. Критики выдвинули следующий довод: фикция единой народной воли может быть осуществлена лишь ценой того, что отдельные частные воли в их гетерогенности замалчиваются или подавляются. И действительно, уже Руссо представлял себе конституирова¬
* Кант И. Соч. Т. 4. Ч. II. М„ 1965. С. 234.
766


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
ние народа-суверена как некий экзистенциальный акт социализации, посредством которого все обособленные индивиды превращаются в граждан государства, ориентирующихся на общее благо. Эти граждане государства суть в таком случае члены одного коллективного тела и выступают как субъекты законодательной практики, освобождающейся от всех отдельных интересов, от интересов частных лиц, которым подобает только подчиняться закону. В результате на добродетельного гражданина государства, его мораль, ложится чрезмерная нагрузка, и она отбрасывает длинную тень на традицию руссоизма. Ведь допускать республиканские добродетели реалистично только в человеческом общежитии с нормативным консенсусом, заранее гарантированным благодаря традиции и этносу. «Чем менее сопряжены между собой отдельные воли и воля всеобщая, т. е. чем менее сопряжены между собой нравы и законы, тем более возрастает принудительная власть»*,— пишет Руссо.
Итак, либеральные возражения против руссоизма могут опираться на самого Руссо: ведь современные общества не гомогенны.
2. Оппоненты подчеркивали многообразие интересов, которые надо как-то выравнять, подчеркивали плюрализм мнений, который надо преобразовать в некий консенсус большинства. Однако критика, обращенная в адрес «тирании большинства», выступает в двух разных вариантах. Классический либерализм, представленный Алексисом де Ток- вилем, понимает суверенитет народа как такой принцип равенства, который нуждается в ограничении. В том варианте отражается страх буржуа перед «гражданином» (citoyen) — как бы тот не взял над ним верх: если в конституции правового государства не ограничивать демократию народа, то дополитические свободы отдельного человека оказываются в опасности. Вот сама суть возражения. Вследствие этого теория откатывается назад, ибо получается, что практический разум, который воплощается в конституции, снова оказывается в противоречии с суверенной волей политических масс. Опять перед нами проблема, которую пытался решить Руссо с помощью идеи, согласно которой народ сам дает себе законы. Поэтому демократически-про- свещенный либерализм придерживался подлинной интенции самого же Руссо.
Критика приводит здесь не к ограничению, а к иному истолкованию принципа суверенитета народа. Теперь народный
* Rousseu J.-J. Contract Social. В. 3. Кар. I.
767


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
суверенитет может проявиться только в условиях дискурса — процесса образования мнений и воли, процесса, который сам себя дифференцирует. Еще раньше чем Джон Стюарт Милль в своем сочинении «О свободе» (1859) объединил равенство и свободу в представлении о ведущей дискурс общественности, южнонемецкий демократ Юлиус Фрёбель в своем памфлете (1848) развивал идею всеобщей воли, которая теперь уже не мыслится утилитаристски. Эта всеобщая воля, согласно Фрёбе- лю, должна образовываться из свободной воли всех граждан путем дискуссии и голосования. «Мы хотим социальной республики, т. е. государства, в котором счастье, свобода и достоинство каждого человека признаны всеобщей целью всех, в котором совершенство общества в сферах права и власти проистекает из взаимопонимания, соглашения всех членов общества» *.
Годом раньше Фрёбель выпустил в свет «Систему социальной политики»**, книгу, в которой весьма интересно связывал принцип свободной дискуссии с принципом большинства. Вот это я и хотел бы пояснить. Фрёбель приписывает общественному дискурсу такую роль, которую Руссо отводил лишь форме закона. Нормативный смысл значимости закона, который заслуживает того, чтобы все соглашались с ним, невозможно выводить исключительно из логико-семантических особенностей абстрактно-всеобщих законов,— так полагал Руссо. Вместо этого Фрёбель обращается к тем условиям коммуникации, при которых возможно как-то комбинировать процесс образования мнения, ориентированный на истину, с процессом образования воли большинства. При этом Фрёбель твердо придерживается понятия автономии, которое было выдвинуто Руссо: «Закон существует всего лишь для того человека, который либо сам его создал, либо же согласился с ним. Для любого другого человека это не закон, а заповедь или приказ»***. Поэтому законы требуют согласия всех, притом согласия, которое было бы обоснованно. Демократический законодатель, однако, издает свои законы, имея в виду только большинство. То и другое можно соединить лишь при условии, что принцип большинства находится в некой внутренней сопряженности с исканием истины. Итак, общественный дискурс должен опосредовать разум и волю, формирование мнений всех и формирование воли большинства народных представителей.
* Fröbel J. Monarchie oder Republik. Mannheim, 1848. S. 6.
** Idem. System der socialen Politik. Mannheim, 1847 (цит. по: Fröbel J. System der socialen Politik. Aachen, 1975).
*** Ibid.. S. 97.
768


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
Решение большинства может приниматься только таким образом, что его содержание считается рационально мотивированным (хотя и не застрахованным от ошибки) итогом дискуссии, которая как бы условно завершается, поскольку необходимо принять наконец какое-то решение. «Дискуссия способствует тому, чтобы убеждения, которые сложились в духовном мире различных людей, воздействовали друг на друга; она разъясняет их и расширяет круг тех, кто их признает. [...] Практическое определение права — это следствие развития и признания предшествующего теоретического правосознания в обществе, но достигнуть этого можно только [...] благодаря согласию и принятию решения большинством голосов»*,— пишет Фрёбель. Он интерпретирует решение большинства как условное согласие, как одобрение меньшинством той практики, которая направляется волей большинства: «От меньшинства никто не требует, чтобы оно отказывалось от своей воли, чтобы оно объявляло свое мнение ошибочным; от меньшинства не требуют даже того, чтобы оно отказывалось от своей цели. Но... требуют, чтобы меньшинство отказалось от практической реализации своего убеждения до тех пор, пока ему не удастся лучше представить свои аргументы и собрать необходимое число согласных с ним» **.
3. 	Позиция Фрёбеля показывает, что нормативная напряженность связей между равенством и свободой может быть разрешена только тогда, когда мы отказываемся трактовать принцип народного суверенитета в духе сугубой конкретности.
Фрёбель насаждает практический разум не вместе с одной лишь формой всеобщего закона суверенной воли коллектива (подобно Руссо), но он укореняет его в самой процедуре образования мнения и воли. Процедура же устанавливает, когда политическая воля, отнюдь не тождественная с разумом, все-таки имеет на своей стороне поддержку разума. Это предостерегает Фрёбеля от нормативного обесценивания плюрализма. Дискурс общественности — вот посредническая инстанция между разумом и волей. Фрёбель пишет: «Единство убеждений было бы несчастьем для прогресса познания, но единство цели в делах общества — это необходимость» ***. Итак, единая воля создается большинством, но соединить это с «принципом равной значимости личной
* Fröbel J. System der socialen Politik. S. 96.
** Ibid., S. 108 ff.
*** Ibid., S. 108.
25 Заказ № 3534
769


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
воли всех» можно лишь при условии, если мы присоединим сюда еще один принцип: «С помощью убеждения сокращать заблуждения»*. Такой принцип может утверждать себя в противовес тираническому большинству лишь в общественных дискурсах. Поэтому Фрёбель постулирует необходимость и образования народа, и высокого уровня образования для всех, и свободы теоретического выражения мнений и их пропаганды. Фрёбель первым распознал и конституционнополитическое значение партий, и значимость партийно-политической борьбы за большинство голосов, борьбы, которую следует вести средствами «теоретической пропаганды». Только открытые структуры коммуникации могут помешать тому, чтобы авангардные партии брали верх над другими. Должны существовать только «партии», а не «секты»: «Партия стремится к тому, чтобы заявить в государстве о своих сепаратных целях, секта же — к тому, чтобы посредством своих сепаратных замыслов преодолеть государство. Партия хочет достичь господства в государстве, а секта — подчинить государство своей форме существования. Достигая господства в государстве, партия стремится раствориться в нем; секта же хочет, растворяя государство в себе, прийти к господству»**. В изображении Фрёбеля лишенные четкой организации партии его времени предстают как вольные ассоциации, которые специализируются на том, чтобы оказывать влияние на процесс складывания общественного мнения и общей воли, действуя в первую очередь посредством аргументов. Партии представляют собой организационное ядро многоголосо дискутирующей публики, которая состоит из граждан государства, решает вопросы на основе принципа большинства и занимает в государстве место суверена.
В то время как у Руссо суверен воплощал (verkörperte) в себе власть и законную монополию власти, публика у Фрёбеля — это уже не тело (kein Körper), а только среда, в которой происходит многоголосый процесс образования мнения, где сила заменена взаимопониманием. А процесс образования мнения в свою очередь рационально мотивирует решения большинства. Таким образом, партия и спор партий в рамках политической общественности (Öffentlichkeit) предназначены к тому, чтобы придать долговечность руссоистскому акту общественного договора, переведя его в форму, как выражается Фрёбель, «легальной и перманентной революции».
* Fröbel J. System der socialen Politik. S. 105.
** Ibid., S. 277.
770


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
Конституционные основоположения, как их понимает Фрёбель, отнимают у конституционного порядка всякую субстанциональность. Со строго метафизической точки зрения они не заключают в себе черт неких «естественных прав», но отличаются только процедурой формирования мнений и воли, которые обеспечивают равные свободы через всеобщие права коммуникации и участия: «Заключая конституционный договор, партии соглашаются в том, что их мнения могут действовать друг на друга исключительно в рамках свободной дискуссии. Они воздерживаются от воплощения в жизнь любой теории, пока за нее не выскажутся большинство граждан государства. Заключая конституционный договор, партии заключают соглашение, согласно которому единство цели определено большинством, поддерживающим теорию, но в пропаганде теории каждому индивиду предоставлена свобода. И уже в результате всех индивидуальных усилий, которые проявляют себя в голосованиях, должны далее формироваться конституция и законодательство» *. В то время как три первые статьи конституции устанавливают условия и процедуры разумного демократического формирования воли, четвертая статья запрещает конституции оставаться неизменной и запрещает любое ограничение извне по отношению к опирающемуся на процедуры народному суверенитету. Права человека не конкурируют с народным суверенитетом; они тождественны конститутивным условиям саму себя ограничивающей практики образования воли, которая опирается на дискурс общественности. Разделение властей объясняется логикой применения и контролируемой приостановкой возникающих таким образом законов.
[...] 1. Дискурс о свободе и равенстве продолжается на другом уровне в споре социализма с либерализмом. Эта диалектика дает о себе знать во время Французской революции, когда Марат выступает против формализма закона и говорит о «тирании легального», когда Жак Ру2 жалуется на то, что равенство закона обращено против бедных, и когда Бабёф критикует институционализацию одинаковых свобод во имя действительно равного удовлетворения потребностей каждого человека. Но ясные контуры данная дискуссия впервые получает в истории раннего социализма.
В XVIII в. критика общественного неравенства была направлена против социальных последствий политического неравенства. А потому достаточно было юридических аргументов, т. е. аргументов, которые были основаны на правах
* Fröbel J. System der socialen Politik. S. 113.
25*
771


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
разума, для того чтобы в борьбе против старого режима требовать равных свобод демократического конституционного государства и гражданского устройства, дающего права частным лицам. Но, по мере того как утверждались конституционная монархия и Кодекс Наполеона, люди начали осознавать социальное неравенство иного порядка. Место того неравенства, которое было положено политическими привилегиями, заняло теперь иное неравенство — оно развилось вместе с частноправовой институционализацией равных свобод. Речь теперь идет о социальных последствиях неравного распределения такой власти, которая осуществляется не политически, а экономически. Аргументы, с помощью которых Маркс и Энгельс разоблачали буржуазный правопорядок как юридическое выражение несправедливых производственных отношений, были заимствованы ими из политической экономии. Тем самым Маркс и Энгельс расширили само понятие «политическое». Теперь под ним они разумеют не только организацию государства, но и общественный порядок в целом*.
В свете изменившейся перспективы оказалось возможным увидеть функциональную зависимость между классовой структурой и правовой системой. А это в свою очередь сделало возможным критику правового формализма, т. е. содержательного неравенства таких прав, которые формально, т. е. по букве закона, равны. Однако то же изменение перспективы одновременно заслонило другую проблему — ту, которая вместе с политизацией общества возникает для самого политического формирования воли.
Маркс и Энгельс довольствовались указанием на пример Парижской коммуны, отложив в сторону вопросы теории демократии. Они уж очень читали Руссо и Гегеля глазами Аристотеля, и идея свободного общества была понята ими неверно, слишком конкретно. А именно — они понимали социализм как воплощение конкретной нравственности, не раскрывая его как совокупность условий, необходимых для существования эмансипированных жизненных форм, относительно которых всем, кто имеет к ним касательство, еще предстоит самим договориться между собой, прийти к общему взгляду.
Я принадлежу к числу тех западных интеллектуалов, которые в своем развитии испытали очень большое влияние Маркса. Но и к Марксу надо относиться критически, ибо только тогда возможно дальнейшее развитие его взглядов.
* Negt О., Mohl E.-Th. Marx und Engels//Pipers Handbuch der politischen
Ideen. Bd 4. S. 449 ff.
772


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
Итак, понятие «политическое» было расширено, но этому расширению не соответствовало более углубленное уразумение способов функционирования, форм коммуникации и условий институционализации, при которых формируется эгалитарная воля. Ибо мысль по-прежнему направлялась холистским представлением о политизированном обществе, основанном на труде. Ранние социалисты еще были полны надежд на то, что правильно устроенный процесс производства сам собой породит соответствующие ему жизненные формы, где рабочие будут вступать в свободные ассоциации. Эта идея рабочего самоуправления потерпела крах из-за того, что развитое, функционально дифференцированное общество оказалось слишком сложным. Маркс же представлял себе утопию общества труда как царство свободы, которое должно быть воздвигнуто на базисе царства необходимости и которое будет развиваться стабильно благодаря системному управлению.
Но и ленинская стратегия завоевания власти профессиональными революционерами не могла возместить отсутствие политической теории. Практические последствия этого дефицита теории заявляли о себе в тех апориях, в которых запутался бюрократический социализм с его политическим авангардом, застывшим в форме так называемой номенклатуры.
В наши дни эти апории должны быть поняты и преодолены; с этим связаны, по моему мнению, реформы Горбачева.
2. С другой стороны, реформистские партии и реформистские профсоюзы, которые действуют в условиях правового демократического государства, общественного и государственного компромисса, испытали разочарование — ведь они вынуждены были довольствоваться тем, чтобы приспосабливать к своим целям буржуазно-либеральное наследие, и отказываться от исполнения радикально-демократических обещаний. Духовное родство реформизма и левого радикализма коренится в общей цели — социально-государственной универсализации гражданских прав *. Население должно получить шанс жить в условиях защищенности, социальной справедливости и растущего благосостояния, получить благодаря тому, что статус зависимого наемного труда нормализуется, будучи дополненным правами участника политического и социального процесса. Правящие партии должны
* Kallsmeuer О. Revisionismus und Reformismus//Pipers Handbuch der
politischen Ideen. Bd 4. S. 545 ff.
773


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
пользоваться рычагами административной власти для того, чтобы таким путем достигнуть названных целей на основе капиталистического роста, который этими же партиями одновременно и контролируется, и поддерживается. Итак, согласно ортодоксальному коммунистическому представлению, социальная эмансипация должна была достигаться путем политической революции и эта революция должна была овладеть государственным аппаратом только для того, чтобы его разгромить. Реформизм же может достигать социального мира лишь на пути вмешательства в процессы, происходящие в обществе и государстве, но при этом партии растворяются в расширяющемся государственном аппарате. Вместе с «огосударствлением» партий формирование воли перемещается в рамки политической системы, которая в весьма значительной мере программирует сама себя. Эта политическая система со временем становится независимой от демократических источников, которым она обязана своей легитимностью. Это происходит по мере того, как ей удается как бы «сверху» заполучить от общественности малую лояльность. Таким образом, обратной стороной такого социального государства, имеющего больший или меньший реальный успех, оказывается демократия масс, которая приобретает черты административно направляемого процесса легитимации. На программном уровне этому результату отвечает настроение разочарования: ведь приходится смиряться с гем, что рынок труда скандальным образом действует как некая естественная судьба. Приходится смиряться и с отказом от целей радикальной демократии.
[...] 1. Все сказанное объясняет актуальность того дискурса, который восходит еще к XIX в. и который анархизм с самого своего возникновения вел с социализмом. То, что в мелкобуржуазной революции санкюлотов уже реализовалось практически, только в анархической критике общества обогатилось аргументами, частично воплотившись в теорию. При этом технические моменты самоорганизации (перманентность обсуждений, императивность мандата, ротация должностных лиц, ограничения властей и т. д.), возможно, менее важны, чем сама форма организации, а ею является тип добровольных ассоциаций *. Согласно теории, они должны обнаруживать лишь минимальную степень институционализации. Горизонтальные контакты на уровне простых взаимодействий (Interaktionen) должны сформировать прак¬
* Lösche Р. Anarchismus // Pipers Handbuch der politischen Ideen. Bd 4.
S. 415 ff.
774


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
тику интерсубъективных обсуждений и решений, практику, которая достаточно сильна, чтобы поддерживать все другие институты в подвижном, текучем агрегатном состоянии становления и одновременно удерживать их от окостенения. Этот антиинституционализм соприкасается со старолиберальным представлением о сплачиваемой ассоциациями общественности, в деятельности которой может находить реализацию коммуникативная практика процесса образования мнений и воли, процесса, направляемого аргументацией. Когда Донозо Кортес обвинял либерализм в ошибочном возведении дискуссий в ранг принципа принятия политических решений, когда Карл Шмитт уничижительно именовал либеральную буржуазию дискутирующим классом, то оба они имели перед глазами анархические следствия дискуссий общественности — те, что связаны с разрушением власти.
Организационная форма добровольных ассоциаций в отличие от индивидуалистической конструкции естественного состояния, апеллирующей к правам разума, является социологическим понятием, которое позволяет мыслить о спонтанно возникающих, свободных от господства отношениях, но мыслить не в духе теории контракта. Свободное от господства общество в таком случае больше не нуждается в том, чтобы его понимали как инструментальный и, значит, дополитический порядок, который рождается из заинтересованных соглашений частных лиц, в своих действиях ориентированных на успех.
Общество, интегрированное не рынком, а ассоциациями, было бы одновременно политическим и свободным от господства порядком. Анархисты возвели спонтанное обобществление к иному импульсу, чем современное право разума (Vernunftrecht), — не к интересу в нужном, полезном обмене товарами, а к готовности взаимопонимания, которое служит решению проблем и координации действий. Ассоциации отличаются от формальных организаций тем, что цель объединения еще не обособляется функционально от ценностных ориентаций и целей членов этих ассоциаций.
2. Этот анархический проект общества, который сводился к горизонтальной сети ассоциаций, и прежде был утопическим, а уж сегодня он терпит крах в силу потребности современных обществ в управлении и организации. Но анархическое недоверие может быть повернуто в методическую плоскость и послужить критическим целям в двух смыслах: во-первых, в борьбе против нормативной теории демократии, слепота которой относительно системы проявляется в бюрократической утрате (Enteignung) базиса, а во-вторых,
775


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
против фетишизирующего отчуждения (Verfremdung) той системной теории, которая вообще ликвидирует все нормативное.
Классические теории демократии исходят из того, что общество благодаря суверенному законодателю воздействует само на себя. Народ программирует законы; законы в свою очередь, программируют их же (законов) разработку и применение. И благодаря этому члены общества (через коллективно образующие решения органов управления и юстиции) сохраняют те результаты и регулятивные правила, которые они же в своей роли граждан государства и запрограммировали. Эта идея программирующего воздействия на самих себя посредством закона обретает смысл исключительно благодаря той подготовке, вследствие которой общество в целом может быть представлено как одна большая ассоциация, определяющая себя саму через посредничество права и политической власти. Социологическое же разъяснение вразумило нас относительно фактической циркуляции власти; мы знаем также, что форма ассоциации является слишком подчиненным комплексом, чтобы дать возможность структурировать связи общественной жизни в целом.
Но не это меня сейчас интересует. Речь пойдет вот о чем: уже понятийный анализ взаимного конституирования права и политической власти показывает, что в самом опосредующем звене, благодаря которому должно протекать программированное законами саморегулирование, заложен смысл, противоположный идее самопрограммированной циркуляции власти.
Право и политическая власть должны исполнять функции по отношению друг к другу, прежде чем они смогут взять на себя собственные функции, а именно: стабилизировать поведенческие ожидания и коллективно принятые решения. Таким образом, право впервые придает всякой власти, у которой оно заимствует принудительный характер, правовую форму, и ей власть снова обязана тем, что она становится обязательной. И наоборот. Оба кода, правда, требуют, чтобы у каждого из них была собственная перспектива: у права — нормативная, у власти — инструментальная. В перспективе права как политика, так и законы вместе с соответствующими мероприятиями нуждаются в нормативном обосновании. А в перспективе власти они функционируют в качестве средства и в качестве ограничений (налагаемых на воспроизводство власти). Из перспективы законодательства вытекает нормативное отношение к праву, тогда как из пер¬
776


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
спективы сохранения власти — инструментальный подход к нему. Вписанный в перспективу власти, программируемый законом процесс циркуляции нормативного саморегулирования получает противоположный смысл. Ведь он сам становится самопрограммированной циркуляцией власти: управление программирует само себя, руководя поведением электората, заранее программируя правительство и законодательство и функционируя судебные решения.
Превращенный смысл, уже по понятию заложенный в систему средств (Medium) правового и административного саморегулирования, в эмпирическом процессе развития общества и государства выявляется еще сильнее. С течением времени становится ясным, что административные средства такого переворачивания с ног на голову общественно-государственных программ ни в коей мере не являются пассивными, равно лишенными всяких собственных свойств опосредующими звеньями. Фактически интервенционистское государство настолько консолидируется в централизованную, руководимую властью подсистему и настолько отодвигает на периферию процесс легитимации, что подсистема как бы предписывает себе модифицировать также и нормативную идею самоорганизации общества.
Я предлагаю, принимая в расчет двойную — нормативную и инструментальную — перспективу, провести различения в самом понятии «политическое» *.
Мы можем различить власть, рождающуюся в процессе коммуникации, и административно применяемую власть. В деятельности политической общественности встречаются и перекрещиваются два противоположных процесса: с одной стороны, коммуникативное формирование легитимной власти, которая рождается в свободном от всякой репрессивности процессе коммуникаций политической общественности, а с другой — такое обеспечение легитимности через политическую систему, с помощью которой административная власть пытается управлять политическими коммуникациями. Как оба процесса — спонтанное формирование мнений благодаря автономным объединениям общественности и организованное обретение лояльности масс — проникают друг в друга, какой из них пересиливает другой — это вопрос эмпирический. Здесь меня интересует лишь нормативная идея суверенитета народа, которая в отличие от ее толкования у Руссо воплощается уже не в коллективе, а соотносится с коммуникативными условиями дискурсивного формирования мнения и воли. [...]
* Habermas J. Die neue Unübersichtlichkeit. Frankfurt a/M., 1985.
777


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
Я хочу дать набросок того, как должны проникать друг в друга два элемента, чтобы можно было обеспечить названные Фрёбелем условия для предполагаемого разумного формирования политической воли. Должно возникнуть взаимодействие между институционализированным формированием воли, которое протекает согласно демократическим процедурам в рамках образований, способных к принятию решений и запрограммированных на их проведение в жизнь, с одной стороны, и, с другой — ^запрограммированными, неформальными высокочувствительными процессами формирования мнений благодаря автономным объединениям общественности, которые не приемлют организации сверху и могут развертываться только спонтанно, лишь в рамках либеральной политической культуры.
[...] Для того чтобы мы смогли теперь вступить в последний раунд философского спора вокруг идеи демократии, я хочу оставить в стороне все эмпирические вопросы и просто высказать постулат: сложное общество также открыто такому фундаментальному демократизированию. Тогда мы сразу оказываемся перед лицом тех консервативных возражений, которые со времени Бёрка снова и снова выдвигаются против французской революции и ее последствий*. В этом последнем раунде мы должны отреагировать на те аргументы, с помощью которых мыслители типа де Местра3 и де Бональда4 критиковали слишком наивное прогрессистское сознание, напоминая ему о границах того, что вообще может быть сделано. Речь шла о том, что перенапряженные проекты самоорганизации общества пролагают себе дорогу, оставляя без внимания влияние традиций, пренебрегая возможностями органического роста, наличием ресурсов, которые ведь не могут же увеличиться по чьему-либо желанию. Фактически инструментальное понимание практики, которая мыслится просто как реализация некой теории, имеет разрушительные последствия. Уже Робеспьер привел дело к тому, что революция и конституция вступили в противоречие друг с другом: дело революции — война и гражданская война, тогда как дело конституции — победа мира. Опирающаяся на теорию активная деятельность революционеров, от Маркса до Ленина, мыслилась как необходимое завершение телеологии истории, которую постоянно поддерживали в движении производительные силы. Но подобные философско-исторические изыскания больше уже не останавливались на народном су¬
* Puhle H-J. Die Anfänge des politischen Konservatismus // Pipers
Handburg der politischen Ideen. Bd 4. S. 255 ff.
778


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
веренитете с его процедурами. После того как практический разум овладел субъектом, прогрессирующая институционализация опыта разумного коллективного формирования воли предстает уже не более чем целесообразной деятельностью, которую можно понимать как сублимированную форму процесса производства. Сегодня процесс дискутируемого воплощения универсалистских конституционных принципов скорее увековечивается в активах простого законодательства. Демократическое правовое государство становится проектом, а одновременно результатом и ускоряющим катализатором рационализации жизненного мира, выходящей далеко за пределы политической сферы. Единственное содержание проекта — постепенно улучшающаяся институционализация способов разумного коллективного формирования воли, которое не могло бы нанести никакого ущерба конкретным целям участников процесса. Каждый шаг на этом пути оказывает обратное воздействие на политическую культуру и жизненные формы, а без них в свою очередь не может произойти спонтанное встречное движение форм коммуникации, соответствующих практическому разуму.
Но подобное культуралистское понимание конституционной динамики как будто бы должно наводить на мысль о том, что суверенитет народа должен перемещаться в плоскость культурной динамики авангарда, формирующего мнения. Именно такое предложение должно порождать недоверие к интеллектуалам: они владеют словом и тянут на себя одеяло власти, которую они рискуют растворить в словесах. Но господству интеллектуалов противостоит что: коммуникативная власть может властвовать только опосредованно, ограничивая исполнительные функции административной, т. е. действительно осуществляемой, власти. А эту, так сказать, осадную функцию еще не выразившее себя общественное мнение может осуществить только благодаря организованным через демократические процедуры процессам формирования решений (Beschlußfassung). Еще важнее то обстоятельство, что влияние интеллигенции может конденсироваться в коммуникативную власть только при условиях, которые исключают концентрацию власти. И автономные объединения общественности могут кристаллизоваться вокруг свободных ассоциаций лишь в той мере, в какой будет пролагать себе дорогу ставшая сегодня явной тенденция к обособлению культуры от классовых структур *.
* Brunkhorst Н. Die Asthetisierung der Intellektuellen // Frankfurter Rundschau. 1988. 28. XI.
779


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
Общественные дискурсы приобретают резонанс исключительно в той степени, в какой они обладают диффузностью, а значит, при условии широкого, активного и в то же время нецентрализованного участия. Последнее в свою очередь требует, чтобы за всем этим стояла элитарная политическая культура, в своем формировании свободная от всяких привилегий, интеллектуальная во всем своем объеме.
Но одно из сомнений консерваторов все же остается: под диктат трезвой рассудительности, которой обладает заурядная, безоговорочно эгалитарная массовая культура, подпадает не только под пафос святой рассудительности, который направлен на придание социального статуса провидческому началу. Необходимое опошление повседневности при осуществлении политической коммуникации представляет опасность для семантического потенциала, которым ведь должна подпитываться сама политическая коммуникация. Культура, лишенная остроты, была бы поглощена обыкновенными компенсаторными потребностями; над обществом риска она образовала бы не более чем покров из пены. Ни одна из гражданских религий, как бы ловко она ни была скроена, не смогла бы избежать этой энтропии смысла *. Тот момент безусловности, который настойчиво заявляет о себе, когда повседневные коммуникации выдвигают претензии на некое трансцендирующее значение, никак не является достаточным. Иной вид трансцендентности сохранен в том непреходящем, что подразумевается при критическом усвоении (во имя самоидентификации человека) религиозных традиций. И еще один вид трансцендентности удерживается в негативности современного искусства. Тривиальное должно уметь разрушаться при столкновении с миром просто чуждого, зловещего, неприрученного, которое сопротивляется возможности быть ассимилированным с уже понятым и которое, несмотря на все, не располагает шансом завоевать себе какое-либо привилегированное положение**.
Печатается по: Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М., 1992.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 	Фрёбель Карл Фердинанд Юлиус (1805—1893) — южнонемецкий демократ, политик и писатель.
* Kleger Н., Müller A. Religion der Bürgers. München, 1986.
** Menke-Eggers Ch. Die Souveränität der Kunst. Frankfurt a/M., 1988.
780


ХАБЕРМАС ЮРГЕН
2 Ру Жак (1752—1794) — деятель Великой французской революции, один из лидеров «бешеных».
3 Де Местр Жозеф (1753—1821) — французский политический деятель и религиозный философ, публицист.
4Де Бональд Луи Габриель Амбруаз (1754—1840) — французский политический деятель, публицист, философ-идеалист.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Habermas J. Strukturwandel der Öffentlichkeit. Neuwied am Rhein,
1962; Idem. Erkenntnis und Interesse. Frankfurt a/M., 1968; Idem. Legitimationsprobleme im Spätkapitalismus. Frankfurt a/M., 1973;
Idem. Theorie des kommunikativen Handelns I — II. Frankfurt a/M., 1982; Хабермас Ю. Понятие индивидуальности//О человеческом в человеке. М., 1991; Он же. Теория коммуникативного действия // Вестник Московского университета. Серия 7.
1993. № 4; Он же. Примирение через публичное употребление разума//Вопросы философии. 1994. № 10.


Дарендорф Ральф
(род. в 1929 г.) — немецкий политолог, социальный философ, социолог, один из ведущих теоретиков современного либерализма. Дарендорф выступил с требованием совершить «галилеевский переворот» в социологии: рассматривать общество не как некую статичную и стабильную систему, находящуюся в равновесии, а, напротив, сделать упор на изучении изменений в обществе и в особенности конфликтов, которые и определяют формы и характер социальных перемен. Общество и социальные группы представляют собой исторически сложившиеся образования. Отсюда Дарендорф делает вывод, что центральной проблемой является исследование закономерностей и форм социальных изменений. Человек рассматривается им как носитель определенных социальных позиций и ролей. Главный классообразующий признак, по Дарендорфу, — не отношения собственности, а отношения господства и подчинения. Он критикует те политические теории, которые игнорируют властные отношения, подчеркивает различия между юридической собственностью на средства производства и фактическим контролем над производством. Центральным понятием в политической и социальной теории Дарендорфа стал конфликт. Именно в нем видит он творческое начало и основу развития всякого общества и шанс обретения свободы. Социальные конфликты обусловлены, по мнению Дарендорфа, структурой «социальных позиций и ролей», делением на правящих и управляемых в «императивно управляемых ассоциациях», под которыми понимаются все формы асимметричного распределения власти, будь то государство, политическая партия или церковь, фирма и т. д. (Тексты подобраны А. А. Фре- нкиным.)
782


ОБЩЕСТВО И СВОБОДА
[...] В то время как общее объяснение структурной подоплеки всех социальных конфликтов невозможно, процесс развертывания конфликтов из определенных состояний структур, по всей вероятности, применим ко всем их различным формам. Путь от устойчивого состояния социальной структуры к развертывающимся социальным конфликтам, что означает, как правило, образование конфликтных групп, аналитически проходит в три этапа (которые при наблюдении формы организации, начиная приблизительно с политических партий, различаются эмпирически, т. е. не всегда четко).
Само исходное состояние структуры, т. е. выявленный каузальный фон определенного конфликта, образует первый этап проявления конфликта. На основе существенных в каждом случае структурных признаков в данном социальном единстве можно выделить два агрегата социальных позиций, «обе стороны» фронта конфликта. [...] Эти агрегаты представителей социальных позиций не являются пока в точном смысле социальной группой; они являются квазигруппой, т. е. одним только обнаруженным множеством представителей позиций, предполагающим их сходство, которое не нуждается в осознании ими.
Но такие «предполагаемые» общности фактически имеют исключительное значение. Применительно к структурным конфликтам мы должны сказать, что принадлежность к агрегату в форме квазигруппы постоянно предполагает ожидание защиты определенных интересов. [...] Латентные интересы принадлежат социальным позициям; они не обязательно являются осознаваемыми и признаваемыми представителями этих позиций: предприниматель может отклоняться от своих латентных интересов и быть заодно с рабочими; немцы в 1914 г. могли вопреки своим ролевым ожиданиям осознавать симпатию к Франции. [...]
Второй этап развития конфликта состоит тогда в непосредственной кристаллизации, т. е. осознании латентных интересов, организации квазигруппы в фактические группировки. Каждый социальный конфликт стремится к явному выражению вовне. Путь к манифестированию существующих латентных интересов не очень долог; квазигруппы являются достижением порога организации групп интересов. При этом, конечно, «организация» не означает одно и то же в случае «классового конфликта», «конфликта ролей» или
783


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
конфликта в области международных отношений. В первом случае речь идет об организации политической партии, союза, в последнем, напротив, более об экспликации, проявлении конфликтов. При «ролевом конфликте» можно говорить об организации участвующих элементов только в переносном смысле. Тем не менее конфликты всегда стремятся к кристаллизации и артикуляции.
Разумеется, кристаллизация происходит при наличии определенных условий. По меньшей мере в случаях классовых конфликтов, конфликтов по поводу пропорционального представительства и конфликтов, связанных с меньшинствами, ими являются «условия организации». Чтобы конфликты проявились, должны быть выполнены определенные технические (личные, идеологические, материальные), социальные (систематическое рекрутирование, коммуникация) и политические (свобода коалиций) условия. Если отсутствуют некоторые или все из этих условий, конфликты остаются латентными, пороговыми, не переставая существовать. При известных условиях — прежде всего, если отсутствуют политические условия организации, — сама организация становится непосредственным предметом конфликта, который вследствие этого обостряется. Условия кристаллизации отношений конкуренции, международных и ролевых конфликтов должны изучаться отдельно.
Третий этап заключается в самих сформировавшихся конфликтах. По меньшей мере в тенденции конфликты являются столкновением между сторонами или элементами, характеризующимися очевидной идентичностью: между нациями, политическими организациями и т. д. В случае, если такая идентичность еще отсутствует [...], конфликты в некоторой степени являются неполными. Это не означает, что такие противоречия не представляют интереса для теории конфликта; противоположность существует. Однако в целом каждый конфликт достигает своей окончательной формы лишь тогда, когда участвующие элементы с точки зрения организации являются идентичными.
[...] Социальные конфликты вырастают из структуры обществ, являющихся союзами господства и имеющих тенденцию к постоянно кристаллизуемым столкновениям между организованными сторонами. Но очевидно, что источники родственных конфликтов в различных обществах и в разное время отнюдь не одинаковы. Конфликты между правительством и оппозицией выглядели в Венгрии в 1956 г. иначе, чем в Великобритании; отношения между Германией и Францией в 1960 г.— иначе, чем в 1940-м; отношение немецкого обще¬
784


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
ства к национальным и религиозным меньшинствам было в 1960 г. другим, нежели в 1940-м. Таким образом, формы социальных конфликтов изменяются и теория социального конфликта должна дать ответ на вопрос, в каких аспектах можно обнаружить такие изменения формы и с чем они связаны. Это вопросы переменных и факторов вариабельности социальных конфликтов.
Что касается переменных социальных конфликтов или границ, в которых они могут изменяться, то две кажутся особенно важными: интенсивность и насильственность. Конфликты могут быть более или менее интенсивными и более или менее насильственными. Допускается, что обе переменные изменяются независимо друг от друга: не каждый насильственный конфликт обязательно является интенсивным, и наоборот.
Переменная насильственности относится к формам проявления социальных конфликтов. Под ней подразумеваются средства, которые выбирают борющиеся стороны, чтобы осуществить свои интересы. Отметим только некоторые пункты на шкале насильственности: война, гражданская война, вообще вооруженная борьба с угрозой для жизни участников, вероятно, обозначают один полюс; беседа, дискуссия и переговоры в соответствии с правилами вежливости и с открытой аргументацией — другой. Между ними находится большое количество более или менее насильственных форм столкновений между группами — забастовка, конкуренция, ожесточенно проходящие дебаты, драка, попытка взаимного обмана, угроза, ультиматум и т. д. и т. п. Международные отношения послевоенного времени предоставляют достаточно примеров для дифференциации насильственности конфликтов от «духа Женевы» через «холодную войну» по поводу Берлина до «горячей войны» в Корее.
[...] Переменная интенсивности относится к степени участия пострадавших в данных конфликтах. Интенсивность конфликта больше, если для участников многое связано с ним, если, таким образом, цена поражения выше. Чем больше значения придают участники столкновению, тем оно интенсивнее. Это можно пояснить примером: борьба за председательство в футбольном клубе может проходить бурно и действительно насильственно, но, как правило, она означает для участников не так много, как в случае конфликта между предпринимателями и профсоюзами (с результатом которого связан уровень заработной платы) или, конечно, между Востоком и Западом (с результатом которого связаны шансы на выживание). Очевидные изменения индустриаль¬
785


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
ных конфликтов в последнее десятилетие безусловно заключаются в снижении их интенсивности. [...] Таким образом, интенсивность означает вкладываемую участниками энергию и вместе с тем социальную важность определенных конфликтов.
В этом месте должен стать полностью ясным смысл взятого за основу широкого определения конфликта. Форма столкновения, которая в обыденном языке называется «конфликтом» (впрочем, как и так называемая классовая борьба), оказывается здесь только одной формой более широкого феномена конфликта, а именно формой крайней или значительной насильственности (и, возможно, также интенсивности). Теперь постановка вопроса теории изменяется на более продуктивную: при каких условиях социальные конфликты приобретают более или менее насильственную, более или менее интенсивную форму? Какие факторы могут влиять на интенсивность и насильственность конфликта? На чем, таким образом, основывается вариабельность социальных конфликтов применительно к выделенным здесь переменам? Наша цель — не определение строгих и основательных ответов на эти вопросы; мы обозначим лишь некоторые области значимых факторов, дальнейшее изучение которых представляет собой нерешенную задачу социологии конфликта.
Первый круг факторов вытекает из условий организации конфликтных групп или манифестирования конфликтов. Вопреки часто выраженному предположению полное манифестирование конфликтов всегда уже является шагом к их ослаблению. Многие столкновения приобретают свою высшую степень интенсивности и насильственности тогда, когда одна из участвующих сторон способна к организации, есть социальные и технические условия, но организация запрещена и, таким образом, отсутствуют политические условия. Историческими примерами этого являются конфликты как из области международных отношений (партизанские войны), так и конфликты внутри общества (индустриальные конфликты до легального признания профсоюзов). Всегда наиболее опасен не до конца доступный для понимания, только частично ставший явным конфликт, который выражается в революционных или квазиреволюционных взрывах. Если конфликты признаются как таковые, то часто с ними не гак много связано. Тогда становится возможным смягчение их форм.
Еще более важным, особенно применительно к интенсивности конфликтов, кажется круг факторов социальной
786


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
мобильности. В той степени, в которой возможна мобильность — и прежде всего между борющимися сторонами, — интенсивность конфликтов уменьшается, и наоборот. [...] Чем сильнее единичное привязано к своей общественной позиции, тем интенсивнее становятся вырастающие из этой позиции конфликты, тем неизбежнее участники привязаны к конфликтам. Исходя из этого можно представить тезис, что конфликты на основе возрастных и половых различий всегда интенсивнее, чем региональные. Вертикальная и горизонтальная мобильность, переход в другой слой и миграция всегда способствуют снижению интенсивности конфликта.
Одна из важнейших групп факторов, которые могут влиять на интенсивность конфликтов, заключается в степени того, что можно спорно обозначить как социальный плюрализм, а точнее, как напластование или разделение социальных структурных областей. В каждом обществе существует большое количество социальных конфликтов, например между конфессиями, между частями страны, между руководящими и управляемыми. Они могут быть отделены друг от друга так, что стороны каждого отдельного конфликта как таковые представлены только в нем, но они могут быть напластованы так, что эти фронты повторяются в различных конфликтах, когда конфессия А, часть страны Q и правящая группа перемешиваются в одну большую «сторону». В каждом обществе существует большое количество институциональных порядков — государство и экономика, право и армия, воспитание и церковь. Эти порядки могут быть относительно независимы, а политические, экономические, юридические, военные, педагогические и религиозные руководящие группы неидентичны; но, возможно, что одна и та же группа задает тон во всех областях. В степени, в которой в обществе возникают такие и подобные феномены напластования, возрастает интенсивность конфликтов; и, напротив, она снижается в той степени, в какой структура общества становится плюралистичной, т. е. обнаруживает разнообразные автономные области. При напластовании различных социальных областей каждый конфликт означает борьбу за все; осуществление экономических требований должно одновременно изменять политические отношения. Если области разделены, то с каждым отдельным конфликтом не так много связано, тогда снижается цена поражения (и при этом интенсивность).
Эти три области факторов, которые были здесь очень бегло обозначены, дополняет еще одна, касающаяся насильственное™ социальных конфликтов: их регулирование.
[...] Из грех точек зрения на социальные конфликты между отдельными людьми, группами и обществами только
787


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
одна является рациональной [...], только эта установка действительно гарантирует контроль насильственности социальных конфликтов внутри обществ и между ними. Тем не менее эта установка является намного более редкой, чем две остальные, недостаточность которых может доказать социологическая теория конфликта.
То, что противоречие может быть подавлено, несомненно, является очень старым предположением руководящих инстанций. Но хотя, само собой разумеется, подавление кон- фликта редко рекомендовалось как уместное в истории политической философии, многие до наших дней следовали этому рецепту. Однако подавление является не только аморальным, но и неэффективным способом обращения с социальными конфликтами. В той мере, в какой социальные конфликты пытаются подавить, возрастает их потенциальная злокачественность, вместе с этим стремятся к еще более насильственному подавлению, пока, наконец, ни одна сила на свете не будет более в состоянии подавить энергию конфликта: во всей истории человечества революции предоставляют горькие доказательства этого тезиса. Конечно, не каждая так называемая тоталитарная система фактически является системой подавления, и окончательное подавление редко встречается в истории. Большинство непарламентских форм государства очень осторожно сочетают подавление и регулирование конфликтов. Если этого не происходит, если каждое противоречие, каждый антагонизм действительно подавлялись, то взрыв предельно насильственных конфликтов является вопросом времени. Метод подавления социальных конфликтов не может предпочитаться в течение продолжительного срока, т. е. периода, превышающего несколько лет. Но это же относится и ко всем формам так называемой отмены конфликтов. В истории как в международной области, так и внутри обществ, в отношениях между группами и между ролями вновь и вновь предпринимались попытки раз и навсегда устранить имеющиеся противоположности и противоречия путем вмешательства в существующие структуры. Под «отменой» конфликтов здесь должна пониматься любая попытка в корне ликвидировать противоречия. Эта попытка всегда обманчива. Фактические предметы определенных конфликтов — корейский вопрос в конфликте Восток — Запад, чрезвычайное законодательство в партийном конфликте, конкретные требования заработной платы в столкновении между партнерами по тарифным переговорам — можно «устранить», т. е. регулировать так, чтобы они не возникли снова как предметы конфликта. Но такое регулирование
788


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
предмета не ликвидирует сам кроющийся за ним конфликт. Социальные конфликты, т. е. систематически вырастающие из социальной структуры противоречия, принципиально нельзя «разрешить» в смысле окончательного устранения. Тот, кто пытается навсегда разрешить конфликты, скорее поддается опасному соблазну путем применения силы произвести впечатление, что ему удалось такое «разрешение», которое по природе вещей не может быть успешным. «Единство народа» и «бесклассовое общество» — это только два из многих проявлений подавления конфликтов под видом их разрешения.
Прекращение конфликтов, которое в противоположность подавлению и «отмене» обещает успех, поскольку оно соответствует социальной реальности, я буду называть регулированием конфликтов. Регулирование социальных конфликтов является решающим средством уменьшения насильственное™ почти всех видов конфликтов. Конфликты не исчезают посредством их регулирования; они не обязательно становятся сразу менее интенсивными, но в такой мере, в которой их удается регулировать, они становятся контролируемыми, и их творческая сила ставится на службу постепенному развитию социальных структур.
Разумеется, успешное регулирование конфликтов предполагает ряд условий. Для этого нужно, чтобы конфликты вообще, а также данные отдельные противоречия признавались всеми участниками как неизбежные и, более того, как оправданные и целесообразные. Тому, кто не допускает конфликтов, рассматривает их как патологические отклонения от воображаемого нормального состояния, не удастся совладать с ними. Покорного признания неизбежности конфликтов также недостаточно. Скорее, необходимо осознать плодотворный, творческий принцип конфликтов. Это означает, что любое вмешательство в конфликты должно ограничиваться регулированием их проявлений и что нужно отказаться от бесполезных попыток устранения их причин. Причины конфликтов в отличие от их явных конкретных предметов устранить нельзя; поэтому при регулировании конфликтов речь всегда может идти только о том, чтобы выделять видимые формы их проявления и использовать их вариабельность. Это происходит вследствие того, что данные конфликты обязательно канализируются. Манифестирование конфликтов, например организация конфликтных групп, является условием для возможного регулирования. [...] При наличии всех этих предпосылок следующий шаг заключается в том, что участники соглашаются на известные «правила
789


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
игры», в соответствии с которыми они желают разрешить свои конфликты. Несомненно, это решающий шаг любого регулирования конфликтов; однако он должен рассматриваться в связи с остальными предпосылками. «Правила игры», типовые соглашения, конституции, уставы и т. п. могут быть эффективны только в случае, если они с самого начала не отдают предпочтение одному из участников в ущерб другому, ограничиваются формальными аспектами конфликта и предполагают обязательное канализирование всех противоположностей.
Форма «правил игры» является такой же многообразной, как сама действительность. Различаются требования к хорошей конституции государства, рациональному соглашению в результате тарифных переговоров, уместному уставу объединения или к действенному международному соглашению. [...] Все «правила игры» касаются способов, которыми контрагенты намереваются разрешать свои противоречия. К ним принадлежит ряд форм, которые могут применяться последовательно [...] 1. Переговоры, т. е. создание органа, в котором конфликтующие стороны регулярно встречаются с целью ведения переговоров по всем острым темам, связанным с конфликтом, и принятия решений установленными способами, соответствующими обстоятельствами (большинством, квалифицированным большинством, большинством с правом вето, единогласно). Однако редко бывает достаточно только этой возможности: переговоры могут остаться безрезультатными. В такой ситуации рекомендуется привлечение «третьей стороны», т. е. не участвующих в конфликте лиц или инстанций. 2. Наиболее мягкой формой участия третьей стороны является посредничество, т. е. соглашение сторон от случая к случаю выслушивать посредника и рассматривать его предложения. Несмотря на кажущуюся необязательность этого образа действий, посредничество (например, Генерального секретаря ООН, федерального канцлера и т. д.) часто оказывается в высшей степени эффективным инструментом регулирования. 3. Тем не менее часто необходимо сделать следующий шаг к арбитражу, т. е. к тому, что либо обращение к третьей стороне, либо в случае такого обращения исполнение ее решения является обязательным. Эта ситуация характеризует положение правовых институтов в некоторых (в частности, международных) конфликтах. 4. В случае если для участников обязательно как обращение к третьей стороне, так и принятие ее решения, обязательный арбитраж находится на границе между регулированием и подавлением конфликта. Этот ме¬
790


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
тод может иногда быть необходим (для сохранения формы государственного правления, возможно, также для обеспечения мира в международной области), но при его использовании регулирование конфликтов как контроль их форм остается сомнительным.
Нужно подчеркнуть еще раз, что конфликты не исчезают путем их регулирования. Там, где существует общество, существуют также конфликты. Однако формы регулирования воздействуют на насильственность конфликтов. Регулируемый конфликт является в известной степени смягченным: хотя он продолжается и может быть чрезвычайно интенсивным, он протекает в формах, совместимых с непрерывно изменяющейся социальной структурой. Возможно, конфликт является отцом всех вещей, т. е. движущей силой изменений, но конфликт не должен быть войной и не должен быть гражданской войной. Пожалуй, в рациональном обуздании социальных конфликтов заключается одна из центральных задач политики.
Печатается по: Дарендорф Р. Элементы теории социального конфликта// Социс. 1994. № 5. С. 142—147.
ДОРОГА К СВОБОДЕ: ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ И ЕЕ ПРОБЛЕМЫ В ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ
Дорогу к рабству прокладывали многие, а вот как прийти к свободе, на карте не обозначено. Впрочем, смысл терминов не очевиден. То, что для Фридриха фон Хайека — «дорога к рабству», для последователей Маркса — «эмансипация»; последние заклеймили бы — как капиталистическую эксплуатацию и рыночную экономику — и свободное демократическое правление, и ту же рыночную экономику. Впрочем, среди событий, случившихся в 1989 г., мы видим и «воссоединение» языка. Марксистская риторика сегодня не в ходу: социализм, или уж во всяком случае коммунизм, оказался формой рабства, а не свободы — в худшем своем варианте личной диктатурой, сталинизмом, в лучшем — жадной лапой коррумпированной номенклатуры, брежневизмом. Таким образом, дорога к свободе
791


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
ведет в сторону, противоположную административному централизму, это путь к более открытым формам государства и общества.
Именно на это «мы, простой народ», и возлагали надежды в 1989 г., называя происходящее демократизацией. Прямым следствием революции 1989 г. в тех странах Восточной и Центральной Европы, которых достигли ее все сметающие на своем пути ветры, было крушение центра: во- первых, потеряла свою политическую монополию партия; во-вторых, лишился нервного центра механизм экономического планирования. (Ни один из этих процессов не затронул Советский Союз; по этой причине, как и по ряду других, мы оставим его вне рассмотрения в данной статье.) Термины, которые я здесь употребляю, не случайны: существовавшие структуры были отброшены, они были сокращены. Это было прежде всего демонтажом, прежде всего разрушением. [...]
Слабость политического центра — одна из причин возобновления старых региональных, этнических и религиозных трений. (Это справедливо и для Советского Союза.) [...] Чем страна однороднее, тем выше ее шансы на успех в процессе демократизации. Странам со сложным этническим или каким-либо еще составом населения придется, вероятно, заниматься в ближайшее время не демократизацией, а проблемами территориальной целостности и поддержанием законности и порядка.
Крушение центра имеет серьезные последствия для развития экономики. В своей статье в «Wall Street Journal» от 7 декабря 1989 г. финансист-филантроп Джордж Сорос описал состояние общества в Советском Союзе таким образом: планирование еще живо, но уже обезглавлено. Инициативу прижимает тяжкая длань бюрократии, и при этом прежние обязанности по центральному руководству не выполняются вообще. Так что механизм встал. Урок безрадостный. Состоит он в том, что освобождение от тирании само по себе не означает освобождения энергий свободы. Во всяком случае нет гарантий, что процесс экономической и политической реформы пойдет конструктивно, а это сразу порождает колебания, противоречия между прошлым и надеждами на будущее; и как только эйфория исчезнет, нас охватит чувство лишенности и протеста.
И все это лишь самые первые шаги к свободе в тех странах, которые скинули ярмо реального социализма. Теперь сформулируем главные проблемы в этой сфере и наметим пути возможных решений.
[...] В 1989 г. слово «демократия» заиграло всеми своими прежними красками. [...] Вполне понятно, что рефор¬
792


ДЛРЕНДОРФ РАЛЬФ
маторы бросили все силы на организацию и проведение первых свободных выборов. Но что станется, когда истает тех дней волшебство?
Во-первых, вещь тривиальная, но важная: по известному изречению Черчилля, демократия — система скверная, хотя все остальные системы еще хуже. Демократия суетна. Выборы порождают столько же проблем, сколько решают; иногда — больше. И очень часто реформаторы обнаруживают, что не пользуются той поддержкой, которую, как им представляется, заслужили, имея архиблагие намерения. «Народ» не прочь скинуть не только тех, кто запятнал себя в прошлом, но и тех, кто сегодня защищает идеи «третьего», или «среднего», пути. [...] Кое-кто даже может подумать [...], а не укоротить ли на время поводок, раз уже выборы прошли свободно? Может, так будет лучше?
Думаю, что нет, не лучше. Демократия — вещь неудержимая. Правда, есть в ней один практический недостаток. Странам, вставшим на путь свободы, кажется, что демократия (т. е. партии, выборы и парламенты) укажет им, куда идти дальше. Даже сторонники активных действий полагают, что для этого надо просто послушать, что говорят, причем послушать всех желающих. [...] Но [...] демократия — не просто многообразие взглядов, не просто форум, где всякое мнение имеет хождение; демократия — это система правления. Ее цель — обеспечить тем, кто правит, поддержку народа, по крайней мере на старте; и демократия должна давать возможность править. Парламент, будучи трибуной свободного выражения мнений, есть все же прежде всего институт политической власти, который должен ведь как-то реагировать на предложения правительства или уж выдвигать собственные инициативы.
Один ведущий венгерский политик ответил на вопрос об экономической политике своей партии так: «Решать не нам, а народу». При таком подходе демократия падет сразу. Партии должны вести за собой и доказывать избирателям правоту своих платформ. Если они завоевывают большинство голосов, то обязаны проводить в жизнь обещанное до тех пор, пока их не решат заменить другими партиями. [...] Вопреки буквальному значению слова действующая демократия не «правление народа»; такого на свете просто не бывает. Демократия — это правительство, избираемое народом, а если необходимо — то народом и смещаемое; кроме того, демократия — это правительство со своим собственным курсом. [...]
Есть несколько способов дать правительству власть, не подвергая демократию опасности. Это немецкий и британский
793


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
методы, с одной стороны, и французский и американский — с другой. Оба они жизнеспособны; в одном случае глава правительства имеет определенные конституционные прерогативы — Richtlinienkompetenz, или право роспуска парламента, но и избирается он при этом парламентом; в другом — президент избирается на свой пост независимо от парламента и обретает поэтому реальную власть. Есть и другие методы. [...]
В послевоенной Германии переходный период был благополучно пережит во многом благодаря двойному лидерству — Конрада Аденауэра и Людвига Эрхарда, а Испания после Франко вряд ли добилась бы такого успеха, не сложись там союз короля Хуана Карлоса и Адольфо Суареса (а после него Фелипе Гонзалеса). В переходные периоды взгляды и характер лидеров могут играть величайшую роль и конституционные порядки не должны служить им помехой.
[...] Тимоти Гартон Эш заметил в одном из своих блестящих репортажей о восточноевропейских событиях, что главный спор развернулся между хайекианами и фридмени- тами. Это забавно, но не смешно. Различия в самом деле серьезные: Хайек — это ведь об экономических системах, Фридмен — об экономических политиках. Оба, возможно, в чем-то не правы, но все же, видимо, легче изменить политический курс, чем систему. [...] Нет никакого смысла в переходе от социализма к капитализму. Дорога к свободе есть переход от закрытого общества к обществу открытому. А открытое общество — не система, а только механизм для изучения альтернатив. Экономические структуры и политики в нем не предопределены, здесь разрешается делать пробы и исправлять ошибки. Поэтому предостерегаю вас: не стремитесь менять системы!
Конечно, это не означает, что любая система сгодится. Система центрального планирования и тотального контроля несовместима с открытым обществом. Кроме того, насколько это видно со стороны и о чем свидетельствуют страдания тех, кто ее пережил, она просто неэффективна. Элементы рынка, индивидуальной инициативы, прогрессивное стимулирование частной собственности — непременные условия существования современной экономики. [...]
Во всех случаях, однако, — и здесь уже Восточная Г ер- мания не исключение — экономический переход означает, что «долину скорби» не миновать. [...] Дела поначалу ухудшатся, в некоторых отношениях станут совсем никуда — и только потом уже наладятся.
Именно здесь потребуется помощь Запада. [...]
794


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
Каждая страна должна определить какие-то конкретные стратегические изменения и именно на них сконцентрировать усилия. [...] По моему глубокому убеждению, требуется именно стратегическая реформа, а не смена системы и не косметические перестройки.
[...] В революции 1989 г. обнаружилась также ложность всех наших основополагающих представлений об отношении политики и экономики. Веселое дело, но и для марксистов, и для капиталистов одинаково экономика первична. [...] В лекции о «переходе» (в Готенбурге 31 августа 1989 г.) я доказывал, что фактически все страны, добившиеся успешных преобразований, нуждаются не в одном, а в двух лидерах: одном лидере политическом, одном — экономическом. «Экономическим реформаторам нужна защита политического лидера, а политические реформаторы смогут защитить свои открытые фланги, только если будут иметь на своей стороне сильного экономического лидера». Например, это были Аденауэр и Эрхард. [...]
Новые политические институты можно организовать в течение нескольких месяцев; а вот экономическая реформа занимает годы и годы. Различие в масштабах времени существенно важно. Новым политическим институтам требуется легитимность; их должны принять, и они затем должны закрепиться в устойчивой политической культуре. Первая проверка будет для них весьма нелегкой. Произойдет это именно в «долине скорби». Демократия начнется с правительственной политики, ухудшающей повседневную жизнь людей. [...]
Даже для зрелых демократий такое испытание было бы не из легких. [...] Политическая демократия — нечто большее, чем квазиэкономический процесс завоевания все большей и большей поддержки со стороны избирателей. Разве не могут существовать такие лидеры и такие цели, ради которых с временной нищетой можно примириться?
Вопрос этот трудный, но во всяком случае ясно, что несоизмеримость масштабов экономической и политической реформ — одна из причин неустойчивости демократических институтов в переходный период. Только вторые, а возможно, и третьи выборы покажут, прижились новые порядки или нет.
[...] С этой точки зрения дорога к свободе — своего рода борьба со временем. Год или даже меньше займет введение демократических процедур; года четыре понадобится, чтобы первые плоды дала экономическая реформа; и только лет эдак через десять мы наконец сможем сказать, стали ли видимые изменения реальностью. [...]
795


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
Есть две очевидные опасности. Первая — новоиспеченные демократические страны начнут свой путь с актов мести тем, кто ответствен за тиранию, и вторая — судебная власть окажется добычей политических сил. В Латинской Америке несколько правительств, пришедших к власти путем выборов, совершили обе эти ошибки; фактически неспособность установить власть закона является величайшей слабостью большинства демократий на латиноамериканском континенте. [...] Чтобы демократия была действенной, нужен плюрализм гражданского общества. [...]
Фактически гражданское общество — общий знаменатель демократии и эффективной рыночной экономики. [...]
В идеале гражданских обществ никто не строит, они развиваются самостоятельно. [...] У возникающих же сегодня демократий нет ни времени, ни средств, чтобы ждать, пока все это случится само собой. Необходима какая-то намеренность, необходимо строить независимые организации и институты как промежуточное звено между правительством и индивидом. В этом процессе велика была бы роль ряда фондов. [...] Непременной составляющей гражданского общества являются и независимые интеллектуалы. Свободная страна нуждается в критиках, не повязанных структурами власти. В переходный период, наверное, у власти и должны встать интеллектуалы, но мы поверим в прочность институтов гражданского общества только тогда, когда эти люди вернутся к письменным столам. [...] Конечно, гражданское общество всегда останется чем- то незавершенным; и это правильно, ибо его суть в открытости, в свободе. Но так или иначе началу быть: центральный тезис моей статьи в том, что самым существенным и стратегически важным для новых демократий является создание предпосылок гражданского общества.
Печатается по: Дарендорф Р. Дорога к свободе: демократизация и ее проблемы в Восточной Европе // Вопросы философии. 1990. № 9. С. 69 — 75.
ФРАГМЕНТЫ НОВОГО ЛИБЕРАЛИЗМА
У либералов всегда были сложные отношения с категорией государства всеобщего благоденствия. Поскольку гражданские права были традиционно центральной темой в их
796


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
программных установках, многие либералы сосредоточивали свое внимание на юридических и политических аспектах этих прав: прежде всего равенство перед законом, всеобщее избирательное право и политические свободы. Вначале, по их мнению, должно быть создано формальное равенство, а затем граждане будут действовать по собственному усмотрению. Подобно тому как рынок устанавливал обязательные для всех участников правила игры, в политическом сообществе граждане получают лишь определенные возможности для участия в его жизнедеятельности. [...]
Я предпочитаю понятие «социальное государство»: оно обеспечивает всех членов общества всей полнотой гражданских прав. [...]
Никто не вправе сосредоточивать в своих руках такие инструменты власти (экономические или политические), которые позволили бы ему ущемлять гражданские права ближнего. Каждый должен обладать возможностью обрести по крайней мере минимально достойные условия жизни. Иными словами, существует верхняя и нижняя граница цивилизованного существования. Этими границами очерчивается пространство гарантированных прав для всех. [...]
В разных странах структура социального государства варьируется. В некоторых из них, например в Великобритании, краеугольным камнем в фундаменте государственного здания стало здравоохранение, в других — система образования и забота о престарелых. Одни полагаются на государство как на гаранта прав, другие предпочитают систему частного страхования. Границы между бюджетными ассигнованиями и частными взносами в социальном обеспечении в различных странах определялись по-разному. [...]
Демографические изменения приводят к существенным сдвигам как в тех слоях населения, которые оплачивают социальное государство, так и в тех, кто ожидает от него помощи. Суть подобной тенденции, по-видимому, могла бы быть определена как падение значения, да и самого объема оплачиваемого труда. А это порождает структурные проблемы социального государства, которое зиждется на труде, понимаемом как профессиональная деятельность. Такие структурные сдвиги возводят барьеры, которые становится все труднее преодолевать: где взять средства на то, чтобы выполнять обещания, данные социальным государством. [...] Все большее число правительств убеждается, что поле их маневра очень ограничено до тех пор, пока они не установят жесткий контроль над государственными расходами, но и в этом случае пространство расширится лишь ненамного.
797


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
Даже если беззаботно считать приемлемым дефицит государственного бюджета, то и тогда вряд ли приходится сомневаться, что существуют как внутренние, так и внешние причины для ограничения расходов социального государства. [...]
Социальное государство нуждается в формировании бюрократического аппарата, а он-то и не способен разглядеть индивидуальные запросы, для удовлетворения которых был создан. [...]
Устрашающее явление современной жизни — бюрократизация — в немалой степени порождена самим социальным государством; значит, такое государство не способно выполнить наиболее важные задачи, которые оно само поставило.
К этому следует добавить, что завтра, может статься, не будут уже иметь значение проблемы, ради решения которых было создано традиционное социальное государство. В основе традиционного социального государства лежит категория общества, в котором главным является труд. Это государство финансирует только занятая в производстве часть населения; оно к тому же всецело привязано к людям, для которых профессиональная деятельность является целью жизни: образование — подготовка для профессионального труда; здоровье — лишь показатель способности трудиться, уход на пенсию — заслуженная награда за тяжелую трудовую жизнь; пособие по безработице — лишь временная помощь людям, попавшим в сложную ситуацию, может быть, в связи с болезнью или несчастным случаем. Но что, если истинная проблема состоит в том, что значительное число людей не считаются официально признанными членами общества? Если общество, основанное на труде, только часть действительности, а 5 или 10% его состава постоянно находятся вне этой действительности? Если в обществе, основанном на труде, уже не хватает категорий, дабы определить, чего люди хотят и к чему склонны? [...]
Все-таки нижеследующие принципиальные предложения можно было бы рассматривать как первые ответы на вопросы социального государства:
1. Ни замысел традиционного социального государства (реальные гражданские права для всех), ни его метод (перераспределение доходов) отнюдь не были ошибочными. Надо учесть на будущее, что инструменты перераспределения следует приспособить к налогообложению таким образом, чтобы правительство помогало тем, для кого без такой помощи гражданские права оказались бы пустыми обещаниями. Иными словами, речь отнюдь не идет о демонтаже социального государства.
798


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
2. Конечно, настоятельно необходимо и желательно упростить функции социального государства. Его цель ясна: гарантировать всем гражданам минимальный уровень цивилизованного существования, но при этом отнюдь не пытаться в каждом случае проявлять особую (и всегда недостаточную) заботу. Для достижения основных целей требуются механизмы и способы финансирования, причем, безусловно, предпочтительными выглядят такие полуавтоматические механизмы, как выплата налоговых компенсаций и поддержание минимально гарантированного уровня доходов.
3. Следует четко определить соотношение между объемом государственных обязательств и размерами индивидуальных налоговых платежей, что необходимо для решения проблемы финансирования принятых государством социальных программ. [...]
4. Возникает вопрос: а где предел применению этого принципа? Очевидно, в первую очередь надо помогать наиболее нуждающимся и тем, кто не может выбраться из нищеты без посторонней помощи. Отсюда следуют неоднозначные выводы, и прежде всего в отношении медицинского обслуживания. [...] Однако [...] трудно представить себе, как можно сколько-нибудь серьезно исправить недостатки социального государства без значительного расширения сферы частных услуг в том же, допустим, здравоохранении, сделав так, чтобы граждане в разумной мере участвовали в издержках медицинской службы.
5. К тем, кто в новой социальной ситуации испытывает наибольшую нужду, относится молодежь. [...]
6. Рука об руку с этими мерами должно идти установление новых отношений между государственными и частными, а также — что еще важнее — между бюрократическими и децентрализованными ведомствами социальных служб. Уже сегодня во многих местах государственные бюрократические учреждения заменяются сетью гражданских муниципальных и частных групп. [...]
7. Получит ли поддержку сеть малых групп социальной помощи, зависит отчасти от политического выбора, отчасти от денежных средств. [...]
8. Все эти предложения имеют предпосылкой один основополагающий принцип. Я имею в виду роль труда, прежде всего в форме профессиональной деятельности. Сегодня уже нет большого смысла ставить выбор образования в зависимость от сиюсекундного спроса на профессии или уход на пенсию — от продолжительности и тягот трудовой жизни. Точно так же само социальное государство завтрашнего
799


ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ
дня не следует рассматривать как простое продолжение общества, основанного на труде. На деле из этого следует: никакая налоговая система, основной опорой которой является обложение доходов, не годится для будущего. [...] Если мы перестанем смотреть на труд как на центр и опору человеческого существования, то меняется и оценка того, что экономисты именуют «добровольной безработицей» и «неофициальной экономикой». [...]
В какой мере вышеизложенные принципы являются либеральными? Скорее всего это попытка дать импровизированные ответы на новую ситуацию, без догматизма и идеологизации действительности. Далее, моя идея состоит в том, что активность требуется от каждого. Не исключая необходимости государственного вмешательства, в том числе и в форме перераспределения доходов, я полагал дать здесь беглый набросок предложений: меньше государства, больше децентрализации. Это попытка нащупать подходы к такому миру, в котором рост доходов не сопровождается нелепыми диспропорциями. В основе подобного подхода лежит убеждение, что никакие крушения устоев в конце XX в. не могут заслонить идеал свободы.
Печатается по: Дарендорф Р. От социального государства к цивилизованному сообществу//Полис. 1993. № 5. С. 31—35.
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Darendorf R. Soziale Klassen und Rassenkonflikt in der industriellen Gesellschaft. Stuttgart, 1957; Idem. Gesellschaft und Freiheit. München, 1961; Idem. Gesellschaft und Demokratie in Deutshland. München, 1965; Idem. Über den Ursprung der Ungleichheit unter den Menschen. Tübingen, 1966; Idem. Konflikt und Freiheit. München, 1972; Idem. Fragmente eines neuen Liberalismus. Stuttgart, 1987.


Булл Хэдли
(1931 — 1985) — классик современной британской школы международных отношений. Закончил университет в Сиднее, там же защитил докторскую диссертацию. В середине 60-х годов переехал в Великобританию, заняв должность профессора международной политики в Оксфордском университете, где проработал до своей безвременной кончины. Наиболее известное произведение Хэдли Булла — монография «Анархическое общество: исследование проблемы порядка в мировой политике». Она вышла в свет в 1977 г., но тогда привлекла внимание лишь немногих специалистов в области теории международных отношений. Особенно прохладно она была принята в США: идеи автора не соответствовали подходам, преобладавшим тогда в американской политологии. Сегодня эта книга стала признанным учебным пособием в университетах и колледжах многих стран, в том числе Соединенных Штатов, где в 1995 г. вышло ее второе издание с предисловием крупнейшего американского международника Стенли Хоффмана. В своей книге Хэдли Булл разрабатывал идею международного общества, пытаясь через нее преодолеть силовую односторонность «политического реализма» (олицетворяемого им с гоббсианской тенденцией) и нормативную односторонность «правового идеализма» (отождествляемого с кантианской тенденцией). Соглашаясь, что отношения десятков суверенитетов объективно имеют анархический характер, он утверждал, что мировой порядок возможен, если международные отношения будут строиться не по принципу мирового сообщества (с конфликтующими интересами суверенов), а по модели международного общества, в котором, как в любом национальном обществе, конструктивное взаимодействие преобладает над деструктивным противоборством. (Текст подобран и переведен с английского Ю. П. Давыдовым.)
26 Заказ № 3534
801


БУЛЛ ХЭДЛИ
АНАРХИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО: ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОБЛЕМЫ ПОРЯДКА В МИРОВОЙ ПОЛИТИКЕ
[...] На протяжении истории современной системы государств сформировались три конкурирующих между собой направления мысли: гоббсианская, или реалистская, традиция, которая рассматривает международную политику как состояние войны; кантианская, или универсалистская, традиция, которая рассматривает функционирование потенциального сообщества человечества в международной политике; гроцианская, или интернационалистская, традиция, которая рассматривает международную политику в контексте международного общества. Я излагаю то, что является основным в гроцианской, или интернационалистской, идее международного общества и что отличает ее от гоббсианской традиции, с одной стороны, и от кантианской традиции — с другой. Каждое из этих трех направлений мысли включает в себя описание природы международной политики и ряд постулатов, касающихся поведения субъектов международной системы.
Г оббсианская традиция описывает международные отношения как состояние войны всех против всех, как арену борьбы, на которой каждое государство противостоит всем другим. Согласно гоббсианским воззрениям, международные отношения представляют собой ярко выраженный конфликт между государствами и напоминают собой игру с нулевой суммой; интересы каждого государства исключают интересы любого другого государства. Конкретная международная деятельность, наиболее типичная для нее в целом или наилучшим образом дающая ключ к ее пониманию,— это сама война. Таким образом, мир, по гоббсианским взглядам,— это период восстановления сил после последней войны и подготовки к следующей.
Гоббсианский постулат международного поведения — государство свободно в достижении своих целей в отношении других государств и не связано какими-либо моральными или правовыми ограничениями! В соответствии с этими взглядами понятия «мораль» и «закон» применимы только
802


БУЛЛ ХЭДЛИ
в контексте общества, а международная жизнь — вне границ какого-либо общества. Если какие-то моральные или правовые цели следует проводить в международной политике, это могут быть только моральные или правовые цели самого государства. Утверждается (как это делал Макиавелли), что государство проводит свою внешнюю политику в своего рода моральном и правовом вакууме или (как считали Гегель и его последователи) что моральность поведения государства во внешней политике состоит в его собственном самоутверждении. Для сторонников гоббси- анской традиции существуют единственные правила или принципы, о которых можно говорить, что они ограничивают поведение государств в отношениях друг с другом,— это правила выгоды или целесообразности. Таким образом, соглашения можно выполнять, если это целесообразно, но можно и нарушать, если их соблюдение нецелесообразно.
Кантианская, или универсалистская, традиция являет собой другую крайность — она считает, что сущностная природа международной политики состоит не в конфликте между государствами, а в транснациональных социальных связях, которые соединяют индивидуумов или граждан государств. Согласно кантианским воззрениям, главным объектом международных отношений только с виду являются отношения между государствами, а в действительности это отношения между всеми людьми в сообществе человечества, даже если такое положение вещей существует в потенции, а не фактически; когда это станет реальностью, система государств будет выброшена за ненадобностью.
В соответствии с универсалистскими взглядами в рамках сообщества, объединяющего все человечество, интересы всех людей одинаковы; международная политика, рассматриваемая под этим углом зрения, — это не «разделяющая» игра с нулевой суммой, как утверждают сторонники гоббси- анского подхода, а игра с ненулевой суммой. Столкновение интересов происходит между правящими элитами государств, но это имеет место только на поверхностном, или преходящем, уровне существующей системы государств; будучи правильно понятыми, интересы всех людей одинаковы. По мнению кантианцев, конкретный вид международной деятельности, который представляет собой ее наиболее типичный образец, — это горизонтальный конфликт самой идеологии, который распространяется через границы государств и разделяет человеческое общество на два лагеря — доверенных имманентного сообщества человечества и тех, кто стоит
26*
803


БУЛЛ ХЭДЛИ
на их пути, на истинно верующих и еретиков, на освободителей и угнетенных.
Кантианский, или универсалистский, взгляд на мораль в международной политике противоположен гоббсианской концепции: в области международных отношений существуют моральные императивы, ограничивающие действия государств, но эти императивы предписывают не сосуществование или сотрудничество между государствами, а, наоборот, ниспровержение системы государств и ее замену космополитическим обществом. Сообщество человечества, согласно кантианским воззрениям, является не только главной реальностью в международной политике в том смысле, что существуют силы, способные сделать это явью, но и целью или объектом высших моральных устремлений. Правила, которые поддерживают сосуществование и социальное общение между государствами, следует игнорировать, если того требуют императивы высшей морали. Верность в отношениях с еретиками не имеет иного смысла, кроме как с точки зрения тактической выгоды; между избранными и проклятыми, освободителями и угнетенными не может возникать вопроса о взаимном признании прав на суверенитет или независимость.
То, что было названо гроцианской, или интернационалистской, традицией, находится между реалистским и универсалистским подходами. Гроцианская традиция описывает международную политику с точки зрения сообщества государств или международного общества. В противовес гоббсианской традиции сторонники гроцианского подхода утверждают, что государства вовлечены не просто в схватку, подобно гладиаторам на арене, они ограничены в своем противоборстве друг с другом общими правилами и институтами. Но в отличие от кантианской, или универсалистской, точки зрения гроцианцы согласны с гоббсианской посылкой, что суверены, или государства, — главные субъекты международной политики; непосредственными членами международного общества являются государства, а не человеческие индивидуумы. Международная политика в гроцианском понимании не выражает собой ни абсолютный конфликт интересов между государствами, ни полную идентичность интереса; она напоминает собой игру, которая частично разделительна, а частично созидательна.
Конкретная международная деятельность, которая, по гроцианским воззрениям, характеризует ее в целом, — это не война между государствами, не горизонтальный конфликт, распространяющийся через границы государств, а торговля,
804


БУЛЛ ХЭДЛИ
или более обобщенно — экономическое и социальное взаимодействие одного государства с другим.
Вывод гроцианцев в отношении международного поведения состоит в том, что все государства в своих сношениях друг с другом связаны правилами и институтами общества, которое они образуют. Вопреки гоббсианским взглядам государства, по мнению сторонников гроцианского подхода, связаны не только правилами благоразумия и целесообразности, но и императивами морали и закона. Но в отличие от взглядов универсалистов эти императивы веляг не ниспровергать систему государств и не заменять ее всеобщим сообществом человечества, а признать требования сосуществования и сотрудничества в обществе государств.
Каждое из этих течений мысли включает в себя огромное разнообразие доктрин международной политики, между которыми существует весьма слабая связь. В различные периоды истории каждое из этих течений получало разное языковое выражение и появлялось в связи с различными проблемами и озабоченностями. Здесь не место более глубоко изучать взаимосвязи и различия между каждым из этих течений. Достаточно принять во внимание ют факт, что гроцианская идея международного общества всегда присутствовала в размышлениях о системе государств, а также, не вдаваясь в детали, отметить метаморфозы, которые она претерпела за последние три-четыре века.
В XX в., как и в XVI и XVII столетиях, идея международного общества вынуждена была защищаться. С одной стороны, гоббсианское, или реалистское, толкование мировой политики нашло подтверждение в двух мировых войнах и в расширении международного общества за пределы его первоначально европейских границ. С другой — кантианское, или универсалистское, толкование было подкреплено стремлением выйти за пределы системы государст в, чтобы избежать конфликта и беспорядка, которые сопутствовали ей в этом столетии, а также революциями в России и Китае, вдохнувшими новую жизнь в доктрины i лобальной транснациональной общности — ив коммунистическую, и в антикоммунистическую. Можно сказать, что идеи международного общества в XX в. были ближе к тем идеям, которые циркулировали в первые столетия существования системы государств, чем к тем, которые господствовали в XVIII и XIX вв. [...]
Перевод сделан по: Bull Н. The Anarchial Society: A Studv of Order in World Politics. N. Y.. 1995. P. 23 — 27.
805


БУЛЛ ХЭДЛИ
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Bull Н. The Anarchial Society: A Study of Order in World Politics. 2nd Edition with a new Forewood by Stanley Hoffman. Macmillan, 1995; Idem. The Control of the Arms Race. N. Y., 1961; Bull H. and Watson A. eds. The Expansion of International Society. Oxford, 1984.


Пуланзас Никое
(1936— 1979) — известный философ, социолог, общественный деятель Франции и Греции. Родился в Афинах в семье профессора. Со студенческих лет увлекался философскими проблемами социализма, марксизмом. Участвовал в молодежном социалистическом движении, подвергался репрессиям. В 1960 г. уехал в Мюнхен, затем в Париж, где в 1964 г. защитил докторскую диссертацию «Природа вещей и закон», представлявшую собой интересную попытку синтеза экзистенциализма, феноменологии и марксизма. Преподавал философию права и социологию в университетах Пантеон-Сорбонна и Па- риж-Ш, в Высшей школе общественных наук. В 1968 г. опубликовал книгу «Политическая власть и социальные классы капиталистического государства», принесшую ему широкую известность и переведенную на многие языки мира. Получил признание как теоретик, критиковавший и тоталитарное государство Востока, и «авторитарный этатизм» западных стран. Разрабатывая проблематику классов и классовой борьбы, постепенно отходил от ортодоксального марксизма и эволюционировал к левому еврокоммунизму. Был близок с «властителями дум» послевоенной Франции — Ж.-П. Сартром и С. де Бовуар. Активно способствуя развитию структуралистского подхода к политическому анализу, стремился к созданию собственной оригинальной версии марксизма. Был членом антисталинистского крыла Коммунистической партии Греции, принимал участие в борьбе против греческой военной хунты (1967 —1974). Вся жизнь и творчество Пуланзаса были посвящены обновлению теоретических основ левого движения, поиску демократического пути к «другому» социализму. Политическим завещанием философа стали слова: «Или социализм будет демократическим, или его не будет совсем». (Текст подобран и переведен с французского Е. Г. Морозовой.)
807


ПУЛАНЗАС НИКОС
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ И СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА
[...] Мы располагаем достаточным числом данных для того, чтобы попытаться воссоздать понятие «политическое» у Маркса, Энгельса и Ленина и его связь с проблематикой государства. Необходимо, однако, сделать два предварительных замечания.
1. В этой главе мы попытаемся поставить проблемы общей марксистской теории государства и политической борьбы классов. Эта глава, касающаяся главным образом общей проблемы государства, структурно предшествует главе об общественных классах и классовой борьбе. И не случайно: дело, конечно, не в том, что, повинуясь логике, можно приниматься за изучение государства, абстрагируясь от вопросов классовой борьбы, или что подобный порядок изложения согласуется с теми взглядами, согласно которым государство возникло еще до деления общества на классы; дело в том, что общественные классы представляют собой — позже увидим, в каком именно смысле,— результат функционирования некоторых структурных уровней, в число которых входит и государство.
2. Будет проведено различие между государственной политико-правовой надстройкой, что можно обозначить как сферу политического, и политической практикой классов — политической классовой борьбой, что можно определить как политику. Нужно иметь в виду, что это различие будет прояснено в следующей главе, посвященной общественным классам, в которой мы сможем обосновать различие и связь между структурами, с одной стороны, и классовой практикой, даже ареной классовой борьбы — с другой.
Проблема политического и политики у Маркса, Энгельса и Ленина связана с проблемой истории. Марксистская позиция но этому вопросу определяется двумя фундаментальными положениями Маркса и Энгельса из «Коммунистического манифеста»: а) «Всякая классовая борьба есть борьба политическая» и б) «Классовая борьба есть движущая сила истории». Совершенно очевидно, что при первом прочтении можно историцистски истолковать связь между эти¬
808


ПУЛАНЗАС НИКОС
ми двумя полномочиями. Такое прочтение предполагает в конечном счете гегелевский тип «всеобщности» и «истории»: во-первых, речь идет о простом и круговом типах всеобщности, состоящей из равнозначных элементов и радикальным образом отличающейся от сложной структуры с доминантой, характерной для марксистского типа всеобщности. Во-вторых, речь идет о линейном типе историцизма, эволюция которого отныне и впредь составляет основу самого этого понятия, а исторический процесс отождествляется с результатом саморазвития Идеи. В этой «всеобщности» специфика интересующих нас различных элементов сведена к тому принципу простого единства, коим является Понятие, объективацию которого они и составляют; история сводится к простому становлению, принципом развития которого является «диалектический» переход от сущности к существованию понятия.
Можно и в самом деле историцистски интерпретировать процитированные марксистские положения. Но каков будет результат? Будут ли тогда включены в сферу политического не особый структурный уровень и специфическая практика, но в целом «динамически-диахронический» аспект любого элемента, принадлежащего к любому уровню структур или практики общественной формации? Поскольку марксизм является для историцизма наукой, сформировавшей проблему становления в целом, а политика — движущей силой истории, то марксизм в конечном счете может быть представлен как наука о политике, более того, «наука о революции», отождествляемая с этим простым однолинейным становлением. Из этого следует: а) отождествление политики и истории; б) то, что можно обозначить как сверхполитизацию различных уровней структур и социальной практики, специфика, относительная самостоятельность и эффективность которых были бы сведены к их динамически-исторически-политическому аспекту. В этом случае политическое предстало бы центром или простым общим знаменателем и для их единства всеобщности, и для их развития: особо впечатляющим примером такого результата является пресловутая сверхполитизированность теоретического уровня, приведшая к схеме «буржуазная наука — пролетарская наука»; в) отказ от всякой специфики политического, его дробление на неразличимые элементы, что нарушило бы равновесное соотношение сил в формации. Эти следствия оборачиваются тем, что становится излишним теоретическое изучение структур политического и политической практики, а это приводит
809


ПУЛАНЗАС НИКОС
к идеологическому инварианту волюнтаризма-экономизма, различным формам ревизионизма, реформизма, стихийности и т. д.
Короче, историческая трактовка марксизма отводит политическому точно такую же роль, какую Гегель отводит Понятию. Я не буду здесь рассматривать те конкретные формы, которые приобретает данная проблематика. Приведу лишь две цитаты, дабы обозначить проблему.
Одна из цитат принадлежит Грамши, чей всегда ценный политический анализ часто затемнен историцизмом Кроче1 и Лабриолы2. Эта цитата иллюстрирует отмеченные выше моменты: «Вопрос, который прежде всего нужно поставить и разрешить в исследовании о Макиавелли,— это вопрос о политике как самостоятельной науке, т. е. о месте, которое политическая наука занимает или должна занимать в систематизированном (цельном и последовательном) мировоззрении, в философии практики.
В этом смысле действительный успех, достигнутый Кроче в работах о Макиавелли и о политической науке, заключается главным образом... в развенчании ряда фальшивых, надуманных или неверно поставленных проблем. Кроче исходит из своего принципа различия отдельных стадий в развитии духа и из признания стадии практики, стадии практического духа, который является самостоятельным и независимым, несмотря на то что он связан циклически с действительностью во всей ее совокупности через диалектику различий. В философии практики принцип различия будет применен, конечно, не к ступеням Абсолютного духа, а к ступеням надстройки, и поэтому речь будет идти об установлении диалектической позиции для политической деятельности (и соответствующей ей науки) как определенной ступени надстройки: можно будет сказать в порядке предварительного замечения на подступах к разрешению вопроса, что именно политическая деятельность является первой ступенью [...] той ступенью, на которой надстройка находится еще в непосредственной фазе чистого, свободного утверждения — первоначального и неотчетливого.
В каком смысле можно отождествлять политику и историю и, следовательно, бытие и политику? Каким образом в силу этого всю систему надстроек можно рассматривать как систему различий политики и, следовательно, как можно оправдать введение концепции различия в философию практики? Можно ли говорить о диалектике различий и как может быть понята концепция круга между ступенями надстройки? С этим вопросом надо связать концепцию «ис¬
810


ПУЛАНЗАС НИКОС
торического блока», т. е. концепцию единства между природой и духом (экономический базис и надстройка), единства противоречий и различий (...)*.
Мы видим, как в этих словах Грамши уже проглядывают упомянутые влияния историцизма, ведущие, как и в случае с теоретическим левачеством 20-х годов, представленным Лукачем, Коршем и др., к волюнтаристской сверхполитизации: последняя составляет пару экономизму в рамках одной и той же проблематики.
Вторую цитату я заимствую у Т. Парсонса, мэтра «функционалистского» направления в современной социологии — направления, о котором мы еще поговорим подробно, ибо, отмеченное исгорицизмом М. Вебера, оно доминирует в анализе, осуществляемом современной политической наукой: поразительный факт — именно в силу общности своих теоретических принципов с марксистским историцизмом это направление приводит к аналогичным результатам в том, что касается политического и политики: «(...) невозможно приступать к изучению политики, опираясь на зарезервированную за ней теоретическую концепцию, по той простой причине, что политика является центром интеграции всех подлежащих анализу элементов социальной системы и не может рассматриваться в качестве одной из ее составляющих»**.
Далее мы увидим, что в эпистемологическом плане функционализм действительно является прямым продолжением общей историцистской концепции: четко прослеживается следующая за этим редукция политического, которое становится простым принципом социальной общности, принципом ее развития в синхронически-диахронической перспективе, характерной для функционализма.
Антиисторицистская трактовка исконно марксистской проблематики предполагает рассмотрение политического в структуре общественной формации в качестве, с одной стороны, ее специфического уровня, с другой — уровня узлового, где отражаются и сосредоточиваются противоречия формации; это необходимо для того, чтобы точнее понять антиисторицистский характер положения о том, что именно политическая классовая борьба является движущей силой истории.
Начнем с последнего тезиса, очевидность которого выявлена Альтюссером. Альтюссер, как известно, показал, что
* Грамши А. Тюремные тетради//Избранные произведения. В 3 т. T. 3.
М., 1959. С. 121 — 122.
** Parsons Т. The Social System. Jlencoe, 1951. P. 126.
811


ПУЛАНЗАС НИКОС
для марксизма принципом изучения процесса общественной трансформации является не применение универсального онтологического типа исторического развития к разным предметам исследования, а использование теоретически выстроенного понятия способа производства, данного как сложное целое с определенной доминантой развития. Отталкиваясь от концепции, известной нам как исторический материализм, можно прийти к такому пониманию истории, которое не имеет ничего общего с простым линейным развитием. В той мере, в какой уровни структур и практики представляют внутри единого способа производства и исторически определенной общественной формации некую специфику, относительную самостоятельность и особую эффективность, они выступают как темпоральности с дифференцированными ритмами и тактами. Различные уровни общественной формации отмечены — и это главная характеристика соотношения этих дифференцированных временных значений в структуре — неравномерностью, сдвигами в развитии, что закладывает основу для понимания формации и ее развития. В этой связи формационные трансформации и переходы отражены в понятии «история с дифференцированными временными значениями». [...]
Попытаемся определить в этом контексте место, отводимое для политического, в особенности для политической практики. Понятие «практика» приобретает здесь значение деятельности по преобразованию какого-нибудь предмета (сырья), в результате чего производится что-то новое (продукт), часто представляющее или могущее представлять разрыв с имевшимися ранее элементами предмета. Какова в этом отношении специфика политической практики? Эта практика имеет в качестве специфического предмета то, что Ленин называл «текущим моментом», т. е. узловой пункт, в котором сосредоточиваются противоречия разных уровней формации, соединенных сложными связями и сверхдетерми- нированных собственными расхождениями и неравномерным развитием. Текущий момент есть, таким образом, конъюнктура, стратегический пункт, в котором соединяются различные противоречия как отражение взаимосвязей, выражающих специфику определенной структуры с доминантой развития. Предмет политической практики, каким он предстает в ленинской трактовке марксизма, находится в том месте, где в конечном счете соединяются связи различных противоречий, связи, специфически выражающие единство структуры; в этом месте в конкретной ситуации можно обнаружить целостность структуры и воздействовать на нее с целью
812


ПУЛАНЗАС НИКОС
преобразования. Все это значит, что предмет, на который нацелена политическая практика, принадлежит различным социальным уровням, — политическая практика одновременно относится к экономической, идеологической, теоретической и политической в строгом смысле слова сферам в их взаимосвязи, которая и составляет конъюнктуру.
Отсюда вытекает второе следствие, касающееся политики в ее связи с историей. Политическая практика является «движущей силой истории» в той мере, в какой ее конечным продуктом является преобразование целостности общественной формации на различных стадиях и фазах ее существования. Но не в духе историцистского подхода: политическая практика есть такая практика, которая преобразует целостность в той мере, в какой ее предмет является узловым пунктом сосредоточения противоречий различных уровней, имеющих собственную историчность и неравномерно развитых.
Данный анализ важен для того, чтобы найти место понятию «политическое», а особенно политической практике в оригинальной проблематике марксизма, но следует внести еще одно дополнение. Анализ, касающийся предмета и результата политической практики, не может в полной мере выявить специфику политического: он должен быть дополнен адекватным осмыслением политической надстройки *. Ибо, ограничиваясь определением политического просто как практики с определенными предметом и продуктом, мы все время рискуем утратить его специфичность и в итоге назвать политическим все то, что «преобразует» данную целостность. Пренебрегая теоретическим изучением политических структур, мы также рискуем упустить текущий момент конъюнктуры и пасть именно в тот «момент», о котором говорил четко ставивший проблему Грамши. Короче, если мы хотим окончательно покончить с историцизмом в сфере политического, нельзя ограничиваться теоретическим анализом
* Речь идет о том, что может быть обозначено как «политико-юридическая надстройка государства»; при этом отметим, что данное понятие чересчур схематично объединяет в себе две реальности, дна относительно автономных уровня, как-то: юридические структуры — право и политические структуры — государство. Его использование правомерно в той мере, в какой классики марксизма действительно установили существование тесной связи между этими двумя уровнями: употребление понятия не должно вести к забвению того, ч го оно обозначает два относительно разных уровня, комбинация которых зависит от конкретного способа производства и общественной формации. [...]
813


ПУЛАНЗАС НИКОС
предмета политической практики, нужно также определить в недрах общественной формации специфические место и функцию уровня политических структур, которые являются целью анализа, только при этих условиях сверхдетерминированность политическим сможет предстать в своих связях с историей различных уровней формации.
Вникнем в суть проблемы: политические структуры — то, что называется политической надстройкой какого-либо способа производства и общественной формации, — представлены институционализированной государственной властью. Каждый раз, когда Маркс, Энгельс, Ленин или Грамши говорят о политической борьбе (практике), отличая ее от экономической борьбы, они выделяют ее специфику подчеркиванием особой цели борьбы, в качестве которой выступает государство как специфический уровень структур общественной формации. В этом смысле мы действительно находим у классиков марксизма общее определение политики. Конкретно речь идет об упомянутой концепции политической практики: последняя имеет предметом современный момент, она осуществляет преобразования — как, впрочем, и поддержание — цельности формации в той единственно точной мере, в какой она имеет в качестве точки попадания, в качестве стратегической и специфической «цели» политические структуры государства.
[...] Эта тема ставит столько же проблем, сколько и решает: в самом деле, почему практика, имеющая предметом «текущий момент» и осуществляющая преобразования цельности, настолько специфична, что ее результат может быть получен только тогда, когда ее объектом является государственная власть? Этот вопрос далеко не очевиден, о чем свидетельствует, с одной стороны, тенденция экономизма — тред-юнионизма (тогда объектом выступает экономика), а с другой — утопически-идеалистическая тенденция (тогда объектом выступает идеология). Другими словами, почему основополагающая концепция Маркса, Энгельса, Ленина и Грамши, касающаяся перехода к социализму, отличается от реформистской концепции своим требованием радикальных преобразований государства и разрушения старого государственного аппарата, т. е. теорией диктатуры пролетариата*7 Короче, почему, говоря точными словами Ленина, главным вопросом всякой революции является вопрос о государственной власти?
Для ответа на этот вопрос нужно вернуться к научной марксистской концепции государственной надстройки и показать, что внутри структуры с многочисленными расходя¬
814


ПУЛАНЗАС НИКОС
щимися и неодинаково развитыми уровнями государство выполняет особую функцию, состоящую в том, чтобы быть фактором единства всех уровней общественной формации. Именно об этом говорит марксизм, когда он рассматривает государство в качестве фактора «порядка», «принципа организации» формации не в общепринятом смысле политического порядка, а в смысле сплочения совокупности уровней сложного целого и в качестве фактора регуляции ее глобального равновесия как системы. Можно, таким образом, понять, почему политическая практика, нацеленная на государственную власть, осуществляет преобразования целого и является «движущей силой истории», именно посредством анализа этой роли государства можно выявить антиистори- цистский смысл данного положения. В самом деле, либо политическая практика имеет результатом поддержку целостности формации, одной из ее стадий, или фаз, т. е. ее непреобразование, ибо в неустойчивом равновесии соот- ветствия/несоответствия расходящихся уровней, имеющих собственные темпы развития, это равновесие никогда не устанавливается само по себе, только посредством экономического, но поддерживается государством (в этом случае объектом политической практики выступает государство в качестве фактора сохранения единства целого); либо политическая практика производит преобразования, имея объектом государство в качестве узловой структуры нарушения цельности в той мере, в какой оно является фактором ее поддержания: в этом контексте государство могло бы рассматриваться и как фактор создания новой цельности, новых производственных отношений.
Признак этой функции государства можно обнаружить уже в том факте, что, будучи фактором сплочения формации в единое целое, государство является также структурой, в которой сосредоточиваются противоречия различных формационных уровней. Оно, таким образом, представляет собой сферу, в которой отражается признак господства и сверхдетерминированности, характеризующий формацию, одну из ее стадий, или фаз. Государство предстает, таким образом, как центр, где можно обнаружить цельность и сочлененность формационных структур. Это прояснится, когда мы проанализируем связь структур с полем классовой практики и выявим особую связь государства и конъюнктуры, являющейся в свою очередь центром обнаружения связи структур с полем практики. Отталкиваясь от связи между государством как фактором сплочения формации в единое целое и государством как пунктом сосредоточения противоречий различных
815


ПУЛАНЗАС НИКОС
структур, можно решать проблему соотношения политики и истории. Эта связь выявляет структуру политического, которое предстает и как специфический уровень формации, и как центр ее преобразований, причем классовая борьба выступает «движущей силой истории», имея в качестве объекта государство — пункт сосредоточения противоречий расходящихся структур с собственными темпами развития.
Уточним некоторые моменты. Постановка вопроса о государстве позволяет разрешить капитальную для марксистской теории политики проблему. По устоявшейся марксистской традиции подобное теоретическое обоснование связи между политической борьбой и государством означало бы впадение в «макиавеллиевскую» трактовку политического. Не сам ли Маркс в своих ранних произведениях осудил концепцию «исключительно политического», сводящую политику к связи с государством? Не должна ли политическая практика иметь объектом не государство, а «гражданское общество», его, скажем, производственные отношения? Ошибочным ответом на этот неверно сформулированный вопрос является экономизм, определяющий в качестве специфической цели политической борьбы экономические общественные отношения. Именно в эту схему очень точно умещается реформистская концепция. Обращаясь, однако, к проблематике государства в трактовке зрелого Маркса, мы обнаруживаем связь политической борьбы и государства, с одной стороны, связь между ними и совокупностью уровней социальной формации — с другой *.
Пойдем дальше. Это определение политического как отношения между политической практикой и государством является пока слишком общим. И если в целом оно подходит для разделенных на классы общественных формаций, то совершенно очевидно, что уточнение этого отношения возможно только в рамках конкретного способа производства и исторически определенной общественной формации. В том особенно, что касается функции государства как фактора сплочения формации в единое целое, ясно, что она принимает разные формы в зависимости от конкретных способа производства и общественной формации. Место государства в этой целостности, поскольку она предписывает своей региональной структуре пределы, выделяющие ее путем конституирования, прямо зависит от способов осуществления этой
* Я пока не затрагиваю проблему связи между государством как объектом политической практики и «текущим моментом» как предметом политической практики.
816


ПУЛАНЗАС НИКОС
государственной функции: уточнение природы этих пределов (что такое государство?), вопрос их расширения или сужения (какие структуры и институты входят в состав государства?) тесно связаны с разнообразными формами осуществления этой функции в зависимости от конкретных способа производства и общественной формации. Эта функция государства становится специфической функцией, которая и делает государство государством в формациях, где доминирует капиталистический способ производства, отличающийся специфической самостоятельностью своих составляющих и тем особым местом, которое в нем отводится сфере государственного. Эта особая самостоятельность и составляет специфику политического, определяя особую функцию государства как фактора сплочения автономизированных уровней.
Функция государства как фактора сплочения формации в единое целое, превращающая его в средоточие разноуровневых противоречий, становится еще более явной, когда мы обращаем внимание на то, что исторически определенная общественная формация характеризуется сочетанием различных способов производства. При этом нужно помнить, что даже если одному из способов производства и удается установить свое господство, отмечая тем самым начало фазы расширенного воспроизводства формации и конец собственно переходной фазы, то этим не устраняются острое соперничество между всеми наличествующими способами производства, постоянные расстыковки компонентов формации. Роль государства как фактора сплочения этого сложного нагромождения различных способов производства становится тогда решающей. Верно, что эта роль особенно очевидна в условиях переходного периода, характеризующегося наибольшим несоответствием между собственностью и реальным присвоением средств производства. Как правильно сказал по этому поводу Беттельгейм \ такое «расхождение имеет серьезные последствия для сочленения различных уровней социальной структуры. Это несовпадение действительно предопределяет особую эффективность политического уровня»*. Тем временем эта особая эффективность государства, если речь идет о его главной функции сплочения формации в единое целое, постоянно присутствует в любой формации, где друг на друга накладываются различные способы производства. Она исключительно важна в капиталистической
* Bettelheim Ch. Problématique de la période de transition // Etudes de
planification socialiste. N 3. P. 147.
817


ПУЛАНЗАС НИКОС
формации, где господствующий способ производства навязывает другим способам производства свою структуру и, в частности, относительную самостоятельность составляющих его компонентов. [...]
По всем затронутым нами вопросам имеются многочисленные указания классиков марксизма. Известно, что марксистская теория установила наличие связи между государством и классовой борьбой, даже политическим классовым господством. Прежде чем устанавливать связь поля классовой борьбы, и особенно политической классовой борьбы, с формационными структурами, следует отметить, что для марксистской теории эта связь государства и классовой политической борьбы оборачивается связью государства со всей совокупностью уровней структур, точнее говоря, связью государства с сочленением компонентов, которое характеризует формацию.
Это вытекает из исследований Энгельса, который установил, используя иногда достаточно парадоксальные термины, связь государства и «общественной совокупности». Энгельс говорит нам: «Государство есть продукт общества на известной ступени развития; государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимое противоречие с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. А чтобы эти противоположности, классы с противоречивыми экономическими интересами, не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила (...), которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка». И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство» *.
Ограничимся этим текстом, дабы не множить количество цитат. С одной стороны, Энгельс «говорит» о связи государства и политического классового господства, политической борьбы классов. С другой стороны, он выявляет то, что связь государства и классового политического господства отражает, даже концентрирует — в том смысле, который мы придали этому термину, — совокупность общественных противоречий. Что означает здесь термин «общество»? Ибо если мы не поместим эти термины в контекст оригинальной проблематики марксизма, то рискуем впасть в гуманистическую перспективу, соединяющую институирование государства с «совокупностью жизненных потребностей» об¬
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 170 (курсив Н. П.).
818


ПУЛАНЗАС НИКОС
щества. Термин «совокупность» здесь, похоже, относится — так как в другом месте он может обретать другой смысл — к совершенно определенному понятию общественной формации как сложной целостности составляющих ее компонентов. Государство связано с противоречиями, присущими различным уровням формации; но связь эта в том, что государство представляет центр сочленения этих уровней, равно как и пункт сосредоточения их противоречий: оно есть признание «противоречия общества с самим собой».
Энгельс также указывал, что государство является официальным итогом общества. Эта концепция государства — итога противоречий в смысле их сосредоточения или слияния — была сформулирована Марксом, конечно, в гегельянском духе в письме к Руге 4 (сентябрь 1843 г.). Я ссылаюсь здесь на это письмо, потому что Ленин полностью цитирует его в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?». Нужно помнить о том внимании, какое Ленин уделяет этой концепции государства как средоточия противоречий. Маркс пишет (цитирую по Ленину): «...государство представляет оглавление (курсив Н. П.) практических битв человечества. Таким образом, политическое государство выражает в пределах своей формы sub specie rei publicae (под политическим углом зрения) все социальные битвы, потребности, интересы» *. В другой работе Ленин произнесет лапидарную фразу о том, что политическое, включающее здесь государство и политическую классовую борьбу, — это «концентрированное выражение экономики» **.
В этом смысле для Ленина государство также предстает как пункт обнаружения целостности структур, как центр, дающий понимание этой целостности: «Область, из которой только и можно почерпнуть это знание, есть область отношений всех классов и слоев к государству и правительству, область взаимоотношений между всеми классами»***. Это, впрочем, было отмечено и Энгельсом в его фразе о государстве как «официальном представителе» общества (представителе в том смысле, что речь идет о центре обнаружения цельности формации). И наконец, все в том же смысле государство предстает также сферой, где разыгрывается ситуация разрыва этой цельности: речь идет о двоевластии государственных структур, составляющем, как это доказывал Ленин, один из важнейших элементов революционной ситуации.
* Ленин В. И. Поли. собр. соч. T. 1. С. 161 —162.
** Там же. Т. 42. С. 278.
*** Там же. Т. 6. С. 79.
819


ПУЛАНЗАС НИКОС
Таким образом, связь государства с сочленением структур, фиксирующая специфику формации, определяется главным образом по факту осуществления им функции порядка — политического, конечно, порядка — в политических классовых конфликтах, но также и порядка глобального, т. е. организации в широком смысле слова, когда государство выступает фактором создания целого. Государство препятствует, скажем так, обострению политического классового конфликта в той мере, в какой этот конфликт влияет... на целостность формации. Государство препятствует тому, чтобы классы общества пожирали друг друха... Если верно то, что классики марксизма теоретически не разработали эту концепцию государства, не менее верно и другое: в их работах содержатся многочисленные указания по данному вопросу. Так, Энгельс уточняет государственную функцию порядка как «организацию, которую создает себе буржуазное общество для охраны общих внешних условий капиталистического способа производства...»*. Не стоит долго задерживаться на слове «внешних», которое, похоже, подразумевает механистическое понимание связи «базиса» и «надстройки»; следует, скорее, подчеркнуть важность определения государства как организации для поддержания условий производства, т. е. важность условий существования и функционирования целостности способа производства и формации. Поразительную формулировку мы находим и у такого удивительного марксистского теоретика, каким был Бухарин. В его «Теории исторического материализма» дано понимание общественной формации как системы неустойчивого равновесия, в недрах которой государство играет роль «регулятора»**. И наконец, эта концепция служит основой понятия организации, которым Грамши обозначает функцию государства.
Государственная функция порядка, или организации, имеет несколько модальностей. Они проявляются на тех уровнях, где эта функция наиболее ощутима: функция технико-экономическая — экономический уровень; собственно политическая функция — уровень политической классовой борьбы; идеологическая функция — идеологический уровень. При этом технико-экономическая и идеологическая функции государства сверхдетерминированы его собственно политической функцией — той, которая затрагивает политическую
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. T. 20. С. 290.
** Бухарин Н. И. К постановке проблем теории исторического материализма//Избр. произв. М., 1988. С. 39—49.
820


ПУЛАНЗАС НИКОС
классовую борьбу,— в том смысле, что первые две функции выступают разновидностями проявления глобальной роли государства как фактора сплочения формации в целое: эта глобальная роль государства есть политическая роль. Государство состоит в связи с «обществом, разделенным на классы» и с классовым политическим господством именно в той мере, в какой оно выполняет свою функцию и играет свою роль в совокупности структур, результатом объединения которых являются разделение формации на классы и классовое политическое господство. Собственно говоря, не существует технико-экономической, идеологической и «политической» функций государства, есть одна глобальная функция сплочения, определенная государству его местом, и есть модальности этой функции, сверхдетерминиро- ванные сугубо политическим. Имея это в виду, Энгельс писал: «Нам важно только установить здесь, что в основе политического господства повсюду лежало отправление какой-либо общественной должностной функции и что политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло» *.
Это положение развивалось во многих работах классиков марксизма. Часто, однако, случалась, что, обсуждая особую, прямо к политической классовой борьбе не относящуюся функцию, некоторые теоретики интерпретировали ее как отношение государства и «общества», якобы независимое от классовой борьбы. Речь идет о весьма почтенном и дорогом сердцу социал-демократов тезисе, присутствовавшем еще у Г. Кунова5 и К. Реннера6, в котором «социальные функции» государства противопоставляются его политической функции, якобы единственной связанной с классовой борьбой и классовым угнетением; этот тезис обнаруживается и в большинстве современных исследований социал-демократического толка, посвященных welfare state7. Он филигранно выписан в ряде работ о деспотическом государстве, функционирующем в контексте азиатского способа производства, — государстве, существование которого сводилось к различным технико-экономическим — строительство гидросооружений и проч. — функциям в способе производства, где социальные классы в марксистском понимании слова якобы отсутствовали.
Рассмотрим подробнее проблему разнообразия государственных функций: я пока не стану подвергать их
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 184.
821


ПУЛАНЗАС НИКОС
систематическому анализу и, дабы прояснить занимающий нас вопрос, ограничусь простым указанием на их связь с политической функцией.
Верно, что описание форм, в которых осуществляется эта глобальная роль государства, дается нам в некоторых работах классиков марксизма; изложенные с точки зрения исторического развития, связи государства с различными уровнями представлены в качестве факторов зарождения и образования как государства, так и социальных классов. При этом нужно уяснить, что важная проблема возникновения государства — это отдельная проблема. Мы располагаем набросками ее решения Марксом и Энгельсом. [...] Эти наброски можно использовать в той степени, в какой в них выделены функции государства, неразрывно связанные с его местом в сложном единстве данной разделенной на классы формации. Функция государства затрагивает прежде всего экономический уровень, и в особенности процесс труда, производительность труда. По этому поводу можно сослаться на исследования Маркса, касающиеся деспотического государства азиатского способа производства, на необходимость централизованной власти для выполнения мелиоративных работ, влияющих на повышение производительности труда. Вот что говорит нам Энгельс по поводу связи господствующего класса с общественным разделением труда: «Ясно одно: пока человеческий труд был еще так малопроизводителен, что давал только ничтожный избыток над необходимыми жизненными средствами, до тех пор рост производительных сил, расширение обмена, развитие государства и права, создание искусства и науки — все это было возможно лишь при помощи усиленного разделения труда, имевшего своей основой крупное разделение труда между массой, занятой простым физическим трудом, и немногими привилегированными, которые руководят работами, занимаются торговлей, государственными делами, а позднее также искусством и наукой»*. Отметим здесь связь государства, осуществляемую усилиями господствующего класса, с общим руководством процессом труда, с тем в особенности, что имеет отношение к повышению его производительности. Проблема разделения труда существует и в капиталистической формации, где государство выполняет такую же двойственную функцию, как и капиталист, выступающий в процессе труда и как эксплуататор, и как организатор-надсмотрщик. Известно также, какое значение придавал Ленин в своих
* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 186.
822


ПУЛАНЗАС НИКОС
работах 1917—1920 гг. технико-экономической функции государства, включающей и функцию учета.
Эта функция государства как организатора процесса труда — лишь один из аспектов его функции в сфере экономики. Упомянем еще только функцию создания юридической системы, т. е. совокупности правил организации капиталистического обмена, рамок действительного единства обменных потоков. Функция государства по отношению к идеологии состоит, упомянем об этом кратко, в том, чтобы играть надлежащую роль в воспитании, образовании и т. д. На собственно политическом уровне — уровне политической классовой борьбы — эта функция государства состоит в поддержании политического порядка в политическом классовом конфликте.
Сделанные замечания позволяют сделать два вывода.
1. Глобальная роль государства как фактора сплочения общественной формации может подразделяться на особые разновидности, имеющие отношение к разным уровням формации, т. е. на функции экономическую, идеологическую, политическую в строгом смысле слова — роль в политическом классовом конфликте.
2. Эти особые функции государства, даже те, которые прямо не касаются политического уровня в прямом смысле слова — политического классового конфликта, могут быть теоретически осмыслены только в связи с их включенностью в глобальную политическую роль государства. Эта роль действительно приобретает характер политический в том смысле, что она поддерживает единство формации, внутри которой противоречия различных уровней конденсируются в политическое классовое господство. Невозможно точно установить политический характер технико-экономической функции государства или его законодательной функции, прямо относя их к политической функции в строгом смысле слова, а именно к особой функции государства в политическом классовом конфликте. Эти функции являются политическими в той мере, в какой они нацелены прежде всего на поддержание единства общественной формации, базирующейся в конечном счете на политическом классовом господстве.
Именно в этом точном контексте можно установить сверхдетерминированность экономических и идеологических функций политической в строгом смысле слова функцией государства в политическом классовом конфликте: например, экономическая или идеологическая функции государства соответствуют политическим интересам господствующего
823


ПУЛАНЗАС Fl И КОС
класса и становятся политической функцией не только в тех простых случаях, когда связь между организацией труда, образованием и политическим классовым господством является прямой и очевидной, но и тогда, когда они служат поддержанию целостности формации, в рамках которой этот класс является политически доминирующим. Более того: в той мере, в какой данные функции имеют первоочередной целью поддержание этой целостности, они соответствуют политическим интересам господствующего класса — таков смысл процитированных строк из Энгельса, для которого социальная функция всегда является основой политической функции. Понятие сверхдетерминированности, примененное здесь к функциям государства, означает две вещи: различные функции государства являются политическими функциями, что вытекает из глобальной роли государства как фактора сплочения разделенной на классы формации; эти функции отвечают политическим интересам господствующего класса.
Перемещение признака господства в структурах формации, для которой государство является местом сосредоточения и обнаружения противоречий, отражается, как правило, в конкретном сочленении различных функций государства в недрах его глобальной политической роли [...]
Умение правильно определить взаимосвязи формации во взаимосвязях функций государства предполагает предварительное определение принципа анализа, а он состоит в том, что государство играет роль фактора сплочения формации в целое. В этом смысле господство экономической функции в глобальной роли государства указывает, как правило, на то, что доминирующая роль во взаимосвязи компонентов формации остается за политическим, и не просто в узком смысле прямой государственной функции в собственно политической борьбе классов, но и в смысле, обозначенном выще. В этом случае господство экономической функции государства над другими функциями сопряжено с господствующей ролью государства, потому что функция сплочения требует его специфического вмешательства на том уровне, где выполняется определенная для формации роль — на уровне экономики. Это четко прослеживается как на примере деспотического государства азиатского способа производства — там господство политического отражено в доминировании экономической функции государства, так и на примере капиталистической формации государственно-монополистического капитализма и «интервенционистской» формы капиталистического государства. В противоположном слу¬
824


ПУЛАНЗАС НИКОС
чае, когда мы имеем дело с той формой капиталистического государства, какой является «либеральное государство» частнопредпринимательского капитализма, господствующая роль, удерживаемая экономической сферой, отражается в господстве собственно политической функции государства — «государства-жандарма» — ив специфическом невмешательстве государства в экономику. Это ни в коей мере не означает, что государство не имеет экономической функции,— что и отмечал сам Маркс в «Капитале» по поводу фабричного законодательства — просто экономическая функция в данном случае не играет доминирующей роли. Позже мы увидим ошибочность иногда высказываемого мнения о том, что либеральная форма государства не обладает важными экономическими функциями. Что действительно позволяет рассматривать эти функции либерального государства как специфическое невмешательство в экономику, так это, с одной стороны, не господство экономической функции либерального государства над другими его функциями и по отношению к другим формам государства, в особенности к той, что соответствует государственно-монополистическому капитализму; с другой стороны, негосподство государства как фактора сплочения в совокупности компонентов общественной формации частнопредпринимательского капитализма. -
Печатается по: Poulantzas N. Pouvoir politique et classes sociales de L’Etat capitaliste. P., 1968. P. 35 — 56.
ПРИМЕЧАНИЯ
‘Кроче Бенедетто (1866—1952) — выдающийся итальянский философ, историк, политический деятель.
2Лабриола Антонио (1843—1904) — итальянский философ и литератор.
3 Беттельгейм Шарль (р. 1913) — французский экономист.
4 Руге Арнольд (1802—1880) — немецкий философ и литератор.
5 Кунов Генрих (1862—1936) — немецкий социал-демократ, историк, социолог.
6 Реннер Карл (1870—1950) — австрийский политический деятель, лидер и теоретик социал-демократии.
7 государство благосостояния (англ.).
ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Poulantzas N. Pouvoir politique et classes sociales de l’Etat capitaliste. P., 1968; Idem. Fascisme et dictature. P., 1970; Idem. Les classes sociales dans le capitalisme aujourd’hui. P., 1974; Idem.
L’Etat, le pouvoir, le socialisme. P., 1978.


Заключение
Цель данного тома познакомить читателей с образцами творчества некоторых наиболее ярких представителей основных течений зарубежной политической мысли XX в. Составители пытались воспроизвести живое движение мысли авторов от формулирования первоначальной задачи вплоть до выводов и рекомендаций. В одних случаях, как убедился читатель, выявить стадии этого процесса сравнительно легко, в других — достаточно трудно, но по крайней мере сам ход размышлений, постановка задач и поиск ответов, своеобразие аргументации и методы исследования содержатся в каждом из представленных фрагментов. Иными словами, критерием отбора текстов были не только известность автора, но и новизна и динамичность его размышлений о политике.
По многим объективным причинам в томе лишь в ограниченном объеме представлены тексты ведущих зарубежных политических мыслителей, относящиеся к последнему двадцатилетию. Между тем это был период драматических изменений как на политической арене, так и в области теоретического исследования политических процессов. Крах колониальной системы, появление десятков молодых, развивающихся стран как субъектов мировой политики, интеграционные процессы в Западной Европе и других регионах планеты, жесткое конфронтационное противостояние между СССР и США, начало переговоров по разоружению, «разрядка» международной напряженности, окончание «холодной войны», распад Советского Союза, поворот ряда стран на путь демократизации и национально-государственного строительства, подъем исламского фундаментализма и другие, подчас менее заметные, но не менее значимые в исторической перспективе события — все это требовало теоретического осмысления и объяснения, отказа от устоявшихся стереотипов и догм, поиска новых парадигм и методов исследования политики. Не случайно поэтому последнее двадцатилетие внесло существенные изменения в облик самой политической науки. Наметим лишь некоторые штрихи к ее современному портрету.
Переходному состоянию современного общества как на Западе, так и на Востоке соответствует смена картины мира, в большой степени затрагивающая и политические науки. Преодолен лапласовский детерминизм в естествознании, по¬
826


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
литическая теория с некоторым опозданием пытается свершить нечто аналогичное и в сфере теории политики, отказываясь от гарантированной истории, жестко определенных законов развития и функционирования общества, начиная работать с ситуациями неопределенности и множественностью альтернатив. Вполне естественно, что на этом пути политические науки встречаются с трудностями как теоретико-методологического, так и практического характера.
Мощным стимулом освобождения от традиционных образов малоподвижных, монументальных, традиционных форм классового и национального характера, жестких и упрощенных идеологических антиномий, главным o6pà30M черно-белого цветового спектра, явилась на Западе «бихеви- ориальная» революция. Политическая наука повернулась лицом к человеку, к подвижному и быстро меняющемуся, богатому полутонами микромиру политики, к повседневности, к практическим технологиям и процедурам. Все больший интерес вызывают социокультурные аспекты поведения групп и отдельных индивидов в политике, цивилизационные и культурные детерминанты политических процессов. Важное место в современных работах приобретают проблемы соотнесения универсального и партикулярного, общечеловеческого и национального, прав наций и прав человека.
Все это предопределило возрождение интереса к политической философии. Важной вехой в этом процессе стал выход в 1971 г. в США известной работы Д. Ролза «Теория справедливости». Основная заслуга Ролза не только в том, что он как бы придал «второе дыхание» либерализму в его реформистском варианте, но и в том, что он вернулся к поиску политического идеала. Его идеи стали по существу катализатором интереснейшей теоретической дискуссии в западной академической науке об основных принципах желательного общественного устройства, о политических ценностях, о политическом устройстве демократического общества. Подвергнувшись весьма аргументированной критике со стороны как «правых» (Р. Нозика и других представителей либе- ртаризма), так и «левых» (прежде всего со стороны «ком- мунитаристского» течения в либерализме), философов (Ю. Хабермаса, Р. Рорти, Ч. Тэйлора, П. Рикера и др.) и политологов (Ч. Кукасаса, У. Гэлстона, С. Бейтца и др.), Ролз выпустил еще одну книгу — «Политический либерализм» (1992), суммирующую по существу целое направление в современной либеральной политической философии и теории.
Новым и все более мощным течением в современной политической науке Запада становится феминистское направ¬
827


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ление, которое уже сегодня внесло весьма существенный вклад как в развитие теории познания, так и в категориальный аппарат политической теории. По существу именно с этим связано начало радикального переосмысления всей дисциплины. Сегодня это одно из наиболее динамично развивающихся направлений в политической науке, получающей все более широкое признание прежде всего в США и ряде других стран. Среди наиболее крупных теоретиков этого направления следует назвать Сандру Хардинг, Эвелин Келлер, Джеймса Стербу и многих других.
К новым аспектам политической теории проявляют в последние годы интерес представители так называемой критической теории и постмодернизма. По определению, мыслители этого течения отрицают цель создания единой, интегрированной теории. Тем не менее многие из них все же пытались совместить постмодернистские положения с широкими теориями, относящимися, например, к способу производства в постиндустриальном мире (Д. Харви, Ф. Джеме- сон). Хотя в постмодернистской политической теории нет фигуры такого масштаба, как Ю. Хабермас в критической теории, уже сегодня можно говорить о сложившейся «школе», имеющей существенное влияние в академической среде.
С точки зрения анализа и теоретического обоснования актуальных политических проблем важное место в научных исследованиях занимают проблемы демократизации в поставторитарных и посттоталитарных обществах (С. Хантингтон, 36. Бжезинский, А. Турэн, Р. Дарендорф и др.), политических аспектов социального рыночного хозяйства, политической культуры, политических ценностей, теории международных отношений (несмотря на некоторую растерянность после того, как США остались по существу единственной «сверхдержавой», что опрокинуло практически все политико-реалистские выводы относительно баланса сил и условий сохранения мира).
Заметно. продвинулись исследования в рамках сравнительной политической, науки. Опираясь на наследие Д. Истона, Т. Парсонса и Г. Алмонда, представители этой отрасли политического знания, особенно из развивающихся стран, не только смогли разработать методологические принципы сравнения политических систем, но и ввели в научный оборот эмпирическое знание относительно процессов, происходящих вне западной сферы. Это позволило ряду авторов, например Ч. Тэйлору, поставить вопрос о возможности нахождения универсальных общечеловеческих
828


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ценностей не через навязывание западной модели, а через поиск общего при всем разнообразии аргументации.
В целом же можно сказать, что политическая теория и политическая наука к концу XX столетия являются динамично развивающейся отраслью знания, представленной несколькими школами со своей методологией и ясно очерченными проблемными полями. Теперь уже совершенно очевидно, что политическая мысль не только сумела подняться на качественно более высокий уровень, но и стала важнейшим условием современной социальной практики.
Тексты, публикуемые в данном томе, дают представления о политической теории как форме исследования. Несмотря на существенные различия стиля и терминологии, политические теоретики, как видит читатель, обращаются к одним и тем же проблемам; их попытки разрешения этих проблем позволяют проследить, как обогащалась и развивалась зарубежная политическая мысль. Более того, выводы, к которым придет читатель в процессе чтения, могут оказаться стимулом для его собственного поиска, точкой отсчета для построения новой теории или концепции.
Т. А. Алексеева


СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ . 5
ВЕБЕР МАКС . 10
ЛЕВ XIII 42
ПАРЕТО ВИЛЬФРЕДО . 58
БЕРНШТЕЙН ЭДУАРД . 80
КАУТСКИЙ КАРЛ ... 98
МОСКА ГАЭТАНО . . 117
СУНЬ ЯТСЕН . . 135
ГАНДИ МАХАТМА . 147
РАССЕЛ БЕРТРАН 158
МЕРРИАМ ЧАРЛЗ ЭДВАРД . 175
МИХЕЛЬС РОБЕРТ .... 185
МИЗЕС ЛЮДВИГ . 198
ШУМПЕТЕР ЙОЗЕФ . . 221
МУССОЛИНИ БЕНИТО . . 234
ОРТЕГА-И-ГАССЕТ ХОСЕ . 253
ЯСПЕРС КАРЛ . 270
ШМИТТ КАРЛ. . . 290
ГРАМШИ АНТОНИО . . 311
ТОЛЬЯТТИ ПАЛЬМИРО . 325
МАО ЦЗЭДУН 338
МАНХЕЙМ КАРЛ . . 346
МАРКУЗЕ ГЕРБЕРТ . 384
ШТРАУСС ЛЕО 398
ХАЙЕК ФРИДРИХ АВГУСТ . 416
ФЁГЕЛИН ЭРИК ... 429
ОУКЕШОТТ МАЙКЛ .... 448
ПОППЕР КАРЛ РАЙМУНД . 466
ПАРСОНС ТОЛКОТТ ... 478
ДЭН СЯОПИН ... 488
МОРГЕНТАУ ГАНС . 500
АРОН РАЙМОН . . 508
АРЕНДТ ХАННА . . 524
БОББИО НОРБЕРТО . 545
КАРДЕЛЬ ЭДВАРД . 563
ДЖИЛАС МИЛОВАН 575
АЛМОНД ГАБРИЭЛЬ . 592
ДАЛЬ РОБЕРТ АЛАН . 611
ИСТОН ДЭВИД .... 629
ДЮВЕРЖЕ МОРИС .... 643
БОТТОМОР ТОМАС БАРТОН . 662
РОЛЗ ДЖОН 683
830


КРОЗЬЕ МИШЕЛЬ ... 698
САРТОРИ ДЖОВАННИ . 712
ТУРЭН АЛЭН . . 730
ЛУМАН НИКЛАС . . 737
РОРМОЗЕР ГЮНТЕР . 748
ХАБЕРМАС ЮРГЕН . 764
ДАРЕНДОРФ РАЛЬФ . 782
БУЛЛ ХЭДЛИ ... 801
ПУЛАНЗАС НИКОС . 807
ЗАКЛЮЧЕНИЕ . 826


Антология мировой политической мысли. В 5 т.
А72 T. II. Зарубежная политическая мысль. XX в./ Над. обществ.-науч. фонд. Акад. полит, науки; Руководитель проекта Г. Ю. Семигин и др.; Ред.- науч. совет: пред, совета Г. Ю. Семигин и др.— М.: Мысль, 1997.— 830,[1] с.
ISBN 5-244-00866-8
ISBN 5-244-00868-4
Второй том «Антологии мировой политической мысли» содержит фрагменты сочинений крупнейших представителей зарубежной политической науки XX в. Значительная часть материалов публикуется на русском языке впервые. В томе представлены разнообразные и оригинальные точки зрения по коренным проблемам мирового общественного развития: государства, власти, собственности, права, войны и мира и др.
ББК 67
Учебное пособие
АНТОЛОГИЯ МИРОВОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ мысли
ТОМ II
ЗАРУБЕЖНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ. XX В.
Редактор Н. И. Калашникова Художественный редактор Е. М. Омельяновская Технический редактор В. Н. Корнилова
В организационно-вспомогательной работе принимали участие:
Баев А. С., Коняхин С. А., Лцтюшкина С. Д, Рогатко И. В., Титова М. 77., Тимофеева Л. Н.
ЛР№ 010150 от 30.12.96
Сдано в набор 15.05.97. Подписано в печать 04.06.97. Формат 60x90'/к»- Бумага типогр., № 2. Гарнитура «Таймс». Офсетная печать.
Уел. печ. листов 52. Уел. кр.-отт. 52,5. Уч.-издат. листов 52,22.
Тираж 10000 экз. Заказ № 3534.
Издательство «Мысль». 117071. Москва, В-71, Ленинский пр., 15
Отпечатано с готовых диапозитивов в Государственном ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного Знамени Московском предприятии «Первая Образцовая типография» Государственного комитета Российской Федерации по печати. 113054. Москва, Валовая, 28.