9 ярус

Ж. ЛЕНОТРЪ

РОБЕСПЬЕРЪ
И

„БОГОРОДИЦА“

г. РИГА

Общее
колич. вып.

Листов
печатных

19 !у
В переплет­
ной ед.
соедин.
номера
вып.

Служебн.
номер
Номера
списка и
ЙоЬядковый

ций

Иллюстра­

Карт

Таблиц

КНИГА ИМЕЕТ

(

3308
Ж. ЛЕНОТРЪ

Робеспьеръ
И

„богородица“
РЕВОЛЮЦІОННЫЙ МИСТИЦИЗМЪ

ж

Перев. съ франц. А. В. Коссовича

ИЗДАТЕЛЬСТВО „РИГА“
г. РИГА

ПЕЧАТАНО ВЪ ТИПОГРАФІИ
А. НИТАВСКАГО ВЪ Г. РИГЪ,
УЛ. МЕРКЕЛЯ 6. ТЕЛ.2-2-1-6-4

2015117272

и$8%

Къ власти
Столяру Дюплэ было уже около шестидесяти.
Для портретиста это была характерная фигура:
старый растрепанный парикъ, широкій носъ, узкія
губы, а въ глазахъ—самоувѣренное спокойствіе
человѣка, честнымъ трудомъ ремесленника зара­
батывающаго свой хлѣбъ. По буднямъ на немъ
былъ затасканный рабочій камзолъ, на шеѣ —
шарфъ, завязанный пышнымъ бантомъ.
Уроженецъ Геводана, еще въ молодости онъ
пріѣхалъ въ Парижъ, около 1765 г. женившись
на Маріи Франсуазѣ Вожуа изъ Кретейля, около
Шарантона. Она была немного старше его;
отецъ ея и дѣдъ были также ремесленникамистолярами.
Тридцатилѣтнимъ упорнымъ и безупречнымъ
трудомъ Дюплэ достигъ того матеріальнаго благо­
состоянія, которымъ онъ вправѣ былъ гордиться.
Дѣтей у него было пятеро: четыре дочери и
сынъ, по отцу получившій имя Мориса, въ 1790 г.
поступившій въ Гаркурскій коллежъ. Кромѣ
этихъ дѣтей, Дюплэ взялъ на воспитаніе двухъ
сиротъ своего покойнаго брата, Жака и Симона.
Они работали у него простыми рабочими.
Столяръ Дюплэ былъ строгимъ и взыскатель­
нымъ человѣкомъ и дисциплина въ семьѣ была
крѣпкая. Идеальная хозяйка, жена его, — сама
вѣчно занятая, никому не позволяла сидѣть хоть
минуту, сложа руки: дѣвочки, получившія хоро-

5

шее воспитаніе въ монастырѣ св. Зачатія, были
постоянно чѣмъ-нибудь заняты въ домѣ. Чистили
овощи, готовили въ кухнѣ, стирали, гладили,
чинили бѣлье: прислуги въ домѣ не было; лишь
по временамъ являлась приходящая прислуга изъ
Шуази, гдѣ издавна жили родственники МаріиФрансуазы. Во дворцѣ Людовика XV, въ Шуази,
было много работы; тамъ работалъ ея покойный
отецъ, тамъ же столярными работами былъ
занятъ ея братъ Жанъ-Пьеръ. Сестра ея, МаріяЛуиза была замужемъ за арендаторомъ парома
на Сенѣ.
Лѣтомъ, по воскресеньямъ, когда не было
работъ въ мастерской, вся семья въ старой колы­
магѣ отправлялась въ Шуази, обѣдала у дяди
Жана-Пьера въ его уютномъ домѣ съ садомъ и
птичьимъ дворомъ, навѣщая тетку Дюшанжъ,
нигдѣ не появлявшуюся по случаю давно разбив­
шаго ее паралича и, наконецъ, гуляла въ восхи­
тительныхъ дворцовыхъ садахъ и на террасѣ,
выходившей на Сену.
Оба шурина, Дюплэ и Вожуа, жили очень
дружно: оба были почтенными тружениками,
достигшими общаго уваженія трудомъ исключи­
тельно своихъ рукъ, хотя оба вышли изъ среды
простонародья. И оба не безъ извѣстной гор­
дости льстили себя надеждой, что дѣвочки ихъ
со временемъ сдѣлаютъ хорошую партію, а
сыновья — станутъ порядочными людьми.
Домъ по улицѣ Сентъ-Оноре, въ которомъ
жила семья Дюплэ, принадлежалъ монастырю св.
Зачатія и стоялъ какъ разъ напротивъ церкви
Успенія, почти рядомъ съ Тюльерійскимъ мане­
жемъ, гдѣ помѣстилось, въ октябрѣ 1789 г., Націо­
нальное Собраніе, благодаря чему этотъ уголокъ
Парижа сталъ особенно оживленнымъ.
Когда, нѣсколько недѣль спустя, монахи яко­
бинцы, монастырь которыхъ былъ немного дальше
по той-же улицѣ, предоставили часть своихъ
обширныхъ помѣщеній депутатамъ для ихъ вечер­

6

нихъ собраній, весь этотъ кварталъ города сталъ
пользоваться особенной революціонной славой.
Вообще клубы были моднымъ новшествомъ
въ то время, но слава клуба, собиравшагося въ
монастырѣ отцовъ-якобинцевъ, скоро затмила
всѣхъ остальныхъ. Меньше чѣмъ черезъ годъ
послѣ своего открытія, онъ насчитывалъ больше
тысячи членовъ. Попадали туда по рекомендаціи
пяти членовъ, а членскій взносъ былъ 24 ливра
ежегодно.
Записался въ клубъ и столяръ Дюплэ. Запи­
сался не потому, чтобы вообще когда-либо
занимался политикой или имѣлъ претензію
просвѣщать своими рѣчами народныхъ предста­
вителей; его просто интересовали новизна зрѣ­
лища, такъ близко развертывавшагося отъ его
дома и возможность лично видѣть и слышать
тѣхъ ораторовъ, восхваленіемъ которыхъ были
полны всѣ тогдашнія газеты. Тамъ, какъ равный
съ равными, сталкивался онъ съ Бэйи, Барнавомъ,
Ламэ, Петіономъ, Мирабо, Дюпоромъ, Бриссо,
Робеспьеромъ, не говоря уже о герцогѣ Шартр­
скомъ и виконтѣ Ноай. За удовольствіе часто
встрѣчаться съ этими героями того времени онъ,
скромный столяръ, долженъ былъ платить нерѣдко
часами самой томительной скуки, охватывавшей
его при безконечныхъ рѣчахъ по поводу темныхъ
и непонятныхъ ему вопросовъ парламентской
тактики.
Однажды, воскреснымъ вечеромъ 17 іюля
1791 г., весь Парижъ былъ взволнованъ ужаснымъ
столкновеніемъ на Марсовомъ полѣ между націо­
нальной гвардіей и толпой. Были убитые и ране­
ные. Съ тревогой ждали слѣдующей ночью аре­
стовъ среди наиболѣе видныхъ патріотовъ. Засѣ­
даніе въ клубѣ якобинцевъ было бурнымъ. Когда
около одиннадцати часовъ вечера члены клуба
стали показываться на улицѣ, покидая его, ихъ
на улицѣ встрѣтили и аплодисментами, и свист­
ками. Возбужденные столкновеніемъ солдаты

7

Лафайета, возращавшіеся съ Марсова поля, про­
ходя мимо клуба, не скупились на ругательства
по адресу этого „вертепа“.
Дюплэ замѣтилъ въ толпѣ Робеспьера, ста­
равшагося незамѣтно скрыться и избѣжать гроз­
ной манифестаціи, остановилъ его и пригласилъ
воспользоваться безопаснымъ убѣжищемъ въ
своемъ домѣ. Робеспьеръ не зналъ столяра, но,
сообразивъ, что безъ непріятныхъ приключеній
ему врядъ ли удастся добраться до своей квар­
тиры, въ улицу Сэнтонь, т. е. довольно далеко
отъ улицы Сентъ-Оноре, онъ принялъ предложеніе
великодушнаго гражданина и, нѣсколько минутъ
спустя, былъ уже въ полной безопасности.
Нужно было много смѣлости, чтобы рѣшиться
пригласить въ свой домъ столь компрометирую­
щаго гостя. Быть можетъ, Дюплэ просто не могъ
отказать себѣ въ удовольствіи оказать ему услугу,
а, быть можетъ, его самолюбію льстила возмож­
ность пріютить у себя одного изъ выдающихся
вождей освободительнаго движенія. Но онъ совер­
шенно не предусмотрѣлъ возможныхъ осложненій,
вытекающихъ изъ его необдуманнаго поступка и
даже на слѣдующее утро, когда Робеспьеръ соби­
рался уходить, онъ съ семьей рѣшилъ предложить
своему ночному гостю совсѣмъ остаться у него:
домъ былъ достаточно помѣстителенъ, пока они
предоставятъ гостю скромно меблированную ком­
натку надъ мастерской, потомъ, можетъ быть,
освободится и другая квартира въ томъ же домѣ.
Ему тутъ будетъ очень близко отъ Собранія и
клуба. И жизнь его значительно упростится,
если онъ будетъ у нихъ и столоваться.
Предложеніе было заманчивымъ и Робеспьеръ
согласился остаться у Дюплэ на время. Послали
за его чемоданомъ и въ семьѣ столяра въ ком­
натѣ снимаемаго имъ дома, надъ мастер­
ской, съ окномъ во дворъ появился новый жилецъ.
Не трудно себѣ представить, какое замѣша­
тельство, какую тревогу внесъ онъ въ тихую
8

семью этого почтеннаго ремесленника, въ кото­
рой за всѣ предыдущіе годы не происходило
ничего выдающагося. Сдержанно и исподтишка
интересовались барышни своимъ молодымъ,
извѣстнымъ всему городу и немного таинствен­
нымъ квартирантомъ; могъ играть уже нѣкоторую
роль въ клубѣ удовлетворенный въ своемъ само­
любіи столяръ; тайно польщенная удивленіемъ
своихъ сосѣдей, удвоила свои хозяйственныя хло­
поты хозяйка дома. И рѣшительно никто изъ
нихъ не повѣрилъ бы, если бы кто нибудь пред­
сказалъ, что этотъ новый жилецъ, такой скромный,
неприхотливый и нетребовательный человѣкъ, все
имущество котораго состояло изъ кое-какого
скарба, бумагъ да книгъ, со временемъ станетъ
горемъ всей этой доселѣ счастливой семьи, при­
нявшей его въ свое лоно такъ ласково и довѣр­
чиво. Но не прошло еще и трехъ лѣтъ, какъ на
главу этой семьи изъ за этого совершенно посто­
ронняго ей человѣка обрушивается полное разо­
реніе, на его жену — преждевременная смерть,
на одну изъ дочерей — трауръ, на другую —
полное одиночество, а на всѣхъ ихъ родственни­
ковъ и друзей — жестокое преслѣдованіе, тюрьма
и нищета. . .
Тайной драмой сопровождалась преждевре­
менная смерть матери Робеспьера. Отецъ его
отказывается подписать актъ о ея смерти; не
видно его ни на панихидахъ приходской СентъОбергской церкви, ни на самомъ преданій землѣ
праха покойной. Быть можетъ, на него подѣй­
ствовала ея смерть до такой степени, что онъ
временно лишился разсудка, а быть можетъ, при
жизни она умѣла подавлять и сдерживать при­
родную причудливость его характера и послѣ ея
смерти онъ снова даетъ полную волю своимъ
странностямъ. Онъ забрасываетъ свою адвока­
туру, нѣсколько мѣсяцевъ абсолютно ничѣмъ не
занимается и, наконецъ, въ одинъ прекрасный
день и вовсе исчезаетъ изъ Арраса, бросивъ сво­

9

ихъ четверыхъ дѣтей на произволъ судьбы безъ
всякихъ средствъ. Черезъ нѣкоторое время мы
встрѣчаемъ его въ должности судьи въ гор.
Соши-Коши около Маркіона, но черезъ полгода
онъ бросаетъ и это, возвращается въ Аррасъ,
нѣкоторое время живетъ тамъ безъ опредѣлен­
ныхъ занятій, ухитряется занять у своихъ сестеръ
Евлаліи и Генріетты 700 ливровъ, — всѣ сбере­
женія этихъ скромныхъ, посвятившихъ себя Богу
дѣвицъ, — и исчезаетъ неизвѣстно куда, на этотъ
разъ, на цѣлыхъ два года. Въ октябрѣ 1768 г.
онъ появляется опять и у своей матери, вдовы,
удалившейся въ монастырь, вымаливаетъ и, по
всей вѣроятности, получаетъ денежную помощь.
Затѣмъ онъ совершенно покидаетъ Францію и
поселяется въ Рейнскомъ пфальцъ-графствѣ.
Послѣ первыхъ же проявленій страннаго харак­
тера отца, послѣ его перваго исчезновенія, род­
ственники позаботились пріютить четверыхъ си­
ротъ. Четырехлѣтнюю Шарлотту и полуторагодо­
валую Франсуазу берутъ къ себѣ тетки Евлалія
и Генріетта, а пивоваръ изъ Ронвильскаго пред­
мѣстья, дѣдушка Карро беретъ крошку Августина
и шестилѣтняго Максимильяна, мальчика тихаго,
усидчиваго, любимое занятіе котораго—плетеніе
кружевъ на коклюшкахъ.
Научившись читать и писать, онъ начинаетъ
экстерномъ посѣщать школу, гдѣ священники,
подъ наблюденіемъ мѣстнаго епископа, препода­
вали безплатно городскимъ дѣтямъ. По отзывамъ
товарищей Максимильяна, они терпѣть не могли
его „противнаго“ характера и очень плохо мири­
лись съ его „невыносимой, безграничной страстью
всюду быть первымъ, всегда распоряжаться“. Но
это раннее тщеславіе его на самомъ дѣлѣ проис­
ходило отъ искренней жажды труда и рѣдкаго
упорства въ достиженіи разъ намѣченной цѣли.
Сиротство его несомнѣнно возбуждало въ окру­
жающихъ состраданіе, а для него это состраданіе
было, конечно, мучительнымъ. По существу

10

вовсе не злая, но ворчливая старуха Карро не
стѣснялась самымъ откровеннымъ образомъ под­
черкивать въ присутствіи ребенка тѣ жертвы, кото­
рыя она, якобы, ему приноситъ.
Угрюмый его характеръ съ самаго ранняго
дѣтства, нелюдимость, склонность къ одиночеству
весьма естественно объясняются чуткостью само­
любиваго ребенка, которому нерѣдко приходи­
лось выслушийать жалобы старухи на лишній
ротъ въ семьѣ, отягощающій ея скромный бюд­
жетъ. А матери, которая приласкала бы его и
побаловала — у него не было. . .
Интересна домашняя обстановка, среди кото­
рой протекали дѣтскіе и юношескіе годы Робес­
пьера. О ней сохранилось весьма много подроб­
ностей.
Домъ Карро въ Ронвильскомъ предмѣстьи
никоимъ образомъ нельзя было назвать „игру­
шечкой“. Прямо съ улицы дверь вела въ ком­
нату съ низкимъ потолкомъ; посреди ея—столъ
съ мраморной, покрытой клеенкой доской и кро­
вать подъ ситцевымъ пологомъ; слѣдующая —
гостиная — тамъ двѣ кровати съ пологами изъ
зеленой саржи, два стула и кресло. Наверху —
каморка, быть можетъ, Максимильяна, — койка
на рамѣ съ веревочной въ узелкахъ сѣткой.
Около кухни два громадныхъ дубовыхъ шкафа
съ посудой, бѣльемъ, платьемъ, — нанковыми и
драповыми камзолами, шляпами и париками. И
тутъ же котлы и прочія приспособленія для пиво­
варенія. Здѣсь съ утра до ночи толклись рабочіе
и заказчики и тутъ же, въ теченіе пяти лѣтъ,
возвращаясь изъ школы, сирота училъ уроки и
рѣшалъ классныя задачи.
Шумныхъ игръ мальчикъ не любилъ. Въ сво­
ихъ воспоминаніяхъ сестра его, Шарлотта, пишетъ,
что „онъ рѣдко принималъ участіе въ играхъ и
развлеченіяхъ своихъ товарищей“, и предпочиталъ
„одиночество и размышленія. По цѣлымъ часамъ
могъ онъ сидѣть, Богъ вѣсть о чемъ задумав11

шись“. Весьма при этомъ возможно, что маль­
чикъ, не любившій общества сверстниковъ, при­
ручалъ голубей и воробьевъ, въ изобиліи водив­
шихся во дворѣ пивоварни, но чтобы въ домѣ
было нѣсколько голубятенъ, — какъ это утвер­
ждаютъ нѣкоторые біографы — этому нѣтъ
нигдѣ подтвержденій.
Несмотря на все свое желаніе, пивоваръ не
могъ, за отсутствіемъ средствъ, сдѣлать своего
внука „бариномъ“, да и сама адвокатская про­
фессія, которой еле кормились отецъ и дѣдъ
ребенка, старику не улыбалась. Карро имѣлъ въ
виду пристроить его къ своему дѣлу, но отъ
этого его проекта всѣ учителя школы пришли
въ ужасъ. Они не могли себѣ представить, чтобы
такой примѣрный ученикъ, не окончивъ курса,
бросилъ ученье. Его недюжинная трудоспособ­
ность и успѣхи въ наукахъ возбуждали къ нему
невольный интересъ. Имъ заинтересовались город­
скіе благотворители. Занимавшія въ Аррасѣ изъ
за своей благочестивой и добродѣтельной жизни
почетное въ обществѣ мѣсто тетки его вступи­
лись за мальчика передъ соборнымъ настояте­
лемъ; наконецъ, самъ епископъ пришелъ на по­
мощь и выхлопоталъ молодому Робеспьеру одну
изъ четырехъ университетскихъ стипендій, предо­
ставленныхъ съ незапамятныхъ временъ въ распо­
ряженіе настоятеля монастыря Сенъ-Васта, самаго
вліятельнаго и могущественнаго въ Артуа.
Осенью 1769 г. Максимильянъ Робеспьеръ
покинулъ Аррасъ и поступилъ въ пятый классъ
гимназіи Людовика Великаго.
Рѣдко, кто знаетъ, что съ 1719 г. среднее
обученіе было во Франціи совершенно безплат­
нымъ и расходы по образованію дѣтей въ гим­
назіяхъ несъ на себѣ Университетъ. Ученикамъ
приходилось вносить плату лишь за свое содер­
жаніе, которая для дѣтей богатыхъ семей была
одна (у нѣкоторыхъ учениковъ были свои слуги
и жизнь эти баловни судьбы вели даже роскош-

12

ную), а для дѣтей бѣдныхъ родителей—другая.
Стипендіаты же были освобождены отъ всякой
платы даже за столъ и содержаніе: лишь бѣлье
и платье они должны были имѣть свое.
Какъ ни трудно судить о ребенкѣ, по отзы­
вамъ однихъ — кроткомъ и покорномъ, а по
свидѣтельству другихъ, — „кровожадномъ тигрѣ“,
уже тогда мечтавшемъ о крови и готовившемся
укусить благотворящую ему руку, несомнѣнно
одно: за всѣ семь лѣтъ, что онъ провелъ въ
парижской гимназіи, ни одного дня онъ не пере­
ставалъ упорно работать; о его изумительномъ
прилежаніи говоритъ его успѣшное прохожденіе
курса. Не менѣе опредѣленно установлено и то,
что изъ за своего неровнаго и жесткаго харак­
тера онъ не дружилъ ни съ кѣмъ изъ товарищей,
и не пользовался довѣріемъ учителей. Одинъ
изъ его современниковъ, помощникъ начальника
гимназіи Людовика Великаго, въ своихъ воспо­
минаніяхъ о Робеспьерѣ пишетъ, что это былъ
ребенокъ „глубоко увѣренный въ своемъ несом­
нѣнномъ превосходствѣ надъ другими“ и поэтому
постоянно державшійся въ сторонѣ отъ сверст­
никовъ. „Во время перемѣнъ въ классахъ его,
обычно, не трогали, къ нему даже не подходили
и цѣлыми часами онъ могъ сидѣть одинъ-одинехонекъ“, упорно показывая видъ, что „ему и
одному хорошо“; шумнымъ развлеченіямъ дѣтей
онъ предпочиталъ „неясныя мечты и уединенныя
прогулки“. „Мѣсто перваго ученика въ классѣ
онъ занялъ безъ всякаго старанія съ его стороны;
похоже было на то, что по своимъ способностямъ
онъ и не считалъ себя достойнымъ иного мѣста“.
„Говорилъ онъ вообще мало и рѣдко и только
въ тѣхъ случаяхъ, если ему казалось, что его
слушаютъ со вниманіемъ. Сужденія его всегда
были рѣшительны и опредѣленны“. „Возможно,
что высокомѣрнымъ отношеніемъ своимъ къ окру­
жающимъ онъ хотѣлъ замаскировать стыдъ за
свою бѣдность.
Развѣ бѣдныя заброшенныя
13

дѣти не страдаютъ отъ невозможности „быть,
какъ другіе“, не краснѣютъ за порванный костюмъ
или стоптанные сапоги? Всѣ ихъ мысли сосре­
доточены на этомъ и пуще всего боятся они
быть уличенными въ бѣдности“.
Хотя казеннокоштныхъ стипендіатовъ въ
этомъ коллежѣ было, говорятъ, около шестисотъ,
Робеспьеръ былъ среди нихъ самымъ нуждаю­
щимся. Его родственники Карро полагали, что
„свое дѣло они сдѣлали“, тетки въ Аррасѣ сами
были бѣдны и не могли помогать ему; бѣдны
онѣ были настолько, что должны были отказаться
содержать у себя своихъ племянницъ, Шарлотту
и Франсуазу, которыхъ, съ помощью мѣстнаго
же духовенства, пристроили стипендіатками въ
Турнейскую церковную школу, гдѣ „бѣдныя
дѣвочки учились чтенію и письму, кройкѣ и шитью
до тѣхъ поръ, пока не оказывались въ состояніи
сами зарабатывать хлѣбъ“. Не смотря на под­
держку епископа и аббата Эме, своихъ аррасскихъ
покровителей, и на помощь Делароша, каноника
изъ собора Нотръ-Дамъ, мальчикъ былъ почти
нищимъ. И между тѣмъ онъ очень заботился о
томъ, чтобы слишкомъ рѣзко не выдѣляться среди
своихъ болѣе зажиточныхъ товарищей. „Послѣд­
ніе гроши онъ нерѣдко тратилъ на парикмахера
и его часто можно было видѣть очень элегантно
причесаннымъ, но. . . въ худомъ, потертомъ кам­
золѣ и дырявыхъ сапогахъ“. . .
Потому ли, что онъ былъ самымъ нуждаю­
щимся или въ уваженіе къ его школьнымъ успѣ­
хамъ, онъ попалъ въ число тѣхъ, избранныхъ
начальствомъ, учениковъ, которые должны были
привѣтствовать короля Людовика XVI, когда тотъ
однажды посѣтилъ гимназію. Этимъ случаемъ
воспользовалось начальство и сдѣлало ему „при­
личную случаю“ одежду. Робеспьеръ сказалъ
заготовленное привѣтствіе, которое король, какъ
говорятъ, милостиво выслушалъ.

14

Оба они встрѣтились впослѣдствіи при совер­
шенно иныхъ условіяхъ. . .
На лѣтнія вакаціи Робеспьеръ возращался
въ Аррасъ и, по всей вѣроятности, жилъ въ своей
прежней мансардѣ въ пивоварнѣ Карро; обѣдалъ
онъ, впрочемъ, у добраго каноника Эме.
Странно и необъяснимо одно: въ іюлѣ 1771 г.
въ Аррасѣ появился пропадавшій больше трехъ
лѣтъ отецъ Робеспьера, прожилъ тамъ довольно
продолжительное время и даже занимался адво­
катской практикой и выступалъ, въ качествѣ
защитника, въ семнадцати процессахъ. Неужели
онъ даже не видѣлъ своихъ дѣтей? Между тѣмъ,
Шарлотта Робеспьеръ, въ своихъ позднѣйшихъ
запискахъ, восхищаясь прелестью лѣтняго отдыха,
ни однимъ словомъ ни обмолвилась ни о своемъ
житьѣ въ церковной школѣ и общежитіи, гдѣ она
провела цѣлыхъ одиннадцать лѣтъ, ни о возвра­
щеніи въ Аррасъ отца. Она, наоборотъ, писала,
что „со времени смерти матери, его никогда не
видѣла“.
Со стороны этой дѣвушки — нѣжной и чут­
кой, судя по ея запискамъ,—такое умышленное
умолчаніе о важномъ событіи ея жизни, кажется,
окружено какою-то тайною. Не былъ ли отецъ
Робеспьера однимъ изъ тѣхъ „неизвѣстныхъ путе­
шественниковъ“, которые, по словамъ Луи Блана,
„кочевали по городамъ передъ революціей“ и
„источники существованія которыхъ были настоя­
щей загадкой"... И до тѣхъ поръ странная пси­
хика Максимильяна Робеспьера будетъ загадкой,
пока намъ не удастся расшифровать тайну, окру­
жавшую жизнь его отца.
Стипендія, которую Робеспьеръ получалъ въ
гимназіи Людовика Великаго, давала ему право
жить въ ней вплоть до полученія диплома по
избранной спеціальности: медицинѣ или теологіи,
или юридическимъ наукамъ. Онъ готовился къ
карьерѣ юриста и жилъ въ этомъ заведеніи еще
четыре года, посвятивъ ихъ подготовкѣ къ экза-

15

менамъ. Въ это время все необходимое ему
давало учебное заведеніе. Вокругъ него шумѣлъ
очаровательный Парижъ, полный соблазновъ
городъ, для него совершенно новый, развратившій
не мало такихъ же юношей, а Робеспьеръ жилъ
одиноко и замкнуто; молодости у него не было;
его преслѣдовала одна навязчивая мысль о гос­
подствѣ надъ окружающими. Все свое свободное
время онъ употреблялъ на практическія занятія
въ канцеляріи прокурора Оканта.
15 мая 1781 г. онъ блестяще выдерживаетъ
испытаніе на званіе адвоката, а 2 августа того же
года уже принятъ въ сословіе. Но возни­
каетъ вопросъ, чѣмъ жить, пока подвернется
выгодное дѣло? Внѣ коллежа, въ теченіи двѣнад­
цати лѣтъ бывшаго для него всѣмъ, онъ, съ ди­
пломомъ въ карманѣ, очутился на улицѣ безъ
куска хлѣба. Начальство коллежа въ послѣдній
разъ пришло ему на помощь: вмѣстѣ съ блестя­
щимъ дипломомъ ему выдали шестьсотъ ливровъ
изъ остатковъ суммъ учебнаго заведенія, пред­
назначенныхъ для распредѣленія между наиболѣе
нуждающимися воспитанниками. Сумма эта была
еле достаточна для того, чтобы на первое время
устроиться гдѣ нибудь въ провинціи. О томъ,
чтобы оставаться съ этими грошами въ Парижѣ,
нечего было и думать и Робеспьеръ возвратился
въ Аррасъ съ намѣреніемъ окончательно тамъ
устроиться.
Ему приходилось остановиться на этомъ и
по семейнымъ обстоятельствамъ. Обѣ пожилыя
уже тетки его вышли замужъ: Евлалія—за быв­
шаго нотаріуса Дезортье, вдовца, обремененнаго
многочисленной семьей, а Генріетта — за стараго
врача, Франсуа Дюрю — въ расчетѣ въ бракѣ
этомъ найти поддержку своимъ племянникамъ и
племянницамъ, дальнѣйшая судьба которыхъ ее
очень тревожила. Дюрю долженъ былъ принять
въ свой домъ Максимильяна по окончаніи имъ
курса. Дѣдъ его и бабка Карро къ тому времени
16

уже умерли и пивоварня перешла къ ихъ сыну.
Сестра Максимильяна — Франсуаза умерла вес­
ной 1780 г. а Шарлотта, возвратившаяся изъ
Турнэ — снова поселилась у тетокъ.
Съ возвращеніемъ Максимильяна въ Аррасъ
начали приводить въ порядокъ долги, оставлен­
ные Карро. Дюрю былъ непреклоненъ и требо­
валъ уплаты той суммы, которую Франсуа, отецъ
Робеспьера, когда то занялъ у его жены. По
окончаніи всѣхъ расчетовъ, Максимильяну при­
шлось изъ наслѣдства Карро всего на всего семь­
десятъ шесть ливровъ — на что съ трудомъ
можно было себѣ заказать костюмъ и шапочку
адвоката. А для него это былъ хлѣбъ насущный.
Біографы-апологеты Робеспьера рисуютъ эту
эпоху его жизни, какъ рядъ послѣдовательныхъ
успѣховъ и быстрыхъ шаговъ къ извѣстности.
Между тѣмъ, это не совсѣмъ соотвѣтствуетъ его
дѣйствительнымъ
переживаніямъ, такъ какъ
всѣ его сограждане самымъ искреннимъ обра­
зомъ приняли участіе въ его жизни, именно
вслѣдствіе его стѣсненнаго матеріальнаго поло­
женія, граничившаго съ нищетой, приходя въ
восторгъ отъ его, достойной похвалы, настойчи­
вости въ борьбѣ съ неудачами. Ему нашли воз­
можнымъ помочь. Въ непродолжительномъ вре­
мени его допустили къ защитѣ дѣлъ при Совѣтѣ
провинціи Артуа, а одинъ изъ президентовъ его,
де-Мадръ, дѣлаетъ его своимъ секретаремъ. Нако­
нецъ, самъ аррасскій епископъ назначаетъ его судьей
при своемъ трибуналѣ, юрисдикція котораго рас­
пространялась въ тѣ времена на часть самаго
города и на двадцать прилегающихъ благочиній.
Почувствовавъ подъ ногами нѣкоторую почву
и увѣренный теперь, что съ голоду онъ не умретъ,
Робеспьеръ поселяется со своей сестрой Шар­
лоттой въ улицѣ Сомонъ, отказавшись отъ госте­
пріимства дяди и тетки, отношенія его съ кото­
рыми становятся холоднѣе съ каждымъ днемъ.
Но не везетъ ему тутъ: кліентура весьма
17

2

ограничена, дѣла пустяковыя, да и гонорары
ничтожны. Къ концу перваго года его пребы­
ванія въ Аррасѣ, средства его и сбереженія его
сестры окончательно истощаются и волей-неволей
ему приходится, скрѣпя сердце, просить приста­
нища у Дюрю, которые и принимаютъ его на
жительство въ своемъ домѣ по Красильной улицѣ.
Тутъ совершенно неожиданно приходитъ ему
на помощь его собратъ по суду, адвокатъ Бюиссаръ, человѣкъ гораздо менѣе заинтересованный
своей судебной дѣятельностью и успѣхами на
адвокатскомъ поприщѣ, чѣмъ своими научными
работами. Этотъ Бюиссаръ состоялъ постоян­
нымъ сотрудникомъ „Психическаго журнала“ и
былъ въ перепискѣ со многими тогдашними уче­
ными. Между его корреспондентами былъ нѣкто,
по фамиліи де-Виссери, диллетантъ и фантазеръ,
изобрѣтшій приборъ, при помощи котораго „водо­
лазъ можетъ безопасно погружаться на любую
глубину и свободно дышать подъ водою“. Увлек­
шись научными работами Франклина, Виссери
соорудилъ на своемъ домѣ странное приспособле­
ніе „въ видѣ невиданнаго шара съ остріями раз­
ной величины“ со стержнемъ, направленнымъ
прямо въ небо. Это былъ просто самодѣльный
громоотводъ, но сосѣди потребовали отъ властей
разрушить этотъ устрашавшій ихъ приборъ. Вис­
сери долженъ былъ уступить, но принесъ на это
постановленіе жалобу въ Совѣтъ Артуа. Бюис­
саръ взялся за это дѣло и далъ слово выиграть
его въ судѣ. Списавшись съ извѣстными ему физи­
ками и юристами, съ Академіями Наукъ въ Ди­
жонѣ и Монпелье, онъ опубликовалъ докладъ,
полный научныхъ и юридическихъ доводовъ въ
пользу своего кліента, чѣмъ сумѣлъ приковать
къ нему вниманіе, аъ продолженіе цѣлаго года,
всего тогдашняго ученаго міра. Затѣмъ онъ пе­
редалъ дѣло Робеспьеру, поручивъ ему и даль­
нѣйшую защиту своего кліента.
Дѣло началось слушаніемъ въ маѣ 1783 года.

18

Робеспьеръ воспользовался представившимся слу­
чаемъ и, выступивъ съ рѣчами въ трехъ засѣдаданіяхъ суда, имѣлъ поразительный успѣхъ. Его
защитительныя рѣчи были напечатаны. Ихъ отмѣ­
тили парижскія газеты, а Виссери съ торжествомъ
водрузилъ на своемъ домѣ свой игольчатый шаръ
со стержнемъ. Сосѣдямъ, конечно, пришлось
смириться: противъ вердикта, вынесеннаго въ
результатѣ столь продолжительнаго процесса,
спорить не приходилось, равно какъ нельзя было
сомнѣваться въ благодѣтельномъ назначеніи гро­
моотводовъ вообще, но недовѣріе къ причудли­
вому изобрѣтенію все-таки у нихъ осталось и они
стали настаивать на испытаніи прибора, но не
учеными Парижа, Дижона или Монпелье, а сво­
ими, мѣстными „спеціалистами“. Протестовавшимъ
не рѣшились отказать: была образована комиссія,
въ число членовъ которой вошли два военныхъ
инженера. Эксперты „единодушно“ установили,
что громоотводъ Виссери „воздвигнутъ вопреки
требованіямъ науки и не можетъ дѣйствовать при
его настоящей конструкціи“. Громоотводъ осудили
и снесли. Виссери между тѣмъ умеръ. Бюиссаръ
не возражалъ противъ этого, противорѣчившаго
первому, постановленія, Робеспьеръ же не имѣлъ
желанія снова ввязываться въ это дѣло.
Но въ обществѣ подняли на смѣхъ „громо­
отводнаго адвоката“. Слухи о неудачномъ исходѣ
процесса проникли далеко за предѣлы провинціи
и очень вредили его репутаціи, да и городскимъ
властямъ не особенно льстило остаться въ дура­
кахъ. Быть можетъ, именно вслѣдствіе этого
мѣстные истцы перестали довѣрять Робеспьеру
свои дѣла. Въ общественныхъ кругахъ мало цѣ­
нили многословіе, растянутость и казуистику его
публичныхъ выступленій. Объ этомъ свидѣтель­
ствуетъ нѣкій военный инженеръ Карно, въ тѣ
времена служившій въ Калэ, поручившій Робес­
пьеру искъ о небольшомъ наслѣдствѣ одной ста­
рой своей прислуги. Карно впервые увидѣлъ

Робеспьера въ Аррасѣ, прибывъ туда изъ Калэ.
По словамъ брата Карно, сопровождавшаго его
на судъ, Робеспьеръ говорилъ „столь неудачно“,
что нерѣдко „выводилъ изъ себя его, посто­
ронняго къ дѣлу, и заставлялъ прерывать рѣчь
защитника“.
Изъ года въ годъ судебная практика Робес­
пьера падала, кліентура уменьшалась. По числу
защитъ въ 1782 г. имя его въ судѣ стояло уже
на седьмомъ мѣстѣ, а въ 1788 г. уже на одиннад­
цатомъ. Наиболѣе популярный адвокатъ Арраса
Либорель сошелъ со сцены, но его уходъ ока­
зался на пользу лишь конкурентамъ Робеспьера,
а не ему. Въ этомъ году онъ выступалъ въ судѣ
всего десять разъ, тогда какъ у. его сотоварища
Доше было сто семьдесятъ восемь дѣлъ. Какъ
противорѣчатъ эти цифры предвзятому утвер­
жденію одного изъ поклонниковъ Робеспьера,
писавшаго о своемъ героѣ, будто онъ, „съ пер­
выхъ же своихъ шаговъ въ провинціи занимаетъ
среди адвокатовъ Арраса выдающееся мѣсто!“
Не смотря на все его трудолюбіе, усидчи­
вость, всестороннее образованіе, суровую домаш­
нюю жизнь и безукоризненную честность, его
жесткій и гордый характеръ мало кому приходился
по сердцу; онъ при томъ не умѣлъ скрывать чув­
ства своего превосходства надъ людьми, а надъ
его тщеславными воспоминаніями о школьныхъ
успѣхахъ только посмѣивались. Уколы его болѣз­
ненному самолюбію и всѣ свои ошибки онъ при­
писываетъ недоброжелательству своихъ собрать­
евъ. Чисто дѣтская обидчивость доводитъ его до
гнѣвныхъ вспышекъ. Насмѣшекъ онъ боится, какъ
огня. Одинъ намекъ на нихъ заставляетъ его
надѣвать на себя маску неприступности и недовѣр­
чивости. Съ большой благосклонностью прини­
маетъ его въ число своихъ членовъ Королевская
Академія изящной словесности, куда его въ 1786 г.
рекомендовалъ его другъ Бюиссаръ. Его выби­
раютъ даже на почетную должность ея президента.
20

Но на публичномъ ея засѣданіи, непосредственно
послѣ своего избранія, онъ произноситъ своеоб­
разную рѣчь на тему „о роли законодатель­
ства въ судьбѣ внѣбрачныхъ дѣтей“. Рѣчь его
длится часъ и три четверти. Еле поэтому удается
выслушать вступительную рѣчь другого акаде­
мика, въ тотъ же день удостоеннаго этого званія
впервые. Изъ опасенія создать нежелательный
прецедентъ для дальнѣйшихъ выступленій, Ака­
демія считаетъ нужнымъ ввести въ свой уставъ
новый пунктъ, которымъ продолжительность рѣчей
ограничивается получасомъ. Робеспьеръ даже въ
этомъ усматриваетъ критику своихъ дѣйствій,
уколъ самолюбію, съ раздосадованнымъ видомъ
отказывается отъ чести быть президентомъ, сухо
мотивируя свой отказъ „занятіями и нездоровь­
емъ“, и въ продолженіе двухъ лѣтъ появляется
на еженедѣльныхъ засѣданіяхъ Академіи всего
восемь разъ. Онъ желаетъ, чтобы изъ этого сдѣ­
лали соотвѣтствующій выводъ: „иного мѣста, какъ
въ первомъ ряду, онъ для себя не признаетъ“.
Болѣе увѣренно чувствуетъ онъ себя въ
обществѣ „Розати“, кружкѣ гулякъ, собиравшихся
лишь разъ въ годъ, въ іюнѣ, подъ сводами цвѣ­
тущихъ аллей у городскихъ воротъ. Тамъ они
пріятно проводили время за изысканнымъ обѣ­
домъ, политымъ лучшими винами, и за пѣніемъ
невзыскательныхъ пѣсенокъ. Трудно себѣ пред­
ставить, какую роль игралъ Робеспьеръ среди
этихъ веселыхъ прожигателей жизни: онъ не
умѣлъ веселиться, пѣлъ очень фальшиво, пилъ
только воду, скорѣе, быть можетъ, изъ отвра­
щенія къ вину, чѣмъ изъ экономіи. Тѣмъ не
менѣе онъ старался не отставать отъ своихъ ми­
лыхъ товарищей, хотя шутки его натянуты и
неестественны. Горькая иронія слышится и въ
тѣхъ немногихъ, дошедшихъ до насъ письмахъ,
которыя ему случалось писать нѣкоторымъ мѣст­
нымъ дамамъ, хотя внѣшне тонъ этихъ писемъ
и былъ весьма любезнымъ.

21

У него есть и друзья: собратъ по суду —
адвокатъ Бюиссаръ, генералъ Фоасье де Рюзе,
Дюбуа де Фоссо, впослѣдствіи мэръ Арраса. Всѣ
трое по своему общественному положенію и
могутъ, и хотятъ помочь ему. Но его сухость
и язвительность постепенно отталкиваетъ ихъ. Съ
годами въ немъ развивается зависть, злоба и
ненависть къ тому монархическому обществу,
которому онъ, въ сущности, обязанъ рѣшительно
всѣмъ. Въ своихъ защитительныхъ рѣчахъ онъ
напыщенно величаетъ короля „молодымъ, но
мудрымъ владыкой на тронѣ“, „властителемъ,
котораго послало намъ само Небо въ своемъ
неизрѣченномъ милосердіи“, но за свою ненависть,
которую онъ не умѣетъ скрыть, ему приходится
платиться новыми обидными непріятностями.
Такъ, со скрытымъ бѣшенствомъ ему приходится
на публичномъ засѣданіи суда принести покаяніе
и сознаться въ клеветѣ, печатно изложенной имъ въ
докладной запискѣ по дѣлу Ангенскихъ монаховъ.
Позднѣе, въ 1788 г., на собраніи адвокатовъ
его исключаютъ изъ этого сословія. Внѣ себя отъ
гнѣва, онъ публикуетъ анонимное „Письмо“, въ
которомъ „объявляетъ настоящую войну“ своимъ
сотоварищамъ по суду и прокурорамъ, ихъ сообщ­
никамъ. Въ видѣ эпиграфа пасквиль снабженъ
слѣдующими строками: „Какимъ бы философомъ
ни быть, немыслимо долго страдать и не пожало­
ваться“. Въ письмѣ онъ брыжжетъ желчью про­
тивъ „стариковъ, захватившихъ въ свои руки всѣ
дѣла“, препятствующихъ доступу въ судъ моло­
дежи, „которая не старается переломить себя,
чтобы имъ понравиться, не умѣетъ къ нимъ под­
лизываться“. И самъ объявляетъ себя ихъ жерт­
вой слѣдующей фразой: „Какими бы природными
талантами, какой бы исключительной склонностью
къ труду эта молодежь ни обладала, можно быть
увѣреннымъ, что удѣломъ ея будетъ лишь вѣчное
жалкое прозябаніе. . . Пріятная, нечего сказать,
перспектива хорошо образованному, дѣльному
22

юношѣ быть вынужденнымъ сидѣть сложа руки.. .
или добиваться права быть допущеннымъ къ
заработку путемъ подличанья передъ высшими.
Велико, подумаешь, удовольствіе вымаливать себѣ
защиту въ процессѣ у какого нибудь прокурора
и читать въ его приторной улыбкѣ и сладенькомъ
тонѣ обидныя слова: видите, какъ я вамъ покро­
вительствую“.
Хотя „письмо“ было безъ подписи, никто ни
на минуту не усумнился въ авторѣ этого желч­
наго, ѣдкаго выступленія. И Либорель, самъ
представившій когда-то Робеспьера въ Совѣтъ,
написалъ по поводу „письма“ хорошую отповѣдь.
„Въ нашей средѣ нѣтъ клеветниковъ, — писалъ
онъ, — и въ ней мы не терпимъ злобствующихъ
и желчныхъ... Горе вамъ, что вы не чувствуете
всего благородства того званія, которымъ вы,
по вашему выраженію, облечены! Въ васъ гово­
ритъ гнусное корыстолюбіе, низменная жадность.
Лишь подлая зависть заставляетъ васъ равнять
съ собой людей просвѣщенныхъ, безпристраст­
ныхъ юристовъ, своимъ высокимъ положеніемъ
обязанныхъ исключительно своимъ обществен­
нымъ заслугамъ и таланту. . . И нечего вамъ
жаловаться: если все, что вы написали, правда,—
въ вашемъ распоряженіи всѣ средства для того,
чтобы выдвинуться“. На возмущеніе Робеспьера
по поводу того, что несостоятельныхъ истцовъ
облагаютъ слишкомъ большими судебными издерж­
ками, Либорель строго замѣчаетъ: „Вамъ этимъ
нечего печалиться: большіе расходы, о которыхъ
вы говорите, не вашъ убытокъ“. ..
Всѣ эти непріятности дѣлали дальнѣйшее пре­
бываніе Робеспьера въ судѣ невозможнымъ. Ему
слѣдовало либо разстаться съ Аррасомъ, либо
„прозябать въ немъ всю жизнь на положеніи
жалкаго нищаго“. Будущее его представлялось
трагическимъ. Только что, годъ тому назадъ,
онъ нанялъ квартиру въ домѣ по улицѣ Носиль­
щиковъ, рядомъ съ площадью Комедіи, въ томъ
23

самомъ, на который теперь указываютъ, какъ на
„домъ Робеспьера“, хотя онъ жилъ въ немъ не
больше двухъ лѣтъ. Кромѣ того, ему предста­
влялся великолѣпный случай съ честью выйти
изъ положенія опальнаго и бѣжать изъ Арраса,
того неблагодарнаго города, въ которомъ, съ
самаго появленія на свѣтъ, его преслѣдовали
лишь всякаго рода катастрофы, несчастія, непріят­
ности и униженія.
Въ концѣ января 1789 г. стало извѣстнымъ,
что Людовикъ XVI изъ всѣхъ провинцій страны
созываетъ представителей народа въ Государ­
ственное Собраніе съ цѣлью лично ознакомиться
съ пожеланіями и нуждами народными. Очень
бы удивились и искренно посмѣялись бы жители
Арраса, если бы кто нибудь предсказалъ имъ,
что въ эту торжественную депутацію войдетъ и
ставшій притчей во языцѣхъ въ городѣ, угрюмый
и вздорный адвокатикъ, извѣстный всему городу
своими неладами съ сотоварищами. Но Робес­
пьеръ не дремлетъ и, не обращая вниманія на
насмѣшки, выпускаетъ воззваніе къ „Артуасскому
населенію“, затѣмъ „обращеніе къ крестьянамъ“
и, наконецъ, третье зажигательное посланіе подъ
заглавіемъ „Разоблаченіе враговъ Отечества“.
Онъ кипитъ, агитируетъ, волнуется, онъ — вездѣ­
сущъ. Онъ произноситъ агитаціонныя рѣчи
противъ „угнетающаго деспотизма правителей
города, отъ котораго стонетъ населеніе“. Онъ
подчеркиваетъ ужасный заговоръ „честолюбивыхъ
муниципальныхъ властей съ цѣлью удержать въ
своихъ рукахъ гнетущій жителей режимъ, на кото­
ромъ зиждется все могущество, надежды и бобогатство власть имущихъ“.
Онъ льститъ простому народу, натравливаетъ
бѣдноту на зажиточные классы всѣми дозволен­
ными и недозволенными средствами: безпощад­
нымъ сарказмомъ, бранью, клеветою, недвусмыс­
ленными намеками, лжетъ, грозитъ, обѣщаетъ...
Онъ — мученикъ за свободу, единственный защит-

24

никъ униженныхъ и угнетенныхъ; объявляетъ ихъ
врагомъ покровителя своего, Дюбуа де Фоссо;
собственноручно составляетъ жалобную книгу
цѣха сапожныхъ подмастерьевъ; нападаетъ на
губернатора и властей провинціи; беретъ на себя
роль самозванаго контролера надъ выборами и
заклинаетъ наивныхъ, готовыхъ всему вѣрить
выборщиковъ „третьяго сословія“ „остерегаться
грубой западни“, имъ разставленной, и выбирать
„людей неподкупныхъ“, къ которымъ причисляетъ
въ первую голову самого себя, указывая на себя
въ предвыборныхъ собраніяхъ.
Аррасскіе буржуа прямо опѣшили передъ не­
ожиданно бѣшенымъ натискомъ этого доселѣ
незамѣтнаго человѣка средняго роста, хилаго съ
виду, хотя и широкоплечаго, бѣлокураго, голубо­
глазаго, съ какимъ-то разсѣяннымъ, неопредѣлен­
нымъ взоромъ, при первомъ знакомствѣ произво­
дившаго впечатлѣніе „человѣка холоднаго и почти
отталкивающаго“. Раньше онъ казался имъ,
хотя и угрюмымъ, но уступчивымъ и очень осто­
рожнымъ въ рѣчахъ и поступкахъ.
Многихъ удивлялъ, а нѣкоторыхъ сильно
встревожилъ этотъ неудержимый размахъ, это
свирѣпое возмущеніе его противъ властей и учре­
жденій родной страны и пылкій призывъ къ воз­
станію противъ существующаго строя, которое
онъ внушалъ деревнѣ. Но противъ его пропа­
ганды никто не возвысилъ голоса: „порядочные
люди“ того времени были безпечны и апатичны,
шумнымъ дебатамъ предпочитали молчаливую
замкнутость и уступки—борьбѣ. Трудно даже
выяснить, почему Робеспьеръ очутился въ числѣ
выбранныхъ делегатовъ. Одни современники его
утверждаютъ, что этимъ онъ обязанъ „интригамъ“,
другіе, — что онъ былъ въ заговорѣ съ выбор­
щиками, третій пишетъ: „Во имя чести моей
родины, я долженъ откинуть непроницаемый
доселѣ покровъ со всего того, свидѣтелемъ чего
я былъ на выборномъ собраніи при баллотировкѣ:
25

предложеніе кандидатуръ вызывало бурные споры,
взаимныя оскорбленія и самыя безстыдныя разо­
блаченія“. Общее удивленіе по поводу результа­
товъ выборовъ отмѣтилъ нѣкій современный шут­
никъ, сравнивъ выборныхъ Артуа, готовыхъ къ
отбытію въ Версаль, съ лошадьми: отъ духовен­
ства (изъ конюшни № 1) „четыре породистыхъ
скакуна, живыхъ, подвижныхъ, скорыхъ на ногу
и великолѣпно дрессированныхъ, отъ дворянства —
(изъ конюшни № 2) — характеристика та же,
что и для конюшни № 3 — степенные, разсуди­
тельные деревенскіе кони (изъ обѣихъ конюшенъ
по четыре), годныхъ скорѣе подъ телѣгу, чѣмъ
подъ сѣдло и, наконецъ, тринадцатый — Робес­
пьеръ — бѣшеный, разномастный конекъ, горячій,
какъ дьяволъ, незнакомый съ удилами или вож­
жами, какъ настоящій мулъ, полный пороковъ,
постоянно брыкающійся, кусающій только сзади,
боящійся въ то же время плетки. Всѣ удивля­
лись, какимъ образомъ онъ попалъ въ число
избранныхъ. Говорятъ, что его выбрали на
смѣхъ, въ видѣ контраста къ блестящей роли,
которую должны были сыграть въ Собраніи такіе
люди, какъ Мирабо, аллюру которыхъ онъ былъ
выдрессированъ каррикатурно подражать“.
Жестоко ошиблись тѣ, кто собирался смѣяться.
Версаль кишѣлъ депутатами, съѣхавшимися
со всѣхъ концовъ Франціи. Были тутъ и бога­
тые прелаты, и гордые дворяне съ челядью, въ
собственныхъ каретахъ, и бѣдные деревенскіе
священники безъ всякаго багажа и безъ гроша
денегъ, съ изумленіемъ оглядывавшіеся по сто­
ронамъ, мелкіе дворяне, мѣщане, судейскіе и
крестьяне. Все это толпилось въ пышныхъ двор­
цовыхъ садахъ, бродило по великолѣпнымъ
аллеямъ въ поискахъ какого-нибудь трактира или
меблированной комнаты. Администраціей были
занесены въ особый списокъ тысяча двѣсти сво­
бодныхъ помѣщеній, но нашлось много спекулян­
товъ, не стѣснявшихся пользоваться случаемъ и

26

брать за помѣщенія съ растерянныхъ пріѣзжихъ
какія угодно цѣны. Многіе провинціальные депу­
таты, въ особенности, изъ сельскаго духовенства
и „третьяго сословія“, чтобы окончательно не
потерять головы въ столицѣ, соединялись въ
группы по землячествамъ и устраивались вмѣстѣ.
Такъ было значительно дешевле. Меблированную
комнату можно легко было найти за 40 или 45
ливровъ въ мѣсяцъ, а по экю выходило въ день
на пропитаніе. Рядились по большей части на
три мѣсяца — самый долгій предполагаемый срокъ
засѣданій Государственнаго Собранія.
Избранный 26 апрѣля Робеспьеръ выѣхалъ
изъ Арраса рано утромъ въ пятницу, 1 мая —
послѣ принесенія въ большомъ залѣ главнаго
городского госпиталя присяги передъ представи­
телями всѣхъ трехъ сословій вмѣстѣ съ прочими
депутатами. Присягали они въ томъ, что вѣрно
и точно будутъ стоять на стражѣ тѣхъ порученій,
которыя имъ были даны на мѣстѣ. Денегъ у
Робеспьера не было, такъ что подругѣ Шарлотты,
нѣкоей г-жѣ Маршанъ, издательницѣ „Артуасскихъ
Афишъ“ пришлось ссудить ему десять луидоровъ,
съ чемоданомъ въ придачу, куда помѣстилось
все его имущество; „три черныхъ, сильно поно­
шенныхъ кафтана, черный бархатный крашеный
костюмъ, десять сносныхъ еще рубахъ, три пары
шелковыхъ чулокъ, (одна пара почти новая),
небольшой черный плащъ, адвокатская тога и
шляпа“. Кромѣ всего этого въ чемоданѣ была
цѣлая куча записокъ по дѣлу о выборахъ.
Очень вѣроятно, что 2 мая Робеспьеръ еще
не прибылъ въ Версаль, а въ этотъ день, въ
четыре часа дня, въ Геркулесовой залѣ дворца
былъ назначенъ пріемъ депутатовъ „третьяго
сословія“ у короля, который въ тотъ же день въ
одиннадцать утра принималъ представителей дво­
рянства, а въ часъ дня — выборныхъ отъ духо­
венства. Депутатовъ оть „третьяго сословія“ было
пятьсотъ шестьдесятъ человѣкъ.

27

Цѣлыхъ три томительныхъ часа прошло въ
переговорахъ съ церемоніймейстерами и приста­
вами дворца, пока, наконецъ, черезъ блестящія
его залы и галлереи могла двинуться эта внуши­
тельная толпа въ очередь, одинъ за другимъ,
вдоль спеціально сдѣланныхъ барьеровъ, образо­
вавшихъ узкій коридоръ. Вдоль баллюстрады
расположились придворныя дамы и близкія ко
двору лица, съ любопытствомъ разглядывавшія
эту невиданную въ стѣнахъ дворца довольно таки
безпорядочную процессію. Когда депутатъ дохо­
дилъ, наконецъ, до королевскаго кабинета, онъ
отвѣшивалъ глубокій почтительный поклонъ Лю­
довику XVI, стоявшему среди двоихъ своихъ
братьевъ, и окруженному блестящей свитой. Ко­
роль былъ занятъ оживленнымъ съ ними разго­
воромъ, смѣялся и не обращалъ ни малѣйшаго
вниманія на проходившихъ мимо него народныхъ
избранниковъ. Только на одного изъ нихъ, депу­
тата отъ Реннскаго округа его величество собла­
говолило бросить удивленный взглядъ и то
лишь благодаря его бросавшемуся въ глаза
странному костюму: черному камзолу съ жиле­
томъ каштановаго цвѣта. То былъ нѣкій Жераръ,
крестьянинъ. Король даже удостоилъ его улыб­
кой и сказалъ: „здравствуй, любезный“.
Всѣ мелочи этой церемоніи немедленно стали
извѣстными толпѣ и не мало способствовали
общему недовольству.
Но Робеспьеръ былъ уже, несомнѣнно, въ
Версалѣ четвертаго мая на другой процессіи, на
военномъ и духовномъ парадѣ, гдѣ мелочная
обидчивость депутатовъ „третьяго сословія“ под­
верглась новымъ испытаніямъ. "Ьхалъ Робеспьеръ
съ тремя другими депутатами, людьми самыми
смирными: Пэйаномъ, крестьяниномъ изъ БуариБекерелля, фермеромъ Флери изъ Старой-Чаши,
и рабочимъ Пети изъ Маньикура. Всѣ они вчет­
веромъ остановились на краю города въ „Лисицѣ“,
харчевнѣ по улицѣ Этанъ № 16. Всѣ трое были
28

деревенскими жителями, чувствовали себя очень
неловко вдали отъ родныхъ мѣстъ и буквально
ни на шагъ не отставали отъ Максимильяна. Они
же впослѣдствіи были его первыми фанатическими
приверженцами.
Не трудно представить себѣ, какое чувство
удовлетворенія за всѣ пережитыя униженія охва­
тило его, когда онъ пятаго мая въ восемь часовъ
утра очутился со своими тремя неразлучными
спутниками въ томъ громадномъ зданіи, что выхо­
дило на улицу Шантье и было вестибюлемъ залы
засѣданій Собранія! Тамъ уже представители всѣхъ
трехъ сословій. Робеспьеръ проталкивается черезъ
группу крупныхъ дворянъ, стоитъ рядомъ съ
знатнѣйшими прелатами Франціи! А вотъ глав­
ный церемоніймейстеръ двора, маркизъ Дрё-Брезе.
„Ему всего двадцать три года. Представительный,
высокаго роста, въ залитой золотомъ и драгоцѣн­
ными каменьями мантіи; пальцы его унизаны
брилліантовыми кольцами, на шляпѣ снѣжно­
бѣлыя перья, въ рукѣ жезлъ чернаго дерева съ
рукояткой изъ слоновой кости, который онъ
держитъ съ большимъ изяществомъ — жезлъ
знаменуетъ его высокія обязанности наблюдать
за порядкомъ“. Наконецъ, съ высокаго балкона
военный герольдъ подаетъ сигналъ. Начинается
провѣрка мандатовъ. Со снисходительной вѣжли­
востью пристава поверхностно провѣряютъ пол­
номочія каждаго депутата и затѣмъ пропускаютъ
его въ залъ засѣданій, обстановка котораго при­
водитъ его въ трепетъ. По двумъ сторонамъ
зала —величественная колоннада, въ глубинѣ его,
въ полукруі’ѣ возвышеніе, святилище, въ кото­
ромъ скоро займетъ тронъ король Франціи. Надъ
возвышеніемъ — высокій балдахинъ изъ фіолето­
ваго, расшитаго золотыми лиліями бархата, тяже­
лыми пышными складками ниспадающаго къ под­
ножію трона. Рядомъ съ трономъ, предназначен­
нымъ для короля, нѣсколько ниже — тронъ коро­
левы, а кругомъ кресла, табуреты и бархатныя

29

скамьи для принцевъ крови и высокихъ сановни­
ковъ государства.
Ступени на возвышеніе и само оно, и весь
полъ залы устланы дорогими и красивыми коврами.
Представителямъ третьяго сословія предназначены
мѣста около самаго входа, въ наибольшемъ раз­
стояніи отъ трона. На этихъ скамьяхъ, „безъ
спинокъ и уставленныхъ чрезвычайно тѣсно“,
начинаетъ разсаживаться толпа депутатовъ изъ
мѣщанъ, крестьянъ и мелкаго духовенства. На­
право, вдоль колоннады — представители дво­
рянства, противъ нихъ, у другой колоннады —
депутаты церкви. Средина залы остается сво­
бодной. Щегольская толпа зрителей занимаетъ
мѣста на трибунахъ между колоннадами. Четыре
часа уходитъ на то, чтобы размѣстить депутатовъ
и публику.
Въ залѣ слышенъ лишь смутный гулъ.
Наконецъ, въ двѣнадцать часовъ все стихаетъ.
Общій видъ залы производитъ торжественное,
величественное впечатлѣніе. Вотъ представители
дворянства въ шляпахъ съ бѣлымъ плюмажемъ
въ полукафтанахъ съ золотыми парчевыми отво­
ротами и обшлагами; вонъ въ первыхъ рядахъ
красныя и фіолетовыя сутаны прелатовъ-депутатовъ отъ духовенства; въ глубинѣ залы черные
кафтаны съ короткими плащами тѣсно сжатой
толпы депутатовъ третьяго сословія. На эстрадѣ —
герцоги и пэры, губернаторы провинцій, пятнад­
цать государственныхъ совѣтниковъ, двадцать
главныхъ судей... Вдругъ — крикъ: „Король!“
Все собраніе встаетъ; раздается громогласный
привѣтственный крикъ. Людовикъ XVI, королева,
принцы крови и принцессы занимаютъ мѣста
среди привѣтствій, глубокихъ поклоновъ и почти­
тельныхъ реверансовъ придворныхъ дамъ и
камергеровъ.
Начинается рѣчь короля. Въ „торжественной
и величественной тишинѣ“ зала четко и ясно раз­
дается его голосъ. Когда онъ смолкаетъ, со всего
30

зала несутся громкія выраженія любви и уваженія
къ монарху. Вотъ къ трону въ фіолетовой съ
малиновой отдѣлкой мантіи торжественно подхо­
дитъ государственный канцлеръ; преклонивъ ко­
лѣно передъ королемъ, онъ что-то читаетъ, чего
нельзя разобрать, и снова задомъ возвращается
къ своему мѣсту. Начинается докладъ министра
финансовъ Неккера. Его рѣчь длится часъ, два,
три и дольше. . . потомъ начинаетъ говорить его
товарищъ; въ ихъ скучныхъ рѣчахъ мелькаютъ без­
конечныя цифры, преміи, учетные проценты, пен­
сіонныя выдачи, перечисленія законовъ. . .
Уже въ теченіе перваго часа вниманіе Собра­
нія утомлено до послѣдней степени сухимъ и
монотоннымъ чтеніемъ разныхъ бюджетныхъ
смѣтъ. О чемъ думаютъ всѣ эти люди, вынуж­
денные сохранять внѣшній обликъ заинтересован­
ныхъ и внимательно прислушивающихся къ скуч­
нымъ рѣчамъ? Королю вспоминается охота, ко­
торую онъ вынужденъ былъ отложить; королева
все время въ тревогѣ за балдахинъ, распростер­
шій свою широкую сѣнь надъ трономъ: его боль­
шой вѣсъ, какъ она знала, далеко не соотвѣтство­
валъ прочности каркаса, на которомъ онъ дер­
жался. Придворныя красавицы подавляютъ зѣвки,
но не смѣютъ двинуться съ мѣста въ присутствіи
короля. Большинство присутствующихъ вспоми­
наетъ давно прошедшій часъ обѣда и съ тоской
ожидаетъ конца безконечныхъ рѣчей, но его
что-то какъ будто не видно.
Затерянный въ тѣсной толпѣ депутатовъ
третьяго сословія маленькій аррасскій адвокатъ,
заранѣе предубѣжденный противъ всего происхо­
дящаго, своими близорукими глазами внимательно
присматривается къ развертывающейся передъ
нимъ картинѣ торжества. Монархическій строй
кажется здѣсь болѣе, чѣмъ гдѣ бы то ни было,
непоколебимой твердыней, зиждущейся на вѣко­
выхъ традиціяхъ, имѣя въ основѣ своей страстное
и слѣпое обожаніе народное. Никогда еще въ

31

своей жизни бѣдный провинціальный адвокатъ не
чувствовалъ себя столь подавленнымъ, принижен­
нымъ, безоружнымъ, безпомощнымъ въ этой бле­
стящей обстановкѣ. Какъ смѣлъ онъ, — бѣдный
неизвѣстный провинціалъ, безъ какихъ бы то ни
было связей и кредита, въ своемъ старомъ кра­
шеномъ кафтанѣ и со своей скромной фигурой,—
какъ могъ онъ надѣяться хотя бы на самую
скромную роль среди этого блестящаго собранія,
члены котораго и по чинамъ, и по соціальному
положенію, и по талантамъ, и по богатству стояли
неизмѣримо выше его.
И, можетъ быть, именно вслѣдствіе ощущенія
своей забитости, онъ дерзко бросился въ борьбу.
По его собственному свидѣтельству, онъ, еще
вовсе не знакомый съ парламентскими обычаями,
заставлялъ себя брать слово исключительно съ
цѣлью пріучиться говорить съ трибуны, „входя
на которую онъ не только дрожалъ, но и терялъ
голову“.
Его не слушалъ никто. Вносимыя имъ пред­
ложенія кажутся нелѣпыми тому большинству,
которое безсознательно стояло за революцію.
Еле-еле удалось публикѣ узнать фамилію этого
дикаго оратора, который по всякому поводу вска­
кивалъ со своей скамьи и просилъ слова, а ска­
завъ его, среди шума и общаго смѣха, конвуль­
сивно подергиваясь, втянувъ голову въ свои
широкія плечи и нервно потирая руки, съ волне­
ніемъ садился на свое мѣсто.
Его никто не зналъ; никому онъ не внушалъ
ни малѣйшаго страха; ни въ одной комиссіи,
которыхъ при Собраніи было очень много, онъ
не участвовалъ; фамилія его, попадающаяся ино­
гда въ протоколахъ засѣданій, всегда почти пере­
путана: то его писали — Робертъ-Пьеръ, то Робертспьеръ, то Робертпьеръ, то, наконецъ, просто
обозначали его фамилію тремя звѣздочками.
Когда 6 іюня архіепископъ изъ гор. Э, Буагелэнъ, обратилъ вниманіе депутатовъ на нищету
32

народа и, съ цѣлью подѣйствовать на ихъ чув­
ствительность и вызвать состраданіе къ этому
самому народу, показалъ въ Собраніи кусокъ
того чернаго хлѣба, которымъ питается просто­
народье, какой-то „неизвѣстный“ депутатъ, какъ
называетъ его отчетъ, дерзко возразилъ пышному
прелату: „Если вы, служители алтаря, выказываете
такую заботливость о малыхъ сихъ и съ такимъ
нетерпѣніемъ стремитесь облегчить народное горе,
откажитесь первые отъ роскоши, которая такъ
противорѣчитъ понятію о христіанской скром­
ности, продайте вашихъ лошадей и кареты и,
если нужно, то и четверть всѣхъ вашихъ церков­
ныхъ богатствъ“.
Этимъ „неизвѣстнымъ“ былъ Робеспьеръ. Его
замѣчаніе вызвало общій шумъ. Большинство
этимъ возмутилось; сочувствующихъ было еще
весьма немного. Общее настроеніе Собранія было
въ тѣ дни еще мягкимъ и большинство было
склонно къ уступкамъ, вотъ почему выступленіе
подобнаго рода было сочтено настоящимъ скан­
даломъ и сильно повредило Робеспьеру.
Когда онъ, спустя нѣсколько недѣль, въ до­
садѣ на то, что его не хотятъ слушать, потребо­
валъ для каждаго—„свободнаго съ трибуны слова
и права внесенія своихъ предложеній“, его пре­
рвали неистовыми криками: „къ порядку! къ
порядку!...“ и заставили сойти съ трибуны.
Всякій другой при подобныхъ обстоятельствахъ
растерялся бы, но Робеспьеръ былъ настойчивъ.
Въ октябрѣ онъ выступаетъ снова. Его не удо­
влетворяетъ текстъ, сопровождавшій обычно обна­
родованіе законовъ: „такова Наша добрая воля“,
и онъ предлагаетъ свою формулу: „Это новый
законъ, составленный народными представите­
лями; да будетъ онъ ненарушимо святъ для всѣхъ
рѣшительно безъ исключенія.. . “ Какой-то зубо­
скалъ, депутатъ-гасконецъ, крикнулъ по этому
поводу: „Встать, господа! Вѣдь это настоящее
духовное пѣснопѣніе!“ Все Собраніе покатилось

33

з

со смѣху, и предложеніе Робеспьера проваливается
съ трескомъ.
Въ мемуарахъ одного его современника
и праваго депутата (Монлозье) приводится еще
одинъ случай издѣвательства надъ нимъ. Когда
Робеспьеръ однажды съ мѣста, стоя, пытался
перекричать шумъ, поднявшійся въ Собраніи,
повторяя: „Я требую мѣръ... требую мѣръ...“
какой то голосъ крикнулъ: „Дайте ему мѣру
овса!... “ Робеспьеръ тогда замолчалъ и сѣлъ.
Но всѣ эти оскорбленія лишь разжигали его
ненависть къ окружающимъ и поддерживали въ
немъ твердую увѣренность въ своей правотѣ и
заслугахъ. Все это бродило въ его оскорбленной
душѣ въ ожиданіи будущей расплаты.
Все его лютое тщеславіе находило пока
исходъ лишь въ длиныхъ письмахъ къ своему
другу Бюиссару. Въ нихъ онъ низводилъ съ
пьедестала тѣхъ, которые талантами своими или
извѣстностью выдѣлялись въ Собраніи надъ
общимъ уровнемъ: Малуе, Тарже, Мирабо,
д’Епремениля, Мунье. „Здѣсь Мунье не будетъ
играть столь значительной роли, какъ у себя въ
провинціи, — пишетъ Робеспьеръ, — такъ какъ
его здѣсь подозрѣваютъ въ слишкомъ широкихъ
домогательствахъ. Впрочемъ, онъ далеко и не
краснорѣчивъ. . . Всѣ съ большимъ интересомъ
ожидали рѣчи Тарже, пользовавшагося такою гром­
кой извѣстностью. Но услышали мы лишь напы­
щенную пошлость... Графъ Мирабо — круглый
нуль: нравственныя стороны его характера не
внушаютъ ни малѣйшаго довѣрія. . . Подозри­
тельнѣе всѣхъ и ненавистнѣе всѣмъ патріотамъ —
Малуе. Безстыдный и исполненный лукавства,
онъ занятъ лишь интриганствомъ. . . Въ общемъ,
среди дворянъ очень мало талантливыхъ людей. . .
Д’Епремениль громоздитъ ежедневно чушь на
нелѣпость. . . Что касается духовенства, то нѣтъ
такого коварства, къ которому крупные прелаты
не прибѣгали бы, чтобы убѣдить священниковъ.

34

Пущенъ былъ даже слухъ, будто мы хотимъ
посягнуть на самое католическое вѣроиспо­
вѣданіе“ .. .
Особенно защищаетъ Робеспьеръ лишь
крестьянъ, съ которыми онъ живетъ: „...Аррас­
скіе депутаты — опредѣленные патріоты, но этого
не понимаютъ тѣ, которые порицаютъ выборъ
нашихъ крестьянъ“.
Бывали, однако, случаи, когда самолюбіе
Робеспьера было удовлетворено. 10 іюля, напр.,
онъ принимаетъ участіе въ делегаціи изъ 24 чле­
новъ Собранія, чтобы выразить королю пожела­
ніе Собранія о сокращеніи числа расквартиро­
ванныхъ въ Версалѣ войскъ. Въ число этой деле­
гаціи, кромѣ одного архіеписка, епископа и гер­
цога, изъ депутатовъ третьяго сословія избираютъ
людей, выдающихся своей смѣлостью, ибо многіе
оказались неспособными къ подобному рѣшитель­
ному шагу. Въ королевскій замокъ вмѣстѣ съ Робес­
пьеромъ отправляются Мирабо, Бареръ, Петіонъ,
Бузо, который уже тогда ощущаетъ къ своему
коллегѣ, Робеспьеру, „съ его кошачьей фигурой“
непобѣдимое отвращеніе. Спустя недѣлю, Людо­
викъ XVI дѣлаетъ офиціальный визитъ городу
Парижу и Робеспьеръ участвуетъ въ торжествен­
ной церемоніи. Замѣшавшись въ толпу, онъ
идетъ пѣшкомъ, попадаетъ на пріемъ въ город­
ской Ратушѣ, а затѣмъ осматриваетъ разва­
лины Бастиліи. Съ чувствомъ удовлетворенія въ
длинномъ письмѣ къ Бюиссару разсказываетъ
онъ, что шелъ онъ туда въ сопровожденіи воору­
женной городской милиціи, которая „сочла для
себя удовольствіемъ и высокой честью провожать
депутатовъ“. Эти лестныя оваціи относились,
однако, преимущественно къ великимъ людямъ
Національнаго Собранія, отъ которыхъ Франція
ожидала неизбѣжнаго возврата къ своему золо­
тому вѣку.
На какія средства живетъ Робеспьеръ? Правда,
стоимость помѣщенія и стола въ харчевнѣ на
35

3*

улицѣ Этанъ не должна была быть значительной,
но у Максимильяна нѣтъ ни гроша. Въ видѣ раз­
гадки этой тайны нѣкоторые его біографы допу­
скали, что „въ Аррасѣ у него было кое какое
имущество“. Но прямыхъ данныхъ для такого
предположенія у насъ нѣтъ. Наоборотъ, скорѣе
допустима версія, что всѣ средства къ жизни онъ
получаетъ отъ своего щедраго друга Бюиссара.
Въ „Неизданныхъ письмахъ Августина Робес­
пьера къ Антонію Бюиссару“ находится письмо
Робеспьера младшаго съ приложеніемъ нѣкоторой
суммы. Въ этомъ письмѣ онъ пишетъ Бюиссару:
„Не безпокойтесь о возвратѣ этихъ денегъ: пусть
въ матеріальномъ отношеніи это будетъ погаше­
ніемъ долга моего брата вамъ; что же касается
нравственнаго возмѣщенія долга, то наша семья
никогда не будетъ въ состояніи разсчитаться съ
вами должнымъ образомъ—вы всегда останетесь
нашимъ кредиторомъ“. Будучи, впрочемъ, весьма
воздержаннымъ и привыкшимъ ограничивать себя,
Робеспьеръ тратилъ на себя очень мало. Лейте­
нантъ версальской полиціи Кло организовалъ для
нуждающихся депутатовъ двѣ столовыхъ: одну
на сто человѣкъ въ отелѣ Шаро, въ улицѣ БельЭръ, гдѣ обѣдъ можно было получить за три
франка, а другую, на сорокъ человѣкъ, въ отелѣ
Инвалидовъ, гдѣ обѣдъ стоилъ всего 25 су. Эту
послѣднюю, какъ ближайшую къ ихъ мѣсту жи­
тельства и самую дешевую, по всей вѣроятности,
и посѣщалъ Робеспьеръ съ тремя своими дере­
венскими товарищами. Несмотря на все это, онъ
сильно нуждался. Вполнѣ, поэтому, вѣроятенъ
разсказъ Монлозье, что Робеспьеръ обращался
съ просьбой къ г-жѣ Неккеръ о предоставленіи
ему мѣста эконома въ одной изъ учрежденныхъ
ею больницъ. Быть можетъ, онъ разсчитывалъ съ
депутатскими обязанностями соединить одновре­
менно и эту службу, которая дала бы ему возмож­
ность и самому жить менѣе скромно, и помогать
тоже нуждавшейся сестрѣ Шарлоттѣ въ Аррасѣ.
36

Впрочемъ, въ подобномъ же стѣсненномъ ма­
теріальномъ положеніи находилось и большинство
депутатовъ третьяго сословія и низшаго духо­
венства. Дорогая версальская жизнь ввела мно­
гихъ въ долги и они уже подумывали о возвра­
щеніи домой, какъ вдругъ, по предложенію гер­
цога Ліанкура,—за которое голосовали всѣ депу­
таты съ рѣдкимъ единодушіемъ,—имъ было асси­
гновано, начиная съ 27 апрѣля, по 18 ливровъ
ежедневно.
Это было какъ разъ во время. Еще до опу­
бликованія указа объ этомъ многіе депутаты по­
требовали аванса. Въ ихъ числѣ былъ, по всей
вѣроятности, и Робеспьеръ. Несомнѣнно то, что
перваго сентября онъ получилъ 2.200 съ лишкомъ
ливровъ и могъ считать себя застрахованнымъ
отъ нужды. Но своего скромнаго образа жизни
онъ не измѣнилъ. Когда, вслѣдъ за королемъ,
котораго народъ вынудилъ переѣхать въ Парижъ,
засѣданія Собранія начались въ Тюльерійскомъ
манежѣ, Робеспьеръ поселился въ улицѣ Сэнтонь
у нѣкоего Гумбера, въ видахъ экономіи, въ
одной комнатѣ съ отставнымъ драгунскимъ ка­
питаномъ Виллье, о которомъ мало что извѣстно
опредѣленнаго. Если вѣрить позднѣйшему раз­
сказу этого капитана, свои получки Робеспьеръ
„дѣлилъ на три части“. Одну треть онъ оставлялъ
себѣ, другую — регулярно высылалъ сестрѣ, а
третью предназначалъ „нѣкоей особѣ, которая
его боготворила“.
Не было ли это „дорогое существо“ попро­
сту Бюиссаромъ? Не просто ли скрывалъ Робес­
пьеръ, мало склонный къ откровенности съ по­
сторонними, подъ предлогомъ романическаго
увлеченія, свою нравственную обязанность, очень
его тяготившую, поскорѣе разсчитаться со своимъ
аррасскимъ покровителемъ? Онъ дѣятельно вы­
полняетъ свой долгъ депутата, упорно работаетъ
и зарывается въ самыя сложныя и порою совер­
шенно чуждыя ему дѣла и вопросы и въ то же

37

время, питаясь за 30 су въ день, ни о какихъ
развлеченіяхъ не помышляетъ.
Въ своей скромной комнаткѣ, гдѣ, по сло­
вамъ его брата, не всегда былъ порядокъ, онъ—
прежній студентъ изъ коллежа Людовика Вели­
каго. На Собраніи онъ старается вставлять свои
реплики, о чемъ бы ни шла рѣчь и—постоянно у
самой ораторской трибуны, чтобы имѣть возмож­
ность получить слово и немедленно имъ восполь­
зоваться. Чаще всего, однако, его лишаютъ слова;
его появленіе на трибунѣ постоянно вызываетъ
ропотъ среди депутатовъ. Теперь его уже знаютъ
и начинаютъ побаиваться. Онъ досаждаетъ. Онъ
непріятенъ. Рвеніе народныхъ представителей на­
чинаетъ остывать.
Большинство — начинаетъ
бояться, что не оправдаетъ тѣхъ надеждъ, которыя
народъ возлагалъ на нихъ и которыя они не чувству­
ютъ себя въ состояніи провести въ жизнь. Будучи не
совсѣмъ увѣренными въ правотѣ того курса, ко­
тораго они такъ безразсудно держатся, они съ
удовольствіемъ сошли бы со сцены и возврати­
лись домой.
И депутаты съ нетерпѣніемъ выслушиваютъ
крикливыя и заносчивыя рѣчи этого судейскаго,
и переносятъ ихъ безапелляціонный тонъ, съ ко­
торымъ онъ холодно, но неумолимо выводитъ
логическія заключенія изъ восторженныхъ и без­
почвенныхъ предпосылокъ „Деклараціи правъ
человѣка и гражданина“. Руководящимъ тези­
сомъ своихъ рѣчей онъ взялъ извѣстный пара­
доксъ Руссо: „Народная воля всегда правильна и
имѣетъ въ виду лишь общественную пользу“.
Онъ выдаетъ себя за защитника народныхъ ин­
тересовъ; при каждомъ удобномъ случаѣ подчер­
киваетъ его верховную власть; для бѣдныхъ тре­
буетъ всѣхъ тѣхъ радостей жизни, которыми
пользуются богачи; его сухой, ровный голосъ
раздается, словно похоронный звонъ надъ ста­
рымъ міромъ. Во всѣхъ его рѣчахъ слышатся
отзвуки мрачной безрадостной жизни въ дѣтствѣ,
38

оскорбленнаго тщеславія, глухихъ разочарованій
и скрытаго злопамятства. Изъ членовъ Собранія
кое кто ему сочувствуетъ, кое кто становится на
его сторону, но друзей у него нѣтъ. 19 іюня
1790 г. Собраніе оказываетъ ему честь, избравъ
его въ число секретарей, но честь эта кратковре­
менна; въ дальнѣйшемъ онъ ея не удостоится. Всѣмъ
этимъ людямъ стараго режима онъ кажется ка­
кимъ то иступленнымъ бѣсноватымъ, къ которому
нельзя относиться серьезно, но за спиной кото­
раго люди проницательные начинаютъ чуять
страшную несокрушимую силу легковѣрнаго про­
стого народа. А у непривычной къ лести толпы
начинаетъ кружиться голова и просыпаются гру­
быя страсти.
Современники Робеспьера сознаются, что имъ
было совершенно непонятно нежданное возвыше­
ніе его, его непонятный успѣхъ. Какъ всѣ они
признаютъ, онъ не былъ ни краснорѣчивъ, ни
симпатиченъ кому бы то ни было изъ членовъ
Собранія. Однако, быть можетъ, самъ того не
вѣдая, онъ дѣлается популярнымъ среди массъ и
упорно поддерживаетъ свою популярность.
Ему, впрочемъ, везетъ и въ другомъ отно­
шеніи: его возвышеніе стоитъ въ прямой зависи­
мости отъ пониженія настроенія всего Собранія.
Въ концѣ 1789 г., въ силу ли усталости или по­
тери всякаго интереса къ общественной дѣятель­
ности, а можетъ быть, и въ силу страха, многіе
депутаты стали разъѣзжаться или испрашивать
отпуска. Правое крыло Собранія таяло день ого
дня. „Національное Собраніе наканунѣ развала“,—
пишетъ аббатъ Вале, а г-жа Роланъ, прежде столь
восхищавшаяся Собраніемъ, называетъ его „ско­
пищемъ болвановъ, умѣющихъ лишь получать
свои 18 франковъ въ день и даже не вслуши­
вающихся въ дебаты по вопросамъ, по которымъ
имъ приходится голосовать“. А рядомъ съ Собра­
ніемъ возникаетъ клубъ Якобинцевъ, члены ко­
тораго задаются цѣлью, словно въ особомъ го39

сударственномъ совѣтѣ, обсуждать и разсматри­
вать законодательныя предположенія прежде,
чѣмъ ихъ вносить въ Парламентъ. Двери этого
клуба были широко открыты всѣмъ желающимъ,
но записавшіеся было туда монархисты, считая
оскорбительнымъ для своего достоинства быть
рядомъ съ самой разношерстной публикой,
вскорѣ покинули клубныя собранія и въ послѣд­
нихъ числахъ марта 1790 г. основали особый, от­
личавшійся изысканностью, кружокъ.
Въ клубѣ Якобинцевъ осталась, такимъ обра­
зомъ, лишь передовая часть лѣвыхъ депутатовъ,
избравшая вскорѣ Робеспьера своимъ предсѣда­
телемъ. Годомъ позже наблюдается аналогичное
явленіе: изъ клуба уходятъ тѣ, которые доселѣ
были въ числѣ крайнихъ лѣвыхъ, но съ тече­
ніемъ времени оказались слишкомъ ретроград­
ными, слишкомъ „бѣлыми“. Уходъ ихъ былъ вы­
званъ разнаго рода разногласіями и имѣлъ цѣлью
довести клубъ до развала. Но революціонный
пылъ Робеспьера росъ не по днямъ, а по часамъ;
онъ уже предписываетъ свои директивы не только
громадному числу якобинскихъ клубовъ и об­
ществъ во Франціи (около 400), но и самому На­
родному Собранію, уже потерявшему всякую
самостоятельную иниціативу. Политическая сла­
бость умѣренныхъ открываетъ арену демагогиче­
скимъ устремленіямъ крайнихъ лѣвыхъ.
17 іюля 1791 года на Марсовомъ полѣ уже
слышны мятежные крики: „Долой Людовика XVI;
нашъ король—Робеспьеръ!“
И случилось что-то на посторонній взглядъ
чрезвычайно странное: 30 сентября 1791 года
Національное Собраніе само себя распустило.
Вокругъ манежа собралась громадная толпа. Она
хотѣла присутствовать при разъѣздѣ тѣхъ депу­
татовъ, которыхъ нѣкогда встрѣчала съ такимъ
восторгомъ. Всѣхъ этихъ людей, за полтора года
политической жизни потерявшихъ всякій кредитъ,
обманутый въ своихъ ожиданіяхъ народъ прово40

жалъ гробовымъ молчаніемъ, какъ ренегатовъ,
измѣнниковъ и своихъ вѣроломныхъ предателей.
Но когда появился Робеспьеръ подъ руку со
своимъ неизмѣннымъ спутникомъ Петіономъ,
толпа бросилась къ нимъ, съ восторгомъ привѣт­
ствовала ихъ, устроила имъ овацію. Къ Робес­
пьеру тянулись тысячи рукъ съ вѣнками изъ ду­
бовыхъ листьевъ; какая то женщина, высоко
поднявъ на рукахъ ребенка, требовала, чтобы
народный вождь его благословилъ. Толпа кри­
чала: „Да здравствуетъ свобода!.. Да здрав­
ствуетъ Робеспьеръ!.. Да здравствуетъ Непод­
купный!“ На выставкѣ того года появился порт­
ретъ Робеспьера; на портретѣ красовалась та же
подпись: Неподкупный, — кличка, подъ которой
онъ выступилъ передъ артуасскими избирателями
въ апрѣлѣ 1789 г. Оба депутата, желая избѣжать
шумныхъ овацій, бросились въ проѣзжавшій
фіакръ, но толпа выпрягла лошадей и на себѣ
повезла ихъ.
Мѣсяцемъ позже Робеспьеръ съ Петіономъ
вернулись въ Аррасъ, гдѣ Максимильянъ перенесъ
столько горя и обидъ. Но теперь это было
сплошнымъ тріумфальнымъ шествіемъ. Двѣсти
всадниковъ сопровождали его коляску, въ мо­
ментъ его пріѣзда въ городъ застава его была
иллюминована, встрѣтила его группа старыхъ и
уважаемыхъ въ городѣ лицъ съ вѣнками, толпа
женщинъ, одѣтыхъ въ бѣлое, и дѣтей, усыпавшихъ
путь его цвѣтами. На банкетахъ произносились
торжественныя хвалебныя рѣчи. Бюиссаръ ли­
ковалъ.
28 ноября того же года Робеспьеръ снова въ
Парижѣ и окончательно устраивается у столяра
Дюплэ.
* *
*
У насъ нѣтъ намѣренія послѣдовательно, шагъ
за шагомъ, слѣдить за жизнью Робеспьера, писать
его біографію. Намъ хотѣлось бы, по возмож41

ности, заглянуть въ мрачную и загадочную душу
того, кто будетъ играть главную роль въ
событіяхъ, о которыхъ идетъ рѣчь въ дальнѣй­
шемъ.
Вѣдь, его несчастнымъ безрадостнымъ дѣт­
ствомъ, оскорбленіями его гордости и уколами
самолюбія въ юношескомъ возрастѣ, затрудне­
ніями и непріятностями его первыхъ обществен­
ныхъ шаговъ и объясняется его постоянно дурное
расположеніе духа, его неизмѣнная мрачность,
его жажда мести, его суровое недовѣріе къ лю­
дямъ, почти граничившее съ маніей преслѣдованія.
Петіонъ, имѣвшій нѣкоторое право считать
себя его другомъ и хорошо его знавшій, отзы­
вается о немъ, какъ о человѣкѣ, „повсюду видѣв­
шемъ заговоры, измѣну, опасность, никогда не
прощавшемъ малѣйшаго укола самолюбія, выхо­
дившемъ изъ себя при одномъ намекѣ на на­
смѣшку надъ нимъ, постоянно увѣреннаго, что
его кто-то преслѣдуетъ“.
Въ каждомъ новомъ человѣкѣ ему чудится
врагъ либо его личный, либо врагъ того народа,
которому онъ далъ себѣ обѣтъ служить. Если
онъ лишь черни присваиваетъ всевозможныя
доблести, и считаетъ ее непогрѣшимой, то по­
тому, что она — его кумиръ и гулъ ея аплодис­
ментовъ его единственное утѣшеніе и отомщеніе
за всѣ пережитыя оскорбленія. Его преклоненіе
передъ неимущими и обездоленными, въ сущности,
проистекаетъ вовсе не отъ горячаго къ нимъ
сочувствія, столь знакомаго истинно благородному
человѣку, но является своего рода теоретической,
абстрактной жалостью, облеченной въ формы
угодливости и лести.
Былъ ли онъ искрененъ? Былъ, несомнѣнно,
или, по крайней мѣрѣ, считалъ себя таковымъ,
не задумываясь о томъ, что народъ, этотъ „един­
ственно великій и въ его глазахъ пользующійся
уваженіемъ“, любитъ его лишь потому, что въ лицѣ
42

своего вождя онъ нашелъ льстеца, новую отраду
своей жизни, доселѣ имъ не извѣданную.
Вотъ почему ему такъ нравится жизнь у сво­
ихъ новыхъ хозяевъ, людей совершенно простыхъ
и малоразвитыхъ. Вѣдь, уровень его образованія
и умственнаго развитія, казалось, давалъ ему не­
оспоримое право вращаться въ болѣе утончен­
номъ кругу общества, но у Дюплэ онъ чувство­
валъ себя существомъ высшимъ и могъ не бояться
ничьего соперничества, тогда какъ въ другомъ
мѣстѣ онъ не могъ быть увѣреннымъ въ своемъ
неоспоримомъ господствѣ. „Человѣкъ безупреч­
ной честности“, столяръ Дюплэ былъ совсѣмъ
мало образованнымъ, жена его была лишь хоро­
шей хозяйкой и матерью, вторая дочь ихъ, Софія,
уже была замужемъ за нѣкимъ адвокатомъ Оза
и не жила уже дома къ тому времени, когда
Робеспьеръ у нихъ поселился. Елеонора, Викторія
и Елизавета, остальныя дочери столяра, жили въ
семьѣ все время, пока онъ у нихъ жилъ. И хотя
первая изъ нихъ, Елеонора, по словамъ современ­
никовъ, „была такого твердаго и прямого харак­
тера, что напоминала собою женщинъ давно про­
шедшихъ лучшихъ временъ Франціи“, тѣмъ не
менѣе, Робеспьеръ и въ ней не ожидалъ встрѣтить
ничего иного, кромѣ непобѣдимаго къ себѣ
обожанія.
Еще и другое удерживало его въ этой поря­
дочной и добродушной семьѣ. Не будучи больше
депутатомъ, Робеспьеръ опять былъ безъ гроша
и, хотя о денежныхъ отношеніяхъ его къ столяру
ничего почти опредѣленно не извѣстно, суще­
ствуютъ, однако, нѣкоторыя основанія допустить,
что Дюплэ, очень гордившійся честью имѣть у
себя квартирантомъ такого выдающагося чело­
вѣка, рѣчами котораго онъ съ наслажденіемъ упи­
вался въ сосѣднемъ клубѣ, даромъ и съ удоволь­
ствіемъ кормилъ его и ничего не бралъ съ него
за помѣщеніе.
Въ своихъ „Историческихъ замѣткахъ“ Бодо,
43

напримѣръ, пишетъ, что „Дюплэ умеръ бѣднымъ.
Отъ того, какъ Робеспьеръ имѣлъ обыкновенно
расплачиваться со своими долгами — не разбога­
тѣешь“. И въ другомъ мѣстѣ тѣхъ же „Замѣ­
токъ“: „Симонъ Дюплэ обычно писалъ подъ дик­
товку Робеспьера и былъ у него чѣмъ-то вродѣ
секретаря. Нечего и говорить, что оплачивался
этотъ трудъ неважно. Въ тѣ времена было не
до расчетовъ; все приносилось въ жертву рево­
люціонному усердію“. Въ общемъ, все таки Дюплэ
не былъ въ большомъ накладѣ: впослѣдствіи
столяръ неоднократно получалъ отъ правительства
большіе заказы на столярныя работы. А въ
сентябрѣ 1793 г. его избираютъ въ присяжные
Революціоннаго Трибунала и по этой должности
онъ получаетъ депутатское жалованіе — 18 лив­
ровъ въ день, хотя посѣщаетъ засѣданія Трибу­
нала далеко не аккуратно. Если Робеспьеру по
своему матеріальному положенію не удавалось
вознаградить своего хозяина, онъ, несомнѣнно,
хоть косвенно, помогалъ ему.
Со времени учрежденія выборныхъ должно­
стей по городскому управленію Робеспьера выби­
раютъ въ предсѣдатели версальскаго суда. Послѣ
нѣкотораго колебанія онъ отказывается отъ этой
безпокойной должности. 10 іюня 1791 г. на вы­
борахъ Парижа его избираютъ прокуроромъ уго­
ловнаго суда съ 8000 франковъ жалованья. На
этотъ разъ онъ принимаетъ должность, нѣсколько
недѣль работаетъ въ судѣ, послѣ роспуска Собра­
нія, участвуетъ въ подготовительныхъ работахъ
суда, а затѣмъ посылаетъ прошеніе объ отставкѣ.
Чего же онъ домогался, о чемъ мечталъ? Несом­
нѣнно, о чемъ нибудь лучшемъ. Онъ издаетъ въ
это время небольшую еженедѣльную газету, про­
существовавшую весьма недолго и не пользовав­
шуюся положительно никакимъ успѣхомъ. (Газета,
по словамъ Дюранъ-Мэлана, называлась „Защит­
никъ конституціи“ и закрылась „отъ отсутствія
подписчиковъ“. Она просуществовала до 10 авгу-

44

ста 1792 г.). Въ каждомъ номерѣ ея онъ, щадя
Дворъ и короля, настойчиво заявлялъ о своей
преданности монархической конституціи, введен­
ной Учредительнымъ Собраніемъ и торжественно
признанной Людовикомъ XVI. Можетъ быть,
Робеспьеръ еще колебался или, какъ утверждаютъ,
быть можетъ, ждалъ, что король пригласитъ его
наставникомъ къ наслѣднику престола, о чемъ
онъ давно мечталъ. Кажется, и Дворъ со своей
стороны дѣлалъ шаги въ этомъ направленіи; по
крайней мѣрѣ, самъ Робеспьеръ намекалъ, что
„нѣкоторые круги пытались его подкупить“.
Возможно, что имя его фигурировало въ числѣ
кандидатовъ въ воспитатели дофина даже въ са­
момъ клубѣ Якобинцевъ и, быть можетъ, въ
подобной карьерѣ онъ предвидѣлъ для себя бле­
стящія перспективы. И вообще, кто можетъ
сказать, о чемъ мечтали тогдашніе крикуны,
готовясь низложить четырнадцативѣковую мо­
нархію, въ то же время не отдавая себѣ яснаго
отчета, кого же поставить на ея мѣсто: народ­
наго трибуна, регента, диктатора, консула или
протектора. Вотъ почему отсрочивалось низло­
женіе династіи. Искали того, кто возглавилъ бы
вмѣсто короля французскую республику, къ
которой всѣ тайно стремились. Въ простомъ
народѣ чаще всего циркулировало имя „Непод­
купнаго“. Между тѣмъ, опредѣленно высказаться
за чью-нибудь кандидатуру на освобождающійся
въ ближайшемъ времени постъ значило пробу­
ждать надежду въ однихъ и вызвать ненависть
со стороны другихъ претендентовъ. Въ этомъ то
и кроется причина того, что вокругъ уже опроки­
нутаго трона вспыхнула ожесточенная гнусная
борьба, продолжавшаяся семь лѣтъ и погубившая
республику.
Положеніе опредѣлилось съ первыхъ же засѣ­
даній Конвента. За Робеспьера стояла депутація
Парижа: Маратъ, Дантонъ, Колло д’Ербуа, БиллоВареннъ, словомъ всѣ монтаньяры, какъ ихъ отнынѣ
45

будутъ называть. Противоположный лагерь, бо­
лѣе численный, составляла партія блестящей
Жиронды: Верньо, Бриссо, Бюзо, Гаде, Луве,
Барбару и именно она открываетъ враждебныя
дѣйствія, съ каждымъ выступленіемъ своимъ про­
являя все большую непримиримую ненависть,
выражающуюся въ рѣзкой брани, въ выраженіяхъ
презрѣнія, въ угрозахъ рѣзней.
Жирондисты, среди которыхъ было много
проницательныхъ и краснорѣчивыхъ людей, бьютъ
врага по самому больному мѣсту. Подъ градомъ
ихъ полныхъ презрѣнія сарказмовъ Робеспьеръ
съ бѣшенствомъ и гнѣвомъ протестуетъ и упрямо
придирается къ словамъ. Со свойственной ему
манерой говорить длинно и скучно, при всякомъ
удобномъ случаѣ онъ подчеркиваетъ свою искрен­
нюю преданность народнымъ интересамъ, но его
постоянно прерываютъ крики: „къ порядку!..
Короче!.. Довольно“! Дрожа отъ злобы, подъ
общій ропотъ садится онъ на мѣсто, но вотъ онъ
снова на трибунѣ, хватаясь за нее, какъ уто­
пающій въ бурю за обломокъ корабля. Среди
умѣреннаго большинства Конвента еще никто не
считаетъ его опаснымъ противникомъ. Такимъ
онъ становится лишь въ эпоху суда надъ коро­
лемъ, головы котораго онъ настойчиво и упрямо
требуетъ — безъ судебныхъ преній, безъ слѣдствія,
безъ защитниковъ. „Нельзя судить величайшаго
изъ преступниковъ. Онъ осужденъ тѣмъ самымъ,
что существуетъ“ — кричитъ онъ. Это звѣрство
его казалось до такой степени страннымъ, что
Бюзо замѣчаетъ: „Не боится ли тотъ, кто не
даетъ королю говорить и защищаться, самъ его
рѣчи?“
Когда вопросъ о казни короля поставленъ
на голосованіе, тотъ же Робеспьеръ беретъ на
себя роль главнаго дѣйствующаго лица въ этой
страшной драмѣ. Чувствуя, что передъ роковымъ
приговоромъ, который Конвентъ готовъ вынести
своему прежнему владыкѣ, онъ можетъ поколе-

46

баться, сробѣть, помиловать его или, по крайней
мѣрѣ, отложить казнь временно, Робеспьеръ
настаиваетъ на немедленномъ ея исполненіи, не
даетъ говорить защитникамъ, подстрекаетъ пере­
полнившую трибуны возбужденную чернь обра­
щеніями къ Парижской коммунѣ, войсковымъ
частямъ и клубамъ.
И Робеспьеръ торжествуетъ. Онъ нашелъ
вѣрный путь къ успѣху. Пусть не уважаютъ его
коллеги по Конвенту, пусть не признаютъ за нимъ
неоспоримаго превосходства. За него—народъ,
легковѣрная, не отдающая себѣ отчета въ своихъ
пристрастіяхъ толпа, легко подчиняющаяся чужому
вліянію. А за чернью—та несокрушимая мощь,
которую никто еще не успѣлъ, кромѣ Робеспьера,
оцѣнить по достоинству. Проснулась эта мощь
совсѣмъ недавно и разбудилъ ее Робеспьеръ.
Отнынѣ приверженцами его будетъ масса просто­
народья, увѣровавшаго въ его геній, толпы завист­
никовъ, злыя страсти которыхъ онъ разожжетъ
обѣщаніями, безпредѣльное число страдающихъ
и угнетенныхъ, въ душу которыхъ онъ вдохнетъ
не безропотную покорность судьбѣ, но страстное
возмущеніе и бунтъ.
Весьма вѣроятно, что именно такой програм­
мой онъ еще опредѣленно не руководился, но
она такъ отвѣчала его мстительнымъ наклонно­
стямъ, что онъ ее изо всѣхъ силъ и придержи­
вается и проводитъ. Самъ внесшій предложеніе
объ отмѣнѣ смертной казни, онъ теперь требуетъ
головы короля, а спустя два мѣсяца съ какимъ
то дикимъ неистовствомъ — и головы королевы.
Въ послѣднемъ своемъ требованіи онъ, впрочемъ,
успѣха не имѣетъ. Тогда онъ бросается на группу
жирондистовъ, относившихся къ нему съ глубо­
кимъ презрѣніемъ, и среди Якобинцевъ клей­
митъ ихъ названіемъ людей, „точащихъ ножъ
противъ защитниковъ родины“, а о Конвентѣ
отзывается, какъ о „собраніи подлецовъ и пала­
чей родины“.
47

В

Измученный четырехлѣтней борьбой онъ ска­
зывается, наконецъ, больнымъ. У него не хва­
таетъ больше силъ на борьбу. Въ то же время
онъ заклинаетъ Парижскую коммуну — своихъ
выборщиковъ — „соединиться со всѣмъ наро­
домъ“. 31 мая, съ помощью возбужденной имъ
черни, онъ добивается казни Верньо, Марату
предоставляетъ привести ее въ исполненіе и самъ
удаляется отъ дѣлъ.
Газета „Монитеръ“ разсказываетъ объ этомъ
такъ: „Какой же выводъ, наконецъ? — кричитъ
Верньо Робеспьеру на трибунѣ. — Выводъ про­
тивъ васъ,—отвѣчаетъ тотъ. — Да! Противъ васъ,
который послѣ революціи 10 августа отправилъ
на эшафотъ тѣхъ, которые его создали. . . Про­
тивъ васъ, истреблявшаго населеніе Парижа и
пытавшагося защищать тирана. Мои слова я за­
ключу требованіемъ декрета объ обвиненіи васъ
въ государственной измѣнѣ“. . .
Въ октябрѣ монтаньяры добиваются ареста
семидесяти четырехъ мало извѣстныхъ депута­
товъ, обвиненныхъ въ соглашеніи съ Жирондой, и
Робеспьеръ не только не противится этому аресту,
не только видитъ въ этомъ „славный подвигъ
Конвента“, но и подчеркиваетъ, что „ради вящ­
шаго престижа высокаго Собранія ему подобаетъ
карать лишь главарей, ибо лишь ихъ наказаніе
устрашитъ измѣнниковъ и спасетъ отечество“.
На самомъ же дѣлѣ онъ просто боится, что эша­
фотъ будетъ смущенъ такимъ количествомъ
жертвъ и кто нибудь изъ его соперниковъ
ускользнетъ изъ его рукъ.
Такъ погибли Верньо, Бриссо и двадцать че­
ловѣкъ изъ ихъ партіи. Гаде, Барбару, Бюзо и
др., которымъ удалось избѣжать казни, умерли
черезъ нѣсколько мѣсяцевъ въ нищетѣ и неиз­
вѣстности. Такъ же погибъ и Петіонъ, сотова­
рищъ его былыхъ дней. Всѣ они умерли съ про­
клятіемъ Робеспьеру на устахъ. Зато ихъ смерть
очистила ему дальнѣйшій путь. Сходятъ со сцены

48

всѣ, кто его чѣмъ-нибудь стѣсняетъ или когдалибо оскорбилъ его.
Погибаетъ доблестный Роланъ за одну эту
свою кличку: въ ней неподкупный Робеспьеръ
усматриваетъ дерзкое и неумѣстное подражаніе
своему прозвищу; опасный соперникъ герцогъ
Орлеанскій; г-жа Роланъ, когда-то на своихъ
пріемахъ удостоившая Робеспьера не того довѣрія,
на которое онъ, по его мнѣнію, имѣлъ право и
не той дружбы, которой онъ ожидалъ. Погибаетъ
и Кондорсе, когда то подчеркнувшій его харак­
терныя особенности, какъ простого сектанта, а
не государственнаго дѣятеля и предупреждавшій
своихъ друзей „не охотиться съ геркулесовой па­
лицей за этой блохой, которая исчезнетъ сама
собой съ приближеніемъ зимы“. . .
Освободившись отъ своихъ враговъ, онъ са­
мому себѣ кажется болѣе значительнымъ въ той
пустотѣ, которую они за собой оставили. Онъ
мнитъ себя побѣдителемъ. Ножъ Шарлотты Кордэ
освобождаетъ его отъ Марата, соперника нелѣ­
паго и въ то же время опаснаго. Выбранный
главою Комитета общественнаго благополучія и
вскорѣ—президентомъ Конвента, съ вершины той
горы, на которую онъ взобрался и, по мѣрѣ сво­
его возвышенія, онъ начинаетъ замѣчать иныя
препятствія на своемъ пути, намѣчать другихъ
враговъ. И онъ вооружается на борьбу уже
инымъ путемъ. Онъ требуетъ ускоренія реорга­
низаціи Революціоннаго Трибунала, „инертность“
котораго его сильно тревожитъ, производитъ
основательную „чистку“ якобинскаго клуба и
изгоняетъ изъ него всѣхъ дворянъ, банкировъ,
иностранцевъ. Освѣдомляемый какими то донос­
чиками, онъ начинаетъ подозрѣвать вездѣ гряз­
ныя каверзы, противныя его „неподкупной“ при­
родѣ.
Провозглашая свободу мнѣній, онъ въ то же
время не можетъ допустить, чтобы мыслили
иначе, чѣмъ онъ. Всякій инакомыслящій — „пре-

49

4

ступникъ“. На эшафотъ попадаетъ и Гебертъ,
виновный въ томъ, что клеймилъ позоромъ
„честолюбцевъ, у которыхъ чѣмъ больше власти,
тѣмъ они ненасытнѣй“. Погибаетъ и Дантонъ со
своими приверженцами, тотъ самый Дантонъ, съ
которымъ Робеспьеръ такъ недавно еще обѣдалъ
во время своей поѣздки въ Шарантонъ, съ кото­
рымъ облобызался по окончаніи обѣда. На этотъ
разъ Робеспьеръ принимаетъ свои мѣры предо­
сторожности. Онъ знаетъ, что малѣйшій его про­
махъ и—ударъ падетъ на его же голову. У Дан­
тона много единомышленниковъ и партія его
очень сильна. Но капканъ, уготованный Дантону,
безукоризненъ. Конвентъ, выслушавъ обвиненіе,
начинаетъ волноваться. Но намѣченныя жертвы
уже въ тюрьмѣ. Робеспьеръ, не теряя ни минуты,
заставляетъ Конвентъ смолкнуть и начинаетъ
чтеніе обвинительнаго акта. Чтобы не дать обви­
няемымъ возможности подѣйствовать на сму­
щенное собраніе краснорѣчивой защитой, онъ,
пользуясь какимъ то старымъ декретомъ, объ­
являетъ ихъ лишенными слова. Изъ опасенія,
чтобы они при объявленіи смертнаго приговора
не апеллировали къ присутствовавшей на засѣ­
даніи публикѣ, вердиктъ читаютъ въ ихъ отсут­
ствіи.
Въ ихъ числѣ и товарищъ Робеспьера по кол­
лежу Людовика Великаго Камиллъ Демуленъ.
На его свадьбѣ съ Люсилью Робеспьеръ присут­
ствовалъ въ качествѣ свидѣтеля въ церкви св.
Сульпиція, часто въ его семьѣ обѣдалъ, намѣре­
вался одно время стать его шуриномъ, ихъ ре­
бенокъ игралъ у него на колѣняхъ. . . Чтожъ та­
кого? Пусть гибнетъ и Камиллъ, подобно всѣмъ
тѣмъ, которые уже погибли или должны погиб­
нуть потому, что не забыли еще жалкаго стипен­
діата изъ коллежа въ заплатанномъ костюмчикѣ
и дырявыхъ сапогахъ, или тощаго аррасскаго
адвоката, умолявшаго прокурора дать хоть какое
нибудь дѣльце, или депутата, поднятаго на смѣхъ
50

въ Государственномъ Собраніи и въ томъ же
Конвентѣ—дерзкою Жирондой.
Горячо любившая своего мужа Люсиль, по­
винная лишь въ томъ, что не могла сдержать
крика отчаянія, исторгнутаго у ней смертью Де­
мулена, должна за это взойти на эшафотъ вмѣстѣ
съ женою Геберта и былымъ идоломъ Парижа
Шометтомъ. Спокойно взойдетъ она по ступе­
нямъ эшафота и погибнетъ лишь за то, что знала
раньше своего подозрительнаго притѣснителя,
опасавшагося ея мести.
О чемъ же онъ мечтаетъ? Опредѣлить это
невозможно. Но онъ теперь на недосягаемой вы­
сотѣ. Все ему подвластно. И Конвентъ, и яко­
бинскій клубъ, и Парижская коммуна, и столич­
ный гарнизонъ, и выборныя коллегіи, всѣ обще­
ства Франціи, и самъ Революціонный Трибуналъ,
который онъ исподволь „почистилъ“. Сама жизнь
и имущество гражданъ въ его распоряженіи. Въ
своихъ „Историческихъ замѣткахъ“ Бодо пишетъ:
„Посылая на эшафотъ какъ правыхъ, такъ и лѣ­
выхъ депутатовъ, Робеспьеръ присвоилъ себѣ
право жизни и смерти всѣхъ членовъ Конвента,
какихъ бы направленій они ни были, къ какой
бы партіи ни принадлежали. . . Безъ всякаго со­
противленія онъ распространялъ это право и на
всѣхъ прочихъ гражданъ; точно такъ же распо­
ряжался онъ ихъ имуществомъ, ибо за осужде­
ніемъ на смерть неизбѣжно слѣдовала конфи­
скація его“.
Теперь къ каждому его слову прислушива­
ются частью изъ уваженія, а больше изъ тру­
сости:—миновала эпоха героевъ—наконецъ при­
шелъ и его чередъ видѣть передъ собою уни­
женно пресмыкающихся. Но въ суровомъ молча­
ніи, навѣваемомъ витающимъ около него призра­
комъ смерти, онъ вдругъ начинаетъ чего смутно
бояться.
Около него два вѣрныхъ товарища: СэнъЖюстъ, смѣльчакъ и красавецъ, загадочно и сентен51

4*

ціозно выражавшійся, и Кутонъ — человѣкъ раз­
витой и проницательный, съ обличьемъ „ангела“
и въ то же время страшный „кровопійца“, издавна
пораженный параличемъ нижней половины тѣла,
въ силу необходимости почти исключительно
питавшійся однимъ оршатомъ и миндальнымъ
молокомъ. Это были двое его преданнѣйшихъ
тѣлохранителей. Вокругъ того, „въ рукахъ кото­
раго скипетръ смерти“—больше никого не было,
ибо образъ его, какъ страшный фантомъ, пре­
слѣдовалъ всякаго хоть однажды взглянувшаго
на него.
Всѣ ждали, что онъ проявитъ, наконецъ,
свою истинную сущность. Какъ используетъ онъ
свое неограниченное могущество? Чѣмъ кончатся
всѣ эти казни, весь потокъ крови, безпрерывно
лившійся изо дня въ день?
Прошелъ еще мѣсяцъ. Наконецъ, 7 мая
1794 г. въ самомъ началѣ засѣданія онъ занялъ
мѣсто на трибунѣ и при глубокомъ молчаніи
всѣхъ членовъ Конвента, обычно воцарявшемся
теперь въ залѣ при его появленіи, началъ читать
свой докладъ.
Съ первыхъ же словъ своей рѣчи онъ под­
черкнулъ, что французскій народъ на вершинѣ
счастія. „Прислушиваться къ голосу мудрецовъ,—
говорилъ онъ, — всѣ народы должны съ цѣлью
благоденствія и процвѣтанія“. Подъ голосомъ
мудрыхъ онъ, конечно, подразумѣвалъ самого
себя, что же касается благоденствія,—то. . . и
тутъ все было въ порядкѣ: въ этотъ день утромъ
двадцать четыре головы скатились съ плахи, а
двадцать пять другихъ ждали своей очереди.
Робеспьеръ говорилъ на этотъ разъ съ большей
нервностью, чѣмъ обыкновенно и волненіе его
замѣтно было по усиленнымъ судорожнымъ по­
дергиваніямъ его рябого лица, по нервному по­
стукиванію пальцами по трибунѣ. За исключе­
ніемъ нѣсколькихъ выпадовъ по адресу своихъ
поверженныхъ уже враговъ — Кондорсе, „бездар-

52

наго академика, ненавидимаго всѣми партіями“,
Дантона, „самаго опаснаго, если не самаго под­
лаго заговорщика“—рѣчь Робеспьера, очень тща­
тельно обработанная, касалась области высшей
метафизики, вѣры въ Бога и вь вѣчную жизнь.
Въ иныхъ мѣстахъ рѣчь его блистала истин­
нымъ краснорѣчіемъ, но мысль свою, въ общемъ,
онъ излагалъ столь туманно и тему свою онъ
развивалъ съ такими неожиданными уклоненіями,
что слушатели рѣшительно не понимали, къ чему
онъ ведетъ, что онъ хочетъ сказать *). И тѣмъ
не менѣе вся аудиторія разражалась аплодисмен­
тами при первой къ тому возможности. Въ за­
ключеніе рѣчи Робеспьеръ прочелъ проектъ де­
крета, коимъ французскій народъ долженъ былъ
признать бытіе нѣкоего Высшаго Существа и без­
смертіе души. Это было большой неожиданностью
для всѣхъ, ибо, судя по ходу рѣчи, она смахи­
вала скорѣе „на безцѣльное и безпредметное
ораторское упражненіе“. Когда же стало ясно, что
Робеспьеръ свое предложеніе вноситъ на голосо­
ваніе, аудиторія приступила къ нему съ энтузіаз­
момъ. Голосовали единодушно. Поднятый на три­
буну жандармомъ, Кутонъ объявилъ, что, по его
мнѣнію, „Провидѣніе оскорблено“ и „простое
напечатаніе рѣчи“, котораго потребовалъ Кон­
вентъ, „не можетъ Его удовлетворить“. Поэтому
онъ предложилъ, чтобы эта назидательная рѣчь
была размножена и разослана по всѣмъ войско­
вымъ частямъ, всѣмъ народнымъ обществамъ и
собраніямъ, въ видѣ плакатовъ вывѣшена на
улицахъ городовъ и селъ, переведена на всѣ
языки и распространена по всей вселенной.
Въ отвѣтъ на это — снова громкіе аплодис­
менты, и единодушное голосованіе. Въ тотъ же
день вечеромъ рѣчь была прочтена въ якобин*) Утверждаютъ, хотя и безъ всякихъ основаній, что эта
знаменитая рѣчь Робеспьера была для него обработана какимъ
то аббатомъ, разумѣется, конституціональной фракціи.

53

скомъ клубѣ съ тѣмъ же успѣхомъ: громкими
выраженіями сочувствія и неистовымъ топотомъ
ногъ.
Поистинѣ приходится изумляться легковѣрію
французскаго народа. Не онъ ли самъ, нѣсколько
недѣль тому назадъ, валилъ толпами на свято­
татственныя процессіи въ честь Разума и горячо
рукоплескалъ оперной артисткѣ, попавшей на
клиросъ Нотръ-Дамъ. И вдругъ такой рѣзкій
поворотъ! Въ теченіи нѣсколькихъ дней по опу­
бликованіи декрета въ Парижѣ — съ самымъ ис­
креннимъ умиленіемъ—только и рѣчей было, что
о „Высшемъ Существѣ“ и о грядущемъ Его
празднованіи—черезъ мѣсяцъ. Въ теченіи четы­
рехъ лѣтъ Господь Богъ никогда не былъ въ
такой модѣ, какъ въ эти дни. Съ поздравленіями
по поводу рѣшенія Конвента въ залу прибывали
безчисленныя депутаціи и въ первый разъ, со
времени установленія парламентаризма, въ выс­
шемъ законодательномъ учрежденіи страны на
всѣ лады горячо славословили Создателя все­
ленной. Никогда еще съ большимъ сердечнымъ
сокрушеніемъ не благословляли божественнаго
Провидѣнія, милостямъ Котораго всѣ ораторы
самымъ серьезнымъ образомъ приписывали во­
царившееся во Франціи благоденствіе. Зѣваки
приходили въ восторгъ, а большинство членовъ
Конвента втайнѣ негодовало. Люди невѣрующіе
или по убѣжденіямъ своимъ или притворявшіеся
такими ради практическихъ выгодъ возмущались
подобнымъ „ханжествомъ“, „позорнымъ возвра­
томъ къ суевѣріямъ эпохи тирановъ“. Всѣ, од­
нако, рукоплескали Робеспьеру, чтобы онъ въ
комъ не заподозрилъ оппозиціи, и серьезно на­
чинали опасаться его изумительной популярности,
а въ особенности того, что въ недалекомъ буду­
щемъ онъ, видимо, намѣревался взять въ свои
руки и высшую духовную власть.
Въ числѣ недовольныхъ былъ и Вадье, чело­
вѣкъ, занимавшій высокій постъ въ Комитетѣ
54

общественной безопасности. Онъ былъ крупнаго
роста, ширококостный, поджарый, развинченный
какъ картонный паяцъ, съ длиннымъ носомъ на
землистомъ сѣромъ лицѣ. Въ Конвентѣ, гдѣ боль­
шинство членовъ было людьми молодыми, онъ
считался старикомъ: ему было 58 лѣтъ. Его
ужасное гасконское произношеніе, вздорныя
импровизированныя рѣчи, неисправимая иронія
и „шестьдесятъ лѣтъ доблестной жизни“, чѣмъ
онъ хвастался при всякомъ удобномъ и неудоб­
номъ случаѣ, составили ему репутацію извѣстнаго
рода шута, выступленія котораго нерѣдко увесе­
ляли Конвентъ. Въ Государственномъ Собраніи
онъ былъ депутатомъ отъ Памьерскаго округа,
тамъ же былъ свидѣтелемъ первыхъ тягостныхъ
шаговъ Робеспьера на государственной аренѣ и
былъ ему прямой противоположностью. Экспан­
сивный, какъ истый южанинъ, онъ не умѣлъ сдер­
живать своей рѣчи и не чувствовалъ симпатіи къ
этому сѣверянину, постоянно сосредоточенно­
холодному, хмурому, выдержанному и трулюбивому, котораго, притомъ, никто никогда не ви­
дѣлъ улыбающимся. Оба они, Вадье и Робес­
пьеръ, рука объ руку боролись съ Жирондой и
Вадье, нѣсколько преувеличивавшій свое значеніе,
хорошо „показалъ себя“ въ борьбѣ съ Дантономъ.
И вотъ когда „жалкій поклонникъ Руссо“
задумалъ стать „первосвященникомъ“ и возста­
новить культъ „отмѣненнаго“ Бога, старый гаско­
нецъ, вольтеріанецъ по убѣжденіямъ, не могъ
сдержать желчныхъ сарказмовъ и, подмываемый
собственными шутками и зубоскальствомъ, рѣ­
шилъ, что слѣдовало бы заградить дальнѣйшій
путь этому безразсудному фанатику и избавиться
отъ „этой кучки дураковъ, снова собирающихся
служить обѣдни“.
Мысль была смѣлая и могла ему стоить
жизни, но онъ былъ упрямъ, какъ истый южа­
нинъ. Отъ своихъ проектовъ не такъ то онъ
легко отказывался. Тѣмъ болѣе упорно рѣшилъ

55

онъ настаивать на проведеніи въ жизнь своего
замысла, что прекрасно зналъ слабую сторону
„Неподкупнаго“ и въ своей выдумкѣ предвидѣлъ
возможность сдѣлать смѣшнымъ Робеспьера въ
глазахъ толпы. Это было единственнымъ ору­
жіемъ противъ всемогущаго диктатора, которое
было въ распоряженіи Вадье. Оставалось только
придумать настоящую инсценировку тому коми­
ческому представленію, главнымъ содержаніемъ
котораго была бы остроумная и злая насмѣшка.
Всѣ средства къ выполненію своего плана
были въ рукахъ Вадье. Онъ былъ главнымъ
начальникомъ всей республиканской полиціи и въ
его распоряженіи были двѣ неоцѣнимыхъ по части
сыска личности, два довѣренныхъ тайныхъ агента:
нѣкій Сенаръ, мастеръ по части перлюстраціи
документовъ и гроза парижанъ — Геронъ, своего
рода разбойникъ и циникъ. Быть можетъ тутъ
просто случайность, а можетъ быть, и самъ Вадье
шепнулъ этимъ агентамъ пару наводящихъ словъ,
только въ одинъ прекрасный день кто то изъ
нихъ, кажется, Сенаръ, — положилъ на столъ
своему начальнику записку, при одномъ взглядѣ
на которую Вадье, потирая руки отъ предвку­
шенія успѣха своей выдумки, съ удовлетввреніемъ
воскликнулъ: Ну, теперь тайна въ моихъ рукахъ!

56

II

Пророчица
Связи Геронаи Сенара съ Комитетомъ общест­
венной безопасности были самыя тѣсныя, но
абсолютно тайныя и о подвигахъ, выдѣлившихъ
ихъ обоихъ въ глазахъ Вадье изъ среды без­
численныхъ прочихъ агентовъ, стоитъ поговорить
особо.
Геронъ, изъ Сенъ-Люнэра, прослуживъ девять
лѣтъ въ торговомъ флотѣ, въ 1772 г. поступилъ
на королевскую службу, а пять лѣтъ спустя же­
нился на нѣкоей Модестѣ Дебуа, „молодой, пре­
красно сложенной красавицѣ“, по происхожденію
своему принадлежавшей къ весьма уважаемой
семьѣ города Канкаль, въ приходской церкви
котораго происходило вѣнчаніе. Тридцати шести
лѣтъ отъ роду, въ 1782 г., Геронъ уже въ чинѣ
лейтенанта. Благодаря его исключительной чест­
ности, рвенію по службѣ и прекраснымъ отзы­
вамъ начальства, морской министръ возлагаетъ
на него весьма важное порученіе: получить въ
Гаваннѣ милліонъ піастровъ за счетъ нѣкоторыхъ
парижскихъ банкировъ. Пропутешествовавъ цѣ­
лыхъ полгода, Геронъ возвращается въ Парижъ,
но безъ денегъ, и предъявляетъ лишь счетъ
своимъ путевымъ издержкамъ на сумму въ
117.402 ливра. Вмѣсто этого онъ получаетъ двад­
цать тысячъ ливровъ, но банкиры требуютъ тѣ
деньги, которыя ихъ корреспонденты въ Гаваннѣ,
по ихъ донесеніямъ, вручили капитану Герону.

57

Онъ ссылается лишь на то, что этотъ мил­
ліонъ у него похищенъ во время пути. Чувствуя,
что на него падаетъ подозрѣніе, онъ отвѣчаетъ
со своей стороны дерзкими нападками на ми­
нистра и банкировъ, повсюду выставляя себя
невинной жертвой отвратительнаго мошенниче­
ства, клеймя ихъ „преступной шайкой“ и требо­
ванія ихъ — „темными происками“. И на самомъ
дѣлѣ, онъ словно бредитъ. Ему всюду начинаютъ
мерещиться шпіоны и провокаторы. Онъ убѣж­
денъ, что вокругъ него подкупленные люди, ищу­
щіе его гибели. По улицамъ среди бѣла дня онъ
ходитъ съ обнаженной шашкой, а изъ дому обя­
зательно выходитъ съ пистолетомъ, которымъ
прицѣливается въ прохожихъ, кажущихся ему
почему либо подозрительными или подосланными
убійцами. „Члены королевскаго дома, дворяне,
министры, банкиры, судейскіе, эмиссары королев­
скаго двора, полиція вплоть до самыхъ отъявлен­
ныхъ преступниковъ“ — всѣ кажутся ему въ за­
говорѣ противъ него, считаютъ его сумасшедшимъ.
Они подвергаютъ его самымъ утонченнымъ пыт­
камъ, какъ напримѣръ, тогда, 11 февраля 1788 г.,
когда заставляютъ его въ его собственной квар­
тирѣ, по улицѣ Св. Флорентина, и увидѣть. . .
свою собственную жену въ объятіяхъ старшаго
лейтенанта Босскаго полка, котораго Геронъ при­
нимаетъ за „тайнаго шпіона, подосланнаго Дво­
ромъ“. И эта неприличная картина подтверждаетъ
въ немъ глубокое убѣжденіе, что его супруга
перешла въ лагерь его враговъ. Геронъ, воздер­
живаясь отъ скандала, удаляется, чтобы „излить
свое негодованіе на груди немногихъ друзей
своихъ“, а возвратившись домой, обнаруживаетъ,
что „оба чудовища“, жена съ лейтенантомъ,
исчезли, а вмѣстѣ съ ними и 800.000 ливровъ изъ
взломаннаго чемодана.
Изъ Сентъ-Мало пріѣзжаетъ семья Дебуа и
предъявляетъ Герону требованіе принять обратно
бѣжавшую супругу и на лѣстницѣ дома ежедневно

58

происходятъ ^скандалы, крикъ, споры, цѣлыя
засады и сраженія, мелькаетъ обнаженное оружіе.
Когда хозяинъ дома, аптекарь Фоллопъ, пытается
разнять драку, онъ получаетъ кулакомъ по физіо­
номіи. Сосѣди крѣпкими засовами запираютъ
двери на лѣстницу, по которой нельзя пройти.
Домъ становится адомъ, въ которомъ больше
немыслимо жить.
Наступаетъ революція. Съ ненасытной жаж­
дой мщенія Геронъ сразу, какъ безумный, бро­
сается въ самую ея гущу. Его можно увидѣть
только тамъ, гдѣ шумъ, свалка, кулачный бой.
Онъ прячетъ у себя Марата, приказъ объ арестѣ
котораго уже опубликованъ и въ то время, какъ
королевскія власти ищутъ журналиста въ улицѣ
Старинной Комедіи, онъ притаился на третьемъ
этажѣ дома, окна котораго выходятъ на улицу
Сентъ-Оноре, въ квартирѣ своего кума Герона.
Вотъ онъ у воротъ Парижа встрѣчаетъ марсель­
цевъ Барбару; при осадѣ Тюльери, 10 августа,
получаетъ пять огнестрѣльныхъ ранъ; мчится въ
Версаль, зная, что и тамъ поднялось знамя воз­
станія, и принимаетъ участіе въ истязаніяхъ своего
бывшаго министра Лессара, одного изъ своихъ
былыхъ „преслѣдователей“. Затѣмъ, на мѣсто
сентябрьскаго героя Мельяра, только что скон­
чавшагося, Геронъ попадаетъ въ Главный Коми­
тетъ общественной безопасности и становится во
главѣ „исполнительныхъ агентовъ“, банды рево­
люціонныхъ негодяевъ, которые подъ названіемъ
„блюстителей порядка“ вымогаютъ деньги у лицъ,
находящихся въ подозрѣніи въ контрреволюціи,
или у тѣхъ, которыхъ они имѣютъ приказъ аре­
стовать. Таковымъ, напр., былъ Морель, въ квар­
тирѣ котораго, послѣ 9 термидора, нашли громад­
ное количество столоваго серебра и цѣнной цер­
ковной утвари, часовъ и всякихъ прочихъ вещей
или Лонгевиль-Клементьеръ, у котораго въ сун­
дукахъ нашли такъ много различныхъ драгоцѣн­
ностей, карманныхъ и даже стѣнныхъ часовъ и

59

цѣннаго оружія, что потребовалось нѣсколько
носилокъ, чтобы все награбленное отправить въ
кладовыя Комитета.
Большую ошибку дѣлаютъ изслѣдователи
Революціи, останавливаясь лишь на главныхъ
дѣйствующихъ ея персонажахъ. Если заглянуть
поглубже въ ихъ окруженіе, въ среду, въ которой
они вращались, то на Божій свѣтъ и на судъ
исторіи всплываютъ побочныя, вводныя лица,
подобное ознакомленіе съ которыми значительно
облегчаетъ изслѣдованіе эпохи и способствуетъ
уясненію многихъ ея доселѣ загадочныхъ явленій.
Геронъ — именно такая личность, на которой
меньше всего останавливались крупные истори­
ческіе изслѣдователи, которой почти вовсе не
замѣчали. А между тѣмъ, это типичный предста­
витель тѣхъ временъ, когда на эшафотъ ежедневно
возводились люди съ исключительной цѣлью
воспользоваться ихъ состояніемъ. Поставивъ себѣ
задачей во что бы то ни стало вернуть свои
800.000 ливровъ, онъ натравлялъ своихъ тайныхъ
ищеекъ на людей состоятельныхъ. Свое особое
вниманіе онъ обратилъ на банкировъ; всѣ его
сыскныя дѣла касаются исключительно лицъ,
близкихъ къ финансовымъ сферамъ города, въ
особенности же тѣхъ, которыхъ онъ считаетъ
виновными въ своемъ разореніи. Въ „Національ­
номъ Архивѣ“ мы находимъ, напр., слѣдующія
строки: „Я предъявляю обвиненіе къ Траваре,
бывшему банкиру королевы, въ виду непозволи­
тельной роскоши его жизни. Онъ лишь недавно
купилъ громадное имѣніе за одинъ милліонъ
шестьсотъ тысячъ ливровъ, а его ежегодный
доходъ доходитъ до трехсотъ тысячъ. Всеобщее
равенство и благо народное повелительно тре­
буютъ его ареста“. „...По моимъ свѣдѣніямъ,
главный ловчій бывшаго короля Водрейль имѣетъ
векселей на Паско на пять милліоновъ восемьсотъ
тысячъ ливровъ, проигранныхъ имъ въ банкъ
королевѣ въ Версалѣ. 11 сентября 1793 г.“ Онъ

60

приводитъ на гильотину троихъ банкировъ Вандениве, ему же Комитетъ поручаетъ описать и
опечатать имущество наиболѣе богатыхъ земле­
владѣльцевъ, его посылаютъ въ Бретань, въ
концѣ августа 1793 г., съ порученіемъ ловить
ускользнувшихъ отъ эшафота жирондистскихъ де­
путатовъ. Всѣ эти операціи даютъ ему возмож­
ность крупно поживиться. Въ его бюро на улицѣ
Св. Флорентина стекаются доносы со всей Фран­
ціи. Чтобы ему никто не мѣшалъ въ домѣ, онъ
попросту посылаетъ на плаху и домовладѣльца,
аптекаря Фоллопа, обитавшаго въ нижнемъ этажѣ,
и Бюара, квартиранта бэль-этажа, и гражданина
Летельэ, по прозвищу Бюлтье,—изъ второго.
11-го флореаля всѣ они отправятся на телегѣ на
мѣсто казни вмѣстѣ съ „подлой“ бывшей марки­
зой Крюссоль д’Амбуазъ, виновной лишь въ томъ,
что она оказалась сосѣдкой Герона и окна ея квар­
тиры выходили на его дворъ. Говорятъ, что
Робеспьеръ давалъ ему даже секретныя порученія
слѣдить за самими членами Комитета обществен­
ной безопасности. И это весьма вѣроятно. Когда
въ мартѣ 1794 года, по доносу Тальена и Бур­
дона д’Уазъ, Конвентъ постановилъ арестовать
Герона, Робеспьеръ беретъ на себя его защиту и
въ горячей рѣчи подчеркиваетъ, что люди, подоб­
ные Герону „незамѣнимы“. Онъ требуетъ отмѣны
декрета, „незаконно и обманнымъ путемъ, исторг­
нутаго“ у Конвента и. . . постановленіе это отмѣ­
няется. Этимъ Геронъ какъ бы получаетъ патентъ
отъ самого „Неподкупнаго“ на свободное право
дальнѣйшихъ подвиговъ. По мнѣнію Гамеля,
автора „Исторіи Робеспьера“, послѣдній, спасая
подобнаго Герону субъекта, не удостовѣрившись
предварительно въ его нравственныхъ качествахъ
и не ознакомившись съ его прошлымъ, поступилъ
весьма необдуманно.
За бѣлымъ широкимъ поясомъ Геронъ обычно
носилъ большой охотничій ножъ, подъ верхнимъ
платьемъ — еще поясъ съ заткнутыми за него
61

двумя пистолетами и по пистолету въ каждомъ
карманѣ брюкъ. Кромѣ этого оружія при немъ
былъ всегда кортикъ и небольшой стилетъ. Его
агенты звали его начальникомъ.
Сенаръ былъ совсѣмъ инымъ. Онъ всегда
былъ сдержанъ и имѣлъ видъ изнѣженнаго ари­
стократа, какимъ онъ и былъ по своему воспи­
танію и какимъ остался до конца. Странная и
загадочная личность. Сынъ извѣстнаго проку­
рора—Сенаръ де Ли, какъ онъ самъ именовалъ
себя, былъ женатъ на крестницѣ Людовика XVI
и Маріи Антуанетты. Говорятъ даже, что брач­
ный контрактъ его былъ скрѣпленъ ихъ личными
подписями. Будучи сначала адвокатомъ въ ИльБушарѣ, гдѣ служилъ его отецъ, а затѣмъ въ
Турѣ съ 1791 года, Сенаръ заявилъ себя горя­
чимъ сторонникомъ короля и господствующаго
вѣроисповѣданія. Въ Трибуналѣ онъ выступаетъ въ
роли защитника тѣхъ священниковъ, которые
добровольно не желали выдать революціоннымъ
властямъ церковное имущество и были лишены
его по новому декрету. Онъ человѣколюбивъ и
готовъ помочь всякому бѣдняку, обращающемуся
къ нему за помощью. Онъ до такой степени не­
навидитъ демагогію, что на одномъ обѣдѣ съ
презрѣніемъ бросаетъ на полъ и топчетъ ногами
красный колпакъ и наотрѣзъ отказывается но­
сить трехцвѣтный революціонный значекъ. Но
лишь только на мѣстѣ монархіи воцаряется рес­
публика, онъ безъ всякаго перехода становится
Якобинцемъ до конца пальцевъ; послѣ двухъ лѣтъ
брачной жизни, разводится съ женою; съ по­
мощью сильныхъ тогдашняго міра добивается
поста прокурора въ Турской коммунѣ, а затѣмъ—
предсѣдателя военной комиссіи. По его настоя­
нію, на Омонской площади города Тура на проч­
номъ фундаментѣ воздвигается гильотина. Впер­
вые созданная, комиссія эта до начала засѣданій
въ полномъ составѣ отправляется на торжествен­
ное богослуженіе, чтобы „вымолить у Всевыш62

няго благословеніе передъ началомъ работъ“.
Суровыми приговорами, впрочемъ, она похва­
литься не могла.
За шесть недѣль она присудила къ смертной
казни лишь шестерыхъ, оправдавъ сто тридцать
пять человѣкъ. Но подобнаго рода необычайная
въ то время дѣятельность суда многимъ не нра­
вится. Сенара начинаютъ подозрѣвать. Иные ви­
дятъ въ немъ ренегата, другіе—контрреволюціо­
нера, почти всѣ обвиняютъ его въ лицемѣріи.
Его боятся, ненавидятъ, презираютъ, на него
сыплются доносы. Но какая то таинственная сила
ему покровительствуетъ. Отрѣшенный отъ долж­
ности, онъ попадаетъ въ тюрьму, но его оттуда
быстро вызволяетъ извѣстный Могэ, личность
очень подозрительная, по слухамъ, тайный агентъ
Робеспьера.
Сенаръ — въ Парижѣ и выступаетъ противъ
своихъ обвинителей. Черезъ нѣсколько дней онъ
возвращается въ Туръ въ сопровожденіи четы­
рехъ охранниковъ изъ шайки Герона. Въ карманѣ
у него постановленіе главнаго Комитета обще­
ственной безопасности, возстанавливающее его
въ должности прокурора той же коммуны. На
жительство онъ устраивается по Орлеанской
улицѣ у палача Луи Шарля Мартина Сансона,
сына знаменитаго парижскаго палача. Его карьера
становится блестящей. Кромѣ своей должности
предсѣдателя первой войсковой комиссіи Запада,
онъ—національный агентъ центральной комиссіи
народныхъ представителей и президентъ перваго
революціоннаго комитета департамента Индры и
Луары. Какъ ухитряется онъ совмѣщать сложныя
занятія по всѣмъ этимъ должностямъ, да еще съ
порученіями главнаго Комитета безопасности?
Еще болѣе непонятно, какимъ образомъ Сенаръ,
перебравшись въ Парижъ, въ улицу Закона и
проживая тамъ совмѣстно съ нѣкимъ Дюлакомъ,
частнымъ агентомъ и „другомъ“ Кутона, неогра­
ниченно властвуетъ надъ всей Туренью и сохра63

няеть за собою всѣ вышеупомянутыя должности,
несомнѣнно требовавшія его присутствія въ про­
винціи. Однако, весною П-го года, онъ, дѣйстви­
тельно, умудряется работать одновременно и въ
Турѣ и въ Парижѣ. Въ началѣ флореаля — его
аккуратное посѣщеніе засѣданій Комитета безо­
пасности снискиваетъ ему уваженіе самого Вадье
и благосклонность Герона. Первый начинаетъ
относиться къ нему съ большимъ довѣріемъ, а
второй становится его вліятельнымъ другомъ.
Разъ Геронъ навѣстилъ Сенара въ его рабо­
чей комнатѣ. „Я хочу попросить васъ оказать
мнѣ одну услугу. Если вы исполните мою прось­
бу,—сказалъ онъ, — вы получите отъ меня одну
вещь, стоимостью въ 600 ливровъ, затѣмъ я сдѣ­
лаю вамъ подарокъ въ 3000 ливровъ и дамъ вамъ
мѣсто съ 10.000 дохода“. Послѣ этого предисловія
онъ изложилъ просьбу, чтобы Сенаръ занесъ въ
свой проскрипціонный списокъ его „недостойную
жену“, Модесту Дебуа, и гильотинировалъ ее.
„Моя жена — заговорщица, — продолжалъ онъ,—
Изъ Сэнъ-Мало. Мнѣ трудно найти болѣе удоб­
ный случай, чѣмъ настоящій: вы занесете ея имя
въ свое очередное донесеніе, а тамъ ужъ дѣло
естественное; стоитъ только попасть въ вашъ
списокъ—дѣло кончено. Вызовутъ и голову долой,
живо“. . . Сенаръ въ своихъ, дошедшихъ до насъ
„Запискахъ“ утверждаетъ, что онъ отклонилъ
предложеніе Герона „съ презрѣніемъ“.
Героемъ революціи онъ не былъ. По отзыву
„Исторіи парламента во время революціи“ онъ
просто былъ „мрачнымъ, подозрительнымъ чело­
вѣкомъ, ожесточеннымъ продолжительными не­
счастіями“, постоянно словно застывшимъ въ
какомъ то ужасѣ. Герона онъ боялся, а тому до­
ставляло большое удовольствіе вѣчно держать его
въ страхѣ. Однажды оба они отправились во дво­
рецъ къ Фукье-Тенвилю. Онъ принялъ ихъ со
своей постоянной любезной улыбкой и когда
Сенаръ освѣдомился, нѣтъ ли на него доноса и
64

не будетъ ли онъ преданъ Трибуналу, тотъ вѣж­
ливо отвѣтилъ: „Противъ тебя я ничего не имѣю,
но если Робеспьеръ этого пожелаетъ, попадешь
и ты въ Трибуналъ и придется тебѣ подняться на
нѣсколько ступенекъ“...
— Но я патріотъ, — съ горечью вскричалъ
Сенаръ. — Неужели ты казнишь и патріотовъ?
„Патріотъ ты или нѣтъ, это дѣло не мое. Я лишь
исполнительный органъ. Укажетъ мнѣ Робеспьеръ
на кого-либо—и тотъ оканчиваетъ всѣ счеты съ
жизнью“. . . Сенаръ чуть не упалъ въ обморокъ;
внѣ себя отъ ужаса, онъ бросился въ кресло.
Когда онъ немного пришелъ въ себя, до него до­
летѣли слова обоихъ собесѣдниковъ, ни малѣй­
шаго вниманія не обратившихъ на его разстроен­
ныя чувства. „Да, головы такъ и летятъ“,—замѣ­
тилъ Фукье. Съ самой добродушной миной Геронъ
его успокоилъ: „Не тревожься. Пойдетъ еще лучше“.
Вадье поручилъ своимъ „подручнымъ“, Те­
рону и Сенару, найти что нибудь такое, что дало
бы ему матеріалъ для задуманной имъ шутки
надъ Робеспьеромъ, и кто то изъ нихъ, спустя
немного времени, дѣйствительно гдѣ то выкопалъ
нѣчто весьма подходящее. То было сыскное дѣло
Шометта, погибшаго на эшафотѣ, бывшаго про­
курора Парижской Коммуны. Вадье увидѣлъ под­
линный протоколъ обыска, произведеннаго въ
1793 г. комиссаромъ полиціи изъ секціи „Правъ
человѣка“ у какой то вдовы, портнихи Годефруа.
Гражданка эта жила въ одной квартирѣ, по
улицѣ Розье, въ пятомъ этажѣ одного надвор­
наго дома, съ нѣкоей старухой Екатериной Тео,
которая долгое время служила прислугой у раз­
ныхъ мелкихъ господъ, а потомъ обрѣла даръ
ясновидящей и слыла „колдуньей“. На этихъ
женщинъ въ полицію былъ сдѣланъ доносъ со­
сѣдями, ихъ вызвали въ мэрію, допросили тамъ,
очевидно, посмѣялись и освободили. При обыскѣ
у нихъ нашли какія то записки, которыя Шометтъ,
заинтересовавшись, сохранилъ у себя.
65

5

Эти то записки Вадье въ настоящую минуту
и просматривалъ. Это было что то вродѣ комич­
наго дневника, тщательно помѣченнаго числами,
но весьма мало понятнаго. Тетрадь состояла
всего изъ шести страничекъ.
„23 декабря 1790 г. Да! Несчастья множатся,
но тревожиться этимъ не слѣдуетъ“.
„23 января 1791 г. Есть люди, покинувшіе
этотъ міръ и переселившіеся въ иной, но и объ
этомъ не слѣдуетъ тревожиться — они просто
временно отлучились“.
„23 марта 1791 г. Не слѣдуетъ смущаться со­
бытіями, происходящими на землѣ, ибо не при­
шло еще время. Съ насъ довольно тѣхъ, кто
душевно къ намъ расположенъ“.
„10 іюня 1791 г. Онъ по обыкновенію вер­
нулся. Онъ благословилъ меня, но ничего необы­
чайнаго не предписывалъ; у него много дѣлъ. . .
Пусть никто не выходитъ изъ терпѣнья, пусть
готовятся: время близится...“
„2 августа 1791 г. Онъ, благословивъ, поки­
нулъ меня нѣсколько дней тому назадъ. Онъ по­
вторялъ: „Прежде всего молись!“
„5 ноября 1791 г. Терпѣливо сносите слугъ
неправды. Придетъ время и близко уже,—повто­
ряю уже въ третій разъ, — когда они станутъ
столь несчастными, что не въ состояніи будутъ
сознавать, сидятъ ли они или стоятъ. . . “
Въ сыскномъ дѣлѣ кромѣ того было шесть
черновиковъ писемъ, продиктованныхъ неграмот­
ной Екатериной своей сожительницѣ Годефруа.
Адресовъ на этихъ письмахъ не было, были они
безъ числа и съ перваго взгляда были столь же
туманны и непонятны, какъ и дневникъ.
„Имѣю честь писать вамъ слѣдующее: не
только вы сами, но пусть и ваши собратья сни­
мутъ съ этого письма копіи и пусть поучаются
чудесамъ Господнимъ, ибо всѣ вы во грѣхѣ...
Поблагодарите Павла и Августина—это они ввели
васъ въ заблужденіе, ибо вы думали, что они хо66

дятъ въ свѣтѣ, а на самомъ дѣлѣ они блуждаютъ
въ той же тьмѣ, что и вы. . . Вотъ почему среди
этого міра скоро явится новая Ева, чтобы родить
міру новыхъ сыновъ истины“. . .
Что можно было найти общаго между этой
галиматьей и Робеспьеромъ? Такъ, конечно,
могло показаться всякому человѣку, умъ кото­
раго не испорченъ обиліемъ заднихъ мыслей и
всякаго рода каверзъ. Но не таковъ былъ Бадье.
Въ упоминаніи о Высшемъ Существѣ и безсмер­
тіи души этотъ невѣрующій человѣкъ, почти ате­
истъ, тотчасъ же понялъ, какую службу ему мо­
жетъ сослужить документъ, подобный слѣдую­
щему письму:
„Имѣю честь писать вамъ, такъ какъ очень
вамъ вѣрю и знаю, что любите богоугодныя дѣла.
Вотъ почему Богомъ вы избраны быть ангеломъ
въ совѣтѣ Его и предводителемъ воинства, кото­
рое вы поведете по путямъ Его. . . Прошу васъ
настоять передъ Собраніемъ, чтобы оно устроило
торжественныя духовныя процессіи для испро­
шенія у Бога дождя. . Пусть Собраніе дастъ
письменный объ этомъ приказъ“. . .
Это былъ восхитительный матеріалъ для шу­
товского выступленія противъ всемогущаго дик­
татора. Онъ, — если допустить, что письмо это
было предназначено именно ему — въ роли
„Божьяго ангела“! „Военачальника небесныхъ
силъ“! Лучшаго, во вкусѣ Вадье, нельзя было
придумать! Можно, и въ самомъ дѣлѣ, было съ
нѣкоторымъ вѣроятіемъ допустить, что Робес­
пьеръ, какъ будто, не остался глухъ къ внуше­
нію „пророчицы“ съ улицы Розье: „приказъ“ онъ
только что прочелъ въ Конвентѣ самъ и самъ за­
ставилъ его подписать, а „торжественныя про­
цессіи“ были назначены въ ближайшіе дни; цѣлая
армія рабочихъ уже возводила на улицахъ вре­
менные алтари для крестнаго хода... Къ не­
счастью, письмо относилось къ той эпохѣ, когда
Робеспьеръ еще лишь выходилъ на политическую
67

5*

арену. Поэтому, чтобы сдѣлать всю свою вы­
думку болѣе правдоподобной, Вадье необходимо
было прежде всего удостовѣриться, не умерла ли
Екатерина Тео въ теченіи этихъ восемнадцати
мѣсяцевъ со времени написанія своего письма,
не уѣхала ли она вообще изъ Парижа и не пре­
кратила ли свои сношенія съ потустороннимъ
міромъ. Герону и Сенару было дано порученіе
отрядить лучшихъ сыщиковъ и во что бы то ни
стало розыскать ясновидящую.
Вадье, вѣроятно, не имѣлъ представленія,
какое обиліе мистификаторовъ подобнаго рода
развелось въ то время въ столицѣ. Съ тѣхъ поръ,
какъ духовенство стало гражданскимъ институ­
томъ, а церкви были закрыты, народъ, лишив­
шійся священниковъ, къ которымъ онъ привыкъ
относиться съ уваженіемъ, и тѣхъ духовныхъ
обрядовъ, которые онъ по простосердечію своему
или по традиціи привыкъ чтить, началъ поневолѣ
обращаться къ подобнымъ „пророкамъ“ и ясно­
видящимъ въ расчетѣ обрѣсти въ этихъ наивныхъ
вѣрованіяхъ таинственную поэзію уничтоженнаго
культа христіанства. Когда меркнетъ истинная
вѣра, ея мѣсто занимаетъ внѣшняя набожность,
проявляясь въ самыхъ уродливыхъ формахъ.
Никогда еще всякаго рода ясновидящіе, лу­
натики и гадалки на картахъ не пользовались
такимъ общимъ вниманіемъ и почетомъ. Къ этому
же времени получаетъ широкую извѣстность дѣ­
вица Ленорманъ, краснощекая норманка, пере­
одѣтая въ костюмъ „американки“, которая, съ
помощью какого то молодого пекаря, „соста­
вляла гороскопы“ тѣмъ, кто имѣлъ основаніе тре­
вожиться за свою судьбу. Черезъ нѣкоторое
время она будетъ хвастаться, что въ числѣ обра­
щавшихся къ ней, во флореалѣ второго года,
были такіе люди, какъ Баррасъ, Сэнъ-Жюстъ,
Бареръ и даже самъ Робеспьеръ, о которомъ она
отзывалась довольно непочтительно. Онъ будто
бы „всегда закрывалъ глаза, касаясь картъ и
68

вздрагивалъ передъ девяткой пикъ“. „Я заста­
вляла дрожать и приводила въ ужасъ это чудо­
вище“,—разсказывала она. Извѣстный хиромантъ
и гадатель на картахъ, проживавшій по улицѣ
Фроманто, нѣкій Эттейла (настоящая его фамилія
была Аліеттъ) былъ опаснымъ для нея конку­
рентомъ. На его чердакѣ всегда толокся народъ,
а въ 1790 г. онъ издалъ свой „Теоретическій и
практическій курсъ изъ книги Тота „Искусство и
наука пророчествъ“. Изданій она выдержала
очень много и разошлась по всему свѣту.
Наблюдатели тогдашнихъ
общественныхъ
настроеній отмѣчаютъ, что зимою второго года
въ Парижѣ была какая то старуха, вмѣсто
истиннаго Бога, поклонявшаяся и молившаяся
поставленному межъ двумя свѣчами портрету
Шометта. Нѣкоторые изувѣры считали Петіона
выше Іисуса Христа. Въ тотъ самый день, когда
передъ столомъ президента Коммуны для всеоб­
щаго обозрѣнія поставили оскверненную раку съ
останками св. Женевьевы, секція „ПятнадцатиДвадцати“ внесла предложеніе: въ бывшей церкви
аббатства св. Мартина воздвигнуть „алтарь, на
которомъ благочестивыя весталки поддерживали
бы неугасимый огонь“. По общимъ отзывамъ,
народъ, всячески старавшійся стряхнуть съ себя
иго офиціально навязаннаго ему закономъ невѣ­
рія, „въ бѣдствіяхъ своихъ устремлялъ свои взоры
ввысь, тщетно пытаясь увидѣть хоть клочекъ
чистаго неба“.
Уже въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ въ народѣ
шла глухая борьба съ сухими философскими тео­
ріями, подсунутыми ему вмѣсто наивной, простой
и горячей вѣры. Былыя вѣрованія были разбиты
и въ ужасъ приводила пустота, царившая на ихъ
развалинахъ. Ее во что бы то ни стало чѣмъ
нибудь надо было заполнить. Вотъ почему
такимъ большимъ успѣхомъ стало пользоваться,
послѣ войны въ Америкѣ, ученіе квакеровъ.
Бриссо перешелъ въ эту секту послѣ своего воз69

вращенія изъ Соединенныхъ Штатовъ, а въ началѣ
1791 г. цѣлая делегація секты обратилась къ На­
ціональному Собранію съ просьбой признать за
французскими квакерами право офиціально и
открыто исповѣдывать свое ученіе, нигдѣ не сни­
мать головнаго убора и быть освобожденными
отъ военной службы.
Были люди, увлекавшіеся животнымъ магне­
тизмомъ. Бергассъ, человѣкъ очень почтеный и
умный, увѣровалъ въ свою служанку, „отгады­
вавшую одновременно всякую болѣзнь и средство
ея излеченія“. Многіе вѣрили въ прорицанія.
Такъ, донъ Жерль бывшій шартрезскій монахъ,
бывшій пріоръ аббатствъ Валь-Дье и Портъ СэнъМари, депутатъ отъ духовенства въ Государствен­
номъ Собраніи, становится самымъ ревностнымъ
поклонникомъ нѣкоей Сюзетты Лабруссъ, проро­
чицы, и съ трибуны Учредительнаго Собранія
расточаетъ удивительныя похвалы ея способно­
стямъ. Эта самая Лабруссъ, переодѣтая нищей,
впослѣдствіи отправляется въ Римъ, чтобы
„самого папу обратить къ истинѣ“. Подъ чьимъ
то таинственнымъ покровительствомъ, весною вто­
рого года, не обращая ни малѣйшаго вниманія на
кругомъ творящіеся ужасы, по улицамъ Парижа
бродитъ нѣкій Сэнъ Мартенъ, по прозвищу,
„неизвѣстный философъ“. И не смотря на то.
что его писанія совершенно непонятны людямъ
непосвященнымъ, какъ и вообще всѣ его глубоко­
мысленныя изреченія, у него оказывается много
послѣдователей и учениковъ. Горячій поклонникъ
Руссо, онъ весь пропитанъ идеями „Эмиля“ и
„Соціальнаго договора“. Всѣ женщины, чув­
ствующія въ себѣ склонность къ общенію съ
потустороннимъ міромъ, толпами стекаются къ
нему. Живетъ онъ у герцогини Бурбонской,
у которой собираются всѣ сонамбулы, чародѣи,
искатели философскаго камня, въ надеждѣ отъ
нея чѣмъ нибудь поживиться, выхлопотать денеж­
ную помошь. И у этой мистически настроенной
70

аристократки, Сенъ-Мартенъ впервые произноситъ
ту знаменитую трехчленную „священную“ фор­
мулу: „Свобода, Равенство и Братство“, которая
впослѣдствіи станетъ девизомъ Революціи и отъ
которой будутъ въ восторгѣ всѣ эти праздныя
красавицы-княгини, герцогини и маркизы, не
подозрѣвая, что для нихъ она въ недалекомъ
будущемъ станетъ роковой.
Среди этихъ экзальтированныхъ женщинъ
была и маркиза де Лакруа; ея способность обще­
нія съ духами была на самомъ дѣлѣ замѣчательна.
Благодаря этому дару, она могла легко приводить
себя въ состояніе полнаго экстаза и транса.
Духи матеріализуются и она „по своему желанію
бесѣдуетъ съ ними“. Въ 1792 г. эта маркиза
была горячей поклонницей Робеспьера и чрезвы­
чайно отрицательно относилась ко всякой кри­
тикѣ его политическихъ взглядовъ.
Въ ученіи Сенъ-Мартена было что то и отъ
Сведенборга. Въ Страсбургѣ этотъ „неизвѣстный
философъ“ былъ очень близокъ съ Сильфергеймомъ, племянникомъ этого извѣстнаго шведскаго
теософа, который „видѣлъ ангеловъ на небесахъ,
велъ съ ними бесѣды, съ точностью описывалъ
ихъ обители, писанія, привычки“ и „собственными
очами зрѣлъ чудеса неба и ада“.
Въ числѣ адептовъ этихъ увлекательно-новыхъ
ученій мы находимъ не однихъ лишь свѣтскихъ
любителей сильныхъ ощущеній или диллетантовъ
науки, мистическія выдумки той эпохи сводятъ съ
ума и мелкую буржуазію и простонародье. Въ
Парижѣ появляется нѣкая мифическая личность—
отецъ Рафаель, задержать котораго никакъ не
удается. Совершенно свободно по улицамъ бро­
дитъ самъ „пророкъ Илья“ и разгуливаетъ до тѣхъ
поръ, пока Сенаръ не арестуетъ его. При немъ
находятъ тетрадь съ рецептомъ „какъ стать неви­
димымъ, убивая кого либо изъ членовъ Конвента“.
Мистицизмъ вербуетъ своихъ прозелитовъ въ
окруженіи самого скептика Вадье: загадочный
71

властитель и полномочный распорядитель глав­
наго Комитета безопасности, свирѣпый Амаръ
становится ревностнымъ поклонникомъ Сведен­
борга, а его товарищъ Вулланъ, въ силу самыхъ
обязанностей своихъ по службѣ вынужденный
принимать самыя крутыя мѣры противъ католи­
ческихъ священниковъ, словно самый благочести­
вый прихожанинъ, участвуетъ въ религіозныхъ
церемоніяхъ, бѣгаетъ по подваламъ и чердакамъ
Парижа, чтобы самому принимать дѣятельное
участіе въ тайныхъ службахъ секты „не признаю­
щихъ клятвы и присяги“. Даже самъ Пилле,
жалкая креатура Герона, полуглухой, трусливый,
вѣчно чѣмъ то напуганный секретарь его, подъ
его диктовку составляющій донесенія, осмѣли­
вается заявлять во всеуслышаніе, что каждому
человѣку, съ самаго его дня рожденія, покрови­
тельствуетъ какой то духъ, болѣе или менѣе
могущественный и искусный, вѣчно около него
присутствующій. Пилле самъ видѣлъ эти „адскія
силы“, точно перечисляетъ ихъ положительныя
и отрицательныя стороны и вовсе ихъ не боится,
такъ какъ его „демонъ-хранитель “ всегда предо­
стерегаетъ его отъ соприкосновенія съ тѣми, чей
дурной „духъ“ одаренъ высшимъ могуществомъ,
чѣмъ его собственный. . . Такъ вѣровалъ Пилле,
товарищи же считали его идіотомъ и не жалѣли
насмѣшекъ по его адресу.
Изъ всѣхъ этихъ дикихъ суевѣрій самымъ
страннымъ было поклоненіе „старой матери Тео“
и случай сослужилъ великолѣпную службу Вадье,
указавъ ему на эту безумную женщину.
Екатерина Тео была совершенно неграмотна.
Родилась она 5 мая 1716 г. въ Барантонѣ, въ
приходѣ Авранша. Отецъ ея былъ простымъ
поденщикомъ, обремененнымъ многочисленной
семьей. Когда она подросла и оказалась въ
состояніи сама зарабатывать хлѣбъ, ей пришлось
отправиться въ Парижъ и поступить въ услуженіе.
Она отличалась своимъ рвеніемъ къ церкви и
72

исключительной набожностью. У причастія она
бывала чуть не ежедневно.
„Давнымъ давно желала я запереться въ
монастырь, — такъ диктовала она отрывки изъ
своей автобіографіи, — потому что думала, что
лишь въ монастырѣ найду спасеніе своей душѣ.
Но самъ Богъ внушилъ мнѣ другое. Я семьде­
сятъ лье прошла до монастыря въ родныхъ
краяхъ; тамъ меня хорошо и съ лучшей стороны
знала игуменья и одна женщина, пѣвшая въ хорѣ.
И въ ту самую минуту, какъ мнѣ сказали: мы
сейчасъ откроемъ вамъ врата монастырскія —
мнѣ почему то показалось, что этого не слѣдуетъ
мнѣ дѣлать, не испросивши совѣта Создателя
моего. И вотъ Онъ открылъ мнѣ, что не тре­
буетъ отъ меня монастырскаго заточенія, а, на­
оборотъ, я должна вернуться туда, откуда при­
шла, въ большой міръ парижской жизни и стану
я радостью во Израилѣ... и свой народъ освобожу
отъ козней Сатаны“.
Уже полупомѣшанная, несчастная женщина
вернулась въ Парижъ, но въ „самый большой
свѣтъ“, разумѣется, не попала, а нанялась при­
слугой къ какому-то посудному торговцу, а затѣмъ
къ городскому слесарю. Наконецъ, когда она въ
качествѣ экономки попала въ одинъ женскій
монастырь, содержавшій пенсіонерокъ, она начала
прорицать. „Богъ внушилъ мнѣ отправиться на
мостъ Нотръ-Дамъ, къ „Бѣлой Розѣ“, къ одному
торговцу, гдѣ я найду орудія покаянія. Тамъ, въ
ящикѣ комода ихъ было сколько угодно. Свыше
мнѣ было повелѣно надѣть власяницу и опоясать
тѣло желѣзнымъ, усыпаннымъ остріями поясомъ.
Спустя нѣкоторое время также по Божьему вну­
шенію я надѣла на руки желѣзные съ остріями
браслеты, на ноги такія же подвязки, а на тѣло
власяницу. . . И тѣло мое скоро привыкло къ
истязаніямъ, такъ что и спала я съ этимъ... и
ѣла я стоя, а за 18 лѣтъ и лѣтомъ, и зимой не
пропустила ни одной утрени или вечерни, исклю73

чая Святой Пятницы“. Не довольствуясь этими
орудіями истязанія плоти, она носитъ на тѣлѣ
желѣзный, осыпанный колючками крестъ въ полъ
фута длиною, „спитъ съ нимъ и на немъ и въ
теченіе дня творитъ безчисленные земные поклоны,
распростираясь ницъ“. Хуже всего, однако, то,
что она въ то же время вступаетъ въ горячіе
споры со своимъ духовникомъ, аббатомъ Гризелемъ, строго обличавшимъ ея чудачества и ере­
тическія мнѣнія. Тогда она переходитъ къ дру­
гому духовнику, аббату Давиза и пытается
увѣрить его, что Іисусъ Христосъ еще находится
на землѣ. Давиза отлучаетъ ее отъ св. причастія,
но „Богъ возвѣщаетъ ей, что въ этомъ таинствѣ
она болѣе не нуждается и что Онъ будетъ руко­
водить ею Самъ“.
И она начинаетъ поучать. Около нея соби­
рается нѣсколько кумушекъ квартала и по вече­
рамъ она наставляетъ ихъ въ вѣрѣ. Этимъ
новымъ раскольничьимъ ученіемъ очень смущенъ
архіепископъ парижскій Кристофъ де Бомонъ,
превосходно освѣдомленный обо всемъ, происхо­
дящемъ въ его епархіи, и пишетъ Катеринѣ при­
глашеніе посѣтить его и просвѣтить его Богомъ
данной ей вѣрой. Однако, отвѣтъ Екатерины на его
письмо и свѣдѣнія, которыя онъ собралъ стороной,
самымъ неоспоримымъ образомъ убѣждаютъ его,
что проповѣдей ея и ереси этой нечего бояться:
ясновидящая просто сумасшедшая, хотя и очень
добрая женщина, Такъ, она, „будучи сама неиму­
щей, чѣмъ могла помогала болѣе ея неимущимъ“
и всѣ дни свои проводила въ молитвѣ, трудѣ и
умерщвленіи тѣла. Письмо архипастыря подѣй­
ствовало на больную фантазію Екатерины. Поду­
мать только: ей писалъ самъ архіепископъ! Богъ
избралъ ее для наставленія самого владыки
Церкви I И вотъ, полная горделивой увѣренности
въ своей высокой миссіи, она начинаетъ надоѣдать
проповѣдникамъ, карауля ихъ по окончаніи про­
повѣдей, прерывать ихъ рѣчь своими замѣчаніями,
74

уличая ихъ въ ереси, диктовать свои „посланія“
настоятелямъ и деканамъ. Наконецъ, она наткну­
лась на строптиваго человѣка, священника церкви
Сенъ-Жервэ, не захотѣвшаго слушать ея наставле­
ній, подавшаго на нее въ судъ и добившагося ея
ареста. Екатерину отправляютъ въ Бастилію вмѣстѣ
съ ея „послѣдователями“,—какимъ то столяромъ,
нищенкой, продавщицей лотерейныхъ билетовъ и
уличнымъ писцомъ, который обычно писалъ подъ ея
диктовку распоряженія и посланія. Больше шести
недѣль просидѣвъ въ Бастиліи, а затѣмъ въ крѣпо­
сти, она томится въ Сальпетріерѣ около трехъ лѣтъ.
Вотъ по выходѣ изъ тюрьмы съ Тео и сошлась
скромная швея, жившая трудомъ своихъ рукъ,
Годефруа, давшая этой „мученицѣ“ пріютъ на
своей квартирѣ и сама ставшая ея слугою и
ревностной поклонницей. Ихъ обоюдная мирная
жизнь ничего общаго не имѣетъ съ окружающей
ихъ революціонной бурей. Лишь Господь посѣ­
щаетъ свою избранницу, Екатерину, объявившую
себя „матерью Бога-Слова“, прозиравшую будущее
и твердо увѣренную въ своемъ безсмертіи. Этотъ
безцѣнный даръ вѣчной жизни она считала себя
способной передавать и своимъ послѣдователямъ.
Цѣлыхъ десять лѣтъ живутъ эти двѣ женщины
въ этихъ упоительныхъ мечтаніяхъ. Ихъ благо­
душное созерцаніе небесныхъ красотъ не нару­
шаютъ ни революціонныя бури, ни гибель монар­
хіи, ни казни, ни война, ни міровыя событія.
Ихъ взоры, постоянно устремленные на небо, врядъ
ли что нибудь замѣчали на землѣ. Впрочемъ, въ
то бурное время было много такихъ людей, кото­
рые, будучи съ виду самыми обыденными, въ
тишинѣ и неизвѣстности жили своей особенной
внутренней жизнью. Въ январѣ 1793 г. на Ека­
терину съ ея сожительницей былъ сдѣланъ ано­
нимный доносъ, полиція Шометта арестовала ихъ,
но, какъ выше уже было сказано, — отпустила
ихъ на всѣ четыре стороны послѣ непродолжи­
тельнаго допроса.
75

*

*

*

Отъ своихъ ищеекъ Геронъ узналъ, что
„дѣвица Тео“, больше не жила въ улицѣ Розье и
что вдова Годефруа, на иждивеніи которой была
ясновидящая, перебралась на Сенъ-Женевьевскую
гору въ улицу Контрескарпъ, вблизи Пантеона. —
Производившій розыскъ агентъ Ятонъ донесъ,
что обѣ женщины сняли тамъ небольшую квар­
тиру, гдѣ Екатерина принимала своихъ учени­
ковъ и посвященныхъ, число которыхъ росло со
дня на день. Въ полицію поступало много доно­
совъ на эти подозрительныя сборища, но она на
это не обращала вниманія. По словамъ сосѣдей,
къ Годефруа имѣли доступъ лишь постоянные
посѣтители „богородицы“ и въ квартирѣ ея про­
исходили странныя вещи. Допускались, впрочемъ,
и тѣ изъ „оглашенныхъ“, еще непосвященныхъ,
которые добивались быть пріобщенными къ ея
таинственнымъ богослуженіямъ. Ятонъ какимъ
то путемъ сумѣлъ побывать въ этой моленной и
объяснилъ Герону способъ попасть туда.
Въ пятницу, 6 мая, рано утромъ Геронъ отпра­
вился къ Пантеону. Всегда находившееся при
немъ оружіе онъ спряталъ подъ широкимъ и
длиннымъ кожанымъ плащемъ. Робко шество­
валъ за нимъ вѣрный Пилле. На улицѣ Контр­
ескарпъ имъ показали высокій шестиэтажный
домъ недалеко отъ угла улицы св. Женевьевы,
возлѣ небольшой площади Фурси. Оставивъ
Пилле на улицѣ для наблюденія, Геронъ под­
нялся на третій этажъ и позвонилъ у одной изъ
двухъ дверей, выходившихъ на площадку. Пожи­
лая женщина сейчасъ же открыла ему дверь. Онъ
съ самымъ скромнымъ и набожнымъ видомъ,
опустивъ глаза, обратился къ ней съ вопросомъ,
не можетъ ли онъ видѣть „гражданку Годефруа“
и, когда женщина, стоя въ дверяхъ, все еще не
пропускала его, онъ пояснилъ, что онъ „братъ,
жаждущій свѣта“. Тогда женщина ввела его въ
76

комнату, два окна которой выходили на улицу.
Такъ онъ попалъ къ „богородицѣ“.
Подробности перваго посѣщенія его намъ
неизвѣстны. Быть можетъ, онъ разсказомъ о томъ
маскарадѣ, при которомъ онъ долженъ былъ при­
сутствовать и разыгрывать роль „оглашеннаго“,
просто не хотѣлъ умалять своего достоинства.
Какъ бы тамъ ни было, „посвященіе“ было
назначено на другой день. Онъ обѣщалъ быть
аккуратнымъ и привести съ собою одного своего
друга, желающаго, какъ и онъ, пріобщиться къ
святому ученію. Весь тотъ день онъ провелъ въ
приготовленіяхъ къ вторичному посѣщенію „бого­
родицы“, а въ субботу, выйдя изъ главнаго
Комитета безопасности въ половинѣ восьмого
утра вмѣстѣ съ Сенаромъ, направился въ улицу
Контрескарпъ. Сопровождавшихъ его сыщиковъ
онъ разставилъ недалеко отъ входа въ домъ, при­
казавъ имъ, въ случаѣ необходимости, позвать
на помощь вооруженную стражу. Въ небольшой
сосѣдней уличкѣ онъ расположилъ патруль, а въ
запасѣ, внизу улицы Контрескарпъ, у него
имѣлся другой патруль, ставшій противъ дома
бывшихъ „братьевъ-христіанъ“.
Было восемь часовъ утра, когда Геронъ снова
поднялся по ступенямъ лѣстницы, ведшей въ рай
„матери Екатерины“. Сенаръ, нѣсколько сконфу­
женный своей ролью — благочестиваго и набож­
наго провинціала — шелъ слѣдомъ за нимъ.
Точно такъ же, какъ наканунѣ, та же пожилая
женщина открыла имъ дверь и узнала Герона.
„Со мною тотъ братъ, о которомъ я говорилъ“, —
сказалъ онъ. Впустили ихъ безпрепятственно и
женщина пояснила, что „матушка еще не вста­
вала“. Попросивъ ихъ обождать немного, она
ввела ихъ въ комнату, вродѣ передней, куда
почти сейчасъ же вошелъ какой-то человѣкъ въ
бѣломъ камзолѣ, повидимому, свой въ домѣ. Онъ
приложилъ руку ко лбу условнымъ знакомъ,
Геронъ въ точности повторилъ его тѣлодвиженіе,
77

и оба они прошли въ сосѣднюю комнату, оста­
вивъ Сенара одного въ холодноватой передней.
Геронъ скоро вернулся въ сопровожденіи какой
то другой женщины, которая сказала Сенару:
„Безсмертная мать Бога разрѣшила тебѣ, смерт­
ному, предстать передъ собою“.
Въ сосѣдней комнатѣ третья женщина подго­
товляла все необходимое для церемоніи принятія
въ секту новообращенныхъ. Хотя было уже сов­
сѣмъ свѣтло, она зажгла трехсвѣчникъ, на трехъ
небольшихъ ступеняхъ, ведущихъ къ возвышенію,
посреди комнаты, поставила три кресла, на одно
изъ нихъ положила книгу. Кресла были: бѣлое,
бѣлое съ голубымъ и красное. И возгласила:
„Близится время. Сейчасъ явится Матерь Божія
ко своимъ чадамъ“. Въ эту минуту въ комнату
вшили еще люди: какой-то военный съ женщиной,
потомъ женщина, которую называли „настав­
ницей“— это и была сама Годефруа. Сенаръ, еле
удерживаясь отъ смѣха, но сохраняя на лицѣ
выраженіе самого сосредоточеннаго вниманія и
почтительнаго восхищенія, смотрѣлъ на эту цере­
монію, широко раскрывъ глаза.
Наконецъ, „наставница“ дернула сонетку.
Портьера въ двери сосѣдней комнаты раздвину­
лась и въ моленной появилась высокая сухоща­
вая, почти прозрачная старуха Екатерина Тео.
Голова ея и руки были обтянуты кожей, какъ у
мертвеца и дрожали отъ старости. Она еле дви­
галась. Подъ руки ее поддерживали двѣ жен­
щины. Одну изъ нихъ Сенаръ тотчасъ же узналъ:
это была та, которая открывала имъ дверь.
Другая — красивая блондинка, носившая назва­
ніе „пѣвицы“ громко возгласила „Братья, вотъ
Мать ваша“. Женщины помогли Екатеринѣ
усѣсться на креслѣ, обитомъ бѣлымъ съ голубымъ,
колѣнопреклоненно склонились передъ ней, поцѣ­
ловали ея туфлю и поднялись съ торжественнымъ
возгласомъ: „Слава матери Божіей“. Затѣмъ
появился кувшинъ съ водой. Пророчица совер78

шила обрядъ омовенія рукъ и вытерла ихъ чистымъ
полотенцемъ. „Наставница“ кромѣ того провела
этимъ же полотенцемъ по лбу, глазамъ и ушамъ
старухи. Послѣ этого ей подали на подносѣ
чашку кофе съ молокомъ и нѣсколько штукъ
тартинокъ. Во время ея завтрака многочислен­
ные „вѣрующіе“ толпились вокругъ нея, въ то
время какъ моленная наполнялась людьми, при­
надлежащими къ разнымъ слоямъ общества.
Входящіе низко кланялись старухѣ и занимали
мѣста на „скамьяхъ, похожихъ на кушетки“. Геронъ съ Сенаромъ съ самымъ благоговѣйнымъ
видомъ стояли въ толпѣ и внимательно ко всему
присматривались. Послѣ завтрака старухѣ снова
утерли лицо и губы и пророчица заговорила.
— Божьи дѣти! Мать ваша среди васъ! При­
мите въ среду вашу двухъ новообращеннныхъ
братьевъ.
Теперь Сенаръ появляется на сценѣ. „Настав­
ница“ подошла къ нему, сняла съ него шляпу съ
вопросомъ: „алчетъ ли онъ просвѣщенія словомъ
истины“. Тотъ отвѣчалъ утвердительно.
— Умѣешь читать?
— Немного умѣю. — Тогда она подвела его
къ Екатеринѣ и поставила его передъ нею на
колѣни.
— Принимаю тебя, сынъ мой. Скрести руки.
— Сейчасъ ты получишь семь даровъ святого
Духа — шепнула ему въ ухо „наставница“ и съ
этими словами стала позади его, крѣпко сжавъ
руками его голову. Сенаръ съ нѣкоторой трево­
гой за дальнѣйшее, полузакрывъ глаза, ждетъ, и
вдругъ чувствуетъ, какъ губы старухи прикаса­
ются сначала къ его лбу, къ вѣкамъ, за правымъ
ухомъ, къ его лѣвой щекѣ и дважды къ его под­
бородку. Затѣмъ ея дрожащія пальцы творятъ
на лбу его знакъ креста. .
— Теперь—ты... — говоритъ „наставница“
наклоняясь къ нему. Скрѣпя сердце, Сенаръ
послушно въ свою очередь прикасается губами
79

къ лицу старухи въ томъ же порядкѣ, но за ухомъ
ее цѣловать избѣгаетъ.
— Сынъ и мать, обмѣняйтесь же поцѣлуемъ
въ уста. — Сенаръ героически подчиняется и этой
пыткѣ. — „По моимъ губамъ она провела своимъ
противнымъ языкомъ“,—замѣчаетъ онъ въ своихъ
запискахъ.
— Ты принятъ, сынъ мой, — заявляетъ Ека­
терина, давая ему знакъ встать съ колѣнъ.
Сенаръ возращается на мѣсто. Геронъ съ
прочими „вѣрующими“ по очереди подходятъ
къ пророчицѣ, преклоняютъ передъ ней колѣна,
а старуха каждому рекомендуетъ этихъ двухъ
шпіоновъ.
— Вотъ сегодняшній братъ вашъ, вотъ новый
вчерашній.
Съ большимъ благоговѣніемъ всѣ выполняютъ
этотъ обрядъ. Одна изъ присутствующихъ жен­
щинъ впадаетъ даже въ своего рода экстазъ:
она нѣсколько разъ подрядъ цѣлуетъ старуху,
словно не будучи въ состояніи оторвать отъ
нея своихъ устъ, восклицая въ восторгѣ:
— Боже, какъ я счастлива!.. Погибли бы
мы всѣ безъ нашей матушки. . . Только ея забо­
тами и молитвами спасаемся мы и Богъ не бу­
детъ судить насъ...
Въ это мгновеніе съ улицы слышится шумъ
проходящаго коннаго взвода. Всѣ бросаются къ
окнамъ.
— Быть можетъ, это тѣ, которые идутъ на
охрану къ мѣсту народной бойни, — замѣчаетъ
одна изъ женщинъ, разглядывая солдатъ. Въ
моленной становится тихо, тихо. Представленіе
о страшной гильотинѣ, ежедневно работавшей въ
теченіи этого страшнаго второго года революціи,
ледянымъ ужасомъ охватываетъ всѣхъ присут­
ствующихъ. Тюрьма... медленный переѣздъ въ
телѣгѣ. . . эшафотъ... Геронъ слышитъ, какъ
какая-то дѣвушка, словно отвѣчая общему на­
строенію, съ дрожью въ голосѣ и заикаясь отъ
80

страха шепчетъ: „Если мнѣ суждено погибнуть
такъ, — какъ хотѣла бы я первой лечь подъ
топоръ“.. .
Въ своемъ протоколѣ Сенаръ отмѣчаетъ эту
фразу вскользь, тѣмъ не менѣе въ этомъ было
объясненіе и даже оправданіе той комичной сцены,
которой онъ только что былъ свидѣтелемъ. Въ
то время, когда въ тюрьмахъ томилось больше
восьми тысячъ обреченныхъ на гильотину людей;
когда за одну лилію, выгравированную на стрѣлкѣ
столовыхъ часовъ, за одну корону, вытисненную
на корешкѣ книги, жителей всего дома бросали
въ тюрьмы; когда люди обливались холоднымъ
потомъ отъ стука экипажа по улицѣ, или молотка
у входныхъ дверей и дрожали отъ ужаса, если по
лѣстницѣ слышались чьи нибудь неожиданные
шаги; когда многіе не рѣшались ни ложиться спать,
ни выходить на улицу, ни говорить, ни раскры­
вать газету подъ страхомъ найти въ ней въ
отдѣлѣ „Революціонный трибуналъ“ имя друга
или родственника своего, схваченнаго, осужден­
наго и казненнаго въ теченіи послѣднихъ сутокъ, —
когда, по словамъ современника, „нужно было
лично пережить эту адскую муку, чтобы ее по­
нять“ — вотъ тогда, когда кошмаръ становился
особенно невыносимо-мучительнымъ, въ улицу
Контрескарпъ, къ ясновидящей, поневолѣ стека­
лись толпой несчастные, запуганные на смерть
люди: они уже утеряли даже способность мо­
литься. А здѣсь въ ея пророчествахъ они чер­
пали увѣренность въ томъ, что „будутъ цѣлы и
невредимы“. Она, вѣдь, говорила имъ о счастьи
мира, о вѣчной молодости, о безсмертіи. . . Вѣдь,
въ этой упоительной, успокаивающей, обнадежи­
вающей, несбыточной мечтѣ была вся ихъ жизнь
среди этого мучительнаго террора, въ атмосферѣ
всеобщей подавленности, бокъ о бокъ со всюду
блуждавшей тѣнью смерти. . . Мансарда Екате­
рины для этихъ несчастныхъ была лучше всякихъ
пышныхъ храмовъ. Въ ея убогой квартирѣ имъ
81

б

открывались заманчивыя, полныя счастья небес­
ныя дали...
Благоговѣйно скрестивъ руки и сидя въ самой
почтительной позѣ богомольца на своемъ стулѣ,
Сенаръ исподтишка однимъ глазомъ поглядывалъ
на входящихъ. Вотъ молодая, свѣжая брюнетка
съ горделивымъ видомъ и осанкой. Она держится
все время около старухи и, кажется, считается
въ числѣ ея приближенныхъ. Зовутъ ее всѣ
„голубкой“. Геронъ тоже не пропускалъ ничего
изъ происходящаго вокругъ и какъ бы невзначай
бросалъ на находившихся въ моленной мимолет­
ные, но испытующіе взгляды. Вонъ человѣкъ въ
бѣломъ камзолѣ, пристально посмотрѣвъ на него,
зачѣмъ то подошелъ къ пророчицѣ, что то шеп­
нулъ ей на ухо и вышелъ. Какая то женщина
стала объяснять Сенару значеніе семи евангель­
скихъ завѣтовъ. Въ силу могущества матушки,
пять изъ нихъ уже осуществились, шестая уже
осуществляется, а въ самомъ близкомъ будущемъ
придетъ въ жизнь и седьмая. И тогда, „во мгно­
веніе ока“, міръ обновится, „горы сравняются съ
холмами по всей землѣ“ и на ней останутся лишь
избранные сыны матери Божіей. И каждый воз­
вратится въ домъ свой и безъ заботъ будетъ
жить вѣчно. . . „Какъ я счастливъ. . . — бормо­
талъ Сенаръ. — „По какому знаменію узнаемъ мы
это?“ — не удержался онъ. „Придетъ время —
узнаешь въ послѣдній день, — отвѣчала „настав­
ница“. „Пока достаточно съ тебя того, что ты
видѣлъ. Слушай, что я буду читать и вѣрь“. И
она стала читать ему Евангеліе, гдѣ говорится о
рожденіи Спасителя. По ея разъясненіямъ, кото­
рыхъ Сенаръ не слушалъ, выходило, что старуха
и есть настоящая „богородица“, дѣва Марія: „она
зритъ самого Бога, бесѣдуетъ съ нимъ, больше
двадцатипяти лѣтъ она имѣетъ съ Нимъ общеніе“.
Сенару интересно было вовсе не это, ему надобны
были болѣе подробныя указанія и онъ спросилъ,
гдѣ же будетъ всеобщее сборище вѣрующихъ
82

въ послѣдній моментъ исполненія седьмого за­
вѣта“. „Это будетъ вблизи — отвѣтила „настав­
ница“. „Мѣсто уже готовится и созидается“.
„Сокрушены будутъ прислужники Змія, — объ­
ясняла она обоимъ вновь посвященнымъ „брать­
ямъ“, — и Мать будетъ владычествовать на землѣ.
Тогда поймутъ люди, что значатъ слова: „и мерт­
вые возстанутъ“. „А какъ скоро сбудется это
великое событіе?“ — прервалъ Сенаръ разошед­
шуюся проповѣдницу. — „Скоро, скорѣе, чѣмъ
думаютъ“, — отвѣчала она.
Тутъ одна изъ сестеръ выразила желаніе
послушать пѣніе и красивая брюнетка подъ усло­
віемъ, что „матушка вознаградитъ ее за это поцѣ­
луемъ“, тотчасъ же согласилась и запѣла пѣснь,
подтянутую хоромъ остальныхъ: „Всѣ друзья
наши, всѣ братья, всѣ избранные матерью Бога
будутъ другъ другу вѣрными и постоянными
всюду, и вездѣ, и во всѣ времена“. . .
Во время пѣнія въ моленную вошелъ чело­
вѣкъ въ бѣломъ кафтанѣ въ сопровожденіи дру­
гого въ сѣромъ дорожномъ плащѣ и парикѣ съ
косой. Послѣдній, облобызавшись со старухой,
занялъ около нея пустовавшее до сихъ поръ
кресло. При входѣ его всѣ „вѣрующіе“ встали,
и, наклонивъ голову, ждали, пока онъ не сядетъ.
Потомъ онъ со вниманіемъ обвелъ взглядомъ
всѣхъ присутствующихъ и сейчасъ же остановилъ
его на Сенарѣ и Геронѣ. Взявъ въ свои руки
высохшую руку старухи, онъ что то долго ей
говорилъ вполголоса, все время не спуская глазъ
съ этихъ двухъ постороннихъ, присутствіе коихъ
и ихъ манера держаться, казалось, очень его без­
покоили. Онъ спросилъ у нихъ, какъ ихъ звать,
кто они такіе, гдѣ живутъ. Такъ какъ они оба,
не колеблясь, точно и обстоятельно отвѣтили на
его вопросы, къ которымъ заранѣе подготови­
лись, то онъ попросилъ ихъ прежде, чѣмъ они
покинутъ собраніе, вторично письменно изложить
все это. Сенаръ спросилъ: — Вы, вѣроятно, изъ
83

6*

числа нашихъ братьевъ? — „Да, — отвѣтилъ
сѣрый плащъ. Пришло время, и наши несчастья,
наконецъ, приходятъ къ концу. . . Мы не видимъ
Бога, но Онъ снизошелъ къ намъ, воплотившись
въ нашу Мать. Вотъ она, — и Мать и дщерь
Божья, — которой суждено управлять Вселенной.
И послѣ воскресенія изъ мертвыхъ всѣ мы ста­
немъ юными“. Только что онъ хотѣлъ продол­
жать, какъ на порогѣ появилось новое лицо.
Геронъ, державшійся насторожѣ, взглянувъ на
него, узналъ въ немъ Ятона, одного изъ своихъ,
котораго онъ поставилъ у входа въ домъ на
улицѣ.
Какъ выше было сказано, Ятонъ былъ однимъ
изъ агентовъ Комитета безопасности, первымъ,
проникшимъ въ моленную Екатерины и приняв­
шимъ участіе въ ея таинственныхъ богослуже­
ніяхъ. Онъ вышелъ на середину комнаты, покло­
нился старухѣ и, по обычаю, получивъ семь лоб­
заній, попросилъ разрѣшеніе представить новаго
прозелита. Екатерина въ знакъ согласія накло­
нила голову. Всѣ братья и сестры молча тоже
изъявили согласіе. Лишь человѣкъ въ парикѣ
былъ, видимо, очень обезпокоенъ и весьма мало
склоненъ къ пріему новаго „оглашеннаго“. А тотъ
скромно ожидалъ у дверей рѣшенія своей судьбы,
Это былъ нѣкто Мартэнъ, тоже агентъ Герона.
Онъ освѣдомился у человѣка въ парикѣ, не онъ
ли предсѣдатель собранія. „Здѣсь нѣтъ предсѣ­
дателя, — возразилъ тотъ, видимо раздраженный
этимъ вопросомъ, — здѣсь, передъ лицомъ Матери
Божіей, всѣ мы равны“. — „Онъ—одинъ изъ из­
бранныхъ Богомъ сыновъ моихъ“, — проскрипѣла
старуха и, чтобы прекратить общее замѣшатель­
ство, предложила „Голубкѣ“ продолжать духов­
ныя пѣснопѣнія. Та не заставила себя просить,
потребовавъ лишь бисквитъ и стаканъ вина,
„чтобы подкрѣпить силы“. Пока она подкрѣпля­
лась, „вѣрные“ обмѣнивались впечатлѣніями, а
Ятонъ, поравнявшись съ Герономъ, тихо сказалъ
84

ему: „Я поднялся наверхъ нарочно. Имѣй въ
виду: человѣкъ въ сѣромъ—отецъ Жерлъ“.
И дѣйствительно, то былъ разстрига-монахъ
шартрезскаго ордена, отецъ Жерлъ, бывшій членъ
Учредительнаго Собранія, импрессаріо пророчицы
Сюзанны Лабруссъ. Въ теченіи ряда лѣтъ этотъ
совратившійся съ истиннаго пути вѣры человѣкъ
жадно хватался за всякія суевѣрія, за всевозмож­
ныхъ теософовъ, гностиковъ, ясновидящихъ или
просто за шарлатановъ, наводнявшихъ тогдашній
Парижъ. У герцогини Бурбонской, гдѣ постоянно
собирались разнаго рода иллюминаты, онъ былъ
своимъ человѣкомъ. Тамъ то, по всей вѣроятно­
сти, онъ и сблизился съ Екатериной Тео, ставъ
ея верховнымъ жрецомъ. Неожиданной и очень
удачной находкой было его присутствіе у „новой
Евы“ для агентовъ Комитета безопасности: вѣдь,
это давало Вадье возможность придать своему
будущему докладу политическій характеръ.
Подкрѣпившись стаканомъ вина, „Голубка“
начала громко: „Покажись намъ, свѣтъ Истины;
измѣни нашу участь; приди и разрушь царство
смерти“...
Въ эту минуту распахиваются настежъ двери
и въ моленную вихремъ врывается одна изъ
„вѣрныхъ“, которую немедленно въ тревогѣ окру­
жаютъ всѣ присутствующіе. Задыхаясь отъ вол­
ненія, она объявляетъ, что весь ближайшій квар­
талъ въ тревогѣ, въ сосѣднихъ кабачкахъ какіе то
вооруженные люди пьютъ за здравіе „богоро­
дицы“, повсюду поблизости толпами ходятъ сол­
даты, даже сама она видѣла у привратницы
какого то подозрительнаго субъекта, поставлен­
наго, очевидно, для наблюденія.
— Мы преданы, — крикнулъ отецъ Жерль.
Общее смятеніе. Сестры тѣснятся къ дверямъ.
Кое кто изъ нихъ бросается на Сенара. „Настав­
ница“ тщетно пытается ихъ успокоить.
— Послушайте! Не надо убійствъ. Объяс­
нимся!. .

85

Жерль, воспользовавшись общимъ смятень­
емъ, пробуетъ ускользнуть незамѣченнымъ, но
бдительный Геронъ преграждаетъ ему путь. Понявъ
всю безполезность дальнѣйшей борьбы, разстрига
возвращается къ старухѣ, обезумѣвшей отъ страха
при этой сценѣ. Когда тревога нѣсколько улеглась,
онъ даже находитъ въ себѣ рѣшимость обратиться
къ растеряннымъ „вѣрнымъ“ со слѣдующими
словами: „Сестры мои, — говоритъ онъ, —
въ среду нашу забрались ложные братья, но
въ то же время пришелъ удобный моментъ повѣ­
дать всему міру наше ученіе. Рано или поздно
этимъ все равно должно было кончиться“.
Послѣдующая за этимъ сцена не лишена была
извѣстнаго величія. Эти несчастныя женщины,
которыхъ страхъ смерти привелъ туда, гдѣ имъ
обѣщали безсмертіе, почуявъ близость грядущихъ
пытокъ, рѣшаются пожертвовать собою ради
своего кумира, въ близости къ которому онѣ
словно черпали мужество передъ представителями
эшафота. Быть можетъ, тому помогала вѣра въ
обѣщанія „богородицы“ и онѣ чувствовали себя
неуязвимыми въ обществѣ своей защитницы.
Выше всѣхъ головою, отецъ Жерль завершалъ эту
смущенную группу женщинъ, предавая проклятію
братьевъ-измѣнниковъ и осыпая дерзостями сво­
ихъ преслѣдователей. Четверо шпіоновъ стойко
выдерживаютъ его неистовыя нападки и прокля­
тія. Сенаръ открываетъ окно, и черезъ минуту
улица, и лѣстница полны солдатами; запертая
какой то „вѣрующей“ дверь съ лѣстницы выле­
тѣла отъ ударовъ ружейныхъ прикладовъ и въ
„моленную“ ворвалась вооруженная стража Герона,
заполнившая всю крохотную квартиру „богоро­
дицы“.
Начался допросъ. Никто изъ „вѣрующихъ“
не отрицалъ своей принадлежности къ сектѣ.
Наоборотъ, всѣ съ мужествомъ первыхъ христіанъ
исповѣдовавшихъ истиннаго Бога, были готовы
пострадать за свою странную вѣру. Геронъ съ

86

Сенаромъ узнали тутъ много полезнаго для
Вадье.
Спрошенная первой, Екатерина Тео показала,
что „она слышитъ голосъ Всевышняго, но Его
не видитъ“. . . что „ей повинуются всѣ высшія
силы... ей, Матери Бога, дана власть надо всѣми
народами, которые зовутъ ее блаженной“. .
Далѣе она созналась, что ее посѣщали многіе
не только статскіе, но и военные „въ особенности
тѣ, которые идутъ на войну“. Бываютъ у ней
люди, „живущіе за сотни лье отъ города, даже
изъ Ліона, пріѣзжавшіе спеціально, чтобы разы­
скать ее въ Парижѣ“ и на военную службу они
не рѣшаются идти, не посѣтивъ ее, ибо она
умѣла внушить имъ увѣренность, что „они не
будутъ даже ранены и обрѣтутъ безсмертіе души
и тѣла“. Между прочими своими посѣтителями
она назвала нѣкоего Пешелошъ, одного изъ выс­
шихъ офицеровъ арміи, въ то время находив­
шагося въ ея рядахъ около Дюнкирхена.
Вдова Годефруа созналась, что она живетъ
съ „матушкой“ вотъ уже пятнадцать лѣтъ и глу­
боко вѣритъ въ то, что „Господу Богу угодно
повѣдать своей матери“. Прачка Мами заявила,
что „три четверти Парижа принадлежитъ къ числу
послѣдователей и адептовъ „богородицы“. Кра­
сивая молодая дѣвушка, что носила названіе
„Голубки“, показала, что зовутъ ее Розой Раффе,
посѣщала она „матушку“ почти ежедневно со
своей сестрой, вмѣстѣ съ которой она живетъ въ
домѣ № 13 по ул. Св. Доминика Адскаго.
Человѣкъ въ бѣломъ камзолѣ оказался капи­
талистомъ, нѣкимъ Полемъ Серва, проживающимъ
по той же лѣстницѣ и каждый вечеръ бывавшимъ
у „богородицы“. Онъ вмѣстѣ съ женою своей
глубоко увѣренъ, что смерть не властна надъ
ними, что они уже безсмертны. Одна богатая
женщина изъ провинціи заявила, что три раза въ
мѣсяцъ наѣзжала въ Парижъ и навѣщала Екате­
рину, у себя на родинѣ распространяя ученіе
87

„богородицы“ и подготовивъ многихъ „вѣрую­
щихъ“. Затѣмъ на сцену явилась прислуга Екате­
рины, бретонка, обязанности которой состояли
въ пріемѣ „братьевъ“ и веденіи хозяйства. Она
твердо увѣрена, что хозяйка—истинная „Божья
Матерь“. Среди допрошенныхъ оказался и нѣкій
старикъ, проживавшій на шестомъ этажѣ того же
дома, секретарь Комитета общественнаго благо­
получія. Онъ хорошо знаетъ отца Жерля, но, что
происходило въ моленной Екатерины, не вѣдаетъ.
Извѣстно ему лишь, что бываетъ у ней много
народу; возвращаясь домой со службы, онъ
постоянно встрѣчаетъ на лѣстницѣ разныхъ людей,
направляющихся къ Екатеринѣ. Нѣкая, недавно
обращенная, гражданка Жиро, засвидѣтельство­
вала, что одна изъ ея подругъ посовѣтовала ей
„не терять времени, ибо приближается общее
благоденствіе“: „не будетъ больше войнъ на
землѣ, а короли поснимаютъ короны“ и произой­
детъ это очень скоро, въ одномъ мѣстѣ, для сего
уготованномъ, близь Пантеона. Даже самъ отецъ
Жерль исповѣдуетъ ту же вѣру: „по Писанію онъ
удостовѣрился въ истинѣ того, что возвѣщала
Екатерина. Два года онъ уже знакомъ съ ней и
хорошо знаетъ Пешелоша, самаго важнаго жильца
того дома, гдѣ обитала „богородица“.
По окончаніи допроса, Геронъ объявилъ обви­
няемымъ, что онъ ихъ арестуетъ, какъ „подстре­
кателей къ подозрительнымъ сборищамъ“. Когда
Геронъ началъ готовиться къ наложенію воско­
выхъ печатей на имущество старухи, какой то
гвардеецъ съ дежурившимъ на лѣстницѣ агентомъ
Комитета Лесюэромъ, вталкиваютъ въ комнату
какого-то крайне смущеннаго и растеряннаго субъ­
екта. Подымаясь по лѣстницѣ, онъ простодушно
спрашиваетъ у сыщика:
— Ты, братъ, изъ общины?
— Изъ ней самой, — отвѣчаетъ тотъ.
— Вотъ и ладно! Я тоже изъ ея членовъ.
Все, что тамъ поютъ, я наизусть знаю. Хочу
88

посмотрѣть, нѣтъ ли моей жены у матушки. Мы
съ женой ужъ два мѣсяца, какъ съ ней знакомы. . .
Она у насъ даже часто бываетъ. . . Ужинать
ходитъ“...
То былъ нѣкій токарь Дюкре, проживавшій
по улицѣ Фелиппо. Онъ пытался было отпереться,
но было поздно. Его втолкнули въ толпу прочихъ
арестованныхъ и вечеромъ того же дня,—допросъ
длился цѣлый день—жители квартала Естрападъ
могли наблюдать странное шествіе: впереди, съ
трясущейся головой, семенила старуха „богоро­
дица“, окруженная толпой жандармовъ, а позади
нея шагали „вѣрные“ подъ охраной двухъ рядовъ
національныхъ гвардейцевъ. Геронъ съ Сенаромъ
замыкали шествіе, окруженные своимъ полицей­
скимъ штабомъ. По улицѣ Сенъ-Жака процессія
дошла до коллежа Плесси, который, соединивъ
съ бывшей гимназіей Людовика Великаго, при­
способляли подъ тюрьму. Тамъ еще шли окон­
чательныя работы. Екатерину Тео съ ея поклон­
никами заключили въ эту громадную тюрьму.
Такъ оправдалось предсказаніе матери Екатерины,
что нѣкое важное событіе ея жизни произойдетъ
въ какой то школѣ, лежащей вблизи Пантеона.
*

*

*

И Вадье принялся вышивать по этой канвѣ.
Ему вовсе не важно было, что дѣло само по себѣ
къ Робеспьеру никакого отношенія не имѣло.
Было бы, конечно, весьма удачно, если бы въ
числѣ поклонниковъ „матушки“ Екатерины можно
было упомянуть и всесильнаго диктатора и про­
токольнымъ порядкомъ установить, что его передъ
старой пророчицей застали на колѣняхъ, лобзаю­
щимъ ея выцвѣтшіе глаза и высохшій подборо­
докъ, но, вѣдь, ничто не мѣшало пустить слухъ,
что „богородица“ считала его своимъ „возлюблен­
нымъ сыномъ“ и предназначала ему главную
роль въ церемоніи „наложенія седьмой печати“. Въ
сущности, Вадье было нужно одно: автора тор89

жественной рѣчи въ Конвентѣ и проповѣдника
идеи Высшаго Существа выставить въ смѣшномъ
видѣ. Правда, вся эта тонко задуманная интрига
будетъ, конечно, стоить жизни новой Евѣ съ
улицы Контрескарпъ и по меньшей мѣрѣ двумъ
десяткамъ ея поклонницъ, но имъ вѣдь обѣщано
безсмертіе, и притомъ все это было такимъ пустя­
комъ, надъ которымъ Вадье даже не задумался.
Тутъ онъ имѣлъ въ виду нѣчто болѣе, по его
мнѣнію, существенное: онъ хотѣлъ отомстить
Неподкупному за то явное пренебреженіе, кото­
рое тотъ опредѣленно и рѣзко подчеркнулъ въ
своей рѣчи по отношенію къ Вольтеру, а кстати
дать возможность приверженцамъ автора „фило­
софскаго словаря“ сомкнуть ряды противъ усерд­
ныхъ почитателей Руссо, ученикомъ и апостоломъ
котораго считалъ себя Робеспьеръ.
Причиною тайнаго, глухого антагонизма между
Комитетомъ общественнаго благополучія, гдѣ
полновластнымъ распорядителемъ былъ Робес­
пьеръ, и Комитетомъ безопасности, бывшимъ
подъ начальствомъ Вадье, обычно считаютъ
вообще стародавнюю борьбу между сторонниками
Вольтера и поклонниками Руссо, стремившимися
проводить въ жизнь идеи этихъ великихъ разру­
шителей. Однако, причины розни и скрытой
борьбы между этими двумя высшими учрежденіями
страны крылись вовсе не такъ глубоко. Какъ
истый аристократъ, Вольтеръ былъ бы, разумѣется,
весьма мало польщенъ защитой такого вздорнаго
и безпорядочнаго въ своемъ краснобайствѣ чело­
вѣка, какъ Вадье. Что же касается сумрачнаго
Руссо, то, если бы онъ имѣлъ несчастіе дожить
до эпохи террора, возможно, что и самъ Робес­
пьеръ не сплеталъ бы ему столькихъ лавровъ:
слишкомъ ужъ ихъ характеры, Робеспьера и
Руссо, были различны. Каждый изъ нихъ могъ
уважать другого лишь послѣ его смерти.
По нѣкоторымъ строкамъ Робеспьера, обра­
щеннымъ къ памяти покойнаго Руссо—„видѣлъ я
90

тебя на закатѣ дней твоихъ и созерцалъ твои
величавыя движенія“—нѣкоторые историки за­
ключаютъ, что Робеспьеръ посѣтилъ автора „Со­
ціальнаго ^договора“ въ его уединенномъ убѣ­
жищѣ въ/Ерменонвиллѣ. Предполагаютъ, будто
великій философъ лично сдѣлалъ молодого рево­
люціонера пропагандистомъ своихъ идей, возло­
живъ на него миссію проводить ихъ въ жизнь.
Весьма вѣроятно, что все это лишь догадки смѣ­
лыхъ комментаторовъ, потому что, если бы Ро­
беспьеръ хоть разъ воспользовался необычайной
милостью женевскаго мизантропа и былъ бы имъ
принятъ, онъ, безъ всякаго сомнѣнія, воспользо­
вался бы этимъ въ свою пользу и запомнилъ бы
его малѣйшія слова.
Можно еще допустить, что въ Ерменонвиллѣ
онъ и былъ, видѣлъ Жанъ-Жака какъ нибудь во
время одной изъ его уединенныхъ прогулокъ, но
заговорить съ нимъ, изъ боязни быть грубо имъ
оборваннымъ, не посмѣлъ. Это могло быть вес­
ною 1778 года, когда Робеспьеръ кончилъ свои
занятія въ коллежѣ и, быть можетъ, уже числился
студентомъ юридическаго факультета. Тогда ему
сравнительно легко было уже ускользнуть изъ
подъ строгаго режима коллежа. Такого рода па­
ломничества были въ то время въ большой модѣ
и много молодыхъ пылкихъ головъ мечтало о
возможности хоть побыть поблизости великаго
человѣка. Не слышно только было, чтобы ктонибудь имѣлъ основаніе гордиться своимъ сбли­
женіемъ съ нимъ. Такъ Карно съ однимъ своимъ
товарищемъ разъ попытался представиться Руссо,
но встрѣтилъ весьма нелюбезный пріемъ.
Манонъ Флипонъ, будущая мадамъ Роландъ,
отважилась на такую же попытку, но несмотря на
ея подкупающую внѣшность и свои двадцать два
года, осталась съ носомъ: философъ ея не принялъ.
И хотя Робеспьеръ лишь мелькомъ ви­
дѣлъ его, тѣмъ не менѣе онъ постоянно ссы­
лается на него, вдохновляется его писаніями,
91

часто приводитъ въ своихъ рѣчахъ его слова и
дѣлаетъ видъ, что искренно беретъ примѣръ съ
житейскихъ принциповъ этого мрачнаго мысли­
теля. Образецъ, по правдѣ сказать, весьма мало
подходящій къ такому самомнительному, какъ
Робеспьеръ, человѣку, больше всего страдавшему
отъ недооцѣнки его талантовъ. „Когда читаешь
Руссо,—говорилъ Жуберъ, — начинаешь считать
себя самымъ порядочнымъ человѣкомъ. Онъ
учитъ быть недовольнымъ всѣми, исключая са­
мого себя“.
Идея новаго исповѣданія, объявленнаго Ро­
беспьеромъ, была внушена извращеннымъ благо­
честіемъ автора „Емиля“, но и помимо того, Ро­
беспьеръ, можетъ быть, внѣсознательно, при
обнародованіи своей идеи, слѣдовалъ глухой по­
требности своего духа, носившаго явный отпе­
чатокъ истинной католической церковности. Съ
самаго, вѣдь, своего дѣтства онъ жилъ въ средѣ
духовенства; двѣ глубоко вѣрующія и очень на­
божныя женщины — его тетки, — дали ему чисто
религіозное воспитаніе; въ коллежѣ этимъ воспи­
таніемъ занимались священники и притомъ—вы­
дающіеся; рѣдкіе свободные дни онъ опять таки
проводилъ у канониковъ собора Нотръ-Дамъ, а
у аррасскаго прелата жилъ на каникулахъ. Из­
вѣстно, что, будучи еще ребенкомъ, въ теченіи
тѣхъ двухъ мѣсяцевъ, что онъ проводилъ въ род­
номъ городѣ, онъ любилъ по вечерамъ одинъ
уходить въ окрестности деревни Блэрвилль и
около небольшой сельской часовни подолгу пре­
даваться размышленіямъ среди вечерней тишины
и одиночества. Въ послѣдующій періодъ своей
жизни, уже будучи адвокатомъ при артуасскомъ
совѣтѣ и судьей въ епископскомъ трибуналѣ, онъ
ревностно относился къ своимъ религіознымъ
обязанностямъ, иначе это вызвало бы громадный
скандалъ въ столь исключительно религіозномъ
городѣ. Утверждали же,—и это, впрочемъ, весьма
вѣроятно,—что Робеспьеръ до 1789 года „ходилъ
92

еженедѣльно къ причастію“. Будучи депутатомъ
въ Государственномъ Собраніи, онъ прежде всего
обрушивался на тѣхъ злонамѣренныхъ людей,
которые, съ цѣлью подорвать кредитъ предста­
вителей третьяго сословія, распускали слухи,
будто они „посягаютъ на католическую вѣру“.
Отсюда видно, что ее онъ считалъ неприко­
сновенной и ученіе ея священнымъ. Когда гоне­
ніе противъ представителей религіи достигло сво­
ей кульминаціонной точки, онъ въ самыхъ би­
чующихъ рѣчахъ своихъ громитъ высшихъ духов­
ныхъ лицъ. Низшее духовенство всегда находило
въ немъ защитника. Свое покровительство ему
онъ доводитъ до того, что съ 1790 года высту­
паетъ съ требованіемъ дать церковникамъ право
жениться и лишь общій ропотъ помѣшалъ ему
провести въ жизнь эту преждевременную и не­
продуманную мѣру. Въ Конвентѣ онъ единствен­
ный ходатай за католиковъ и за свободу вѣро­
исповѣданія—и добивается для штатнаго и ви­
карнаго духовенства сохраненія за нимъ опредѣ­
леннаго жалованья. „Вести войну съ культомъ,—
говорилъ онъ, — значитъ посягать на народную
нравственность“. При „чисткѣ“ якобинскаго клуба,
когда изъ числа его членовъ вычеркнули всѣхъ
капиталистовъ и дворянъ, духовенство онъ оста­
вилъ въ покоѣ. Больше того: онъ постоянно
ищетъ его общества, всегда въ немъ вращается—
новое сходство съ Руссо, писавшимъ: „у меня
много друзей среди французскихъ духовныхъ
лицъ; я всегда жилъ съ ними въ добромъ согла­
сіи“. Въ его окруженіи мы видимъ почти исклю­
чительно священниковъ. Во времена Учредитель­
наго Собранія онъ поддерживаетъ самыя близкія
сношенія со своимъ товарищемъ и землякомъ
аббатомъ Мишо, настоятелемъ въ Буари Артуасскомъ, въ то же время „сохраняя наилучшія от­
ношенія съ канониками главнаго парижскаго ду­
ховнаго капитула. . . иногда появляясь даже за
столомъ у кое кого изъ нихъ“. Одинъ аббатъ,

93

„изъ числа близкихъ къ нему“, ведетъ интригу
среди выдающихся политиковъ, стараясь сгруп­
пировать ихъ въ пользу своего друга. Вообще
говорятъ, что все „окруженіе“ Робеспьера со­
стояло будто бы исключительно изъ духовныхъ
ренегатовъ и опороченныхъ лицъ, къ которымъ
рядовое правовѣрное духовенство относилось,
какъ враждебному элементу. Но утверждать это
категорически было бы несправедливо. Большин­
ство этихъ „клятвопреступниковъ“, несмотря на
свои заблужденія въ вопросахъ вѣры, все таки
вѣрило по своему и свои заблужденія горячо
исповѣдывало. Впрочемъ, Неподкупный протежи­
ровалъ и другимъ священникамъ. Таковымъ былъ,
напримѣръ, аббатъ Эмери, самый яростный про­
тивникъ „не признававшихъ клятву“. Во время
террора онъ былъ посаженъ въ Консьержери, и
оттуда не прекращая тайной пропаганды своихъ
идей, и былъ спасенъ отъ эшафота лишь само­
отверженной защитой г-жи де Виллетъ, племян­
ницы Вольтера, хлопотавшей за него тетки ФукьеТенвиля и, главнымъ образомъ, тайнымъ заступ­
ничествомъ самого Робеспьера.
Разъясненіе всего этого можно найти въ пора­
зительной сценѣ, разыгравшейся въ мартѣ 1792 г.
въ клубѣ Якобинцевъ. Припомнимъ ее въ общихъ
чертахъ.
Въ одной изъ своихъ импровизированныхъ
рѣчей въ клубѣ объ опасностяхъ текущаго мо­
мента Робеспьеръ подчеркнулъ, что „Провидѣніе
въ значительно большей степени печется о насъ,
чѣмъ можетъ помочь намъ вся наша житейская
мудрость“. „Будемъ поэтому осторожны и поста­
раемся не навлекать на себя гнѣвъ небеснаго
милосердія, до сихъ поръ послѣдовательно и
настойчиво спасавшаго насъ часто вопреки и
помимо нашихъ усилій!“ Эта часть его рѣчи
сопровождалась ироническими замѣчаніями слу­
шателей съ мѣстъ: „Еще бы. . . Сохрани, Господь!..“ Кое когда слышалось и довольно рѣзко
94

выраженное негодованіе. Друзья и сторонники
оратора сгорали отъ стыда, слыша, что онъ раз­
суждаетъ „какъ попъ".
Общее изумленіе и смущеніе ихъ резюмиро­
валъ Годе:
„Въ настоящихъ преніяхъ, — сказалъ онъ, —
было неоднократно упомянуто слово „Провидѣ­
ніе". Если бы я не слышалъ этого самъ, я никогда
не допустилъ бы, чтобы человѣкъ, три года под­
рядъ съ такимъ мужествомъ боровшійся за сво­
боду народа и стремившійся избавить его отъ
рабства, могъ пытаться наложить на тотъ же
народъ новыя ковы суевѣрія". (Въ залѣ шумъ,
ропотъ, аплодисменты).
Робеспьеръ беретъ слово и поднимается на
трибуну.
„Я защищаю лишь вѣчныя основы, на кото­
рыя по своему несовершенству опирается все
человѣчество. Это вовсе не пустое словоизліяніе
съ моей стороны; такъ вѣрили въ Бога и великіе
люди..." (Снова невообразимый шумъ и крики:
къ дѣлу!) „Меня вы не перекричите, граждане, и
молчать не заставите. Я буду продолжать разви­
вать тѣ положенія, которыя вытекаютъ изъ моихъ
убѣжденій, изъ моего сердца, и буду ссылаться
на Провидѣніе, буду формулировать понятіе о
вѣчномъ Существѣ, имѣющемъ на судьбы наро­
довъ столь громадное и несомнѣнное вліяніе. Въ
этомъ я чувствую повелительную потребность..."
И въ мощномъ подъемѣ отъ своей импровиза­
ціи, въ этотъ часъ, быть можетъ, единственный разъ
въ жизни, онъ публично исповѣдуетъ свою вѣру и
въ искреннихъ на этотъ разъ словахъ его звучитъ
горечь прошлыхъ обидъ, униженій далекой моло­
дости, оскорбленій труднаго начала его карьеры.
„И какъ не чувствовать этой потребности
мнѣ, — спрашивалъ онъ съ чувствомъ, — мнѣ,
котораго поддерживала эта вѣра еще въ Учреди­
тельномъ Собраніи, среди безчисленныхъ враговъ
и ихъ подлыхъ интригъ. Кто далъ мнѣ силы для
95

борьбы, какъ не она, какъ не религіозное воспи­
таніе духа?! . Лишь это ощущеніе присутствія
всемогущаго Божества компенсировало меня за
всѣ тѣ выгоды, которыми обычно пользуются
измѣнники своему народу..."
Эта потрясающая рѣчь продолжалась среди
свистковъ и шиканья возмущенной аудиторіи. Какъ
истые Якобинцы, всѣ были искренно убѣждены,
что, не будучи опредѣленно матеріалистомъ, чело­
вѣкъ служить народу не можетъ. И къ доверше­
нію всего этого скандала предсѣдательствовавшій
въ этотъ вечеръ несчастный самозванецъ-епископъ
Гобель осмѣлѣлъ до того, что накрылся шляпой,
т. е., иначе, объявилъ засѣданіе закрытымъ.
Восемнадцать мѣсяцевъ спустя Робеспьеръ
съ той же трибуны вновь коснулся той же рели­
гіозной темы. По странной случайности предсѣ­
дателемъ собранія тогда былъ Анахарисъ Клоцъ,
прусскій банкиръ, полусумасшедшій апостолъ
всемірнаго атеизма.
Въ тотъ самый день, перваго фримера П-го
года, когда въ Коммунѣ была осквернена рака
съ мощами св. Женевьевы, Робеспьеръ, глубоко
возмущенный святотатственной комедіей ново­
установленнаго культа Разума, дрожа отъ него­
дованія, со всей страстностью своей скрытной
натуры, обрушивается на священниковъ-ренегатовъ, „которые передъ правительствомъ, передъ
городскими властями и даже передъ народными
вожаками спѣшатъ отречься отъ своего сана“.
„Не ихъ священническаго облаченія остере­
гайтесь, — предупреждаетъ онъ, — а той новой
шкуры, которой они прикрылись. Они посягаютъ
на свободу религіознаго культа и объявляютъ
войну религіозному фанатизму во имя фанатизма
другого сорта“... „Духовенство подвергается
гоненію за то, что служитъ мессы, но, въ силу
именно этого, оно и впредь будетъ служить ихъ.
И тотъ, кто хочетъ запретить это духовенству,
самъ еще большій фанатикъ. Атеизмъ—привилегія
96

аристократовъ. Наоборотъ, представленіе о вели­
комъ Существѣ, покровительствующемъ безвинно
оскорбленнымъ и униженнымъ и наказующемъ
готовое торжествовать преступленіе—идея глу­
боко народная. Культъ этой непонятной человѣ­
ческому уму высшей силы, грозы преступника и
оплота доблести—и есть неодолимый щитъ про­
тивъ всяческой неправды“.
„Повторяю еще разъ: остерегаться намъ слѣ­
дуетъ лишь фанатизма безнравственныхъ лицъ,
подкупленныхъ сосѣдними правительствами, стре­
мящимися сдѣлать насъ ненавистными всему
міру съ цѣлью укрѣпить свои собственные коле­
блющіеся троны“...
Никогда съ такимъ захватывающимъ красно­
рѣчіемъ, горячѣе, убѣдительнѣе и яснѣе не гово­
рилъ онъ, какъ тогда, когда касался религіозныхъ
вопросовъ, когда говорилъ на тему о Божествѣ.
Тогда въ его рѣчахъ не было никакихъ недомол­
вокъ, двусмысленностей, умолчаній, завѣдомо
темныхъ намековъ. Какъ молнія въ темной ночи,
освѣщаетъ эта рѣчь его загадочную и ото всѣхъ
скрытую сущность его души. И хотя послѣ подоб­
наго рода вспышекъ сгущаются еще болѣе тѣни
около его нравственнаго облика, ■— невольно хо­
чется вѣрить въ искренность его религіозныхъ
упованій. Не вѣря въ Бога, онъ не могъ бы гово­
рить такъ убѣдительно. Что это было его глубо­
кимъ убѣжденіемъ, свидѣтельствуютъ и нѣкоторыя
подробности его повседневной жизни того періода.
Въ чудной передачѣ своего невиннаго чистаго
чувства, оставленной намъ младшей дочерью
столяра Дюплэ, Елизаветой, мы находимъ раз­
сказъ о томъ, какъ свои горести и тревоги повѣ­
ряла она жильцу родительскаго дома. Она считала
его своимъ старшимъ братомъ, добрымъ, снисхо­
дительнымъ, всегда чутко къ ней относившимся.
Говоря о Богѣ, котораго онъ называлъ Высшимъ
Существомъ, онъ утѣшалъ ее и даже бранилъ,
когда ему казалось, что она съ меньшимъ, чѣмъ
97

7

онъ, чувствомъ вѣры относится къ этому Суще­
ству. „Ты пожалѣешь объ этомъ, — говорилъ
онъ, — пишетъ она, — ты будешь несчастна отъ
этого. Подумай, вѣдь это единственное наше
утѣшеніе на землѣ“. . .
Становится вполнѣ понятнымъ, что среди
окружающей ломки всѣхъ традицій, среди разру­
шенія былыхъ вѣрованій, высказываемое Робес­
пьеромъ не могло не навлекать на него упрековъ
и насмѣшекъ. Въ средѣ якобинскаго клуба онъ
могъ себѣ позволять говорить что угодно, хотя
и тамъ съ ядовитымъ сожалѣніемъ говорили о
его „ханжествѣ“. Послѣ же его деклараціи и
признанія бытія Бога и безсмертія души въ
самомъ Конвентѣ, всѣ раціоналисты и матеріали­
сты этого высшаго законодательнаго собранія,
всѣ убѣжденные атеисты или считавшіе себя
таковыми взглянули на это исповѣданіе вѣры,
какъ на объявленіе имъ войны, какъ на возвратъ
къ „обскурантизму“, къ темнотѣ народной. Они
подали свой голосъ за новый декретъ потому,
что боялись всемогущаго трибуна, но тайно гото­
вились къ бою и Вадье сталъ во главѣ этого
движенія.
На празднествѣ въ честь Высшаго Существа
начались враждебныя дѣйствія.
—

98

III

Празднество въ честь Высшаго Существа
Послѣ принятія закона о новой госу­
дарственной религіи, начались приготовленія къ
празднеству въ честь Высшаго Существа, и неиз­
мѣнно во всѣ времена вѣрные присущему имъ
любопытству парижане живо интересовались хо­
домъ работъ, которыми руководилъ гражданинъ
Губеръ, родственникъ Давида и генеральный
инспекторъ государственныхъ сооруженій. Прежде
всего на террасѣ Тюльерійскаго дворца передъ
центральнымъ его зданіемъ свалили возы камня,
строительнаго мусора и извести. Тѣмъ временемъ
плотники воздвигли громадные подмостки, кото­
рые черезъ нѣсколько дней превратились въ
гигантскую двойную лѣстницу съ перилами, по
которой можно было подняться до громаднаго
портала нижняго этажа, гдѣ была устроена обшир­
ная платформа, тянувшаяся до главной дворцовой
залы. Сооруженіемъ этого амфитеатра было за­
нято десять артелей каменщиковъ и столько же
плотниковъ и на немъ, по мысли художника и
члена Конвента, Давида, должны были размѣ­
ститься всѣ депутаты, артисты, хоры и оркестръ
Оперы. Насколько тутъ все было ясно, настолько
интересовало зѣвакъ загадочное сооруженіе на
сосѣднемъ пруду. Его зачѣмъ то аккуратно по­
крыли деревяннымъ настиломъ, среди котораго
установили нѣчто, напоминающее крестъ изъ
двухъ желѣзныхъ брусьевъ, расположеніе кото99

7*

рыхъ неоднократно мѣнялось. То былъ остовъ
колоссальной статуи Мудрости, воздвигаемой
скульпторомъ Пакье изъ строительнаго мусора,
пакли, тряпокъ и извести. Это обтянутое камло­
томъ изображеніе должно было предстать передъ
зрителями въ тотъ моментъ празднества, когда
будетъ сожжена такая же, но болѣе легкой
постройки статуя, изображавшая Атеизмъ. Не
обошлось безъ серьезныхъ тревогъ и затрудненій:
не легко было соорудить громадную фигуру изъ
матеріи, вымазанной сѣрой, поза и атрибуты
которой понятно говорили бы всѣмъ именно о
томъ отвлеченномъ понятіи, которое она симво­
лизировала, хотя именно эта задача была пору­
чена талантливому гражданину Шоде.
Масса любопытныхъ собиралась также на
Марсовомъ полѣ, гдѣ сотни рабочихъ трудились
надъ возведеніемъ искусственной горы, имѣвшей
также символическое значеніе. (По французски—
гора — montagne, а на парламентскомъ жаргонѣ
„горой“ называлась та часть Конвента, гдѣ обычно
возсѣдалъ Робеспьеръ).
Эту мысль тоже не легко было выполнить
потому, что гора должна была имѣть, чтобы не
казаться жалкимъ холмикомъ, внушительные раз­
мѣры, тѣмъ болѣе, что на ея вершинѣ должны
были размѣститься весь Конвентъ, музыканты съ
хорами, знаменосцы воинскихъ частей и прочія
депутаціи. Тамъ же строилась колонна вышиною
въ 50 футовъ, гротъ съ обрывистыми тропинками
и столѣтнимъ дубомъ, громадные канделябры для
факеловъ, четыре этрусскихъ гробницы, пирамида,
нѣсколько саркофаговъ, древне-греческій алтарь
и храмъ съ 30 колоннами по фасаду. Эту слож­
ную работу взялъ на себя декораторъ Гуе, кото­
рому меньше чѣмъ въ мѣсяцъ приходилось со­
здавать все заново, если не считать кое какихъ
остатковъ отъ зданія „дворца Отечества“, валяв­
шихся на Марсовомъ полѣ еще со временъ кро­
вавыхъ событій 17 іюля 1791 года. Наспѣхъ мо100

билизованы были всѣ каменщики, плотники,
пильщики, землекопы и возчики, равно какъ и
всѣ городскіе художники и уже черезъ нѣ­
сколько дней на Марсовомъ полѣ высилась ве­
личественная и живописная гора. 13 тысячъ фран­
ковъ были израсходованы на одни желѣзные
болты и гвозди! Но на расходы никакого внима­
нія не обращали. Давидъ самъ наблюдалъ за
всѣмъ, ибо, какъ онъ хорошо зналъ, его другъ,
Робеспьеръ, желалъ, чтобы праздникъ былъ, дѣй­
ствительно, грандіознымъ и чтобы своимъ бле­
скомъ новизны онъ затмилъ былую пышность
празднествъ королевскихъ. Парижане были въ
восторгѣ и вполнѣ довольны Робеспьеромъ. И
торговцы и всякаго рода ремесленники нашли
себѣ заработокъ на постройкахъ, задуманныхъ
широко и богато. Впервые послѣ начала террора
въ городѣ наступило какое то затишье, воцари­
лось нѣкоторое успокоеніе. Хотя гильотина рабо­
тала попрежнему и по улицамъ попрежнему еже­
дневно въ телѣгахъ возили осужденныхъ на эша­
фотъ, но горожане до такой степени уже къ
этому присмотрѣлись, что на это мало кто обра­
щалъ вниманіе. Чего же, на самомъ дѣлѣ, было
волноваться по поводу казней враговъ молодой
Республики, отъ которыхъ необходимо было из­
бавиться?. .
Большимъ недостаткомъ страдаетъ картина
Революціи, нарисованная намъ выдающимися
учеными, направившими все свое вниманіе на
изученіе архивныхъ данныхъ о лицахъ, играв­
шихъ въ ней главныя роли. Народъ и его жизнь
въ этихъ кропотливыхъ изслѣдованіяхъ постоянно
остаются въ тѣни, о народѣ упоминаютъ лишь
постольку, поскольку онъ является общимъ фо­
номъ исторической картины развертывавшейся
драмы.
Между тѣмъ, для исторіи въ высшей степени
важно настроеніе даже не тѣхъ средне-буржуаз­
ныхъ слоевъ народа, состоявшихъ изъ лавочни101

ковъ и мелкихъ служащихъ, каждый вечеръ раз­
бредавшихся по секціямъ, выслушивавшихъ чтеніе
газетъ или рѣчи доморощенныхъ ораторовъ квар­
тала и по нимъ составлявшихъ свое мнѣніе о со­
бытіяхъ, а масса рабочихъ, поденщиковъ, реме­
сленниковъ, мастеровыхъ, кумушекъ, погружен­
ныхъ въ заботы о кускѣ насущнаго хлѣба и по­
черпавшихъ информацію по складамъ, мастер­
скимъ, прачечнымъ, либо отъ привратниковъ и
по мелкимъ лавченкамъ. Трудно оцѣнить важное
значеніе всѣхъ вздорныхъ слуховъ, чудовищныхъ
преувеличеній и невѣроятныхъ выдумокъ, цирку­
лировавшихъ среди этого простого народа, по
своему вкривь и вкось толковавшаго происходя­
щее вокругъ и, однако, въ полномъ невѣдѣніи
своемъ, твердо вѣрившаго въ то, что Робеспьеръ,
котораго онъ никогда не видалъ и въ спорахъ о
которомъ онъ ничего не понималъ, ему дорогъ,
что онъ является какимъ то Мессіей, который
любитъ его, интересуется его жизнью и забо­
тится о его заработкѣ.
Всѣ въ Парижѣ знаютъ, — объ этомъ давно
повсюду ходитъ слухъ,—что живетъ онъ у рабо­
чихъ точно такою же жизнью, какъ они, что его
не безпокоятъ ни рубанокъ, ни пила мастерской.
Естественно, что количество наивныхъ, вѣрую­
щихъ въ него людей, съ каждымъ днемъ увели­
чивавшееся, представляло себѣ его не только
очень ученымъ человѣкомъ, но прямымъ, искрен­
нимъ и откровеннымъ, даже экспансивнымъ и во
всякомъ случаѣ какимъ то близкимъ, своимъ.
Та часть города, гдѣ онъ въ теченіе болѣе
двадцати мѣсяцевъ жилъ у Дюплэ, и куда онъ
попалъ совершенно случайно, благодаря его пре­
быванію тамъ, стала словно главной квартирой
террора. Домъ столяра въ настоящее время, чи­
слящійся подъ № 398 по улицѣ Сентъ-Оноре, пе­
рестроенъ изъ двухэтажнаго, какимъ онъ былъ
въ тѣ времена, въ пятиэтажный. Темный и мрач­
ный нынѣ дворъ тогда былъ свѣтлымъ и про102

сторнымъ и соприкасался съ сосѣднимъ садомъ
бывшаго монастыря св. Зачатія. Въ этотъ садъ
со двора вела даже калитка и на дворѣ дочери
Дюплэ развели маленькій цвѣтникъ. Дворъ окру­
жали столярныя мастерскія, гдѣ рабочіе Дюплэ
стругали, пилили, сколачивали мебель—и все это
прямо подъ окномъ комнаты Робеспьера, полной
ароматомъ свѣжаго дерева и свѣжихъ стружекъ.
То была крохотная узкая комнатка съ ма­
ленькой передней, исполнявшей роль пріемной.
Меблирована она была чрезвычайно просто. Нѣ­
сколько соломенныхъ стульевъ, очень скромный
письменный столикъ и орѣховая кровать съ по­
логомъ изъ голубого дама — смастереннымъ изъ
старой юбки хозяйки. Ящикъ на стѣнѣ замѣнялъ
Робеспьеру шкафъ для книгъ. По грубой лѣст­
ницѣ, какія бываютъ на мельницахъ, изъ этой
мансарды можно было спуститься въ столовую,
помѣщавшуюся въ нижнемъ этажѣ въ глубинѣ
двора. Въ эту столовую можно было попасть и
по большой лѣстницѣ съ улицы въ дверь налѣво.
Лѣстница эта существуетъ и по сей день. Если
войти по ней въ нижній этажъ, приходилось
пройти двѣ узкихъ комнаты; въ одной изъ нихъ
помѣщался сынъ Дюплэ, гимназистъ, въ другой—
его двоюродный братъ Симонъ, нерѣдко испол­
нявшій добровольно обязанности секретаря у
Робеспьера. Этого Симона, волонтеромъ отпра­
вившагося на войну и лишившагося тамъ ноги,
въ кварталѣ звали Симономъ-Колченогимъ.
Обычно Робеспьеръ послѣ кофе, который
онъ пилъ за однимъ столомъ съ хозяевами, рано
утромъ выходилъ изъ дому, такъ какъ засѣданія
Конвента происходили съ десяти часовъ утра и
продолжались до 3, 4 часовъ дня. Вечера онъ
посвящалъ якобинскому клубу. Рѣдко когда тамъ
не было собраній. Въ пять часовъ вечера обѣ­
дали. Съ тѣхъ поръ, какъ въ домѣ Дюплэ посе­
лился этотъ знаменитый квартирантъ, весь укладъ
скромной жизни столяра рѣзко измѣнился. Рѣдкій
103

день у г-жи Дюплэ не было лишнихъ людей за
столомъ. Чаще всего за нимъ появляются: Пьеръ
Вожуа, столяръ изъ Шуази; молодой артуасскій
депутатъ, Филиппъ Леба, красивый молодецъ,
пылкій и смѣлый, передъ Революціей бывшій
простымъ судейскимъ чиновникомъ; итальянецъ
Буонаротти, натурализованный французъ, пото­
мокъ великаго Микель-Анджело, фанатикъ идеи
человѣческаго равенства, до конца дней своихъ
оставшійся вѣрнымъ своимъ убѣжденіямъ и бого­
творившій Робеспьера; Дидье, слесарь изъ Шуази,
большой пріятель и землякъ Вожуа и винокуръ
Гравье изъ Ліона—оба послѣднихъ жили на той
же улицѣ Сентъ-Оноре, почти рядомъ съ Дюплэ.
Нерѣдко бывалъ и итальянскій художникъ Сіетти,
служившій на Монтрейльской обойной фабрикѣ;
Давидъ, крупный тогдашній художникъ, мнившій
себя поэтому, вѣроятно, и крупнымъ политикомъ
и удостаивавшій спускаться со своего пьедестала
и появляться въ домѣ столяра, чтобы побыть въ
обществѣ диктатора.
Заходилъ туда и Лойе, бакалейный торго­
вецъ съ улицы Сенъ-Андре, поставщикъ съѣст­
ныхъ припасовъ семьи Дюплэ, и типографъ Ни­
колай, родомъ изъ Лотарингіи, изъ гор. Мирекура, жившій тоже неподалеку, и бывшая гра­
финя де Шалабръ, странная эксцентричная особа,
постоянно торчавшая на засѣданіяхъ Конвента и
у якобинцевъ и замиравшая отъ восторга, какъ
только Робеспьеръ появлялся на трибунѣ, а когда
онъ, послѣ бурной рѣчи, сходилъ съ нея, благо­
говѣйно собственноручно утиравшая потъ со лба
своего героя. Чтобы быть къ нему ближе, она
даже переселилась на улицу Сентъ-Оноре къ ти­
пографу Николаю. Въ числѣ гостей Робеспьера
слѣдуетъ упомянуть еще нѣкоего Траншъ-Лахоссъ,
врача-самоучку, услугами котораго впослѣдствіи
воспользуются и Каландини, арасскаго сапож­
ника, послѣдовавшаго за Робеспьеромъ съ ро­
дины съ женой и дѣтьми, и, какъ говорятъ,
104

даже спавшаго въ передней Робеспьера, чтобы
охранять его.
Елизавета Дюплэ съ нѣжностью и любовью
пишетъ о вечерахъ, проведенныхъ ею въ роди­
тельскомъ домѣ въ обществѣ Робеспьера въ счаст­
ливыя для нея времена террора, о которыхъ ей
пришлось затѣмъ жалѣть всю свою жизнь.
Робеспьеръ громко читалъ имъ трагедіи
Расина или Корнеля или выдержки изъ сочиненій
Вольтера и Руссо. Когда собиралось нѣсколько
человѣкъ, Буонаротти, прекрасный музыкантъ,
послѣ обѣда усаживался за клавесины, Леба пѣлъ
романсы или съ большимъ мастерствомъ игралъ
на скрипкѣ.
Рѣдки были, однако, эти артистическіе ве­
чера. У Робеспьера было чрезвычайно мало сво­
боднаго времени. Приходится просто удивляться,
какъ находилъ онъ время справляться со своими
обязанностями. Отъ пяти до шести часовъ въ
теченіи дня посвящалъ онъ Конвенту, засѣданія
въ якобинскомъ клубѣ по большей части затя­
гивались часовъ до 10, 11-ти, въ Комитетѣ об­
щественнаго благополучія занятія продолжались
весь день, а нерѣдко и всю ночь. . . Что же оста­
валось у него для личнаго труда, для чтенія об­
ширной переписки, для подготовки къ рѣчамъ?
Составленіе писемъ ему давалось не легко. Его
черновики полны помарками. Безъ всякаго со­
мнѣнія, у него должны были быть люди, ему
помогавшіе, и среди нихъ слѣдуетъ выдѣлить
нѣкоего Ташеро, о которомъ, какъ о завсегдатаѣ,
упоминаетъ Елизавета Дюплэ, перечисляя наи­
болѣе частыхъ посѣтителей отцовскаго дома.
Робеспьеръ приблизилъ его, быть можетъ,
потому, что черезъ него онъ могъ слѣдить за
Колло д’Ербуа, своимъ товарищемъ по Комитету,
внушавшемъ ему сильныя подозрѣнія. Ташеро съ
женой и дочерью жилъ въ одномъ домѣ съ Колло
по улицѣ Фаваръ и былъ нѣкогда богатымъ су­
дохозяиномъ, все свое состояніе потерявшимъ во

105

время революціи. Какъ уроженецъ юга, онъ от­
личался многорѣчивостью и былъ человѣкомъ
горячимъ и увлекающимся. Въ 1791 г. онъ явился
въ Парижъ, записался въ клубъ якобинцевъ и съ
этого времени дѣлаетъ изумительную карьеру.
Въ Мадридѣ, куда его зимой 1793 г. отпра­
вила Республика, ему не повезло: спасаясь отъ
черни, ему пришлось выпрыгнуть изъ окна дома.
Вернувшись въ Парижъ, онъ ищетъ работы и,
пристроившись, наконецъ, къ тѣмъ, кого принято
называть „тѣлохранителями Робеспьера“, стано­
вится, какъ полагаютъ, однимъ изъ самыхъ дѣя­
тельныхъ шпіоновъ Неподкупнаго. Говорятъ, что
именно черезъ посредство Ташеро онъ сносится
съ Фукье-Тенвилемъ. Но благосклонностью Ро­
беспьера онъ пользовался не постоянно. Иногда,
быть можетъ, онъ начиналъ, дѣйствительно, по­
дозрѣвать его въ измѣнѣ, а иногда просто, мо­
жетъ быть, считалъ для себя полезнымъ прики­
дываться его врагомъ. Въ концѣ концовъ Ташеро
былъ исключенъ изъ клуба якобинцевъ, заклю­
ченъ въ тюрьму и снова вошелъ въ милость
лишь весною 1794 года. Вадье его боялся и не­
навидѣлъ по мотивамъ, до сего времени невы­
ясненнымъ.
Тихій дотолѣ домъ Дюплэ оказался перепол­
неннымъ: у столяра поселяется младшій братъ
Робеспьера, по прозвищу Бонбонъ, какъ и онъ,
депутатъ Конвента. Пріѣзжаетъ и устраивается
тамъ же ихъ сестра Шарлотта. Безъ особаго до­
говора Дюплэ уступаетъ ей, за тысячу франковъ
въ годъ, часть дома, выходящую на улицу. Че­
резъ нѣкоторое время въ томъ же домѣ посе­
ляется Кутонъ со своею семьею. Жильцомъ онъ
оказался далеко не удобнымъ: самъ онъ не мо­
жетъ сдѣлать ни шагу; по двору и по лѣстницѣ
въ столовую его приходится носить на рукахъ.
Несмотря на многочисленныхъ гостей, а не­
рѣдко и столовниковъ, сама г-жа Дюплэ велико­
лѣпно справляется вмѣстѣ съ дочерьми со своею
106

ролью хозяйки дома. Мало того: у Елизаветы
Дюплэ находится нерѣдко время болтать съ
Шарлоттой, помогать ей причесываться, присма­
тривать за ея туалетами. Съ матерью своей и
сестрой Елеонорой она бдительно наблюдаетъ за
чужими лицами, появляющимися на дворѣ,
и слѣдитъ, чтобы никто посторонній не трево­
жилъ Робеспьера. Характеренъ въ этомъ отноше­
ніи извѣстный всѣмъ разсказъ Барраса.
Вернувшись изъ командировки съ юга, со
своимъ товарищемъ Фрерономъ, онъ отправился
на улицу Сентъ-Оноре и вошелъ во дворъ, за­
валенный столярнымъ лѣсомъ. Тамъ онъ застаетъ
г-жу Дюплэ съ одной изъ дочерей, на веревкѣ
развѣшивавшей полосатые бумажные чулки Ро­
беспьера, которые Баррасъ узналъ тотчасъ же.
Сама хозяйка надъ лоханкой занята разборкой
овощей. Фреронъ, хорошо знавшій располо/женіе
комнатъ дома, прямо направляется къ лѣстницѣ,
ведущей въ помѣщеніе Робеспьера, но женщины
его не пускаютъ, увѣряя, что квартиранта нѣтъ
дома. Когда Фреронъ всетаки пытается войти,
онѣ загораживаютъ ему дорогу. Въ концѣ кон­
цовъ мать говоритъ: „хорошо, я пойду доложу“
и снизу лѣстницы кричитъ наверхъ: „тутъ при­
шелъ Фреронъ съ какимъ то неизвѣстнымъ мнѣ
другомъ“. Поднявшись вверхъ по лѣстницѣ впе­
реди гостей, она вводитъ ихъ въ комнату Робес­
пьера.
Они находятъ его, очевидно, только что
послѣ визита парикмахера, въ пудромантелѣ съ
парикомъ и лицомъ, густо осыпаннымъ пудрой.
Не говоря вошедшимъ ни слова, не здороваясь,
и будто вовсе ихъ не замѣчая, Робеспьеръ у зер­
кала, висящаго на оконной рамѣ, начинаетъ туа­
летнымъ ножомъ счищать слой пудры со лба и
щекъ, сбрасываетъ пудромантель на ближайшій
стулъ, моется, чиститъ зубы, причемъ самымъ
безцеремоннымъ образомъ обрызгиваетъ обувь
гостей, все еще какъ будто ихъ совершенно не видя.
107

Фреронъ начинаетъ свой отчетъ о команди­
ровкѣ, послѣ него начинаетъ говорить Баррасъ,
но Робеспьеръ продолжаетъ заниматься своимъ
дѣломъ, сохраняя упорное молчаніе. Ни однимъ
жестомъ, ни однимъ звукомъ не выразилъ онъ
своего вниманія; можно было подумать, что онъ
никого не видитъ, ничего не слышитъ. Лицо его
словно окаменѣло.
„Ничего болѣе безжизненнаго, безстрастнаго
не видѣлъ я ни у мраморныхъ изваяній, ни на
лицахъ умершихъ“,—писалъ потомъ Баррасъ. Такъ
со своимъ товарищемъ и ушелъ отъ него Бар­
расъ. Робеспьеръ не удостоилъ ихъ ни звукомъ,
ни даже взглядомъ.
Дошли до насъ также впечатлѣнія нѣкоего
Станислава Лаканта, желавшаго заручиться со­
дѣйствіемъ Робеспьера для помощи одному бѣд­
ному офицеру, не имѣвшему средствъ догнать
свою часть. Этому Лаканту удалось какъ то про­
браться въ столовую дома Дюплэ, гдѣ онъ за­
сталъ за обѣденнымъ столомъ двѣнадцать чело­
вѣкъ. Ему, однако, не только не удалось изло­
жить своей просьбы, но его еще съ руганью вы­
проводили изъ дома съ угрозой угостить его
„градомъ палочныхъ ударовъ“. Вообще, чтобы
не потерпѣть подобнаго афронта, благоразуміе
требовало быть сначала представленнымъ Робес­
пьеру кѣмъ либо изъ его близкихъ. Но и этого
не всегда было достаточно. Необходимо было,
чтобы дѣломъ просителя заинтересовался ктонибудь изъ дочерей столяра. Строгое запрещеніе
входа постороннимъ нарушалось лишь по ихъ
ходатайству.
Болѣе ловкій, чѣмъ Лакантъ, нѣкій Увраръ,
поставившій себѣ задачей во что бы то ни стало
спасти своихъ нантскихъ земляковъ, на которыхъ
въ Революціонный Трибуналъ поступилъ доносъ,
улучивъ моментъ, когда случайно Робеспьера
не было дома, явился къ дочерямъ Дюплэ,
сумѣлъ заинтересовать ихъ въ своей просьбѣ и
108

настойчиво просилъ доложить о немъ кварти­
ранту. Обѣ онѣ обѣщали попытаться и на слѣ­
дующее утро младшая дочь Дюплэ, сіяя отъ ра­
дости, объявила Уврару, что Робеспьеръ приметъ
его на другой день.
Въ условленный часъ взволнованный проси­
тель предсталъ передъ лицомъ страшнаго трибуна
въ столовой дома столяра. Тотъ пилъ кофе въ
обществѣ обѣихъ сестеръ, Елизаветы и Елеоноры.
Робеспьеръ принялъ Уврара любезно, пред­
ложилъ ему вмѣстѣ позавтракать, но замѣтилъ,
что „ничего не можетъ сдѣлать для нантскихъ
арестантовъ“.
— Обратитесь къ Фукье-Тенвилю или къ его
секретарю,—милостиво посовѣтовалъ онъ.
Говорятъ, что Робеспьеръ „за услуги“, ока­
зываемыя ему семьей Дюплэ, „платилъ лишь
своимъ расположеніемъ“. И кажется, это дѣй­
ствительно такъ. Всѣ близкіе и преданные ему
люди пользовались его покровительствомъ и за­
ступничествомъ. Слесарь Дидье и винокуръ
Гравье—двое вѣрныхъ ему людей, — становятся
присяжными въ Революціонномъ Трибуналѣ и
получаютъ каждый по шесть съ половиною ты­
сячъ франковъ ежегодно исключительно за то,
что выдаютъ себя за „убѣжденныхъ“. Типографъ
Николай точно такъ же получаетъ хорошее
мѣсто въ Комитетѣ общественнаго благополучія,
и, — что улыбается ему больше всего, —; очень
выгодные казенные заказы. Черезъ нѣкоторое
время онъ становится богатымъ человѣкомъ, что
даетъ поводъ Камиллу Демулену неосторожно
съострить, будто еще „въ январѣ онъ видѣлъ,
какъ Николай обѣдалъ одними печеными ябло­
ками. Можно ли было повѣрить, что этотъ сан­
кюлотъ, столь нищенски жившій раньше, въ ни­
возѣ (въ апрѣлѣ ІІ-го года) за печатныя работы
для Трибунала получилъ полтораста тысячъ фран­
ковъ. За свое аристократическое происхожденіе
109

я долженъ познакомиться съ гильотиной, а онъ
за свое санкюлотство подцѣпилъ состояніе“.
Гарнье Лонэ и бакалейный торговецъ Лойе,
поставщикъ Дюплэ, получаютъ въ томъ же Три­
буналѣ важныя должности судей, даже самъ
Дюплэ, заваленный казенными столярными под­
рядами въ комитетахъ, становится присяжнымъ.
За переустройство залы Конвента онъ получилъ
крупную сумму. Такъ, одинъ изъ его счетовъ до­
ходитъ до 60 тысячъ ливровъ, Ему же за 15.800 ли­
вровъ поручены были плотничьи работы по по­
крытію настиломъ того пруда, на которомъ бу­
детъ воздвигнуто изображеніе Атеизма. За
12.939 ливровъ онъ взялъ подрядъ на постройку
большого амфитеатра возлѣ фасада дворца. Ри­
совальщикъ Сіэтти, несмотря на свое итальянское
происхожденіе, занимаетъ мѣсто въ Главномъ Со­
вѣтѣ Парижской Коммуны и, помимо своихъ
прямыхъ обязанностей, беретъ на себя выгодный
подрядъ на оклейку обоями помѣщенія Комитета
общественнаго благополучія. Не мало и другихъ
лицъ примазывается черезъ Робеспьера къ об­
щественному пирогу: по сообщенію „Монитера“,
нѣкій Лавиронъ, столяръ изъ Кретейля, оказы­
вается въ числѣ членовъ народнаго Комитета, въ
функціи котораго входило находить подозритель­
ныхъ лицъ и докладывать о нихъ Фукье-Тенвилю.
Это племянникъ г-жи Дюплэ. А ея старшій братъ
попадаетъ въ число присяжныхъ Трибунала и
угрожаетъ покинуть свой постъ, если „гильо­
тина ежедневно не получитъ своихъ сотни или
двухсотъ головъ“. Бодманъ, тоже членъ народ­
наго Комитета, оказывается садовникомъ въ Тіэ,
когда то работавшимъ у Пьера Вожуа. . . Онъ
хвастается тѣмъ, что нерѣдко завтракалъ „со
своимъ другомъ Робеспьеромъ“ и, будучи болѣе
убѣжденнымъ „патріотомъ“, чѣмъ Лавиронъ, увѣ­
ряетъ, что меньше, какъ „семьдесятью тысячами
головъ революція не можетъ удовольствоваться“.
Зять столяра Дюплэ, Оза, простой ходатай по
ПО

судебнымъ дѣламъ въ Иссуарѣ выдвигается на
постъ начальника военныхъ транспортовъ и, что­
бы назначеніе это, хотя бы внѣшне, не пахло ку­
мовствомъ, Комитетъ общественнаго благополучія
наводитъ объ Оза офиціальныя справки у. . .
того же типографа Николая.
Какъ водится между друзьями,—даже аррас­
скій сапожникъ Каландини и тотъ дѣлаетъ бы­
струю и блестящую карьеру. Раньше, чѣмъ по­
стояннымъ его занятіямъ стало подкидываніе
подметокъ, онъ былъ солдатомъ въ корсикан­
скомъ полку; теперь онъ становится старшимъ
адъютантомъ, шефомъ третьей сѣверной дивизіи
революціонной арміи.
Любопытно общество, собиравшееся послѣ
трудового дня на улицѣ Сентъ-Оноре въ неболь­
шой гостиной г-жи Дюплэ. То были все друзья
Неподкупнаго, кто изъ Коммуны, кто изъ народ­
наго Комитета, кто изъ страшнаго Трибунала.
Весь день они подписывали проскрипціонные
списки и составляли смертные приговоры, они
вершали судьбы людей, цѣлый день слыша крики
отчаянія и рыданія осужденныхъ. Передъ этими
людьми проходили вереницы несчастныхъ жен­
щинъ съ остеклянившимися отъ ужаса глазами,
изо всѣхъ силъ крѣпившихся, чтобы не упасть
замертво при произнесеніи приговора. А сюда,
въ эту мирную семью, подъ этотъ уютный кровъ
приходили они, минуя мрачныя дворцовыя залы,
гдѣ полъ былъ усыпанъ падавшими подъ ножни­
цами палачей волосами смертниковъ, гдѣ ихъ
дрожащія, умоляющія руки связывали веревками,
и освобождали отъ нихъ лишь тогда, когда эти
руки холодѣли и коченѣли. Они были свидѣте­
лями душераздирающихъ сценъ, разыгрывавшихся
при посадкѣ осужденныхъ въ грубыя телѣги и. . .
какъ ни въ чемъ не бывало, вечера проводили
въ кругу семьи, за столомъ, съ улыбкой на
устахъ, сытно пили и ѣли, любезно ухаживая за
дамами. Барышни Дюплэ сервировали кофе, Буо111

наротти садился за клавесины, а Леба начиналъ
романсъ: „Когда все спитъ“... или „Желанный
мой не ѣдетъ“. .. Какъ очарованные, слушали
гости, въ счастливомъ сознаніи, что сами они не
только живы, но и наслаждаются жизнью. . .
На этихъ вечеринкахъ родилась даже любовь.
Младшая дочь столяра, Елизавета, по домаш­
нему, просто Бабэ, всегда отличавшаяся весе­
лымъ и ровнымъ характеромъ, вдругъ стала по­
чему то задумчивой и грустной. Вмѣстѣ съ Шар­
лоттой Робеспьеръ она иногда бывала въ Кон­
вентѣ и однажды случилось, что Леба, замѣтивъ
ихъ со своего мѣста, подошелъ къ ихъ трибунѣ,
чтобы поздороваться и перекинуться новостями.
Дамы угостили его апельсинами, которые очи­
стили сами, а онъ предложилъ Бабэ свой лор­
нетъ, чтобы лучше разсмотрѣть интересовавшихъ
ее наиболѣе извѣстныхъ депутатовъ, разсѣянныхъ
по громадному амфитеатру залы. На кого то изъ
нихъ она случайно указала пальцемъ. Леба, за­
мѣтивъ на немъ хорошенькое колечко и заинте­
ресовавшись имъ, попросилъ позволенія посмо­
трѣть на него поближе. Волнуясь и краснѣя,
Бабэ сняла кольцо съ пальца и передала его
Леба. Въ эту минуту его позвали: началось голо­
сованіе. Онъ торопливо бросился внизъ по сту­
пенькамъ трибуны, смѣшался съ толпой и про­
палъ. Засѣданіе продолжалось, а онъ не являлся.
Такъ и пришлось Елизаветѣ съ чужимъ лорне­
томъ въ рукахъ и безъ кольца вернуться домой,
за что ей могъ грозить серьезный выговоръ.
Шарлотта, какъ могла, успокаивала свою моло­
дую подругу. Мать, къ счастью, ничего не замѣ­
тила. Но Робеспьеръ былъ пораженъ произошед­
шей съ дѣвушкой перемѣной.
— Смотрите на меня, дѣточка,—сказалъ онъ
ей, — какъ на вашего лучшаго искренняго друга,
какъ на любящаго васъ брата. Я плохого вамъ
не посовѣтую, а въ вашемъ возрастѣ въ совѣ­
тахъ друга бываетъ особенная необходимость.
112

Дѣвушка, однако, откровенной съ нимъ быть
не рѣшилась и ничего ему не сказала. Узнавъ,
что Леба серьезно боленъ и въ Конвентѣ не
бываетъ, она загрустила еще больше и сама испу­
галась того сильнаго чувства, что такъ неожи­
данно въ ней вспыхнуло, не понимая, конечно,
что оно было—горячей любовью.
Разъ, однимъ чуднымъ іюньскимъ вечеромъ,
она встрѣтила Леба въ паркѣ клуба Якобинцевъ.
Онъ очень измѣнился послѣ болѣзни. Въ разго­
ворѣ онъ замѣтилъ, что думаетъ жениться и обра­
тился къ влюбленной и крайне смущенной
дѣвушкѣ съ просьбой подыскать ему веселую,
молодую подругу жизни, которая любила бы
развлеченія и наряды и въ то же время не боя­
лась бы заботъ материнства. Елизавета крѣпилась
изо всѣхъ силъ, чтобы не разрыдаться при такомъ
неожиданномъ признаніи. Замѣтивъ ея глубокое
волненіе и блѣдность, онъ сжалился надъ ней и
сознался, что хотѣлъ лишь испытать ея чувство
къ нему.
— Васъ, только васъ одну люблю я съ того
самаго дня, какъ увидѣлъ въ Конвентѣ, — гово­
рилъ онъ, взявъ ее за руку. — Если хочешь, я
сегодня же переговорю съ твоими родителями. . .
— Я тоже люблю васъ, Филиппъ, съ той
самой нашей встрѣчи, — шепнула она, смущенно
вспыхнувъ. — Вашъ лорнетъ все еще у меня съ
той поры. . .
— Ау меня твое кольцо, съ которымъ я не
разставался со времени моей болѣзни.
Онъ говорилъ еще долго. Она слушала его,
какъ во снѣ. Въ это время подошла ея мать, и
всѣ втроемъ они отправились въ дворцовый
Тюльерійскій паркъ, гдѣ Леба и попросилъ у г-жи
Дюплэ руки ея дочери. Мать не рѣшилась дать
какой нибудь отвѣтъ, предварительно не посовѣ­
товавшись съ мужемъ. Вернувшись съ матерью
домой, дѣвушка, затаивъ дыханіе, съ замираніемъ
сердца прислушивалась за перегородкой къ совѣ113

8

щанію родителей между собой. Проговорили они
вполголоса до часу ночи и, наконецъ, позвали
Робеспьера. Если результатъ разговора родителей
былъ ей не совсѣмъ ясенъ, то его слова она ясно
разслышала.
— Тутъ нечего и раздумывать, другъ мой, —
изрекъ домашній оракулъ. — Леба самый достой­
ный человѣкъ, и Елизавета будетъ съ нимъ сча­
стлива. . .
Утромъ, часовъ въ девять, явился Филиппъ.
Дѣвушка въ столовой гладила бѣлье. Сердце ея
усиленно билось.
— Смѣлѣй, — шепнулъ онъ ей, самъ очень
взволнованный, проходя въ гостинную, гдѣ его
ждалъ столяръ. Говорили они тамъ долго и, нако­
нецъ, отецъ позвалъ Елизавету. Съ цѣлью выдер­
жать характеръ и поддержать отцовскій престижъ,
онъ обрушился на нее со строгимъ выговоромъ,
упрекая ее въ неблагодарности, недостаточной от­
кровенности съ матерью, въ тайныхъ шашняхъ съ
молодыми людьми. Въ заключеніе онъ сказалъ,
что не даетъ своего согласія на бракъ. Бѣдная
Елизавета рыдала. Филиппъ утѣшалъ ее, умоляя
не огорчаться, увѣряя, что отецъ—человѣкъ доб­
рый, навѣрное проститъ ихъ и не станетъ проти­
виться ихъ браку.
— Ну, ладно, — наконецъ рѣшилъ тотъ, —
берите ее. — Дѣвочка она славная.
Со своей мансарды въ это время спустился
Робеспьеръ и поздравилъ жениха и невѣсту. По
случаю этого маленькаго торжества подали шоко­
ладъ, за который сѣли отецъ съ матерью, Леба
и Робеспьеръ. Обрученная, пылая отъ счастья,
вернулась къ своему утюгу.
26 августа въ Парижской коммунѣ состоялась
свадьба; ихъ вѣнчалъ отецъ Гербертъ Дюшенъ,
Робеспьеръ былъ шаферомъ со стороны Леба, а
у Елизаветы—дядя ея Пьеръ Вожуа, столяръ изъ
Шуази. Послѣ свадьбы молодые устроились въ
улицѣ Аркадъ въ одномъ изъ принадлежащихъ
114

Дюплэ домовъ. Скоро, однако, они перебрались
въ Новую Люксембургскую улицу, въ квартиру
третьяго этажа, во дворѣ. Тамъ Елизавета оказа­
лась вблизи родительскаго дома, въ которомъ
ежечасно благословляли того исключительнаго
человѣка, который такъ осчастливилъ и просла­
вилъ всю семью столяра.
И вдругъ утромъ, четвертаго преріала, Парижъ
съ ужасомъ узнаетъ, что ночью чуть не убитъ быв­
шій артистъ, краснобай, сослуживецъ и почти
соперникъ Робеспьера по Коллегіи общественнаго
благополучія Колло д’Ербуа. Перепуганному Кон­
венту объявилъ эту страшную новость при началѣ
самаго засѣданія Бареръ. Убійца оказался нѣкимъ
Адмираломъ, бывшимъ слугою у какихъ то дво­
рянъ, а въ послѣднее время чиновникомъ націо­
нальной лотереи. Свое преступленіе онъ подго­
товлялъ уже цѣлую недѣлю и, чтобы купить два
пистолета и ружье, продалъ часть своей мебели.
Первоначально онъ имѣлъ въ виду покончить
съ Робеспьеромъ и 3-го утромъ вышелъ изъ
своего дома, по улицѣ Фаваръ, № 4, по бульва­
рамъ дошелъ до улицы Сентъ-Оноре и у какой
то молочницы спрашивалъ, не знаетъ ли она,
когда можно застать Робеспьера дома. Та посо­
вѣтовала ему освѣдомиться объ этомъ у рабо­
чихъ въ самой столярной мастерской. Во дворѣ
дома онъ засталъ какого-то добровольца съ пере­
вязанной рукой и какую то женщину. Они завѣ­
рили его, что Робеспьеръ очень занятъ и принять
его никакъ не можетъ. Раздосадованный этой
неудачей Адмиралъ, позавтракавъ на террасѣ
ресторана Руло, гдѣ истратилъ пятнадцать фран­
ковъ, черезъ Тюльери отправился на засѣданіе
Конвента и усѣлся въ одной изъ трибунъ для
публики. Во время рѣчи Камбона, онъ крѣпко
заснулъ и проснулся только тогда, когда кончи­
лось засѣданіе. Затѣмъ онъ началъ ждать Робес­
пьера въ аванзалахъ Собранія. Но диктаторъ не
появлялся. Отъ нечего дѣлать, до вечера онъ
115

8*

слонялся по кафе, съ какимъ-то молодымъ чело­
вѣкомъ былъ въ обществѣ дамъ, ужиналъ въ
трактирѣ Дюфиса, въ улицѣ Фаваръ, и часовъ
около одиннадцати вечера вернулся домой.
Сообразивъ, вѣроятно, что не стоитъ терять
времени для преслѣдованія неуловимаго дикта­
тора, когда въ томъ же домѣ живетъ другой, не
менѣе важный депутатъ, убійца поднялся въ
пятый этажъ, въ свою квартиру, осмотрѣлъ ору­
жіе и сталъ ждать удобнаго момента.
Въ часъ ночи на лѣстницѣ раздался стукъ.
Это Колло вернулся откуда-то. Черезъ перила
лѣстницы Адмиралъ видитъ, какъ съ площадки
третьяго этажа со свѣчой въ рукѣ спускается
прислуга депутата, чтобы открыть ему дверь.
Убійца торопливо, черезъ четыре ступеньки со­
скакиваетъ по лѣстницѣ и у самыхъ дверей
квартиры Колло сталкивается съ нимъ носъ
къ носу.
— Стой, — кричитъ онъ въ изступленіи. —
Пришелъ твой послѣдній часъ!
Первый его пистолетъ даетъ осѣчку. Второй
выстрѣлъ онъ выпускаетъ наудачу и, какъ безум­
ный, бросается наверхъ, въ свою квартиру. Слу­
жанка въ ужасѣ распахиваетъ окно и зоветъ на
помощь. Черезъ минуту вся лѣстница перепол­
нена вооруженнымъ пиками патрулемъ, случайно
„отдававшимъ долгъ природѣ“ подъ подъѣздомъ
сосѣдняго театра. Патрулемъ командуетъ какой
то гражданинъ въ одной ночной рубахѣ безъ
кальсонъ. То Бертранъ Арно, членъ Коммуны,
жившій въ томъ же домѣ. При звукахъ выстрѣ­
ловъ, онъ вскочилъ съ кровати, со сна не успѣвъ
ничего на себя набросить, кромѣ трехцвѣтной пере­
вязи черезъ плечо. Стража поднимается въ пятый
этажъ съ намѣреніемъ взять съ боя квартиру
убійцы. Ломятся къ нему въ дверь; но она, видимо,
забаррикадирована. Вдругъ она открывается, и
на порогѣ появляется убійца съ ружьемъ въ
116

рукѣ. Раздается выстрѣлъ и одинъ солдатъ па­
даетъ раненнымъ. Ворвавшись въ квартиру, Адми­
рала, солдаты схватываютъ и торжественно ведутъ
его на постъ милиціи.
На эту тему и былъ докладъ Барера, кото­
рый украсилъ свою рѣчь обычными цвѣтами
краснорѣчія.
„Преступникъ и убійца бодрствовалъ у входа
въ этотъ храмъ, въ это святилище закона!“ —
ораторствовалъ онъ. — „Подъ одной кровлей съ
народными представителями таятся преступные
элементы, готовясь нанести имъ вѣрный ударъ“.
„Нечестивымъ потомкамъ Гуго Капета нужны
новыя жертвы... Ядомъ и пулей мстятъ намъ
союзные тираны“. . . „Англійское правительство
провоцировало войну и въ нашей средѣ сѣетъ
измѣну, съ ея окруженіемъ международнаго союза
убійцъ“. . .
Предварительно поклявшись именемъ Выс­
шаго Существа бдительно „охранять тѣхъ луч­
шихъ людей, которые своей жизнью славосло­
вятъ Провидѣніе“, Кутонъ приходитъ въ негодо­
ваніе передъ дерзостью ужаснаго убійцы, осмѣ­
лившагося называть себя Пюи-де-Домскимъ уро­
женцемъ. Это ложь, этого не можетъ быть. Его
не призналъ ни одинъ житель этого департамента.
„Такое чудовище могла изблевать въ нашу страну
только Англія“.
Рѣчь Кутона тонетъ въ бурныхъ аплодис­
ментахъ.
Въ концѣ концовъ, на трибунѣ появляется
самъ Колло со скромной миной тріумфатора на
лицѣ. Собраніе встрѣчаетъ его неистовымъ во­
сторгомъ и цѣлой бурей привѣтствій. Вѣдь, онъ
не только живъ, но даже и не раненъ.
Перепуганный неожиданнымъ нападеніемъ
Адмирала, онъ уронилъ свою трость и, нагнув­
шись за нею, избѣжалъ пули, которая пронеслась
надъ его головою. И тотчасъ было вынесено
постановленіе, что подобно тому, какъ три года
117

тому назадъ, „въ постыдныя времена упадка“,
Учредительное Собраніе выслушивало „ничего не
значившіе и омерзительные бюллетени о здоровья
клятвопреступника-короля“, точно такъ же теперь
и отнынѣ впредь Конвентъ „будетъ считать за
высокую честь ежедневно въ протоколы своихъ
засѣданій заносить свѣдѣнія о состояніи здоровья
слесаря Жеффруа, раненнаго при попыткѣ аресто­
вать убійцу одного изъ народныхъ представи­
телей“. И дѣйствительно, въ теченіи мѣсяца
слишкомъ при началѣ каждаго засѣданія Кон­
вента читались бюллетени врачей, которые поль­
зовали этого „героя“, хотя, по отзыву тѣхъ же
врачей, раненіе вовсе не было серьезнымъ и
жизни его отнюдь не угрожало. И когда онъ
окончательно выздоровѣлъ, и, поддерживаемый
двумя хирургами, въ сопровожденіи всей своей
семьи, появился въ залѣ засѣданій и когда Колло,
какъ превосходный актеръ, сойдя съ своего мѣста,
расцѣловалъ его и повелъ его на предсѣдатель­
скую трибуну, депутаты пришли въ такое уми­
леніе, что приняли его въ свою среду и посадили
его, при радостныхъ кликахъ всего собранія, на
самомъ верхнемъ мѣстѣ „Горы“.
Робеспьера все это очень и очень задѣло.
4-го преріала, т. е., въ день покушенія на Колло,
Ташеро какъ разъ обѣдалъ въ семьѣ Дюплэ.
Тотъ самый тайный агентъ Робеспьера, Ташеро,
который жилъ во второмъ этажѣ того же дома,
гдѣ, какъ мы уже выше упоминали, жилъ Колло
и гдѣ случилось ночное происшествіе. Поэтому
Робеспьеръ былъ прекрасно освѣдомленъ о мель­
чайшихъ подробностяхъ его и могъ довольно
опредѣленно и вѣрно судить, сколь дѣланными
были оваціи членовъ Конвента и неестественно
ихъ возмущеніе.
Подозрительнаго и завистливаго диктатора
все это безпокоило: въ этомъ шутовствѣ онъ
видѣлъ направленную противъ него интригу. Въ
тотъ моментъ, когда онъ достигъ вершины могу118

щества, когда популярность его возросла до
такой степени, что его считали незамѣнимымъ,
единственнымъ,—все вниманіе страны, все ея
участіе обратятся вдругъ на этого давно уже
ему ненавистнаго и опаснаго гаера Колло. Между
тѣмъ, черезъ двѣнадцать дней должны были
состояться перевыборы исполнительнаго Комитета
Конвента и не было никакого сомнѣнія, что въ
предсѣдатели попадетъ именно эта „жертва“
Адмирала, и Колло, въ качествѣ предсѣдателя,
займетъ первенствующее и почетное мѣсто на
ближайшемъ праздникѣ, къ которому съ такимъ
нетерпѣніемъ, не жалѣя никакихъ расходовъ,
готовился весь городъ. Празднества ждали не
одинъ Парижъ, но и провинція и даже заграница.
И Робеспьеру, все задумавшему, все организо­
вавшему придется оказаться въ тѣни?! Плодомъ
его трудовъ, результатомъ его усилій восполь­
зуется другой?! Ему, какъ рядовому члену
Конвента, среди шестисотъ своихъ коллегъ по
Собранію, придется слышать восторженные клики
толпы, обращенные къ его недостойному замѣ­
стителю?! Какое горькое разочарованіе! Какой
новый ударъ озлобленной, безпощадной судьбы!
Не должно ли было то Высшее Существо, для
котораго онъ такъ потрудился, сдѣлать какое
нибудь чудо и дать ему возможность отомстить?
И возможность эта скоро представилась.
Того же четвертаго преріала — въ пятницу
23 мая — около девяти часовъ вечера подъ воро­
тами дома Дюплэ появилась нѣкая молодая
дѣвушка, недурная собою, въ простомъ, но кокет­
ливомъ костюмѣ работницы. Въ это время во
дворѣ дежурила Елеонора Дюплэ съ сосѣдомъ
Дидье, художникомъ Шателе, присяжнымъ Три­
бунала и Буланже, вторымъ адъютантомъ Анріо,
главнокомандующаго революціонной арміей. Эти
Якобинцы въ данный моментъ были свободны и
Робеспьеръ былъ, повидимому, тоже дома.
Незнакомка пожелала его видѣть. Елеонора
119

отвѣтила, что его дома нѣтъ. Работница, не
скрывая своего неудовольствія, проворчала, что
она „ищетъ его по городу битыхъ три часа“ и
что „казалось бы, общественному должностному
лицу подобало бы быть доступнымъ гражданамъ,
когда они въ немъ нуждаются“.
Слова эти показались Якобинцамъ слишкомъ
дерзкими и адъютантъ съ присяжными, аресто­
вавъ ее, повелъ въ главный Комитетъ обществен­
ной безопасности. По дорогѣ туда она заявила,
что въ былое время, при королѣ, стоило лишь
пожелать и къ нему тотчасъ можно было попасть.
На это одинъ изъ сопровождавшихъ замѣтилъ,
что она, какъ видно, сожалѣетъ объ этихъ вре­
менахъ, на что получилъ восторженный отвѣтъ,
что она „послѣднюю каплю своей крови отдала
бы за то, чтобы снова видѣть короля на тронѣ,
а вы всѣ—убійцы и тираны“.
На допросѣ въ Комитетѣ она объявила, что
зовутъ ее Анной-Сесилью Рено, 20 лѣтъ, что она
дочь бумажнаго торговца и живетъ у отца въ
старомъ городѣ, въ Фонарной улицѣ, около собора
Нотръ-Дамъ. Передъ допрашивавшими она дер­
жалась увѣренно и даже немного вызывающе,
пояснивъ, что хотѣла повидать Робеспьера, чтобы
судить „каковы бываютъ тираны“.
Повидимому, на допросѣ присутствовалъ самъ
Бадье, потому что среди прочихъ вопросовъ,
дѣвушку спрашивали, знаетъ ли она улицу Контрескарпъ, отца Жерля, Екатерину Тео. Весьма
вѣроятно, что старому инквизитору хотѣлось
имѣть побольше матеріала для своего доклада.
Но Рено, оказалось, не имѣла ни малѣйшаго
понятія объ этихъ мѣстахъ и лицахъ. Какая то
просительница, въ то время оказавшаяся въ
Комитетѣ, обыскала дѣвушку и нашла при ней
два кинжала, одинъ—въ роговыхъ ножнахъ, а
другой—въ ножнахъ изъ слоновой кости, укра­
шенныхъ серебромъ. При самомъ концѣ допроса
она заявила, что, отправляясь въ улицу Сентъ-

120

Оноре, она въ кафе Пененъ, противъ Конвента,
по дорогѣ оставила небольшой свертокъ съ
бѣльемъ, который хотѣла бы теперь имѣть.
Дидье и Шателе бросились за нимъ. Она созна­
лась, что захватила это бѣлье, чтобы „не нуж­
даться въ немъ тамъ, куда она попадетъ“.
— Куда же это? — спросили ее.
— Конечно, въ тюрьму, а потомъ на гильо­
тину. . .
Въ одиннадцать часовъ вечера она была
отправлена въ Консьержери, а часомъ позже
Геронъ арестовалъ ея отца, котораго нашелъ въ
слезахъ по поводу непонятнаго отсутствія дочери.
Онъ съ тревогой ждалъ ее весь вечеръ, и къ
ужину. Арестованы были его сынъ Рено и старуха
богомолка — тетка Сесили. Кромѣ того Геронъ
отдалъ приказъ арестовать двухъ другихъ ея
братьевъ—солдатъ. Воспользовавшись тѣмъ, что
онъ попалъ въ ея квартиру, Геронъ обыскалъ ея
комнату и надъ изголовьемъ ея кровати нашелъ
что то вродѣ хоругви или знамени, украшеннаго
короной и лиліями изъ серебряной бумаги. И это
было почти все, что говорило объ „убѣжденіяхъ
преступницы“, хотя усердствовавшій не въ мѣру
Фукье-Тенвиль поднялъ цѣлую исторію, разсчи­
тывая выдвинуться на этомъ дѣлѣ.
Изъ дальнѣйшаго слѣдствія, по показаніямъ
сосѣдей, выяснилось, что дѣвушка любила наря­
жаться, всѣ свои деньги тратила на костюмы и
даже для этого должала разнымъ рабочимъ и
торговцамъ своего квартала.
Одной портнихѣ она еще недавно заказала
синее тафтяное платье и особенно просила „торо­
питься съ примѣркой“. „Неизвѣстно, что можетъ
случиться въ недалекомъ будущемъ, — будто бы
говорила она. — Можетъ быть придется пойти и
на гильотину. Хотѣлось бы приготовиться ко
всему“. Сесиль была неграмотна настолько, что
не умѣла даже подписать свою фамилію и на
121

безчисленныхъ допросахъ, которымъ ее подвер­
галъ Дюма, одинъ изъ предсѣдателей Трибунала
и ярый сторонникъ Робеспьера, изъ отвѣтовъ ея
можно вывести, что она была либо ненормальной,
либо просто, по ей одной извѣстнымъ причинамъ,
хотѣла покончить счеты съ жизнью. Видѣвшіе
ее въ Консьержери считали, что „ея странные
блуждающіе взоры наводили на мысль о ея
безуміи“.
Но какое кому было дѣло до ея настоящихъ
намѣреній! Главное было то, что Робеспьеръ
выигралъ ставку у Колло. Трудно описать общій
подъемъ, когда въ субботу утромъ по Парижу
распространился слухъ, что самъ Неподкупный
чуть не сталъ жертвой „новой Кордэ“. Какъ и
его коллега, Колло, онъ тоже не былъ даже
раненъ, но въ этихъ двухъ покушеніяхъ въ гла­
захъ толпы преимущество было несомнѣнно на
сторонѣ Робеспьера: въ его случаѣ было больше
таинственности и романтичности.
Вечеромъ, 6-го преріала, на засѣданіи яко­
бинскаго клуба онъ снова торжествовалъ.
Дѣло было такъ. Колло только что окончилъ
передъ собраніемъ свой разсказъ о совершонномъ
на него нападеніи, выставляя себя героемъ и
уснащая рѣчь витіеватыми оборотами, заимство­
ванными изъ Тита Ливія и только что проголо­
совали включеніе храбраго Жеффруа въ члены
клуба, какъ въ залѣ засѣданія появился самъ
Робеспьеръ.
Предсѣдатель Комитета общественной безо­
пасности встрѣтилъ его съ распростертыми объя­
тіями. Взявъ слово, Робеспьеръ въ своемъ обра­
щеніи къ „братьямъ“ былъ такъ тактиченъ, сдер­
жанъ и скроменъ, что глубоко взволновалъ при­
сутствовавшихъ. Ни словомъ не касаясь задуман­
наго на него покушенія, потому что покушенія,
въ сущности, никакого не было, онъ представилъ
весь ужасъ послѣдствій подобнаго злодѣянія съ
122

точки зрѣнія общественнаго блага и говорилъ
такъ, словно онъ уже сошелъ въ могилу.
„Защитники свободы, — говорилъ онъ, — не
могутъ разсчитывать на долгіе дни. Жизнь ихъ
скоротечна и они не могутъ быть увѣрены въ зав­
трашнемъ днѣ. Вовсе не такъ уже дорожа своею
жизнью, вѣруя исключительно въ Провидѣніе и
поклоняясь гражданской доблести, по милости
убійцъ, я вишу на волоскѣ. Имъ такъ угодно ви­
дѣть меня въ подобномъ положеніи. . . Но ножъ
убійцъ развязалъ мнѣ руки и для враговъ на­
рода я сталъ еще страшнѣе. Положитесь на насъ,
французы, и вѣрьте, что дарованный намъ оста­
токъ жизни мы употребимъ на ожесточенную
борьбу съ окружающими насъ врагами. На окровавленнномъ лезвіѣ жертвъ Революціи клянемся
мы до послѣдняго человѣка уничтожить всѣхъ
тѣхъ, кто замыслилъ бы покушеніе на наши рево­
люціонныя завоеванія, на наше счастье и сво­
боду!.
То былъ, несомнѣнно, тревожный намекъ на
новыхъ враговъ, на которыхъ падали его подо­
зрѣнія. Вулланъ понялъ это очень хорошо. Бѣд­
някъ чувствовалъ себя совсѣмъ не въ своей та­
релкѣ предсѣдателемъ такого торжественнаго со­
бранія: въ такой моментъ ему не удавалось вста­
вить ни одного слова. Онъ пробормоталъ лишь,
что и его жизни угрожала опасность также со
стороны женщины и успокоительно замѣтилъ,
что два дня тому назадъ Трибуналъ вынесъ ей
уже смертный приговоръ.
Рѣчь Робеспьера была покрыта единодуш­
ными и продолжительными рукоплесканіями со­
бранія. Она „блистала подкупающей смѣлостью,
величіемъ души истаго республиканца, благород­
нымъ преклоненіемъ передъ принципами свободы
и глубокой, когда либо слышанной съ трибуны
философіей“.
Максимильямъ былъ уже увѣренъ въ полномъ
пораженіи соперника. Но одинъ изъ „братьевъ“,
123

Руссленъ, человѣкъ, видимо, недалекій и въ ин­
тригахъ ничего не смыслившій, предложилъ по­
ставить на голосованіе вопросъ о награжденіи
„спасителя“ Колло—слесаря Жеффруа—граждан­
скими почестями на предстоявшемъ 20 преріала
празднованіи Высшаго Существа. Если бы это
прошло, Колло и его „спаситель“ на этомъ празд­
никѣ оказались бы центральными фигурами...
Робеспьеръ тотчасъ же беретъ слово и характе­
ризуетъ предложившаго, какъ или очень глупаго
или вѣроломнаго человѣка, можетъ быть, сторон­
ника бѣлыхъ тирановъ, вора,—хуже того — какъ
послѣдняго запоздалаго Дантониста.
Русслена немедленно исключаютъ изъ клуба,
выставляютъ изъ собранія и отправляютъ въ
Комитетъ общественной безопасности за то
лишь, что своимъ неумѣстнымъ предложеніемъ
онъ осмѣлился обратить вниманіе на единственно
потерпѣвшаго въ свалкѣ, вниманіе, которое по­
добало одному ему, Неподкупному. Онъ ни въ
комъ не встрѣчалъ противодѣйствія, не боялся
даже рисковать попасть въ смѣшное положеніе.
Во всемъ ему сопутствовала удача и онъ благо­
разумно плылъ по теченію. Шестнадцатаго пре­
ріала, за четыре дня до празднества, онъ едино­
душно избирается въ предсѣдатели Конвента.
*

*

*

Въ ожиданіи пышнаго и чудеснаго праздне­
ства весь Парижъ живетъ лихорадочной жизнью.
Высшее Существо благословляли даже въ тюрь­
махъ: вездѣ хотѣли вѣрить, что миновали темные
дни. Правительство декретировало существованіе
Бога, хотя и революціоннаго. Не было ли это
провозвѣстникомъ новой эры правосудія, а, мо­
жетъ быть, и милосердія ?..
Кромѣ того важное значеніе придавалось
тому, что въ церемоніяхъ будетъ принимать уча­
стіе весь народъ: Давидъ, подъ непосредствен124

нымъ руководствомъ и явнымъ вліяніемъ Робес­
пьера, составилъ пышную и широковѣщательную
программу торжества, гдѣ все было обдумано
всесторонне и до мельчайшихъ подробностей
предусмотрѣно, вплоть до взрывовъ народнаго
энтузіазма, до радостныхъ слезъ дѣйствующихъ
лицъ, даже до яснаго солнечнаго дня...
. . . „Вотъ со всѣхъ сторонъ раздаются звуки
военной музыки и за мирнымъ сномъ гражданъ
слѣдуетъ ихъ радостное пробужденіе“. . . „При
появленіи благодѣтельнаго солнца друзья, братья,
супруги, ихъ дѣти, старики и старухи заключаютъ
другъ друга въ объятья“... „..Портики покры­
ваются гирляндами зелени“... „. .Нѣжная мать
украшаетъ развѣвающіяся кудри своего милаго
дитяти цвѣтами, а ребенокъ прижимается къ ея
груди, лучшимъ украшеніемъ которой онъ яв­
ляется“... „...Старики съ глазами, полными
слезъ восторга“ и т. д. и т. д.
Таковъ общій тонъ программы торжествъ, на
которыя приглашено все населеніе Парижа. Каж­
дой группѣ участниковъ, каждому шагу процес­
сій дано точное расписаніе. Въ 5 часовъ утра всѣ
48 секцій должны собраться въ опредѣленныхъ
пунктахъ города и построиться для шествія, что­
бы по пушечному сигналу съ Новаго моста въ
8 часовъ двинуться въ путь. Шествіе — въ видѣ
четырехъугольныхъ колоннъ по 12 человѣкъ въ
рядъ. Молодежь съ ружьями или пиками, взро­
слые—безъ оружія, гражданки—съ букетами розъ
въ рукахъ, а дѣвушки съ корзинами цвѣтовъ,
какъ на былыхъ процессіяхъ въ честь Тѣла Гос­
подня. Распорядителями шествія этихъ 48 баталь­
оновъ были назначены пятьдесятъ особыхъ ко­
миссаровъ, членовъ якобинскаго клуба и двад­
цать семь артистовъ, принимавшихъ участіе въ
подготовкѣ самого торжества.
Все это обѣщало грандіозное зрѣлище. Кра­
сиво и величественно высился громадный амфи­
театръ, расположенный у центральнаго зданія
125

Тюльерійскаго дворца, со стороны сада, украшен­
ный статуями и вазами съ цвѣтами, до самыхъ
дворцовыхъ оконъ перваго этажа; съ балконовъ
у оконъ сняли рѣшетки, чтобы облегчить чле­
намъ Конвента доступъ въ большую дворцовую
залу, гдѣ они должны были собраться. На круг­
ломъ пруду высилось изображеніе Атеизма, об­
тянутое легковоспламеняемой матеріей, а вокругъ
него аляповатыя, благодаря матеріалу, изъ кото­
раго онѣ были состряпаны, статуи Безумія, Лож­
ной гордости, Эгоизма, Раздора, Лицемѣрія и
прочихъ враговъ народнаго благополучія.
На Марсовомъ полѣ высилась искусственная
гора съ гротами, гробницами, храмами, тренож­
никами, на ея вершинѣ красовался мощный дубъ
и возвышалась величественная колонна. Больше
всего этого, однако, общее любопытство возбу­
ждала обѣщанная программой монументальная
символическая колесница, влекомая восемью бы­
ками, на ней въ тѣни дуба должна была сидѣть
женская фигура, аллегорически изображавшая
Свободу на кучѣ картонныхъ плодовъ и настоя­
щихъ земледѣльческихъ орудій, доставленныхъ
садоводомъ, гражданиномъ Дюшеномъ.
Давидъ не являлся единымъ творцомъ всѣхъ
этихъ символическихъ изображеній. Въ этомъ
отношеніи провинція шагнула дальше Парижа.
Появилась очень занимательная и веселая книга,
задавшаяся цѣлью сгруппировать всѣ тѣ стран­
ныя выдумки, которыми^ въ дѣлѣ устройства
празднествъ, щегольнули разные департаменты
страны.
Такъ, напримѣръ, въ память освобожденія
Тулона отъ власти англичанъ предыдущей зимою,
санкюлоты Монмеди организовали процессію тоже
съ колесницей, на которой возсѣдало Плодородіе,
въ видѣ женщины, грудью кормившей ребенка и
окруженной смѣющейся и прыгающей дѣтворой.
На другой колесницѣ, обитой чернымъ крепомъ,
на пирамидѣ стояла гробница. „Трогательная кра126

савица, въ небрежно накинутой одеждѣ, съ рас­
пущенными волосами, въ печальной позѣ опира­
лась на гробницу и обливала ее слезами“. Эта
фигура должна была изображать „вдову гражда­
нина Бовэ, народнаго представителя, казненнаго
англичанами въ Тулонѣ“. И вдругъ, уже послѣ
празднества, Монмеди узнаетъ, что Бовэ живъживехонекъ и никогда женатъ не былъ...
Подобныя же шествія съ послѣдующей кар­
маньолой и гуляньями устраивались въ то время
во многихъ другихъ провинціальныхъ городахъ:
въ Люневилѣ, Оржеле, Монлюсонѣ, Амори, Нофлѣ
и др. На томъ же празднествѣ въ Монмеди былъ
представленъ, между прочимъ, штурмъ возстав­
шаго Тулона. Тутъ изображенъ былъ и пожаръ
города, и выдача англичанами, запросившими
мира, Питта, котораго изображалъ какой то ари­
стократъ. . .
Всѣ эти проекты, очень красивые на бумагѣ,
производили крайне комичное впечатлѣніе при
выполненіи. Но Давидъ ими не брезговалъ. Онъ
желалъ сдѣлать торжество 20-го преріала достой­
нымъ своего великаго имени. Впрочемъ, онъ ни­
чего не предпринималъ, не посовѣтовавшись съ
Робеспьеромъ. Вѣдь, собственно говоря, все
празднество должно было лишь подчеркнуть ве­
личіе и служить апофеозомъ диктатора, который
поэтому входилъ въ мельчайшія подробности.
Такъ, узнавъ 16-го числа, что Комитетъ народ­
наго образованія поручилъ поэту Маріи Іосифу
Шенье написать слова для гимна, который дол­
женъ быть исполненъ солистами въ сопровожденіи
хора Народнаго музыкальнаго Института и Оперы,
Робеспьеръ категорически отказался принять про­
изведеніе этого „бунтовщика и жирондиста“, въ
которомъ чуялъ врага. Гимнъ Шенье былъ уже
напечатанъ въ газетахъ, Госсе написалъ къ нему
уже музыку, ноты были выгравированы, но, не­
смотря на то, что оставалось лишь три дня до
праздника, диктаторъ приказалъ все передѣлать,
127

и ослушаться его не смѣлъ никто. Къ счастью,
въ это время какой то неизвѣстный поэтъ Дезоргъ принесъ свою оду, текстъ которой какъ
нельзя лучше подходилъ къ написанной уже
музыкальной композиціи.
Мысль пріобщить народныя массы къ празд­
неству и сдѣлать ихъ его активными участниками,
по всей вѣроятности, также принадлежала Робес­
пьеру, но чтобы въ народномъ хорѣ избѣжать
непріятной и неумѣстной на такомъ торжествѣ
какофоніи, школьниковъ гоняли въ Музыкальный
институтъ и заставляли разучивать мотивъ гимна,
а взрослыхъ ему же обучали въ секціяхъ особые
учителя пѣнія. Разсказывали, что такія музыкаль­
ныя силы, какъ Госсе, Лесюеръ, Мегю, Шерубини,
наканунѣ церемоніи, взгромоздившись на бочки,
на стулья или на телѣгу, съ этихъ импровизиро­
ванныхъ трибунъ репетировали гимнъ съ соби­
равшимися въ кучки и покорно заучивавшими
мотивъ прохожими. Авторъ гимна, Госсе, опа­
саясь за участь, ожидавшую его твореніе въ
устахъ этихъ импровизированныхъ исполнителей,
спеціально для нихъ написалъ особую, легко
усваиваемую простую передѣлку того же гимна,
полный музыкальный текстъ котораго, величавый
и сложный, предоставилъ исполнять опытнымъ
артистамъ.
Наконецъ наступилъ и лучезарный, радостный
день торжества. Раннее утро было чудное, съ
теплымъ вѣтеркомъ, напоеннымъ ароматами цвѣ­
товъ и зелени, украшавшей всѣ, даже самые бѣд­
ные дома города, проснувшагося чуть-свѣтъ. Надъ
городомъ распростиралось то неописуемо пре­
лестное перламутровое небо Иль де Франса, съ
которымъ по чистотѣ и очарованію никакое дру­
гое сравниться не можетъ.
20 преріала — 8 іюня, — было какъ разъ
воскресенье, Троицынъ день — и это совпаденіе
— случайное или предумышленное — казалось
тоже добрымъ предзнаменованіемъ.
128

Въ домѣ столяра Дюплэ всѣ были на ногахъ
съ самаго ранняго утра. Робеспьеръ въ фіолето­
вомъ фракѣ съ широкой трехцвѣтной перевязью,
въ пикейномъ въ крапинку жилетѣ, въ канифасо­
выхъ короткихъ панталонахъ и пестрыхъ чулкахъ
спустился въ столовую, когда вся семья уже
сидѣла за утреннимъ кофе со сливками. Даже
беременная въ ту пору Елизавета Леба и та
собиралась на Марсово поле. Максимильянъ такъ
торопился, что даже не позавтракалъ. На свой
тщательно завитой и напудренный парикъ онъ
надѣлъ шляпу съ трехцвѣтнымъ плюмажемъ; въ
рукѣ у него былъ букетъ изъ искусственныхъ
колосьевъ, васильковъ и мака, который онъ не
долженъ былъ выпускать изъ рукъ цѣлый день.
Около 9 часовъ утра онъ вышелъ изъ дому.
По всѣмъ улицамъ уже раздавался барабанный
бой и онѣ кишѣли празднично разодѣтыми граж­
данами, молодежью съ оружіемъ, дѣвушками и
женщинами въ однообразныхъ бѣлыхъ платьяхъ.
Все было оживлено, все радовалось предстоящимъ
развлеченіямъ.
Робеспьеръ, направляясь въ Тюльери, не могъ,
по всей вѣроятности, не завернуть къ статуѣ
Атеизма, у которой оканчивались работы, про­
должавшіяся всю ночь. Ей придѣлывали вторую
руку. Надо было переговорить съ мастерами, какъ
лучше поджечь эту громадную фигуру. Это вхо­
дило въ его роль и выполнить это надо было
умѣло, чтобы не осрамиться и не вызвать насмѣ­
шекъ злонамѣренныхъ людей. Статуя должна
была сгорѣть равномѣрно и отъ одного его дви­
женія разсыпаться въ прахъ, а это было не такъ
просто.
Затѣмъ по большой лѣстницѣ портика онъ
поднялся во дворецъ. На широкихъ площадкахъ
ея, заставленныхъ стульями и пюпитрами, уже
собирались музыканты и хористы, числомъ болѣе
двухсотъ человѣкъ. Повсюду—вазы съ цвѣтами,
на тумбахъ—античные бюсты, цвѣточныя гир129

9

лянды, колыхающіяся національныя знамена. На­
верху амфитеатра полукругомъ шли кресла для
членовъ Конвента, а на свободномъ мѣстѣ въ
центрѣ полукруга, отдѣльно отъ другихъ, на нѣ­
которомъ возвышеніи, словно тронъ, — кресло
Робеспьера на чудномъ новомъ бѣло-красноголубомъ коврѣ. На шпилѣ центральной башни
дворца, увѣнчанномъ громадной фригійской шап­
кой, величественное, длиною въ 10 метровъ, рес­
публиканское знамя.
Войдя во дворецъ, Максимильянъ тамъ еще
почти никого не встрѣтилъ: было еще рано. Въ
залѣ Свободы передъ залой засѣданій Конвента
ему попался нѣкій Семпроній-Гракхъ, какъ онъ
самъ величалъ себя, двадцатишестилѣтній санкю­
лотъ, настоящее имя котораго было Іоахимъ Вилатъ. Происходилъ онъ изъ одной буржуазной
провинціальной семьи и былъ представителемъ
своего сословія, откуда его, однако, за какія то
некрасивыя дѣянія, исключили еще въ 1792 г.
Онъ бросился съ головой въ революцію и, какъ
получившій основательное классическое образо­
ваніе, быстро выдвинулся въ Парижѣ. У него
„нѣжное сердце“, онъ красиво сложенъ, имѣетъ
хорошія манеры и умѣетъ внушать людямъ до­
вѣріе. Бареръ полюбилъ его и сблизилъ съ Робес­
пьеромъ. Въ скоромъ времени Вилатъ сталъ
„информаторомъ“, вѣрнѣе, „шпіономъ“, у обоихъ.
Впослѣдствіи они стали относиться къ нему съ
недовѣріемъ и подозрѣвать его. Въ ожиданіи
лучше оплачиваемой должности, его сдѣлали при­
сяжнымъ въ Революціонномъ Трибуналѣ. Чтобы
дать ему возможность наблюдать за всѣмъ, ему
предоставили даровое чудное помѣщеніе въ самомъ
дворцѣ, въ павильонѣ Флоры, окнами въ Націо­
нальный садъ. Въ Парижѣ онъ велъ самую пріят­
ную жизнь, обѣдалъ съ „власть имущими въ
лучшихъ ресторанахъ“, его приглашаютъ на уве­
селительныя прогулки въ Клиши и Сенъ-Клу, гдѣ
онъ появляется вмѣстѣ со своею „подругой“,

130

прелестной брюнеткой, „съ нѣжно лилейнымъ
лицомъ“, очаровательно веселой, „блещущей при­
влекательностью“ и настолько обольстительной,
что ее терпѣть не могли любовницы Барера и
Вадье. А „шестьдесятъ лѣтъ добродѣтельной
жизни“, очевидно, не мѣшали любовнымъ похож­
деніямъ стараго сатира Вадье и онъ охотно при­
нималъ участіе въ увеселеніяхъ прожигавшей
жизнь молодежи Конвента.
Вилатъ пригласилъ Робеспьера въ свои ком­
наты передъ началомъ церемоніи. Въ ожиданіи
гостей, ловкій молодой человѣкъ позаботился
приготовить завтракъ и настоялъ, чтобы Робес­
пьеръ съѣлъ что-нибудь. Президентъ согласился,
отложилъ букетъ въ сторону, немного поѣлъ, но
былъ очень молчаливъ.
Казалось, онъ витаетъ въ облакахъ. Его
суровое выраженіе лица словно смягчилось и
обычно сумрачныя черты сіяли какимъ то внут­
реннимъ восторгомъ. Въ его движеніяхъ сказы­
валось лихорадочное возбужденіе. Онъ подошелъ
къ окну и съ нескрываемымъ волненіемъ разгля­
дывалъ толпы народа, въ видѣ стройныхъ вой­
сковыхъ частей со всѣхъ сторонъ стекавшагося
на громадномъ пространствѣ.
Бѣлыя линіи женскихъ платьевъ вытягивались
со стороны рѣки, длинные ряды мужчинъ—со
стороны террасы. Посреди этихъ рядовъ на
широкой и большой аллеѣ парка, какъ на плацу,
группировались барабанщики, батальоны моло­
дежи, окружавшіе знаменосцевъ, артиллерія съ
пушками, оркестры музыки и ряды ветерановъ,
стройно расположившіеся отъ самого разводнаго
моста до нижнихъ этажей дворца, около котораго
въ ту весну былъ посаженъ. . . картофель. Его
насадили въ королевскомъ саду съ исключитель­
ной цѣлью „демократизировать“ его видъ. На
фонѣ всей этой театральной пышной декораціи
грубая зелень картофеля очень рѣзала глазъ.
Максимильянъ долго созерцалъ эту картину,
131

9*

щекотавшую его самолюбіе. Эти сотни тысячъ
собрались сюда по его мысли и волѣ, всѣхъ ихъ
одушевляло одно и одинъ онъ внушилъ имъ то,
что ихъ теперь волновало. Вилатъ будто бы слы­
шалъ, какъ Робеспьеръ бормоталъ про себя:
„Вотъ въ чемъ самая интересная сторона
человѣческой природы!.. Какъ высоко и пре­
красно ея могущество!.. Какъ поблѣднѣли бы
былые тираны отъ одного представленія о подоб­
номъ торжествѣ“. . . Если слова эти онъ дѣй­
ствительно произнесъ,—это новое доказательство
того, что и наединѣ съ собою Робеспьеръ не
могъ отдѣлаться отъ напыщенныхъ, высокопар­
ныхъ выраженій.
Онъ такъ размечтался, что не замѣтилъ, какъ
настало времи его „выхода на сцену“. Стреми­
тельно бросился онъ вонъ изъ дворца, позабывъ
даже свой букетъ, который Вила послѣ подарилъ
своей любовницѣ. Быть можетъ, благодаря этой
оплошности, Робеспьеръ не смогъ своевременно
выйти вмѣстѣ со своими товарищами. А между
тѣмъ эти нѣсколько минутъ, пока ему поднесли
новый букетъ, возбудили неудовольствіе среди
нѣкоторыхъ народныхъ представителей и безъ
того возмущавшихся необходимостью присутство­
вать при этой длинной церемоніи.
Когда Робеспьеръ появился на террасѣ, члены
Конвента уже заняли свои мѣста. Онъ вышелъ
послѣ всѣхъ и это обратило на него общее вни­
маніе. Когда онъ подошелъ къ креслу, ему пред­
назначенному, вдали ударили въ барабаны и
соединенные оркестры, расположенные внизу
амфитеатра, грянули гимнъ.
Съ возвышенія, занимаемаго Робеспьеромъ,
открывался грандіозный видъ.
Вокругъ него полукругомъ — до шестисотъ
народныхъ представителей, почти всѣ въ одина­
ковой одеждѣ, ставшей съ того дня ихъ формен­
ной. Подъ легкимъ лѣтнимъ вѣтеркомъ колыха132

лись на ихъ шляпахъ трехцвѣтныя перья. На
лѣстницѣ, изящно сбѣгавшей внизъ — артисты
Оперы. У пѣвицъ въ бѣломъ — вѣнки изъ розъ,
въ рукахъ — корзины съ цвѣтами. Внизу, у лѣст­
ницы, на площади — барабанщики и военные
оркестры. Дальше — море головъ, доколѣ хва­
талъ глазъ — весь Парижъ, въ стройномъ порядкѣ
окружавшій делегаціи, которыя должны были
участвовать въ шествіи на Марсово поле. И
невольно въ этотъ сіяющій день у этого могу­
щественнаго человѣка, на котораго съ востор­
гомъ, любопытствомъ и удивленіемъ были устре­
млены взгляды всей этой полумилльонной толпы,
напрашивались сравненія себя съ тѣмъ ничтоже­
ствомъ въ поношенномъ, старенькомъ костюмѣ,
что, затерянное въ толпѣ, откуда то снизу,
издали взирало на короля Франціи, обращавша­
гося съ рѣчью къ депутатамъ съ высоты трона.
Пять лѣтъ тому назадъ ничтожный судейскій
чиновникъ,—нынѣ всемогущій кумиръ—онъ соби­
рался произнести рѣчь передъ безчисленной тол­
пой, собравшейся на торжество.
Опершись на баллюстраду амфитеатра, онъ
говоритъ. Обычно хриплый и невнятный голосъ
его изумительно чистъ и столь ясенъ, что слы­
шенъ очень далеко. Его коротенькая рѣчь нѣ­
сколько разъ заглушается бурными рукоплеска­
ніями. Наконецъ, подходитъ критическій моментъ:
ему предстоитъ сойти съ эстрады, совершенно
одному спуститься по громадной лѣстницѣ и
пройти большое разстояніе отъ амфитеатра до
бассейна, на которомъ высится фигура Атеизма;
онъ долженъ былъ собственноручно ее поджечь.
У насъ нѣтъ рѣшительно никакихъ данныхъ,
чтобы судить о томъ, какъ онъ вышелъ изъ этого
затрудненія. По однимъ источникамъ, онъ подо­
шелъ къ статуѣ „съ факеломъ въ рукѣ“, по дру­
гимъ—„съ зажженной тряпкой“. Положеніе его
было очень затруднительнымъ. Надо было выйти
изъ него съ честью, не показавшись смѣшнымъ.
133

Вѣдь, когда онъ пойдетъ, всей этой массѣ народа
онъ можетъ показаться слабымъ и неуклюжимъ. . .
И потомъ, какъ идти? Скорымъ шагомъ—пока­
жется, будто онъ бѣжитъ на пожаръ, пойти раз­
мѣреннымъ тихимъ шагомъ—похоже будетъ на
какое то священнодѣйствіе. Такая задача по
плечу была бы лишь какому нибудь балетмей­
стеру. . . Однако, всего вѣроятнѣе, что ни факела,
ни тряпки у него никакихъ не было. По нѣкото­
рымъ даннымъ можно заключить, что онъ просто
сдѣлалъ символическій жестъ, а Руджіери подалъ
ему жезлъ, на концѣ котораго пылалъ огонь.
Мрачная фигура вспыхнула, распространяя удуш­
ливую вонь, а рабочіе съ высокихъ лѣстницъ
стали по клочьямъ растаскивать пылающіе куски
фигуры. Было время уже сбросить покрывало
съ другой статуи Мудрости, которая и предстала
передъ зрителями какой то закопченной и въ
совершенно неподобающемъ видѣ.
„То была самая грустная Мудрость, которую
когда либо видали на свѣтѣ. Голова ея клони­
лась, словно шею ея кто то надрубилъ топоромъ
и смотрѣла она на свои колѣни“. Народъ вдали,
по требованію программы, привѣтствовалъ это
чудо кликами восторга, но возвратившагося на
эстраду Робеспьера депутаты встрѣтили зубо­
скальствомъ и шуточками.
— Потемнѣла твоя мудрость, Робеспьеръ,—
смѣялись они. Когда же диктаторъ снова обра­
тился къ народу и, указывая на догорающія
тряпки, сказалъ: „Такъ погибло чудовище, —
плодъ королевской разнузданности“, — всѣ депу­
таты безъ стѣсненія покатились со смѣху. Члены
Конвента, въ громадномъ числѣ своемъ—матеріа­
листы, сочли все это выступленіе Робеспьера
провокаціей, оскорбительной для ихъ убѣжденій.
Съ этого момента въ ихъ глазахъ померкло оча­
рованіе Робеспьеромъ и герой празднества по­
чувствовалъ себя окруженнымъ врагами, полными
зависти къ его высокому положенію и къ его
134

мистическимъ идеямъ ничего, кромѣ отвращенія,
не чувствовавшими.
Празднество, однако, шло своимъ чередомъ.
Хоры начали народный гимнъ Госсе и Дезорга и
простонародье было въ восторгѣ отъ его легкой
мелодіи, къ которой оно уже привыкло и которуюл усвоило, благодаря недавнимъ репетиціямъ
въ секціяхъ. Вотъ уже выстроились ряды про­
цессіи, направлявшейся къ Марсову полю, пере­
крещенному въ Поле Собраній. Сотня барабан­
щиковъ и три военныхъ оркестра шли впереди
кавалерійскаго полка со своими трубачами, за
нимъ—пожарные, артиллерія, секціи, ряды юно­
шей и инвалидовъ, затѣмъ торжественная колес­
ница, нѣсколько перегруженная земледѣльческими
орудіями. Вмѣсто восьми воловъ въ нее за­
прягли восемь мирныхъ и кроткихъ быковъ въ
роскошныхъ вышитыхъ попонахъ. На колесницѣ
между четырьмя рогами изобилія возсѣдала фи­
гура Свободы съ палицей въ рукѣ, а стволъ дуба,
распростиравшаго надъ фигурой свои вѣтви, для
прочности обложили бѣлой жестью. Вокругъ ко­
лесницы тѣсной толпой шелъ весь Конвентъ,
подъ сѣнью развѣвавшихся трехцвѣтныхъ лентъ.
„Дѣти шли съ фіалками въ рукахъ, молодежь—
съ миртами, пожилые въ дубовыхъ и старики,—
въ виноградныхъ вѣнкахъ“. У каждаго народнаго
представителя въ рукахъ былъ букетъ. Въ душѣ
проклиная все это шутовство, они шли безъ
всякаго порядка, не обращая ни малѣйшаго вни­
манія на распоряженія Давида, метавшагося по
процессіи, наблюдавшаго за стройностью шествія
и махавшаго своимъ трехцвѣтнымъ плюмажемъ
съ крикомъ: „Дорогу Конвенту!“ Позади колес­
ницы шли слѣпые, распѣвавшіе гимнъ Божеству.
Шествіе замыкалъ отрядъ конницы.
Робеспьеръ шелъ шагахъ въ двадцати впереди
членовъ Конвента и привлекалъ къ себѣ общее
вниманіе.
Сорокъ лѣтъ спустя, вспоминалъ эту процес135

сію одинъ писатель, бывшій тогда ребенкомъ.
Онъ разсказываетъ, что отецъ, приведшій его
на этотъ праздникъ, тронулъ его за плечо и ска­
залъ:
— Видишь, кто идетъ одинъ?.. Это Робес­
пьеръ . . .
И мальчикъ увидѣлъ мрачнаго человѣка,
невысокаго роста, съ блѣднымъ, суровымъ, стро­
гимъ лицомъ, съ опущеннымъ въ землю взгля­
домъ. Онъ шелъ размѣреннымъ шагомъ и дер­
жалъ шляпу въ рукѣ. Его чопорная, важная по­
ступь иногда сбивалась съ ритма и выдавала
этимъ его смущеніе.
Хмурое и тревожное выраженіе его лица
являлось рѣзкимъ контрастомъ съ бурнымъ ожи­
вленіемъ толпы слѣдовавшихъ за нимъ народ­
ныхъ представителей. Ребенокъ, конечно, не могъ
понять тогда, что этотъ мрачный человѣкъ пере­
живалъ въ тотъ часъ одно изъ самыхъ горькихъ
разочарованій всей своей жизни.
Среди звуковъ трубъ, громкихъ привѣтствій
и криковъ восторга народа, ему позади него, изъ
среды его товарищей, слышатся лишь насмѣшки
и язвительныя шутки. Онъ узнаетъ даже голоса:
вотъ Бурдонъ де Луазъ разсказываетъ идущей
рядомъ толпѣ народа, что Робеспьеръ обман­
щикъ и мечтаетъ о диктатурѣ; отъ Бурдона не
отстаютъ и другіе: Рюампъ, Тиріонъ, Монто, а
въ особенности, Лекуантръ, торговецъ полотномъ
изъ Версаля, громко нѣсколько разъ называвшій
его тираномъ и грозившій его убить. Мерлэнъ
изъ Тіонвилля съ негодованіемъ толкаетъ какую
то женщину, которая кричитъ: „Да здравствуетъ
Робеспьеръ“.
— „Да здравствуетъ республика“, дура!—за­
мѣчаетъ онъ возмущенный.
— Зачѣмъ, обижать ее, бѣдную, — оборотись
замѣчаетъ Робеспьеръ такимъ кроткимъ тономъ,
что Мерлэнъ чувствуетъ себя погибшимъ. ..
136

Другой народный представитель иронически
роняетъ:
— Видно, мало ему фиміама, этому богу се­
годняшняго дня. . . Слышалъ я не мало проклятій
ему и говорили ихъ достаточно громко, чтобы
не быть услышанными этимъ жрецомъ:—не такъ
ужъ далеко отъ насъ до него...
Пылая неукротимымъ гнѣвомъ, продолжаетъ
свое шествіе диктаторъ, и въ мозгу его одинъ
страшнѣе другого встаютъ планы безпощадной
мести тѣмъ, кто идетъ позади. . .
Но почему это было для него неожидан­
ностью? Неужели онъ не понималъ, что, за ис­
ключеніемъ немногихъ, большинство принадле­
жало къ числу тѣхъ, кто нѣкогда былъ противъ
казни короля и пока лишь молчалъ, выжидая
событій. Все это были былые жирондисты, про
себя мечтавшіе объ отмщеніи, друзья Дантона,
ничего не забывшіе и ничего не простившіе, до
глубины души возмущавшіеся своимъ собствен­
нымъ страхомъ передъ терроромъ, суровые мон­
таньяры, скорбѣвшіе о Эберѣ и Шометтѣ съ
ихъ проповѣдью безбожія. Вся его свита въ
этотъ торжественный день состоитъ не только
изъ живыхъ, но и изъ безчисленныхъ тѣней тѣхъ
его жертвъ, которыхъ онъ устранилъ со своего
пути.
И шествіе, какъ разъ въ эту минуту, пройдя
Національный садъ, выходитъ на площадь, гдѣ
высился эшафотъ; лишь наканунѣ вечеромъ на
немъ погибло одиннадцать человѣкъ и между
ними одинъ восемнадцатилѣтній доброволецъ.
Теперь страшная машина была снята, по­
мостъ разобранъ и нѣкій гражданинъ, Прюдомъ,
всю ночь проработалъ, „замывая слѣды пролитой
крови жертвъ гильотины и посыпая мостовую
чистымъ пескомъ“ *).
На этомъ страшномъ мѣстѣ погибли Бриссо,
*) За эту работу онъ получилъ пятьдесятъ два ливра.

137

Верньо, Дантонъ, Камиллъ Дюмуленъ и его нѣж­
ная подруга Люсиль, смѣлая Манонъ Роланъ и
безконечное число другихъ жертвъ, посылавшихъ
проклятія тому, кто шествовалъ сейчасъ здѣсь
съ маской безстрастія на лицѣ и съ опущен­
нымъ долу взоромъ. . .
Медленно, приноравливаясь къ движенію тя­
желой колесницы, на которой качается древо
Свободы, движется шествіе при звукахъ орке­
стровъ, пѣніи хоровъ, барабанномъ боѣ и сигна­
лахъ трубачей.
Идти было далеко: на мостъ Революціи, по
площади Инвалидовъ и по аллеѣ военной школы,
подъ тріумфальной аркой, подъ которой шествіе
должно было пройти на Поле Собраній.
Чудное зрѣлище представляла изъ себя Гора,
когда по крутымъ тропинкамъ и по лѣстницамъ
на нее взобрались депутаты, хоры пѣвцовъ, ор­
кестры музыки, по всей вѣроятности, прибывшіе
на празднество въ экипажахъ. Группами остано­
вились у подножія эмблематической Горы при­
бывшія процессіи, мощный оркестръ заигралъ
благородное твореніе Госсе „Отецъ вселенной“,
а многочисленные хоры подхватили мотивъ. Го­
ворятъ, что на находившихся вблизи Горы гимнъ
этотъ произвелъ глубокое впечатлѣніе, но до на­
ходившихся вдалекѣ онъ долеталъ лишь отрыв­
ками: такъ обширно было поле. Говорятъ также,—
и этому вполнѣ можно вѣрить, принявъ во вни­
маніе длинный путь и продолжительное время,
употребленное на него,—что далеко не всѣ уча­
ствовавшія въ празднествѣ лица отнеслись къ
нему съ должной торжественностью и подобаю­
щимъ моменту вниманіемъ. Было много такихъ,
которые съ вѣнкомъ изъ дубовыхъ листьевъ на
головѣ, повытаскавъ трубки изъ кармана, поти­
хоньку покуривали ихъ. У многихъ дѣвушекъ въ
корзинахъ „съ весенними цвѣтами“ былъ и хлѣбъ
съ сосисками. У старцевъ, украшенныхъ вино138

градными листьями, весьма нерѣдко можно было
видѣть бутылки съ виномъ, къ которымъ они
прикладывались „для поддержанія силъ“. Все это,
чего, конечно, Давидъ предвидѣть заранѣе не
могъ, объяснялось очень просто. Существуетъ
разсказъ двухъ аристократокъ, дочери и матери,
лучше всего свидѣтельствующій объ обстоятель­
ствахъ, сопровождавшихъ шествіе.
Благоразумно одѣвшись во все бѣлое, съ бу­
кетами розъ въ рукахъ, онѣ присоединились къ
делегаціи своей секціи и съ барабаннымъ боемъ,
отбивавшимъ тактъ шаговъ процессіи, дошли до
Тюльерійскаго сада. Въ ряду своихъ спутницъ
по-военному простояли онѣ тамъ до один­
надцати часовъ утра. Не будучи въ состояніи
выстоять дольше, мать усѣлась на траву.
Примѣру ея послѣдовали не только дочь, но и
многія другія женщины. Распорядитель группы
приказалъ имъ встать. Напрасно умоляли онѣ,
ссылаясь на усталость, позволить имъ отдохнуть
на пустыхъ въ это время и никѣмъ не занятыхъ
скамьяхъ, что были въ нѣсколькихъ шагахъ отъ
нихъ. Имъ въ этомъ рѣзко отказали. Тогда, въ
началѣ самаго торжества, воспользовавшись тѣмъ,
что все вниманіе распорядителей было обращено
на амфитеатръ, гдѣ ораторствовалъ Робеспьеръ,
онѣ тайкомъ сбѣжали домой измученныя, умирая
отъ жажды.
Выдержавшіе до конца были свидѣтелями
поистинѣ потрясающаго зрѣлища. Послѣ испол­
ненія хоромъ Госсе кантаты, всѣ присутствующіе
подхватили хвалу Божеству на мотивъ Марсельезы
и слили свои голоса съ голосами артистовъ на
Горѣ. Дирижеръ этого исполинскаго хора отби­
валъ тактъ республиканскимъ знаменемъ, стоя на
самой вершинѣ, а послѣ заключительныхъ строфъ
гимна раздался орудійный залпъ, эхомъ отдав­
шійся отъ высотъ Пасси. „Помня программу,
дѣти стали бросать въ толпу цвѣты, старики
благословляли юношей, женщины приносили Выс139

шему Существу благодарность за свое плодо­
родіе, а дѣвушки клялись выходить замужъ лишь
за гражданъ, чѣмъ нибудь послужившихъ родинѣ“.
Послѣ этого толпы начали расходиться. На­
ступала ночь и добираясь до дому, до пяти ча­
совъ утра парижане оживляли сонныя улицы.
Многіе расположились у подножія Горы со сво­
ими закусками *). Хотя сначала и предполагалось
обратное шествіе, которое должно было разой­
тись лишь на площади Инвалидовъ, а Конвенту—
возвратиться обратно во дворецъ, но много де­
путатовъ, чтобы промочить пересохшее горло,
застряло въ кабачкахъ аллеи военной Школы и
возвращалось уже безъ всякаго порядка въ раз­
бродъ вмѣстѣ съ толпами гражданъ, направляв­
шихся къ центру города.
Чувство общаго недовольства послѣ празд­
ника стало еще сильнѣе. Изъ устъ въ уста пере­
ходили слова, кѣмъ то произнесенныя: „Погля­
дите-ка. Мало ему быть владыкой, захотѣлъ и
богомъ стать“. Увѣряютъ, что Лекуантръ,—чело­
вѣкъ полусумасшедшій,—уставившись на Робес­
пьера, крикнулъ ему прямо въ лицо: „Праздникъ
твой мнѣ нравится, а тебя я ненавижу!“ Вилатъ
передаетъ, что Бареръ съ Вадье, съ цѣлью заин­
триговать его, вблизи него обмѣнялись слѣдую­
щими загадочными словами:
— Ну, богородица врядъ ли усыновить свое
божественное Слово,—сказалъ Бареръ. А Вадье,
по обыкновенію своему, съ усмѣшкой замѣтилъ:
— Да, не будетъ цыпленка изъ этого яичка.
Вилатъ попросилъ разъясненія:
— Ничего не понимаю. Какая такая бого­
родица?
*) Луиза Фюзи въ »Воспоминаніяхъ“ своихъ пишетъ:
„Церемонія окончилась поздно. Мы просто умирали отъ голода
и жажды. Тальма и Давидъ съ большимъ трудомъ разыскали
намъ поѣсть, и то это пришлось дѣлать втайнѣ, потому что
Робеспьеру, наблюдавшему за всѣмъ съ верхушки Горы, это
могло показаться слишкомъ прозаичнымъ. Онъ, безъ сомнѣнія,
полагалъ, что мы можемъ быть сыты однимъ фиміамомъ“.

140

— Мірянамъ объ этомъ знать не полагает­
ся, — улыбаясь своимъ мыслямъ, отвѣтилъ Бареръ.
— Это мать того мудреца, что обитаетъ,
гдѣ небо съ землей сходится. Вилатъ, однако,
не отставалъ.
— Гм, гм. . . Онъ не шутитъ, онъ правду го­
воритъ, — вмѣсто объясненія проворчалъ Бадье.
Таковъ ли на самомъ дѣлѣ или иной былъ
разговоръ, но онъ во всякомъ случаѣ былъ и
это лучшее доказательство опредѣленно назрѣв­
шаго раздраженія противъ Робеспьера и дѣйстви­
тельнаго недовольства имъ. Знаменательно и то,
что, когда Елизавета Леба, бывшая на Марсо­
вомъ полѣ, разыскала своего мужа, онъ въ глу­
бокомъ уныніи и отчаяніи шепнулъ ей: „Родина
погибла!“
Глубокой ночью вернулся Робеспьеръ въ
домъ Дюплэ. Вернулся физически усталый и
нравственно разбитый. А съ какимъ подъемомъ,
съ какимъ прекраснымъ самочувствіемъ выходилъ
онъ изъ этого дома сегодня утромъ!. . .
Разумѣется, вся семья хозяевъ, присутство­
вавшая на его торжествѣ и тріумфѣ, встрѣтила
его горячими поздравленіями. Эти простодушные
люди искренно вѣрили въ его несомнѣнное пре­
восходство и чествованіе его считали вполнѣ его
достойнымъ. Онъ былъ печаленъ и задумчивъ и
выслушивалъ ихъ, видимо, чѣмъ то удрученный.
Быть можетъ, его терзала мысль о жгучемъ
несоотвѣтствіи дерзко взятой на себя роли со
своимъ настоящимъ жизненнымъ удѣломъ. Быть
можетъ, при видѣ великаго французскаго народа,
лежавшаго у его ногъ, у него явилось предста­
вленіе о собственной посредственности и безта­
ланности. Не подавляло ли его, съ другой сто­
роны, — что еще болѣе вѣроятно, — съ каждымъ
днемъ растущее число его новыхъ враговъ, кото­
рыхъ онъ начиналъ замѣчать съ той высоты, на
которую взобрался.
141

Тревогъ, его мучившихъ, онъ ни однимъ
словомъ не повѣдалъ окружавшимъ его простымъ
людямъ и сказалъ лишь какимъ то пророческимъ
тономъ:
— Вы долго меня не увидите!. .
А въ тишинѣ теплой весенней ночи по ули­
цамъ города долго еще шатался народъ. Около
блиставшаго иллюминаціей Тюльерійскаго дворца
всю ночь толпились зѣваки. На его централь­
номъ фронтонѣ ярко блестѣла звѣзда, но и въ
ней постепенно начали гаснуть огоньки, слабѣлъ
ея блескъ, наконецъ, она совсѣмъ потемнѣла и
потухла.
И эта померкшая звѣзда была своего рода
символомъ близкаго паденія великаго трибуна.

142

IV

Мщеніе Робеспьера
Если Робеспьеру не льстили его коллеги по
Конвенту, то обильный фиміамъ курили ему
другіе. Его клубы поднимались къ нему изъ
кучи писемъ, ежедневно получаемыхъ имъ со
всѣхъ концовъ Франціи. Лесть эта была довольно
посредственнаго сорта и довольно груба, но онъ
упивался ею и письма эти читалъ съ наслажде­
ніемъ. Весь этотъ вздоръ, частью наивный,
частью писанный съ цѣлью злостной мистифи­
каціи, онъ тщательно сохранялъ.
Въ этихъ письмахъ его величали: „дивнымъ
свѣточемъ, столпомъ и краеугольнымъ камнемъ
французской республики, спасителемъ отечества“.
„Въ ожиданіи вѣнца тріумфатора, пусть передъ
алтаремъ, который со временемъ мы вамъ воз­
двигнемъ, курится фиміамъ нашей хвалы и по­
чтенія“. Авторъ одного письма сравниваетъ его
съ „орломъ, парящимъ въ небѣ“, другой—слагаетъ
словно какую-то молитвенную пѣснь: „просвѣ­
щенный монтаньяръ, несравненный геній, покро­
витель патріотовъ, все видящій, все презирающій,
всѣ ковы разрушающій“...
Родители, которымъ судьба посылала сына,
сообщали Неподкупному, что они осмѣлились
дать своему новорожденному „его славное имя“.
А какая то практичная вдова предлагаетъ ему
свою руку и состояніе. „Я полюбила тебя съ
самаго начала революціи, — пишетъ она. — Но
143

я была связана узами брака и боролась со своимъ
чувствомъ... Ты — мое высшее божество, мой
добрый ангелъ-хранитель“.
Когда распространился слухъ о готовившемся
покушеніи на Робеспьера, жертвой котораго дол­
женъ былъ стать онъ, единственный человѣкъ
Франціи, — со всѣхъ сторонъ послышался крикъ
возмущенія и негодованія: въ томъ, что онъ
спасся отъ кинжала новой Шарлотты Кордэ,
видѣли перстъ Высшаго Существа. „Никогда
исторія не отмѣтитъ столь великой гражданской
доблести, столько таланта и смѣлой рѣшимости.
И я возблагодарилъ Высшее Существо, бодр­
ствующее надъ твоими днями“, — писалъ какой
то корреспондентъ. Коммуна города Маріона
„падаетъ передъ нимъ ницъ и возвѣщаетъ, что
въ его честь она всенародно пропѣла „Те Бейш“.
Самъ Людовикъ XIV во всей своей славѣ
никогда не слыхалъ подобной всеобщей народ­
ной лести.
Успѣхъ, сопровождавшій недавнее религіоз­
ное празднество среди народа, много содѣйство­
валъ большему распространенію новаго культа,
принявшаго, однако, нѣсколько странную и не­
ожиданную форму. Простонародье, особенно сель­
ское, ровно ничего не понимало въ немъ и счи­
тало, что новое революціонное божество, почи­
таніе котораго было установлено декретомъ
18 преріала, не что иное, какъ просто возвратъ
къ прежнему дореволюціонному культу Бога и
къ старымъ вѣрованьямъ. По свидѣтельству совре­
менниковъ, „многіе явились на это празднество
съ молитвенниками и четками въ рукахъ“. На
алтарѣ въ честь новаго божества установили
кропильницу и даже въ самомъ Парижѣ многіе
были увѣрены, что католическое вѣроисповѣданіе
снова будетъ возстановлено и революціонныя
бѣдствія подходятъ къ концу. Много простого
народа отправлялось въ Шантильонъ съ цвѣтами
въ рукахъ и, вручая ихъ бывшимъ помѣщикамъ,
144

поздравляло ихъ съ новообрѣтеннымъ Высшимъ
Существомъ, почіющемъ на Робеспьерѣ, сопро­
вождая эту церемонію стариннымъ привѣтствіемъ:
„сердце мое, король мой, позволь мнѣ обнять
тебя“. И развѣ не у самого Робеспьера возникла
тогда въ достаточной степени нелѣпая мысль
освободить изъ тюрьмы Сенъ-Мишель конституціоналиста-епископа Легоца и поручить ему из­
вѣстную роль въ томъ языческомъ торжествѣ,
что онъ задумалъ на Марсовомъ полѣ?
Въ силу этого и по многимъ другимъ вѣскимъ
причинамъ, очень тяготившаяся нравственнымъ
гнетомъ своего предсѣдателя большая часть депу­
татовъ, членовъ Конвента, была въ большой
тревогѣ. Большинство чувствовало, что Робес­
пьеръ съ дьявольской хитростью добился громад­
наго и, въ сущности, ничѣмъ не оправдываемаго
значенія въ глазахъ всей Франціи и всей Европы,
именно благодаря смѣло и широко задуманному
и проведенному всенародному торжественному
празднеству.
И дѣйствительно, имя его гремѣло по Европѣ.
Въ Лондонѣ и за Рейномъ иначе и не говорили,
какъ о „военныхъ силахъ Робеспьера“, о „поли­
тикѣ Робеспьера“. Для заграницы онъ олицетво­
рялъ революцію, переживаемую тогда Франціей;
его товарищей по управленію страною считали
чѣмъ то вродѣ его министровъ, не болѣе. Что же
сдѣлалъ онъ такого, что давало ему право на
столь призрачное обаяніе?
Упорно отклоняя отъ себя всякія начинанія,
грозившія ему какою либо опасностью, онъ ни
разу не водилъ армію къ побѣдѣ, точно такъ же
тщетно было бы хотя въ одной изъ его рѣчей
найти „какую нибудь опредѣленную, ясную и
плодотворную мысль, разрѣшеніе какого нибудь
вопроса, какое нибудь полезное указаніе“. По его
личной иниціативѣ не было внесено ни одного
законопроекта ни въ вопросахъ народнаго обра­
зованія, ни въ финансахъ, ни по государственной
145

10

оборонѣ. Не было у него ни краснорѣчія Мирабо,
ни государственныхъ талантовъ Камилла, ни мя­
тежной дерзости Дантона. Въ засѣданіяхъ выс­
шаго государственнаго учрежденія страны мнѣнія
его не имѣютъ никакого вѣса: „въ обсужденіе
дѣлъ онъ вноситъ лишь общія соображенія, порою
до такой степени неясныя, что, подобно Дону,
многіе считаютъ его совершенно лишеннымъ спо­
собности государственно мыслить, полнѣйшимъ
ничтожествомъ въ творческой законодательной
работѣ“.
Говоритъ онъ, главнымъ образомъ, о самомъ
себѣ, объ опасностяхъ, которыя грозятъ ему со
всѣхъ сторонъ изъ-за его горячей любви къ
народу, о тиранахъ, злоумышляющихъ противъ
него, о своей честности, которая на самомъ дѣлѣ
внѣ всякаго сомнѣнія, о своей гражданской
доблести.
Словомъ, это типъ человѣка, мастерски нари­
сованный намъ Боссюэ, одинъ изъ тѣхъ, что,
„влюбленный въ себя, признаетъ лишь свои
заслуги и ни во что не ставитъ заслуги другихъ“.
Все, что выходитъ изъ поля его зрѣнія, заранѣе
обречено на презрѣніе его, заранѣе возбуждаетъ
въ немъ чувство ненависти. Его единственная
высоко-развитая отличительная черта—подозри­
тельность. Вѣчное, упорное недовѣріе къ людямъ,
глубоко заложенное въ самой его натурѣ, заста­
вляетъ его повсюду видѣть одни заговоры и
измѣны. Очень освѣдомленный по части полити­
ческаго сыска, онъ очень внимательно слѣдитъ
за дѣлами въ этой области, кажущимися его
товарищамъ по Конвенту „скорѣе отвратитель­
ными, чѣмъ трудными“, и они въ этомъ родѣ
дѣятельности даютъ ему полную свободу.
Въ Парижской коммунѣ у него повсюду свои
люди. Своими клевретами у него полны штабъ
революціонной арміи, административныя комиссіи,
Революціонный Трибуналъ. Онъ же „передалъ
высшую государственную власть клубу якобин146

цевъ, властвующему надъ порабощеннымъ Кон­
вентомъ“. Онъ засѣлъ въ этотъ клубъ, „какъ въ
нѣкую крѣпость, откуда безъ устали громитъ всѣ
государственныя учрежденія и комитеты“. Чѣмъ
смирить его, какъ съ нимъ справиться, съ какой
стороны къ нему подобраться? Всякій, кто осмѣ­
лился бы попытаться нанести ему первый ударъ,
заранѣе долженъ проститься съ жизнью, и передъ
безсильными членами Конвента встаетъ ужасный
призракъ надвигающейся диктатуры, печальнаго
нагноенія на организмѣ свободы, добытой крова­
вой борьбой и безконечными жертвами.
Оппозиція эта неизбѣжно обусловливала необ­
ходимость въ конспиративныхъ тайныхъ собра­
ніяхъ. И въ то же время жизнь протекаетъ словно
въ какой то западнѣ, ибо у Робеспьера глаза и
уши повсюду. Обо всемъ происходящемъ онъ
освѣдомленъ до такой степени, что, казалось,
читаетъ самыя сокровенныя мысли тѣхъ, чьи уста
плотно сомкнуты. Черезъ три дня должны состо­
яться перевыборы въ Комитетъ общественнаго
благополучія, и онъ чувствуетъ, что исходъ голо­
сованія можетъ оказаться не въ его пользу. При­
ходилось дѣйствовать рѣшительно и быстро.
Впрочемъ, отъ него все еще какъ будто чего то
ждутъ. По предположенію многихъ, онъ намѣренъ
покончить съ эрой тюремъ и эшафотовъ и оказать
милость своимъ жертвамъ. Нѣкоторыя газеты
почтительно и осторожно намекаютъ на то, что
„народъ ждетъ отъ него лишь одного мановенія
руки, чтобы начать на свободѣ проводить въ
жизнь принципы всеобщей любви и братства“.
Другія—прямо совѣтуютъ ему „объявить всеоб­
щую амнистію: одинъ онъ можетъ это сдѣлать,
а народъ приметъ эту милость съ восторгомъ“.
И вотъ, черезъ два дня послѣ празднества,
въ то время, когда онъ присутствовалъ на засѣ­
даніи въ качествѣ предсѣдателя, Бареръ со своими
обычными витіеватостью и многословіемъ начи­
наетъ докладъ о блестящихъ успѣхахъ револю147

Ю*

ціонной арміи на театрѣ войны, затѣмъ начинаетъ
читать очередной бюллетень о состояніи здоровья
храбраго Жеффруа. Чтеніе покрывается бурными
рукоплесканіями. Послѣ Барера на трибуну не­
ожиданно взбирается подагрикъ Кутонъ. По ули­
цамъ онъ передвигался либо въ коляскѣ, либо
въ механическомъ креслѣ, имъ самимъ управляе­
момъ. Во дворцѣ же, на засѣданія, какъ выше
уже было сказано, его носилъ жандармъ. Болѣз­
ненно безпомощный, „обожаемый своей добро­
дѣтельной супругою, отецъ двухъ прелестныхъ,
какъ ангелы, дѣтей“, онъ слылъ человѣкомъ
кроткимъ и умѣреннымъ. По случаю болѣзни, онъ
говоритъ съ трибуны не стоя, а сидя, что придаетъ
его рѣчамъ характеръ спокойной бесѣды и невольно
вводитъ слушателей въ заблужденіе, какъ бы
смягчая сущность его страшныхъ предложеній.
Когда онъ началъ, въ залѣ стоялъ еще шумъ.
Его почти никто не слушалъ и далеко не всѣ
скамьи депутатовъ были заняты.
Ораторъ началъ съ похвалъ революціоннымъ
согражданамъ Оверни, съ перечисленія крупныхъ
успѣховъ республиканскаго флота, словомъ, съ
обычной прелюдіи всѣхъ докладовъ, съ общихъ
мѣстъ всякаго начала засѣданій. Когда шумъ
немного стихъ, и члены Конвента начали внима­
тельно прислушиваться къ его рѣчи, они съ
удивленіемъ замѣтили, что онъ говоритъ о...
реформѣ судопроизводства. Запахло чѣмъ то
очень серьезнымъ. Въ рѣчи Кутона то и дѣло
мелькали хорошія слова: о нравственности, чело­
вѣколюбіи, общественныхъ интересахъ, право­
судіи, справедливости, гражданской доблести. . .
Такъ какъ всѣмъ было очень хорошо извѣстно,
что въ тѣхъ случаяхъ, когда Робеспьеръ по
какимъ бы то ни было причинамъ не желалъ
выступать самъ, Кутонъ былъ его эхомъ, то всѣ
навострили уши. Когда собраніе почувствовало,
что рѣчь идетъ о чемъ то крайне важномъ, въ
залѣ воцарилась мертвая тишина.
148

— Ясно и просто, какъ аксіома, — между
тѣмъ спокойно и мягко говорилъ Кутонъ, — что
милосердіе къ сторонникамъ тирановъ—неиску­
пимое, тяжкое преступленіе, снисходительность
къ нимъ—равносильна отцеубійству. Въ тотъ
самый моментъ, какъ мы обнаружимъ врага
родины—въ ту же минуту надъ нимъ должны
совершиться и судъ нашъ и казнь. Не судить
только, но смертью карать немедленно. — То­
номъ огорченнаго миротворца, стремящагося
единственно къ устраненію нѣкоторыхъ незначи­
тельныхъ дефектовъ закона, онъ совершенно
спокойно доложилъ собранію проектъ декрета,
двадцать два пункта котораго одинъ за другимъ
падали на онѣмѣвшихъ отъ ужаса и подавленныхъ
членовъ Конвента, какъ послѣдовательные удары
топора гильотины.
Революціонный трибуналъ увеличивался въ
своемъ составѣ: вмѣсто двухъ, въ немъ проекти­
руется четыре секціи. Отмѣняются всѣ „формаль­
ности“, вродѣ предварительнаго слѣдствія, допро­
совъ, свидѣтельскихъ показаній, защиты, судого­
воренія и т. д. Кара одна—смертная казнь, казнь
по простому заявленію доносчика. Каждому безъ
исключенія гражданину вмѣняется въ обязанность
доносить о „подозрительныхъ“ лицахъ. . Кто же они, эти „подозрительныя“ лица?
„Тѣ, кто сдѣлаетъ попытку чѣмъ нибудь
унизить Высокое Собраніе или внести въ ряды
его членовъ разногласіе, кто употребитъ во зло
революціонныя основы, кто, распространяя лож­
ные слухи, станетъ смущать умы гражданъ, пре­
пятствовать народному просвѣщенію, развращать
общественные нравы и народную совѣсть, и,
наконецъ, тѣ, кто, какимъ бы то ни было путемъ,
посягнутъ на свободу, единство и безопасность
Республики или ее не признаютъ безоговорочно“.
Итакъ, „подозрительнымъ“ оказывался безъ
исключенія всякій.
Кутонъ уже читалъ и списокъ лицъ, на кото149

рыхъ предполагается возложить эти кровавыя
обязанности: пять товарищей прокурора, двѣна­
дцать судей и пятьдесятъ присяжныхъ, среди
которыхъ фигурировала вся свора Робеспьера:
Дюма, Вилатъ, Коффиналь, Дюплэ, его двоюрод­
ный братъ Лавиронъ, Гравье, Гарнье-Лоне, типо­
графъ Николай, слесарь Дидье, мелочной торго­
вецъ Лойе, Виллье (по рекомендаціи Сэнъ-Жюста),
сапожникъ Дебуасси, содержатель ресторана
Кретьенъ, парикмахеръ Гамэ и сколько еще имъ
подобныхъ, которыхъ Робеспьеръ тайно при­
строилъ къ этой фабрикѣ смерти, благодаря имъ
ставшей его могучимъ оружіемъ и неотдѣлимымъ
отъ имени его аттрибутомъ. . .
Ораторъ умолкъ. Въ залѣ стояло гробовое
молчаніе.
Словно резюмируя общее подавленное состоя­
ніе, тишину прервалъ единственный голосъ депу­
тата Рюампа:
— Если пройдетъ этотъ декретъ, я пущу
себѣ пулю въ лобъ, — громко вскричалъ онъ.
И дѣйствительно, казалось, покончить съ собою
легче, чѣмъ идти въ тюрьму и погибнуть подъ
ножомъ гильотины. Это мелькнуло, должно быть,
у многихъ и нѣсколько ободрило ихъ.
Лекуантръ вноситъ предложеніе прервать
засѣданіе для обсужденія законопроекта по пунк­
тамъ, но страшный трибунъ уже сошелъ со своего
мѣста и всходитъ на ораторскую кафедру. . .
„Если нужно, Конвентъ будетъ засѣдать до позд­
ней ночи“, — заявляетъ онъ тономъ, не допу­
скающимъ возраженій. Трусы встрѣчаютъ его
слова рукоплесканіями и Кутонъ приступаетъ къ
постатейному чтенію законопроекта, сопровож­
даемому полными угрозъ замѣчаніями Робеспьера,
какъ топоръ палача раздающимися среди расте­
рянной, обезумѣвшей отъ ужаса аудиторіи.
Страшный законопроектъ проходитъ безъ
возраженій и становится закономъ. Когда затѣмъ
заходитъ рѣчь о перевыборахъ въ Комитетъ
150

общественнаго благополучія—они безъ возраже­
ній, по предложенію Робеспьера, откладываются
на неопредѣленный срокъ.
Конвентъ покорно слагаетъ свою ошелом­
ленную голову къ ногамъ тирана, котораго только
что собирался свергнуть...
Картина послѣдующихъ за этимъ дней часто
и всесторонне освѣщалась различными историче­
скими изслѣдователями: тревожный шопотъ въ
кулуарахъ, полные ужаса слухи, что кровавый
законъ—вовсе не дѣло рукъ Комитетовъ, а исклю­
чительно одного Робеспьера, съ нетерпѣніемъ
стремившагося во что бы то ни стало, какъ
можно скорѣе избавиться отъ тѣхъ, кто позво­
лилъ себѣ такъ дерзко оскорблять его и грубо
насмѣхаться надъ нимъ на недавнемъ праздне­
ствѣ въ честь Высшаго Существа. Всѣ были
убѣждены, что надъ каждымъ изъ нихъ виситъ
ножъ гильотины: новый законъ самымъ своимъ
существованіемъ аннулировалъ прежній, въ силу
котораго члены Конвента не подлежали суду
Революціоннаго Трибунала. И это возмущало
ихъ больше всего. Они судьбу всей страны
охотно отдали бы во власть человѣка, передъ
которымъ дрожали, но отдать самихъ себя во
власть этого безумца считали слишкомъ боль­
шой, несоразмѣрной жертвой.
И бѣжать было некуда! Робеспьеръ не зналъ
никакихъ законныхъ поводовъ къ отсутствію, не
давалъ никакихъ отпусковъ. „У депутата не
должно быть никакихъ частныхъ дѣлъ“, — не­
рѣдко подчеркивалъ онъ.
Если бы они, по крайней мѣрѣ, знали, чья
жизнь ему нужна въ первую голову. . Гадали
всячески, поименно называя его опредѣленныхъ
враговъ, и каждый былъ готовъ предать ему
своего сосѣда. Но такъ какъ кровавый перстъ
Молоха еще ни на кого не указывалъ, всѣ пого­
ловно чувствовали себя подъ угрозой смерти.
— Робеспьеръ прямо ненасытенъ, — „въ глу151

бокомъ уныніи“ говорилъ Вилату Бареръ. — Если
бы рѣчь шла лишь о Туріо, Жюффруа, Пани,
Роверѣ или Камбонѣ—я еще понималъ бы его. . .
Къ нимъ еще можно прибавить даже Тайена,
Бурдона де Луазъ, Лежандра, Фрерона—согла­
сенъ. . . Но Одуэнъ, Леонаръ Бурдонъ, Вадье,
Вулланъ. . .—этого я положительно не могу понять!
23 преріала засѣданіе Конвента происходило
безъ Робеспьера. Бурдонъ де Луазъ, имѣвшій
полное основаніе думать, что пѣсенка его спѣта,
подъ давленіемъ общаго угнетеннаго настроенія
и желая помочь стряхнуть его, внесъ предложеніе
постановить, что народные представители не мо­
гутъ быть выданы Революціонному Трибуналу
иначе, какъ по рѣшенію самого Конвента. Мерлэнъ изъ Дуэ поддержалъ это предложеніе, пред­
ставивъ докладъ въ томъ смыслѣ, что подъ судъ
своихъ членовъ можетъ отдавать лишь само
Высокое Собраніе—это его неотъемлемое и за­
коннѣйшее право. Предложеніе Бурдона было
принято. Депутаты вздохнули съ нѣкоторымъ об­
легченіемъ и немного пришли въ себя. Но на
другой же день ихъ грозный владыка вмѣстѣ со
своимъ кумомъ Кутономъ, былъ уже на своемъ
мѣстѣ. . .
Глубоко огорченнымъ и въ то же время мяг­
кимъ и учтивымъ тономъ послѣдній начинаетъ
выговаривать Собранію за вчерашнюю резолюцію,
въ которой онъ усматриваетъ „измѣну“. Какъ!
Угрожать Конвенту! Пытаться поработить его
волю! Какая низость! Такъ несправедливо и без­
тактно жаловаться и отмѣнять свое же постано­
вленіе можетъ лишь никуда не годный гра­
жданинъ!. . .
Кутона привѣтствуютъ продолжительными
рукоплесканіями. Чувствуя свою вину, Бурдонъ
приноситъ публичное покаяніе:
— Я уважаю Кутона и отношусь съ глубо­
кимъ почтеніемъ къ Высокому Собранію и къ

152

монтаньярамъ — спасителямъ родины, — заявля­
етъ онъ. *)
Подобно Бурдону, и Мерлэнъ принесъ пуб­
личное покаяніе: „Мой умъ могъ заблуждаться,—
сказалъ онъ,—но сердце мое вѣрно Конвенту“.
Подъ суровымъ взглядомъ предсѣдательство­
вавшаго на этотъ разъ деспота все трепещетъ,
никто и не думаетъ возражать. . . Съ высоты
своего предсѣдательскаго кресла сквозь свои гро­
мадные очки въ роговой оправѣ онъ инквизи­
торскимъ взглядомъ окидываетъ скамьи депута­
товъ и всякому изъ нихъ мерещится, что его
пытливый взглядъ устремленъ именно на него.
Наконецъ свои мертвые пристальные взоры
онъ останавливаетъ на Бурдонѣ де Луазъ; вѣдь
это онъ оскорблялъ его на празднествѣ. Не на­
зывая его по имени, онъ всячески клеймитъ его,
иронизируетъ надъ нимъ, обливаетъ его грязью,
хорошо зная, что тотъ не выдержитъ и про­
рвется. Онъ говоритъ о „нѣкихъ интриганахъ,
тѣмъ худшихъ, что они кромѣ того еще и лице­
мѣры“, которые вводятъ въ заблужденіе Кон­
вентъ и уничижаютъ Комитеты. И Бурдонъ дѣй­
ствительно не выдерживаетъ.
— Я требую доказательствъ, — кричитъ онъ
съ мѣста. — Тутъ довольно ясно намекаютъ, что
я преступникъ.
— Я не называлъ никого. Горе тому, кто
выдаетъ самъ себя,—замѣчаетъ Робеспьеръ хрип­
лымъ отъ клокочущаго въ немъ гнѣва голосомъ.
— Назовите имена,—раздается со скамей де­
путатовъ.
— Я назову ихъ тогда, когда будетъ нужно,—
возражаетъ непроницаемый трибунъ и эта страш­
ная анонимная угроза окончательно порабощаетъ
Конвентъ. „Оскорбительное“ предложеніе Мерлэна
отмѣняется и засѣданіе заканчивается „среди
самыхъ шумныхъ апплодисментовъ“.
*) Послѣ этого засѣданія Бурдонъ чуть не сошелъ съ ума и
въ нервной горячкѣ пролежалъ потомъ цѣлый мѣсяцъ въ постели.

153

Съ этого момента начинается эпоха глубо­
чайшаго психическаго террора. Никто не сомнѣ­
вался, что кого бы ни потребовалъ изъ среды
депутатовъ тиранъ-укротитель — тотъ сложитъ
свою голову. Жизнь замерла. По ордеру Коми­
тета можно было быть арестованнымъ ночью, въ
постели, попасть въ Консьержери, быть судимымъ
въ полдень и обезглавленнымъ въ четыре часа
дня. И за все это время не имѣть никакой воз­
можности что либо сказать въ свое оправданіе,
ни передать вѣсти о себѣ близкимъ. Эта перс­
пектива самыхъ безпечныхъ лишала всякаго му­
жества и самообладанія.
То было время, когда, при проходѣ патруля
по улицѣ, дѣтей заставляли молчать, чтобы при­
слушаться, куда направляются его шаги, когда
люди отъ ужаса съ безумными глазами засты­
вали на мѣстѣ при стукѣ дверного молотка у
сосѣдняго дома, когда единственной молитвой
всякаго, единственной надеждой было, чтобы въ
этотъ вечеръ или въ эту ночь солдаты прошли и
чтобы они больше не вернулись. Днемъ всѣ бро­
сались на улицы, занимались часто совершенно
ненужнымъ дѣломъ или метались по городу безъ
всякой цѣли, лишь бы обмануть свою тревогу и
уйти куда нибудь отъ всюду преслѣдовавшаго
ихъ мучительнаго кошмара. Число театральныхъ
представленій возросло необычайно. Мода на из­
вѣстные театры и на извѣстный театральный
жанръ, представленный, главнымъ образомъ,
„Водевилемъ“ и пошла съ того страшнаго времени.
Депутатамъ было хуже всего. Многіе изъ
нихъ вовсе не ложились спать. На засѣданія они
ходили, чтобы слѣдить за ходомъ событій, но,
чтобы не привлекать на себя вниманія и быть
какъ можно незамѣтнѣе, часто мѣняли мѣста,
думая такимъ путемъ сбить съ толку предпола­
гаемыхъ шпіоновъ и избѣжать возможныхъ кон­
фликтовъ.
Люди недовѣрчивые и трусы предпочитали
154

никогда не занимать опредѣленныхъ мѣстъ и не
садились вовсе. Во время засѣданій они стояли,
при малѣйшей опасности готовые обратиться въ
бѣгство изъ залы. Одинъ членъ Конвента од­
нажды по разсѣянности сидѣлъ, опершись голо­
вою на руку и вдругъ ему представилось, что
„диктаторъ“ на него пристально смотритъ. Дрожа
отъ страха, онъ моментально перемѣнилъ позу.
„Еще подумаетъ, что я о чемъ нибудь такомъ,
подозрительномъ думаю“,—лепеталъ онъ въ сму­
щеніи.
Вслѣдствіе того ужаса, который парализо­
валъ волю ихъ всѣхъ въ его присутствіи, они
считали необходимымъ „принимать по крайней
мѣрѣ видъ людей лойяльныхъ, довольныхъ, весе­
лыхъ. . ., точь въ точь, какъ во времена Нерона“.
Нѣкоторые предпочитали вовсе не являться на
засѣданія и цѣлые дни проводить на авеню Нейи
или въ кустахъ Булонскаго лѣса.
„Я говорилъ кое съ кѣмъ изъ моихъ друзей
объ одномъ личномъ проектѣ, который, по моему
разсчету, долженъ былъ осуществиться черезъ
мѣсяцъ,—пишетъ одинъ изъ нихъ,—. . .и всѣ они
лишь издѣвались надъ моимъ оптимизмомъ и
самонадѣянностью: по ихъ мнѣнію, разсчитывать
прожить хоть еще одинъ мѣсяцъ было легко­
мысліемъ“.
Художники-миніатюристы были завалены ра­
ботой. Находясь ежедневно подъ угрозой смерти,
каждый, естественно, хотѣлъ оставить своимъ
близкимъ, по крайней мѣрѣ, свой портретъ на
память. И изъ вполнѣ понятной осторожности
позировали они обычно въ костюмѣ санкюлотовъ.
Омеръ Гране, имѣвшій сто тысячъ франковъ го­
дового дохода и будущій мэръ гор. Марселя при
Наполеонѣ, постоянно ходилъ „съ суковатой, тол­
щиной въ руку дубиной и въ самомъ невозмож­
номъ, какой только можно себѣ представить,
ультра-санкюлотскомъ костюмѣ“. Самъ себя онъ
величалъ „крамольникомъ Гране“. Будущій графъ
155

Тибодо, съ тиковой карманьолкой на головѣ,
„имѣлъ обыкновеніе въ разговорѣ обѣими руками
опираться на плечи этого Гране, чтобы показать,
что онъ еще большій крамольникъ, чѣмъ тотъ“.
Сапожникъ Шаландонъ, членъ революціоннаго
Комитета по секціи вооруженныхъ дружинъ, еже­
дневно собственноручно наливалъ графинъ ор­
шаду народному представителю Тайену, „чтобы
гарантировать его отъ яду, которымъ ему угро­
жали“. Дошло, наконецъ, до того, что двѣнад­
цать депутатовъ, внѣ себя отъ невыносимой по­
давленности и нравственнаго угнетенія, даютъ
другъ другу слово убить тирана у самой три­
буны. Одинъ видъ его леденилъ ихъ кровь.
И не смотря на общее страстное желаніе
ухватиться за малѣйшій призракъ надежды на
лучшее, депутаты лишь пожимали плечами, когда
вѣчно зубоскалившій Бадье пытался ободрить
своихъ товарищей насмѣшливыми намеками на
„великое чудо, которое онъ собирался сотворить
съ „богородицей“. Ихъ уже не интриговали ни
его шутовскія подмигиванья, ни мина всезнайки,
ни его таинственные намеки на „семь печатей
Святаго Духа“ и „семь даровъ новой Евы“, не
успокаивало его довольное и насмѣшливое выра­
женіе лица. Къ его полуоткровенностямъ отно­
сились съ такимъ же недовѣріемъ, какъ и къ
„доблестно прожитымъ шестидесяти годамъ
жизни“, чѣмъ онъ имѣлъ привычку хвалиться.
Со времени ареста Екатерины Тео и ея „вѣр­
ныхъ“ Герономъ и Сенаромъ, Бадье съ жаромъ
занялся страннымъ процессомъ ясновидящей. Все
сыскное отдѣленіе Комитета общественной безо­
пасности было поставлено на ноги съ цѣлью во
что бы то ни стало найти въ ея дѣлѣ данныя,
которыя могли бы придать ему политическую
окраску. И въ то же время дать хитрому старику
въ руки другой козырь: представить культъ, вве­
денный Робеспьеромъ, въ каррикатурномъ видѣ.
Розыскомъ руководили тотъ же Геронъ съ Сена156

ромъ. Прежде всего они съ цѣлью обыска отпра­
вились въ домъ № 6 по Почтовой улицѣ къ быв­
шему шартрезскому монаху отцу Жерль. Для до­
проса его вызвали изъ тюрьмы и, подъ охраной
толпы санкюлотовъ, онъ ожидалъ сыщиковъ въ
своей квартирѣ. Былъ произведенъ тщательный
просмотръ всей найденной тамъ корреспонденціи
и по поводу особо сомнительныхъ бумагъ отъ
Жерля потребовали личныхъ объясненій. Для че­
ловѣка, у котораго были еще свѣжи въ памяти
тѣ славныя времена, когда онъ былъ полновласт­
нымъ распорядителемъ знаменитаго аббатства,
этотъ допросъ былъ большимъ оскорбленіемъ.
Съ нескрываемой ироніей и грубо эти двѣ поли­
цейскихъ ищейки ставили его лицомъ къ лицу
съ его унизительными заблужденіями. Его, на­
примѣръ, просятъ объяснить, что значитъ най­
денная въ его бумагахъ „записка въ три столбца,
содержащая указанія на учрежденіе въ Парижѣ
культа какого то новаго божества, дающаго вѣ­
рующимъ въ него безсмертіе души и тѣла“.
Очень сконфуженный бывшій монахъ ограничился
лишь общими объясненіями. Тогда ему предъя­
вили другую, адресованную ему записку, начи­
навшуюся такими словами: „О, Жерль, дорогой
сынъ нашъ Жерль! Возлюбленный Божій, достой­
ный Божьей любви! Небо, тебя сотворившее, со­
здало въ тебѣ олицетвореніе кротости... Твоя
глава, твое смиренное чело должны быть увѣн­
чаны драгоцѣнной діадемой. . . Живи же вѣчно,
дорогой братъ нашъ, въ сердцахъ двухъ твоихъ
сестеръ... Приходи, милый братъ, къ намъ въ
пятницу въ половинѣ пятаго. Обѣ преданныя
сестры и друзья твои будутъ тебя ждать“. . .
Предъявлена была и другая записка, гласив­
шая: „О, Жерль, Жерль, дорогой сынъ нашъ,
твои сестры ждутъ тебя завтра, въ день декады,
не раньше ни позже девяти съ половиною часовъ
утра къ завтраку“. И третья—гдѣ „двѣ голубки на­
значаютъ ему свиданіе въ Люксембургскомъ саду“.
157

На полный сарказма вопросъ, что это за
„голубки“ такія, Жерль съ глубокимъ смущеніемъ
поясняетъ, что „эти нѣжныя выраженія означа­
ютъ лишь ласковое почтеніе“, а „голубки“—двѣ,
проживающія вмѣстѣ по улицѣ Доминика Адскаго
въ домѣ № 7 двѣ сестры. Одна изъ нихъ, Роза,
та красивая дѣвушка, которую агенты видѣли на
„богослуженіи у Екатерины Тео“ и слышали ея
пѣніе. Она и носитъ прозвище „голубки“. Жерль
настаиваетъ, что ничего во всемъ этомъ полити­
ческаго нѣтъ, что все это касается области чисто
религіозныхъ, духовныхъ идей. Сыщикъ содер­
жаніе этихъ записокъ и объясненія монаха зано­
ситъ въ протоколъ, предвкушая удовольствіе
своего начальника отъ такихъ комическихъ и
пикантныхъ деталей.
Затѣмъ Геронъ переходитъ къ болѣе серьез­
нымъ уликамъ. О комъ, напримѣръ, говорится
въ найденной запискѣ, что „то былъ шатенъ въ
высокой круглой шляпѣ, въ костюмѣ мышино­
сѣраго цвѣта, въ полосатомъ жилетѣ, черныхъ
брюкахъ и чулкахъ. Черты лица его правильны“.
Обвиняемый заявляетъ, что понятія не имѣетъ о
такомъ лицѣ и что записку эту какъ то сунула
ему Годефруа, у которой жила Екатерина Тео,
„для прочтенія“, а онъ на эту записку не обра­
тилъ никакого вниманія и, по всей вѣроятности,
забылъ въ карманѣ. Тогда монаху предъявляютъ
другое письмо; въ немъ въ темныхъ выраженіяхъ
намекается на какой то переворотъ: „весь Парижъ
отъ него содрогнется и при блескѣ молній измѣ­
нится лицо земли, всѣ вѣрные матушки станутъ
безсмертными“. Жерль отвѣчаетъ на это, что
„видѣніямъ и пророчествамъ Екатерины онъ ни­
когда не вѣрилъ и бреднями ея не интересовался“.
Наконецъ, Герону попадается совершенно
неожиданно столь важная бумага, что содержаніе
ея онъ даже не заноситъ въ протоколъ, а просто
пріобщаетъ къ дѣлу. Среди бумагъ отца Жерля
оказывается документъ, собственноручно писан158

ный. . . Робеспьеромъ. Это свидѣтельство о благо­
надежности, нѣчто вродѣ пропуска или удосто­
вѣренія личности, какимъ въ то время не многіе
могли похвастаться. Текстъ его гласилъ: „Удо­
стовѣряю, что мой собратъ по Учредительному
Собранію, Жерль, является искреннѣйшимъ сто­
ронникомъ революціи и, несмотря на свой духов­
ный санъ, всегда казался мнѣ истиннымъ патріо­
томъ“. Наконецъ то былъ найденъ путь къ тому,
чтобы замѣшать Неподкупнаго въ таинственное
дѣло Екатерины Тео и выставить его въ смѣш­
номъ видѣ, какъ поклонника новой Евы! На
самомъ дѣлѣ все объяснялось весьма просто.
Такъ какъ его секція отказалась выдать Жерлю
удостовѣреніе личности, безъ котораго въ то
время нельзя было шагу сдѣлать по городу, онъ
рѣшилъ отыскать Робеспьера, котораго онъ поте­
рялъ изъ виду со времени Учредительнаго Собра­
нія. Свидѣвшись съ нимъ, Жерль изложилъ ему
затруднительное положеніе, въ которомъ очутился.
Неподкупный, не задумываясь, вручилъ монаху
драгоцѣнный талисманъ, съ того момента вполнѣ
гарантировавшій неприкосновенность его облада­
теля и долженствовавшій, по мнѣнію Бадье, погу­
бить его автора, разъ документъ этотъ попалъ въ
его руки. Впослѣдствіи Жерль нѣсколько разъ пы­
тался снова увидѣться съ Робеспьеромъ, въ разсчетѣ
получить отъ него службу въ какомъ нибудь
бюро, нѣсколько разъ являлся къ его „полуден­
ному пріему“, но застать Робеспьера „ему удалось
лишь дважды и то въ обществѣ его парикмахера
или какихъ нибудь другихъ посѣтителей“. Обычно
его нельзя было видѣть, хотя „близкія къ нему
лица входили къ нему безъ доклада“.
Жерль, безъ сомнѣнія, сообщилъ все это
Герону, и все это было очень правдоподобно, но
сыщикъ не обратилъ на это никакого вниманія
и принялъ лишь къ свѣдѣнію, чтобы лично доло­
жить Бадье. Компрометирующій Робеспьера доку­
ментъ онъ пріобщилъ къ дѣлу, допросивъ еще
159

Жерля, кто бывалъ, кромѣ него, у „пророчицы“,
а также у герцогини Бурбонской, гдѣ монахъ
бывалъ запросто. Тотъ показалъ все, что зналъ.
Не замышляя въ дѣйствительности ничего дур­
ного противъ Республики, могъ ли онъ думать,
что показанія его сослужатъ такую страшную
службу: въ теченіе послѣдующихъ дней шпіонами
Комитета было арестовано и посажено въ тюрьму
двадцать иллюминатовъ, среди которыхъ было
нѣсколько лицъ съ громкими именами.
О герцогинѣ Бурбонской безпокоиться было
нечего: она уже больше года сидѣла въ крѣпости
Сенъ-Жанъ, въ Марсели. Но въ тюрьму былъ
брошенъ и бывшій врачъ Орлеанскаго дома, Квевремонъ Деламоттъ, посвятившій себя изученію
сонамбулизма, и маркиза Шатенэ, у которой
была найдена „медаль съ изображеніемъ на одной
сторонѣ Дѣвы Маріи, а съ другой—Михаилаархангела, убивающаго Люцифера“. Былъ аресто­
ванъ и брошенъ въ тюрьму Мирудо, епископъ
Вавилона, давно бросившій митру и пастырскій
посохъ и, совокупно съ Талейраномъ, посвятившій
въ епископы самозванца Гобеля. Бывшій фран­
цисканскій монахъ Вуазенъ; Гомбо, казначей пер­
вой жандармской дивизіи, потому лишь, что жилъ
въ домѣ герцогини Бурбонской въ предмѣстьи
Сентъ-Оноре, и какой то глухонѣмой — всѣ были
арестованы. Послѣдній, между прочимъ, за то,
что выгравировалъ небольшой эстампъ, „одинъ
взглядъ на который съ несомнѣнностью удосто­
вѣрялъ носившихъ его, что въ опредѣленный
день, именно 10 августа, жизнь его будетъ непри­
косновенна“.
Въ тюрьму попалъ также и „пророкъ Илья“,
шатавшійся по предмѣстьямъ и постоянно носив­
шій при себѣ „манускриптъ, содержавшій секретъ
становиться невидимымъ, убивая себѣ подобныхъ
и, въ особенности, депутатовъ Конвента“.
Кто такой былъ этотъ „пророкъ“? Трудно
съ точностью сказать это и выдѣлить его изъ

160

среды иллюминатовъ всѣхъ классовъ общества,
составлявшихъ штабъ Екатерины Тео. Быть мо­
жетъ, это не кто иной, какъ нѣкій Пьеръ Гильомъ
Дюси, 27-лѣтній студентъ медицины, у себя въ
квартирѣ, на Башенной улицѣ, въ секціи Храма,
основавшій небольшую церковь, весьма схожую
съ той, что была обнаружена въ улицѣ Контрескарпъ.
Въ концѣ преріала одинъ нантеррскій житель,
по фамиліи Омонъ, на прогулкѣ по Монъ-Вале­
ріанъ, замѣтилъ трехъ субъектовъ, поведеніе
которыхъ показалось ему подозрительнымъ. Одинъ
изъ нихъ шелъ съ раскрытой книгой въ рукахъ
и на ходу что то громко читалъ двумъ другимъ.
Въ небольшой группѣ, сопровождавшей этихъ
троихъ, были двѣ женщины, одна изъ нихъ до­
вольно красивая. Омонъ подошелъ къ этимъ лю­
дямъ и спросилъ, что они тутъ дѣлаютъ. „Мы
скоро кончимъ“, — отвѣтилъ кто то изъ группы.
(Не слѣдуетъ забывать, что законъ 22 преріала
считалъ шпіонажъ и доносъ гражданской доб­
лестью). Омонъ обождалъ, а затѣмъ видя, что
чтеніе не прекращается, вырвавъ изъ рукъ читав­
шаго книгу, пригласилъ всѣхъ въ Комитетъ
охраны для объясненій.
Женщины незамѣтно скрылись, а трое муж­
чинъ безъ всякихъ возраженій послѣдовали за
Омономъ. Эта покорность распоряженію совер­
шенно посторонняго человѣка была очень странна
и даетъ поводъ предположить, что люди эти при­
надлежали къ числу членовъ секты квакеровъ,
людей, въ общемъ, очень мирныхъ. Въ Нантеррѣ
они назвали себя и свое общественное положеніе.
Одинъ изъ нихъ и былъ Дюси. При обыскѣ
его кармановъ у него нашли исписанную какими
то непонятными каракулями тетрадь, вериги,
требникъ и два небольшихъ Распятія. Двое дру­
гихъ назвали себя Моларомъ и Потье, причемъ
послѣдній оказался бывшимъ слугою бѣжавшаго
въ Сюренъ дворянина. При немъ были найдены
161

11

„четки весьма странной формы“. Моларъ ока­
зался ярмарочнымъ торговцемъ. Оба они вышли,
будто бы, изъ дому съ однимъ своимъ пріяте­
лемъ, полотеромъ, но съ нимъ по дорогѣ слу­
чился припадокъ падучей болѣзни. Потомъ они
встрѣтили Дюси, „отправлявшагося на развѣдку“
и послѣдній, чтобы развлечь ихъ, на ходу сталъ
читать имъ отрывки изъ Библіи.
Всѣ эти объясненія показались подозритель­
ными и всѣхъ троихъ отправили въ Комитетъ
общественной безопасности, гдѣ распорядились
сдѣлать обыскъ въ квартирѣ Дюси. И въ ней
нашли нѣчто вродѣ „филіальнаго отдѣленія мо­
литвеннаго дома въ улицѣ Контрескарпъ“. Въ
одной изъ комнатъ „съ окнами, замазанными из­
нутри мѣломъ, чтобы ничего нельзя было видѣть
съ улицы“, стояли полукругомъ ряды стульевъ и
табуретовъ, а въ центрѣ этого полукруга на нѣ­
которомъ возвышеніи кресло, очевидно, предна­
значенное для священнодѣйствующаго. Нашли
множество принадлежностей какого то культа,
священныхъ изображеній христіанскаго культа и
въ одномъ шкафу—мѣдное Распятіе, завернутое
въ кусокъ чистаго полотна и украшенное искус­
ственными цвѣтами. Полиція устроила у дома за­
саду и арестовала многихъ, являвшихся на ноч­
ныя сборища Дюси.
Его сослали въ Бисетру, а пятнадцать дру­
гихъ заключили въ разныя парижскія тюрьмы.
Въ ихъ число попали и полотеръ, одержимый
падучей, какой то оружейный техникъ, комиссіо­
неръ, слуга танцовщика Оперы Вестриса и даже
работавшій въ этомъ домѣ столяръ. . . У всѣхъ
ихъ конфисковали вещи, свидѣтельствовавшія
объ ихъ фанатической приверженности къ като­
лицизму: изображенія Святаго Духа изъ слоновой
кости, частицы св. мощей и „разные предметы,
имѣвшіе отношеніе къ страданіямъ Іисуса Христа“,
множество молитвенниковъ, а также книгъ по
черной магіи, вродѣ „Енхиридіона“ или „Ключей
162

Соломона“, „сочиненія, съ еврейскаго переведен­
наго раввиномъ Абогузаромъ“.
Экземпляръ этой книги Геронъ нашелъ также
и у Екатерины Тео. Между прочими сумасброд­
ствами въ книгѣ этой былъ приведенъ рецептъ
изготовленія „непобѣдимой шпаги“.
„Взявъ совершенно новую, не бывшую еще
въ употребленіи шпагу, обмой ее виномъ, къ ко­
торому прибавь нѣсколько капель крови голубя,
убитаго въ понедѣльникъ ровно въ шесть часовъ
утра. Затѣмъ ровно въ тотъ же часъ, во втор­
никъ, возьми эту шпагу въ руку и тщательно
произнеси слѣдующія слова: „О теосъ, агіосъ,
агіосъ, агіосъ, агіосъ, агіосъ, атанатосъ, альфа и
омега, ангелы Кассіель, Захіель, Самуель, Анаель
будьте мнѣ вѣрны и послушны. . . Тетраграмматонъ“.. .
Суевѣріе, по выраженію какого то философа,—
высшая вѣра эпохъ человѣческаго невѣрія.
29 преріала Комитетомъ было арестовано уже
совсѣмъ иное лицо — племянникъ „пророчицы“,
бывшій священникъ въ Сенъ-Рошѣ, аббатъ Тео.
Это былъ мало располагавшій къ себѣ и по тѣмъ
временамъ довольно рѣдкій типъ революціоннаго
священника, изъ званія священнослужителя из­
влекавшаго выгоду. Будучи плохимъ священни­
комъ еще до 1789 года, онъ, изъ боязни ареста,
покидаетъ Францію и переходитъ въ прусскую
армію. Въ ней онъ служитъ три года. Въ 1790 г.
„дезертиромъ арміи тирана“ онъ возвращается въ
Парижъ, „чтобы соединиться со своими братьями
и свергнуть деспотизмъ“. Однимъ изъ первыхъ
онъ даетъ клятву вѣрности революціи и консти­
туціоналистъ, епископъ Гобель, принимаетъ эту
паршивую овцу въ свое стадо—въ число своего
духовенства. Аббатъ Тео дѣлается викарнымъ
священникомъ сначала церкви „Николая Шардоннетскаго“, а затѣмъ въ Рошѣ. Онъ самъ выби­
раетъ приходы, къ которымъ его и причисляютъ.
Благодаря тому, что прихожане его чурались, и

163

11*

у него поэтому оказывалось достаточно свобод­
наго времени, на него возлагаютъ порученіе вы­
яснить убытки, понесенные отъ военныхъ дѣй­
ствій гражданами города Бріансона въ ВерхнеАльпійскомъ департаментѣ. Послѣ полугодового
отсутствія онъ возвращается изъ этой команди­
ровки въ Парижъ, какъ разъ наканунѣ праздне­
ства въ честь Высшаго Существа, съ краснорѣ­
чивыми доказательствами своей гражданской до­
блести и патріотизма—аттестатомъ якобинскаго
клуба и другими отзывами, которыми хвастается
всюду. Полнаго вѣры въ лучшіе для него дни,
его, однако, тотчасъ же по пріѣздѣ, арестуютъ
комиссары секціи Горы въ самомъ священниче­
скомъ домѣ, гдѣ онъ устроился „въ особой ком­
натѣ пятаго этажа, выходящей окномъ на улицу“.
Среди его вещей при обыскѣ не находятъ ни
Распятія, ни какихъ либо другихъ „напоминаю­
щихъ о поповскомъ фанатизмѣ“ предметовъ, но
лишь правила игры въ бостонъ, которыя комис­
сары конфискуютъ, какъ нѣчто подозрительное
и имъ непонятное. Изъ тюрьмы онъ длинными
прошеніями бомбардируетъ Комитетъ обществен­
ной безопасности, превознося свои заслуги передъ
народомъ и всю вину сваливая на свою старую
сумасшедшую тетку. Только ей обязанъ онъ
всѣми своими несчастіями, ибо, когда онъ про­
зябалъ во мракѣ духовнаго суевѣрія, ссора этой
слабоумной съ архіепископомъ парижскимъ за­
ставила его прервать свою духовную карьеру.
Хотя онъ и возродился, но до сихъ поръ стра­
даетъ отъ глупости той, „которая отъ природы
имѣетъ предрасположеніе къ вѣрѣ въ разныя ре­
лигіозныя выдумки, упоминаемыя въ жизнеопи­
саніяхъ Екатерины Сіеннской и Терезы“. Подписы­
ваетъ свои горькія жалобы аббатъ совершенно
по-мірски: гражданинъ Тео. Позже его выслали
въ Бисетру, гдѣ онъ на досугѣ имѣлъ достаточ­
ную возможность размышлять о неудобствѣ
имѣть компрометирующихъ родственниковъ. . .
164

Вотъ въ чемъ заключался тотъ матеріалъ,
который Вадье собирался пустить въ дѣло, за­
ранѣе радуясь тому удару, который онъ нанесетъ
этимъ Робеспьеру и, косвенно, всѣмъ суевѣрнымъ
людямъ.
Тема сама по себѣ, конечно, давала поводъ
къ комичнымъ комментаріямъ, изъ нея можно
было состряпать великолѣпную комедію, но
Вадье не былъ Вольтеромъ и вести дѣло надо
было тонко и съ достаточной осторожностью,
оставивъ себѣ лазейку на тотъ случай, если бы
шутка эта пришлась не по вкусу верховному
жрецу Высшаго Существа.
Свой выпадъ Вадье рѣшилъ устроить 27 пре­
ріала. Чтобы обезпечить себѣ подходящую ауди­
торію, онъ кое кому изъ товарищей шепнулъ,
что засѣданіе будетъ веселымъ. И собраніе въ
этотъ день готовилось смѣяться тѣмъ охотнѣе,
что Робеспьера на засѣданіи не было.
Когда, наканунѣ утромъ, по обыкновенію мрач­
ный и подозрительный, онъ проходилъ черезъ
переднюю Комитета общественнаго благополучія,
онъ услыхалъ, какъ въ группѣ своихъ коллегъ
Вилатъ говорилъ: „И потѣшится же завтра Рево­
люціонный Трибуналъ надъ дѣломъ „богоро­
дицы“ . . .
— А ты въ этомъ очень увѣренъ? — сер­
дито спросилъ Вилата Робеспьеръ. — По моему
все это выдумки, чтобы прикрыть ими дѣйстви­
тельный заговоръ, — добавилъ онъ, весь дрожа
отъ злости, и прошелъ дальше, Но, такимъ обра­
зомъ, онъ былъ предупрежденъ и рѣшилъ не
являться на засѣданіе 27-го. Вмѣсто него пред­
сѣдательствовалъ Бреаръ.
Это знаменитое засѣданіе началось точно
такъ же, какъ и всѣ прочія: цѣлой серіей сооб­
щеній всякаго рода, которыя бормотали секре­
тари и которыхъ никто не слушалъ.
„Народное собраніе въ Ривезальтѣ сообщаетъ,
что оно устроило празднество въ честь генерала
165

Дагобера въ храмѣ Разума“... Въ „храмѣ Ра­
зума“! Въ Ривезальтѣ, очевидно, сильно отста­
вали отъ событій . . „Народное Собраніе въ гор.
Стенэ, въ департаментѣ Мэзъ, доноситъ Конвенту
подробности празднества въ честь освященія
храма Разума“. . . Очевидно, въ провинціи еще
далеко не усердно поклоняются Высшему Суще­
ству! „Гражданинъ Данжъ Меноваль, артистъ
Руанскаго театра, посвящаетъ Конвенту драму,
подъ заглавіемъ: „Преступленіе и доблесть или
Адмиралъ и Жеффруа“................. „Національный
агентъ Невильскаго округа, Луаре, посвящаетъ
Конвенту гимнъ, который онъ написалъ десять
лѣтъ тому назадъ“. . . Подобные пустяки еже­
дневно докладывались Конвенту. Ихъ никто не
слушалъ и въ залѣ въ это время стоялъ гулъ
голосовъ бесѣдовавшихъ между собою депутатовъ.
Наконецъ, на трибуну поднимается Вадье и
шумъ въ залѣ стихаетъ.
Достаточно было одного взгляда на высокую
и какую то зловѣщую фигуру „стараго инквизи­
тора“, (насмѣшливыя прозвища были тогда въ
модѣ среди членовъ Конвента) чтобы убѣдиться
въ томъ, что общія ожиданія не будутъ обмануты.
(Всему Конвенту были прекрасно извѣстны и его
вольныя шуточки въ кругу веселыхъ гулякъ и
его нѣжная привязанность къ Жаннетонъ, своей
сожительницѣ-прислугѣ).
Можно было умереть со смѣху отъ контра­
ста между его серьезной миной и дѣловой мане­
рой оратора и ужаснымъ саксонскимъ жаргономъ,
игрой неподвижнаго лица и его ядовитыми на­
меками. Это приводило въ восторгъ всю ауди­
торію. Случай посмѣяться не часто выдавался
въ Конвентѣ и стѣны его рѣдко слышали смѣхъ;
естественно, что за такой случай собраніе ухва­
тилось съ чисто дѣтскимъ увлеченіемъ.
Самъ по себѣ докладъ Вадье вовсе не заслу­
живалъ тѣхъ знаковъ одобренія и продолжитель­
ныхъ взрывовъ хохота, которые подчеркиваетъ
166

„Монитеръ“. Это было какое то попури безъ
всякаго плана, нескладное, несвязное... Тамъ
все мѣшалось, какъ въ испорченномъ калейдо­
скопѣ: и Прусскій король, и англійскіе тираны,
и Вандейское возстаніе, и попы, и революціонный
геній, и адъ, и Дантонъ, и Неккеръ, и англича­
нинъ, въ своей торговой конторѣ спекулирующій
на религіозныхъ безумствахъ, Орлеанскій заго­
воръ, злодѣянія Питта, и многое другое.
Единственно, что было немного дѣйстви­
тельно смѣшно—это игра словъ: Екатерина Тео
и „теосъ“—по гречески—Богъ. Изъ этого Вадье
выводитъ дѣйствительно символическія заключе­
нія. Но тотъ, кто сталъ бы въ настоящее время
читать эту патетическую рѣчь въ ея офиціальной
редакціи, не нашелъ бы въ ней ни одного намека
на Робеспьера; въ ней не было даже указаній на
удостовѣреніе, выданное имъ аббату Жерлю.
Быть можетъ, текстъ рѣчи, прежде чѣмъ попасть
на столбцы офиціальнаго „Монитера“, былъ осно­
вательно проредактированъ, но, вѣроятнѣе всего,
что вся соль подлинной рѣчи Вадье заключалась
въ тѣхъ ужимкахъ и въ той мимикѣ, съ кото­
рыми онъ ее произносилъ и въ тѣхъ фантастиче­
скихъ прикрасахъ, которыми онъ заинтриговалъ
слушателей еще до засѣданія. Такъ, напримѣръ,
на ухо передавали, будто въ тюфякѣ „проро­
чицы“ Геронъ нашелъ какое то письмо, адресо­
ванное Робеспьеру, гдѣ она называетъ его „сво­
имъ дорогимъ сыночкомъ“, „человѣкомъ боже­
ственнымъ“, „спасителемъ міра“. . . Письма этого
никто, впрочемъ, не видѣлъ и, по всей вѣроят­
ности, оно относится къ измышленіямъ самого
Вадье. Но эта смѣхотворная инсинуація давала
возможность направить всѣ убійственныя стрѣлы
сарказма по адресу ханжей съ улицы Контрескарпъ и противъ самого „диктатора“. Не боль­
шого труда стоило допустить, что и онъ былъ
въ числѣ „посвященныхъ“, что это ему именно
предназначалось то свободное кресло, что стояло
167

при „богослуженіи“ Екатерины и отца Жерля.
Можетъ быть и онъ получалъ отъ прорицатель­
ницы семь обрядовыхъ поцѣлуевъ и, подобно
прочимъ, „цѣловалъ подбородокъ старой сума­
сшедшей“ ...
Въ такомъ смыслѣ рѣчь Вадье была, дѣйстви­
тельно, двусмысленной и хлесткой. У Робеспьера
не было ни жены, ни любовницы, а избраннымъ
послѣдователямъ „богородицы“ какъ разъ и пред­
писывалось „отреченіе отъ скоропреходящихъ
мірскихъ наслажденій“.. . Въ этомъ можно было
усмотрѣть явный на него намекъ. Еще большій
намекъ былъ въ томъ, что онъ мечталъ всѣхъ
ему неугодныхъ „стереть съ лица земли“, а
„богородица“ какъ разъ объ этомъ и пророче­
ствовала. . . Говорила же она о „молніи, которая
должна обратить въ прахъ всѣхъ невѣрующихъ и
пощадить ея поклонниковъ, безсмертныхъ, какъ
она сама“. „Воспѣвая хвалу Богу, будутъ они
жить вѣчно въ устроенномъ ею земномъ раю, въ
лучезарномъ сіяніи ея извѣчнаго дѣвства“.
Вадье заключилъ свой докладъ предложеніемъ
предать суду Революціоннаго Трибунала Екате­
рину Тео, врача Квевремонъ - Ламотта, отца
Жерля и другихъ, съ наказомъ прокурору Респу­
блики произвести дополнительное дознаніе и
арестовать прочихъ соучастниковъ этого боль­
шого заговора. Конвентъ безъ преній принялъ
это предложеніе, выразивъ свое одобреніе докладу
тѣмъ, что распорядился напечатать его, разослать
по войскамъ и всѣмъ коммунамъ Республики и
раздать по шести экземпляровъ его каждому
депутату Конвента.
Вадье торжествовалъ. Его шутка стоила
жизни безконечному числу новыхъ невинныхъ
жертвъ, зато онъ нанесъ основательный ударъ
престижу „диктатора“ и Робеспьеръ былъ пора­
женъ.

168

*

*
*
Можно было предположить, что это замаски­
рованное нападеніе собьетъ Робеспьера съ пози­
ціи. На засѣданіи, на которомъ говорилъ свою
рѣчь Вадье, Робеспьеръ, какъ мы упоминали, не
присутствовалъ, но въ тотъ же вечеръ онъ былъ
въ Комитетѣ общественнаго благополучія. Около
9 часовъ вечера, какъ обычно, туда явился про­
куроръ Республики Фукье - Тенвиль, которому
Вадье поспѣшилъ переслать декретъ о преданіи
суду Екатерины Тео, чтобы не задерживать при­
веденія его въ исполненіе.
Съ собою Фукье захватилъ слѣдственное
дѣло „пророчицы“. Кстати, онъ долженъ былъ
получить кое-какія распоряженія на слѣдующій
день. Въ передней Комитета онъ встрѣтилъ Дюма,
предсѣдателя своего суда. Въ Комитетѣ въ это
время шло засѣданіе и, по строгому распоряже­
нію Робеспьера, никто не имѣлъ права нарушать
его хода. Исключеніе дѣлалось лишь для Дюма
и Фукье, его постояннаго спутника.
Оба они вошли въ залъ совѣщаній и прине­
сенное съ собою дѣло прокуроръ положилъ на
столъ. Робеспьеръ подвинулъ дѣло къ себѣ и
погрузился въ просмотръ бумагъ. Замѣтивъ это
и чувствуя, что въ воздухѣ скоро запахнетъ
бурей и не желая брать на себя первые удары
грядущей грозы, члены Комитета по одиночкѣ
выскользнули изъ залы, оставивъ Робеспьера
одного съ Дюма и Фукье.
Перелиставъ дѣло, трибунъ мрачно замѣтилъ,
что все это въ высшей степени нелѣпо и дѣло
не стоитъ выѣденнаго яйца. Затѣмъ онъ распо­
рядился пріостановить дальнѣйшее его движеніе.
Фукье-Тенвиль почтительно доложилъ, что
уже состоялся декретъ, которымъ поручено пре­
дать обвиняемыхъ суду. Робеспьеръ приказалъ
ему замолчать и взялъ дѣло съ собой. Фукье
бросился въ Комитетъ общественной безопасно169

сти, засѣдавшій въ другомъ концѣ Тюльерійскаго
дворца, гдѣ его ждали, чтобы детально обсудить
дальнѣйшій ходъ слѣдствія по дѣлу старухи Тео
и ея приверженцевъ.
Каково же было общее удивленіе, когда
Фукье объявилъ, что по распоряженію диктатора
дѣло было снято съ повѣстки.
„Почему?. —„Онъ. . . онъ противъ этого“,—
тономъ глубокаго отчаянія еле выговорилъ Фукье,
словно у него изъ рукъ вырвали дорогую на­
ходку. Очень были возбуждены въ тотъ памят­
ный вечеръ члены Комитета противъ „диктатора“.
Онъ спасалъ фанатиковъ отъ заслуженной казни.
Значитъ, онъ самъ въ ихъ числѣ. . .
Это казалось тѣмъ болѣе вѣроятнымъ, что
на другой день милосердіе его могло проявить
себя по значительно болѣе благовидному предлогу:
въ тотъ день судили „его убійцу“—Сесиль Рено,
въ первыхъ числахъ мѣсяца явившуюся въ домъ
Дюплэ съ цѣлью лично увидѣть Робеспьера. За
это „преступленіе“ на казнь были осуждены 54
человѣка, изъ коихъ ни одно, — не считая тоже
совершенно невинныхъ отца ея, брата и сестры,
— не имѣло къ Сесили ни малѣйшаго отношенія.
Въ число этихъ осужденныхъ попалъ и Адмиралъ,
покушавшійся на Колло д’Ербуа, вмѣсто Робес­
пьера. Прочихъ прихватили на эшафотъ просто
для счета, чтобы казнь „убійцы“ вышла болѣе
эффектной.
Этотъ извѣстный процессъ былъ первымъ
изъ того ряда позднѣйшихъ массовыхъ процес­
совъ, которые были введены новымъ закономъ.
Сначала — поименная перекличка обвиняемыхъ,
затѣмъ 54 раза повторенный вопросъ: имѣетъ-ли
какія-либо свѣдѣнія о заговорѣ. За этимъ 54
отрицательныхъ отвѣта. Если кто-нибудь изъ
обвиняемыхъ пробовалъ возражать:
— Гражданинъ предсѣдатель, позвольте замѣ­
тить. . .
— Ты лишенъ слова. . . Слѣдующій!. .— слы170

шалось въ отвѣтъ. Никакого допроса, никакихъ
свидѣтельскихъ показаній, никакой защиты. Чтото вродѣ бойни.. .
Одинъ Адмиралъ не отрекся отъ намѣренія
совершить убійство. Но онъ былъ простымъ ста­
тистомъ и долженъ былъ стушеваться передъ
убійцами Робеспьера, въ числѣ которыхъ оказа­
лись : одинъ изъ герцоговъ Морморанси, два Сомбрейля, Роганъ-Рошефоръ, какой-то ученый, свя­
щенникъ, актриса, г-жа Сентъ-Амарантъ съ до­
черью, зятемъ и сыномъ, не считая графа де
Флери, о которомъ въ обвинительномъ актѣ даже
не упомянуто.
Всѣхъ ихъ осудили на смерть, какъ „уличен­
ныхъ въ сношеніяхъ съ заграничными заговор­
щиками“ . . . Чтобы подчеркнуть, что заговорщики
осуждены на гильотину, какъ имѣвшіе цѣлью
покушеніе на „великаго человѣка“, отдано было
приказаніе всѣхъ приговоренныхъ къ казни везти
на нее одѣтыми въ красные плащи, какіе обычно
надѣвали на преступниковъ-отцеубійцъ.
Кто же оказалъ эту медвѣжью услугу Робес­
пьеру? Неужели одно раздраженное тщеславіе
внушило ему нелѣпую мысль настаивать или хотя
бы просто согласиться на мѣру, ставившую его
жертвы на одну доску съ былыми цареубійцами?
Многіе считаютъ внушенную ему мысль интригой
его враговъ. Но козни эти онъ безъ всякаго
усилія могъ бы разрушить: присвоивъ себѣ право
пощадить Екатерину Тео, онъ съ одинаковымъ
правомъ могъ бы аннулировать и приговоръ по
отношенію къ своимъ предполагаемымъ убійцамъ.
Какъ бы тамъ ни было, результатъ этихъ казней,
ихъ моральное дѣйствіе на массы было для него
роковымъ.
Отъѣздъ осужденныхъ смертниковъ на нѣко­
торое время пришлось отложить: приходилось
наскоро шить имъ „ливрею смерти“. Когда же
длинный рядъ телѣгъ съ осужденными, подъ кон­
воемъ жандармовъ и артиллеристовъ, двинулся
171

въ путь по улицамъ по направленію къ Венсенской заставѣ, гдѣ былъ возведенъ эшафотъ, вдоль
улицъ стояли толпы народа въ сосредоточенномъ,
полномъ ужаса, молчаніи.
Столько жертвъ изъ-за одного человѣка! И
какихъ жертвъ! Семидесятилѣтній старикъ, сем­
надцатилѣтній юноша, девятнадцатилѣтняя моло­
дая женщина, восемнадцатилѣтняя работница и
сама героиня этой страшной драмы, Сесиль
Рено, которой еще не исполнилось двадцати лѣтъ!
„Красныя лохмотья“, наброшенныя на ихъ плечи,
рѣзко выдѣляли ихъ блѣдныя лица и подчерки­
вали по большей части ихъ молодые годы. Въ
жуткомъ молчаніи смотрѣли на это невиданное
зрѣлище оцѣпенѣвшія толпы тѣснившагося у
домовъ народа. Фигуры женщинъ выглядѣли такъ
страшно-красиво и жутко-эффектно, что нѣкоторое
время спустя красныя шали были на плечахъ у
всѣхъ тогдашнихъ модницъ.
Въ первый разъ за весь періодъ Революціи
здравый смыслъ парижанъ имѣлъ случай по досто­
инству оцѣнить отталкивающее и отвратительное
несоотвѣтствіе между незначительностью про­
ступка и количествомъ слагавшихъ за него головы
жертвъ. Въ первый разъ народъ былъ пораженъ
показной пышностью самой казни, въ первый
разъ въ немъ вспыхнуло чувство глубокаго него­
дованія. И отъ этого ореолъ, которымъ былъ
окруженъ въ глазахъ народа Робеспьеръ, не
только не возсіялъ, но, казалось, значительно
померкъ.
Въ глазахъ его товарищей по Конвенту,
видѣвшихъ его ежедневно и вблизи, искуственно
созданный и усиленно имъ поддерживаемый пре­
стижъ падалъ уже давно. Какъ человѣкъ очень
зоркій и наблюдательный, ревнивый къ власти и
легко раздражавшійся, онъ, разумѣется, хорошо
замѣчалъ это. И по тому исключительному
успѣху, который имѣла рѣчь Вадье по поводу
„богородицы“, Робеспьеръ могъ приблизительно
172

точно учесть число своихъ враговъ. Теперь всѣ
они сбросили маски, онъ видѣлъ ихъ ясно. Въ
Комитетѣ общественнаго благополучія было еще
хуже. За исключеніемъ Сенъ-Жюста, по большей
части не находившагося въ Парижѣ, и болѣзнен­
наго Кутона, никогда не посѣщавшаго вечернихъ
засѣданій Комитета, у Робеспьера тамъ нѣтъ ни
одного близкаго человѣка. Карно держится отъ
него въ сторонѣ, находя его „смѣхотворнымъ“. *)
„Даровитый ораторъ“ Билло-Вареннъ, напы­
щенный комедіантъ Колло д’Ербуа чуютъ въ
Робеспьерѣ будущаго диктатора — съ чисто
кошачьей хитростью онъ боится трогать ихъ и
открыто вступать съ ними въ бой. Лукавому,
льстивому и слишкомъ хитрому Бареру онъ зави­
дуетъ и ревнуетъ его къ другимъ. Притворяясь
„рубахой-парнемъ“, откровеннымъ и чистосердеч­
нымъ, Бареръ льститъ ему и на каждомъ шагу
обманываетъ его. Трудолюбивый Пріеръ и чест­
ный Линде откровенно его презираютъ. Въ то
же время и другъ съ другомъ члены Комитета
постоянно на ножахъ. Они вѣчно ссорятся, шпіо­
нятъ другъ за другомъ, на засѣданіяхъ осыпаютъ
другъ друга ругательствами и по малѣйшимъ
пустякамъ грозятъ другъ другу эшафотомъ.
Однажды дебаты такъ обострились, что совер­
шенно измученный взаимными раздорами членовъ
Робеспьеръ долженъ былъ покинуть засѣданіе
задолго до конца. А 23 преріала, когда Билло
сталъ ядовито упрекать Робеспьера, что, вопреки
обычаю, онъ единолично провелъ законъ 22-го,
не предложивъ даже его на предварительное
обсужденіе Комитета, поднялся такой страшный
*) На одномъ изъ засѣданій Комитета, въ началѣ флореала, „соплякъ“, какъ его называлъ Карно, — Сенъ-Жюстъ
выронилъ слѣдующую угрозу по его адресу: „Стоитъ мнѣ
только написать обвинительный актъ и черезъ два дня голова
твоя будетъ подъ гильотиной“. — Пожалуйста, —■ отвѣтилъ
Карно, пожимая плечами. — Я тебя не боюсь. Оба вы съ
Робеспьеромъ смѣхотворные диктаторы...

173

шумъ, что на дворцовой террасѣ подъ окнами
Комитета начали собираться любопытные; приш­
лось закрыть окна и предложить понизить тонъ.

*

*

❖

Въ громадномъ количествѣ документовъ, вос­
поминаній, отчетовъ о засѣданіяхъ, судебныхъ
рѣшеній и памфлетовъ, завѣщанныхъ намъ оче­
видцами той страшной эпохи, рѣшительно нигдѣ
нельзя почерпнуть никакихъ указаній на точное
мѣстонахожденіе Комитета общественнаго благо­
получія, этого замѣчательнаго учрежденія, гдѣ въ
теченіе трехъ лѣтъ сряду горячимъ ключомъ кипѣла
Революція, гдѣ бился ея лихорадочный пульсъ.
Всѣ, посѣщавшіе въ то время это страшное
мѣсто, въ качествѣ ли простыхъ просителей или
по долгу службы, были слишкомъ поглощены
своими личными дѣлами, переживаніями и трево­
гами, чтобы обращать вниманіе на внѣшность и
убранство покоевъ, отъ которыхъ нынѣ не оста­
лось камня на камнѣ. Съ весны 1793 г. Коми­
тетъ этотъ помѣщался въ Тюльерійскомъ дворцѣ,
въ покояхъ, нѣкогда занимаемыхъ королевой
Маріей Антуанеттой. Входъ былъ по широкой
каменной лѣстницѣ, ведшей съ широкаго подъ­
ѣзда для экипажей, двумя аркадами выходившаго
на площадь Каррусель. Пятнадцать ступеней этой
монументальной лѣстницы вели къ первой пло­
щадкѣ нижняго этажа. Здѣсь былъ входъ въ
переднюю въ два окна, потолокъ которой былъ
художественно расписанъ Николаемъ Миньяромъ.
Живопись изображала Аполлона, встрѣчающаго
Минерву, сопровождаемую геніями четырехъ ча­
стей свѣта. Затѣмъ шла комната, во времена
Маріи Антуанетты служившая бильярдной, далѣе
гостиная и спальня королевы. Мѣсто, гдѣ помѣ­
щался ея альковъ, по четыремъ угламъ было
окружено четырьмя полыми внутри колоннами
такой толщины, что „въ каждой изъ нихъ могъ
174

помѣститься человѣкъ“. Плафонъ изображалъ
„Ночь“ въ видѣ прекрасной молодой женщины
въ мантіи, усѣянной звѣздами, на рукахъ у ней
были двое дѣтей, аллегорически изображавшихъ
сны. Затѣмъ шелъ будуаръ королевы. Всѣ эти
пять комнатъ полукруглыми окнами выходили въ
дворцовый садъ. Въ трехъ слѣдующихъ комна­
тахъ окна были четырехугольныя. Первая—„въ
которой хранилось королевское бѣлье“, слесарная
мастерская Людовика XVI*) и, наконецъ, ком­
ната, „предназначенная для отдыха“. **) Между
комнатами королевы и дофина шелъ длинный
темный корридоръ, выходившій на дворцовый
дворъ; изъ этого корридора вели узкія лѣстницы
въ покои Людовика XVI, въ бель-этажѣ.
Занявъ помѣщенія бывшей королевы 7 апрѣля
1793 г., Комитетъ общественнаго благополучія
кое-какъ размѣстился въ пяти комнатахъ. По
приспособленію залы Конвента шли еще плот­
ничьи работы, такъ что онъ могъ начать свои
засѣданія во дворцѣ лишь мѣсяцемъ позже.
Комната „съ колоннами“, т. е. бывшая спальня
королевы Маріи, была отведена подъ „совѣща­
тельную“. Тамъ поставили столъ и стулья, но
когда, въ іюлѣ, Робеспьеръ сталъ во главѣ Коми­
тета, онъ тотчасъ же обратилъ вниманіе на без­
порядки, царившіе въ учрежденіи, подтянулъ
своихъ коллегъ, издавъ распоряженіе, автографи­
ческій оригиналъ котораго сохранился въ архивѣ.
„Каждый членъ Комитета долженъ имѣть, —
писалъ онъ, — свой собственный столъ, отъ дру­
гихъ отдѣльный, при членѣ должны находиться
секретари и агенты, которымъ онъ довѣряетъ“ . . .
„Каждый членъ Комитета долженъ имѣть совер­
шенно отдѣльное помѣщеніе, гдѣ бы онъ могъ
спокойно работать и имѣть подъ руками все
*) Во времена Наполеона III обѣ эти комнаты были соеди­
нены и тамъ была спальня императора.
**) Въ 1856 г. — ванная комната Наполеона III.

175

нужное для веденія дѣла“.. . „Засѣданія Коми­
тета должны быть закрытыми и на нихъ не должны
допускаться постороннія лица, кромѣ особо исклю­
чительныхъ случаевъ“ .. . „Къ Комитету должны
быть прикомандированы особые полицейскіе
агенты“. . . „На совѣщанія иностранцы не допу­
скаются вовсе“... и т. д.
Не правда-ли, какая тревога слышится въ
этомъ строгомъ наказѣ!..
Вслѣдствіе этихъ распоряженій, учрежденіе
стало немедленно расширяться въ объемѣ. Въ не­
продолжительномъ времени, кромѣ вышеупомяну­
тыхъ пяти комнатъ, Комитету понадобились уже
и покои бывшаго дофина, откуда онъ вытѣсняетъ
Комитетъ Колоній, затѣмъ занимаетъ и антресоль­
ныя помѣщенія, аппартаменты короля, павильонъ
Флоры и даже нѣсколько виллъ на площади Каррусель. Съ каждымъ днемъ растетъ число секре­
тарей и служащихъ, агентовъ и курьеровъ. Всѣ
эти помѣщенія приходилось, разумѣется, отапли­
вать, освѣщать и меблировать. Въ управленіе
складовъ мебели ежедневно летѣли грозные при­
казы. Чтобы удовлетворить ихъ, управленію при­
шлось опустошить не только всѣ свои склады,
но и вывезти мебель изъ другихъ дворцовъ и
изъ особняковъ богатыхъ эмигрантовъ. О томъ,
какъ былъ оборудованъ этотъ страшный револю­
ціонный застѣнокъ, даетъ нѣкоторое понятіе спи­
сокъ доставленныхъ ему съ самаго его переселе­
нія вещей: 12 кроватей односпальныхъ, 24 кушетки,
50 драповыхъ паръ платья, 24 дюжины простыхъ
салфетокъ, 600 паръ подсвѣчниковъ, 1000 мягкихъ
и соломенныхъ стульевъ, 300 столовъ и разныхъ
конторокъ, 50 подсвѣчниковъ съ абажурами,
100 небольшихъ письменныхъ столовъ, 50 орѣхо­
выхъ бюро и т. д. Уже по этому офиціальному
списку, несомнѣнно потомъ ежедневно увеличи­
вавшемуся, можно составить себѣ нѣкоторое
представленіе объ этомъ знаменитомъ въ исто­
ріи учрежденіи и познакомиться съ нѣкоторыми
176

немаловажными подробностями его внутренней
жизни.
Охрана Комитета была поставлена образцово:
военный караулъ на крыльцѣ со стороны двора,
другой постъ его—подъ галлереей со стороны
сада, вооруженные солдаты въ каждой прихожей.
Пріемныя комнаты, гдѣ ожидаютъ просители,
меблированы болѣе, чѣмъ скромно: на окнахъ
гардины изъ бумажной матеріи, по стѣнамъ
скамьи, обитыя желтымъ или ярко малиновымъ
съ шафрановыми полосками рубчатымъ трипомъ.
Бывшая бильярдная королевы занята первымъ
секретаріатомъ, гостиная—вторымъ. Въ эту ком­
нату допускались лишь лица, желавшія говорить
съ кѣмъ нибудь изъ членовъ Комитета лично. И
здѣсь тоже скромная „республиканская“ обста­
новка: полотняныя занавѣси на окнахъ и скамьи.
Зала съ колоннами, гдѣ происходятъ засѣданія
Комитета, убрана уже съ большимъ изяществомъ.
Сохранены въ неприкосновенности дивной работы
стѣнныя панели, стоятъ двадцать четыре кресла
съ выгнутыми спинками, съ бѣлыми рѣзными
ножками, обитыя бѣлымъ и голубымъ утрехт­
скимъ бархатомъ, и дюжина соломенныхъ плете­
ныхъ стульевъ. Съ чуднаго потолка, работы
Николая Миньяра, спускается вызолоченная бо­
гемскаго хрусталя люстра съ шестью свѣчами.
Подъ нею массивный краснаго дерева столъ на
рѣзныхъ ножкахъ изъ золоченной бронзы. Столъ
этотъ раздвижной и за нимъ, по всей вѣроятности,
могли помѣщаться не только члены Комитета
общественнаго благополучія, но, во время объ­
единенныхъ засѣданій, и члены Комитета Обще­
ственной безопасности. Тутъ же и большой сун­
дукъ, на которомъ такъ настаивали Карно съ
Пріеромъ, и въ которомъ хранились, по всей
вѣроятности, секретныя бумаги, касавшіяся пере­
движеній и состоянія военныхъ силъ Республики.
Здѣсь кромѣ того нѣсколько стульевъ изъ кра­
снаго дерева со спинками въ видѣ лиры съ
177

12

сидѣньемъ изъ желтой сафьяновой кожи и другіе
со спинкой въ видѣ хлѣбнаго снопа, крытые
ярко малиновымъ шелковымъ бархатомъ.
Но наиболѣе требовательными оказывались
члены Комитета въ убранствѣ своихъ собствен­
ныхъ помѣщеній. Въ дѣлахъ Управленія вещевыми
складами нашелся подробный списокъ той рос­
кошной мебели, которая была отпущена Комитету
общественнаго благополучія. Въ этомъ длинномъ
спискѣ фигурируютъ прекрасныя, дорогія люстры,
роскошные мозаичные столы, старинная бронза,
зеркала, безцѣнные ковры, занавѣси изъ гро-детура или шелковой тафты, разумѣется, предна­
значавшіяся не для рядовыхъ служащихъ и ужъ
тѣмъ менѣе для комнатъ, куда имѣли доступъ
посторонніе. Въ частности, о кабинетѣ Робеспьера
ничего не извѣстно, кромѣ развѣ того, что „онъ
помѣщался совершенно отдѣльно отъ другихъ и
доступъ въ него былъ строжайше запрещенъ“.
Проходить въ свою рабочую комнату онъ
могъ, „не встрѣтивъ ни одной души“, и въ тѣ
дни, когда онъ бывалъ не въ духѣ, онъ „предпо­
читалъ проходить черезъ залу Комитета лишь по
окончаніи тамъ засѣданія“. Больше подробностей
сохранилось объ обстановкѣ комнатъ, занимае­
мыхъ Билло-Варенномъ. У этого суроваго демо­
крата стоялъ, оказывается, „столъ длиною въ
шесть футовъ, весь изъ розоваго дерева Буль съ
фигурами и украшеніями изъ золоченой бронзы...
еще столъ изъ краснаго дерева съ золотой рѣзь­
бой, коверъ голубого и бѣлаго трипа, золоченная
кровать.. . “
О, эти кровати!.. Какъ много говоритъ ихъ
описаніе. ..
По меньшей мѣрѣ семь членовъ Комитета
устроилось на постоянное жительство въ коро­
левскомъ дворцѣ; таково, по крайней мѣрѣ, число
кроватей, упоминаемыхъ въ спискахъ Управленія
вещевыми складами. Й нѣкоторыя изъ нихъ съ
пологами на четырехъ колоннахъ съ балда178

хинами изъ „шелковаго ярко малиноваго дама,
обшитаго шелковымъ галуномъ“, или „съ зеле­
ными и бѣлыми полосами съ тканными по
нимъ цвѣтами", съ „шерстяными тюфяками изъ
конскаго волоса“ и „шерстянымъ и бумазей­
нымъ матрацами, подушками пуховыми и двумя
бѣлыми шерстяными одѣялами“ и проч. Кровать
Сенъ-Жюста, того самаго Сенъ-Жюста, который
въ своемъ проектѣ „Гражданскаго и нравствен­
наго воспитанія“, написанномъ для юношества,
указываетъ что „молодежь должна спать на
цыновкахъ въ теченіе восьми часовъ“ — должна
была быть особенно изысканно элегантной и
мягкой. Для нея въ нивозѣ потребовано было
особенно тонкаго полотна, такъ называемаго,
„королевскаго“. Онъ то ужъ не спалъ на цынов­
кахъ . . . Потомъ и Бареру потребовалась „такая же
кровать, какъ у гражданина Сенъ-Жюста“; онъ
просилъ ее у министра Внутреннихъ дѣлъ, и завѣ­
дующій складами мебели получилъ приказаніе
удовлетворить его желаніе во что бы то ни стало.
На другія учрежденія, вродѣ Петиціоннаго
Комитета или Комитета Сношеній, обращали мало
вниманія. Они ютились въ неважныхъ и непре­
зентабельныхъ помѣщеніяхъ. Такъ, стѣны помѣ­
щенія послѣдняго Комитета были оклеены про­
стыми бумажными обоями, на которыхъ безко­
нечно повторялись узоры изъ королевскихъ лилій
и слово „король“, что немилосердно „кололо глаза“
служащимъ. Зато Комитетъ общественнаго благо­
получія не отказывалъ себѣ рѣшительно ни въ
чемъ.
Его каретные сараи и конюшни великолѣпно
и даже съ излишкомъ снабжены были всѣмъ
необходимымъ. Тамъ и четырехмѣстная карета
„для разныхъ дѣловыхъ поѣздокъ, которая упо­
треблялась почти ежедневно,“ берлина съ подхо­
дящей упряжкой, семь хорошихъ лошадей подъ
верхъ и „двѣ особыхъ лошади, предназначенныхъ
исключительно для паралитика Кутона“. Упо179

12*

минаніе объ этой конюшнѣ подтверждаетъ тотъ
слухъ, будто Робеспьеръ тайкомъ бралъ уроки
верховой ѣзды въ паркѣ Монсо, результаты кото­
рыхъ, кажется, далеко не были блестящими.
Что касается Сенъ-Жюста, то, по одному по­
лицейскому донесенію, его ежедневно видѣли вер­
хомъ въ Булонскомъ лѣсу на прогулкѣ.
Немного приподнявъ, такимъ образомъ, за­
вѣсу закулисной жизни Комитета общественнаго
благополучія, легче уяснить себѣ ея нѣкоторые
мало извѣстные или умышленно замалчиваемые
современниками факты.
Такъ какъ члены правительственныхъ Коми­
тетовъ всѣми силами старались сохранить свои
внутренніе раздоры въ глубокой тайнѣ, то въ
своихъ рѣчахъ въ Конвентѣ они постоянно и уси­
ленно подчеркивали трогательное единодушіе,
будто бы царившее на ихъ общихъ засѣданіяхъ.
Полное и тѣсное единеніе царило будто бы между
этими двумя главными учрежденіями страны:
Комитетами общественнаго благополучія и обще­
ственной безопасности. Поддерживая этой коме­
діей въ членахъ Конвента мысль о своей необхо­
димости для страны, они, такимъ образомъ,
мѣсяцъ за мѣсяцемъ могли продолжать свое су­
ществованіе.
Но разрывъ между ними былъ неизбѣженъ,
онъ назрѣвалъ давно и въ немъ нельзя было уже
сомнѣваться. Признаки этого близкаго развала
видѣли уже тѣ немногіе, которые сохранили въ
то время трезвый и безпристрастный взглядъ на
положеніе вещей.
Въ числѣ послѣднихъ былъ Пэйанъ, одинъ
изъ самыхъ горячихъ сторонниковъ Робеспьера,
бывшій артиллерійскій офицеръ, находившійся въ
отставкѣ съ 1790 года и черезъ три года назна­
ченный управляющимъ Дромскимъ департамен­
томъ. Въ качествѣ такового, онъ попалъ уполно­
моченнымъ въ Парижъ и очень понравился Робес­
пьеру, который поручилъ ему исправлять вакант180

ную послѣ Шометта должность національнаго
представителя въ Парижской коммунѣ. Происхо­
дившій изъ почтенной и зажиточной семьи, умѣв­
шій прекрасно себя держать, умный и даровитый
Пэйанъ, одинъ изъ самыхъ горячихъ робеспьеристовъ, всѣми силами старался превзойти его
въ якобинствѣ. Такъ, въ жерминалѣ онъ воспре­
тилъ публичное представленіе „Тимолеона“ Шенье,
такъ какъ въ этой трагедіи фигурировали „чест­
ные короли и умѣренные республиканцы“. „Хо­
рошъ урокъ народу“,—писалъ онъ съ негодова­
ніемъ,—„хороши примѣры!“ Въ первыхъ числахъ
мессидора въ конфиденціальномъ письмѣ на имя
Робеспьера онъ умолялъ его внимательнѣе отне­
стись къ процессу „богородицы“. При этомъ онъ
подчеркивалъ несомнѣнную враждебность къ
Робеспьеру Вадье и всего Комитета обществен­
ной безопасности. „По зависти ли Вадье или по
низости членовъ этого учрежденія, разоблачивъ
этотъ „заговоръ“, они сыграли лишь смѣшную и
позорную для родины комедію“. „Придетъ, мо­
жетъ быть, день, когда мы убѣдимся, что все
это результатъ контръ-революціонной интриги“,—
прибавляетъ онъ. „Глубину пропасти, которую
намъ предстоитъ сравнять, слѣдуетъ предвари­
тельно измѣрить, а не отступать отъ нея съ тру­
сливымъ почтеніемъ, могущимъ оказаться роко­
вымъ для отечества“. Онъ убѣждаетъ Неподкуп­
наго гаерскому выступленію Вадье противопоста­
вить какой нибудь внушительный докладъ, произ­
нести вѣское слово, разоблачить заговорщиковъ
и показать всей Франціи, что „осмѣливающихся
издѣваться надъ революціоннымъ управленіемъ
страны ждетъ позорная смерть“. Средство одно:
какъ можно скорѣе стереть съ лица земли тай­
ную и явную оппозицію. „Слѣдуетъ теперь же
начать работу въ широкомъ масштабѣ и болѣе
удобнаго момента къ этому не представится“.
Совѣтъ показался Робеспьеру вполнѣ свое­
временнымъ и въ Комитетѣ общественнаго бла181

гополучія онъ потребовалъ выдачи ему нѣкото­
рыхъ членовъ Конвента: Тайена, Бурдона де
Луазъ, Фуше, Дюбуа-Крансе и „нѣкоторыхъ дру­
гихъ“. Комитетъ уклонился отъ немедленнаго
удовлетворенія его требованія. На слѣдующій
день онъ заговорилъ объ этомъ снова. Тогда отъ
имени прочихъ членовъ Комитета Билло-Вареннъ
отказалъ ему категорически. Надувшись на кол­
легъ, въ глубинѣ сердца уязвленный отказомъ,
Робеспьеръ уходитъ съ засѣданія. Онъ сердитъ
на Комитетъ, точь въ точь какъ въ дни юности
дулся на своихъ сотоварищей по коллежу Людо­
вика Великаго, какъ дулся на членовъ Аррасской
академіи и своихъ собратьевъ по Артуасскому
совѣту...
— Спасайте же родину безъ меня, какъ
знаете,—вскричалъ онъ.
Съ этого дня онъ перестаетъ посѣщать Ко­
митетъ, но въ отставку не подаетъ. Онъ, какъ
сталь, гибко-упоренъ и предпочитаетъ дѣйство­
вать тайно и обходными путями: прямой образъ
дѣйствій не въ его вкусѣ. Все время теперь онъ
проводитъ во второмъ этажѣ дворца, въ полити­
ческомъ отдѣлѣ, созданномъ имъ, главнымъ обра­
зомъ, для наблюденія за благонадежностью долж­
ностныхъ лицъ. Полномочія этого отдѣла онъ
значительно расширилъ, узурпировавъ, такимъ
образомъ, многія функціи Комитета обществен­
ной безопасности. Завѣдывалъ этимъ отдѣломъ
Сенъ-Жюстъ, но, въ виду его постоянныхъ разъ­
ѣздовъ, нисколько не считая это для себя унизи­
тельнымъ, Робеспьеръ замѣщаетъ его. Дѣла
сыска вообще ему по душѣ и, съ помощью на­
родныхъ Комиссій, доставлявшихъ ему списки
политически-подозрительныхъ лицъ, онъ лично
собираетъ дополнительныя свѣдѣнія, наводитъ
справки, кладетъ резолюціи, совѣщаясь съ націо­
нальнымъ агентомъ Пэйаномъ и мэромъ города
Парижа Флеріо-Леко, людьми вполнѣ и безза­
вѣтно ему преданными. Въ ближайшемъ контактѣ
182

съ нимъ работаютъ его неразлучные сотрудники:
предсѣдатель Революціоннаго Трибунала Дюма и
главный прокуроръ Республики Фукье-Тенвиль.
Всѣ они стараются сдѣлать ему угодное и ни­
когда ни въ чемъ ему не возражаютъ. А у дверей
его кабинета стоитъ на часахъ вооруженный жан­
дармъ.
Въ свой Комитетъ онъ упорно не загляды­
ваетъ, но члены его прекрасно знаютъ, что „тамъ,
наверху онъ творитъ свое кровавое дѣло съ чле­
нами Трибунала". Карно, чувствовавшій неодо­
лимое отвращеніе къ сыску, заявляетъ, что онъ
„не подпишетъ ни одной бумаги, исходящей изъ
этого Синедріона“.
Однажды вечеромъ, около пяти часовъ, когда
засѣданіе Комитета кончилось и члены его на­
чали расходиться, Робеспьеръ спускается сверху,
проходитъ черезъ залу засѣданій и, какъ ни въ
чемъ не бывало, принимается подписывать бу­
маги, словно онъ лишь по необходимости и вре­
менно былъ отозванъ по другимъ дѣламъ. Онъ
прекрасно понимаетъ, что его продолжительное
отсутствіе было бы не въ его пользу и его от­
лучкой могли бы съ полнымъ правомъ восполь­
зоваться члены Комитета, такъ какъ каждый изъ
нихъ, безъ уважительныхъ причинъ не посѣтив­
шій засѣданій три раза подрядъ, могъ быть ис­
ключенъ изъ состава Комитета.
И всетаки тамъ онъ появляется не чаще
двухъ разъ въ мѣсяцъ и то на соединенныхъ за­
сѣданіяхъ обоихъ главныхъ Комитетовъ.
Какъ жаль, что никто изъ пережившихъ ту
эпоху очевидцевъ не подумалъ оставить потом­
ству безпристрастнаго повѣствованія объ этихъ
интересныхъ засѣданіяхъ, остающихся поэтому
тайной для Исторіи. Нѣсколько памфлетовъ, нѣ­
сколько воспоминаній людей, на этихъ засѣда­
ніяхъ не присутствовавшихъ, кое-какія рѣчи за­
щитниковъ, бывавшихъ тамъ по дѣламъ, нако­
нецъ, повѣствованія изъ третьихъ устъ, полныя
183

либо ненависти, либо неумѣренныхъ похвалъ,—
вотъ все, по чему мы можемъ судить объ этомъ
тайномъ революціонномъ застѣнкѣ. Съ смертью
такихъ лицъ, какъ Робертъ Линде, Карно, БиллоВареннъ, Колло д’Ербуа, Бареръ, Пріеръ, Давидъ,
Вадье, Амаръ и другихъ, мы лишены возмож­
ности удовлетворить нашу любознательность.
Лишь изъ устъ этихъ компетентныхъ свидѣтелей
мы могли бы узнать о незабываемыхъ сценахъ,
которыя разыгрывались на этихъ засѣданіяхъ.
Впрочемъ, быть можетъ, въ глазахъ этихъ совре­
менниковъ, все это не имѣло такого серьезнаго
значенія? Быть можетъ, все это для нихъ вовсе
не было столь важнымъ и на нихъ эти картины
производили лишь жалкое и пошлое впечатлѣніе?. .
Въ виду отсутствія непосредственныхъ сви­
дѣтельствъ, приходится довольствоваться менѣе
достовѣрными данными. Напримѣръ, разсказомъ
Бодо о томъ, какъ однажды уже подъ вечеръ
Робеспьеръ съ Сенъ-Жюстомъ появились на за­
сѣданіи Комитета. Они, очевидно, нарочно яви­
лись поздно, учитывая, что „великія событія тре­
буютъ потемокъ“. Съ мѣста въ карьеръ Робес­
пьеръ дерзко обрушивается на Карно градомъ
упрековъ за его, якобы, неудачныя военныя рас­
поряженія и даже осмѣливается сказать, что самъ
Карно, организаторъ побѣды—заодно съ врагами
Республики. Сдерживая свое негодованіе и обиду,
великій Карно молча закрываетъ лицо руками;
межъ пальцевъ ихъ капаютъ слезы нестерпимой,
жестокой боли. . . Затѣмъ Робеспьеръ беретъ у
Барраса списокъ требуемыхъ тирану жертвъ. Спи­
сокъ этотъ, оказывается, пополненъ новыми име­
нами. Баррасъ подаетъ бумагу и Робеспьеръ на­
чинаетъ читать фамиліи. Чтеніе происходитъ при
общемъ враждебномъ молчаніи. Комитетъ ка­
тегорически отказывается „трогать“ членовъ
Конвента. Тогда Робеспьеръ, возмущенный, под­
нявшись съ мѣста, и намѣреваясь покинуть за­
сѣданіе, открываетъ дверь, но съ порога въ
184

пріемной замѣчаетъ толпу гражданъ и между
ними нѣсколькихъ депутатовъ, быть можетъ,
тѣхъ, смерти которыхъ онъ только что требо­
валъ. Пораженный, онъ захлопываетъ дверь и,
вернувшись къ столу засѣданій, за которымъ еще
сидятъ члены Комитета, повысивъ голосъ, чтобы
было слышно въ передней, кричитъ: „Вы требуете
смерти каждаго десятаго члена Конвента, но я
не дамъ на это своего согласія“. Возмущенный
такой наглой ложью, съ кресла вскакиваетъ
Колло д’Ербуа, подбѣгаетъ къ Робеспьеру вплот­
ную, грубо хватаетъ его за камзолъ и изо всей
мочи кричитъ по направленію къ дверямъ перед­
ней: „Робеспьеръ—подлецъ и лицемѣръ! Онъ съ
больной головы валитъ на здоровую; въ чемъ
виновенъ самъ, то хочетъ приписать намъ. Мы
любимъ своихъ товарищей, а вотъ кто не прочь
передушить всѣхъ насъ“... При этихъ словахъ
онъ хватаетъ Робеспьера за шиворотъ и трясетъ
его, какъ кошку.
Когда Робеспьера вырвали изъ рукъ разъя­
реннаго Колло, онъ, пользуясь общимъ замѣша­
тельствомъ и незамѣтно пробравшись сквозь
толпу, сторонкой выскальзываетъ изъ залы и
скрывается въ своемъ кабинетѣ, до дверей ко­
тораго его всетаки доводитъ вѣрный Баррасъ.
„Онъ весь дрожалъ,—вспоминаетъ тотъ, — и съ
страннымъ выраженіемъ на меня поглядывалъ.
Онъ, казалось, взглядомъ хотѣлъ и благодарить
меня за спасеніе и стыдился того униженія, въ
которомъ мнѣ невольно пришлось его видѣть“.
По „Мемуарамъ Барера“,—свидѣтеля, по нѣ­
которымъ основаніямъ, пристрастнаго,—на другой
день, на соединенномъ засѣданіи обоихъ Коми­
тетовъ, Робеспьеръ снова требуетъ „учрежденія
четырехъ революціонныхъ трибуналовъ“. *) Когда
*) Въ законѣ 22 преріала было уже предусмотрѣно обра­
зованіе четырехъ секцій при высшемъ революціонномъ судѣ.
Но мѣра эта такъ и осталась невыполненной.

185

онъ окончилъ рѣчь, кто то задалъ вопросъ, не
имѣется ли у кого нибудь другихъ предложеній.
Слово беретъ Сенъ-Жюстъ и начинаетъ разверты­
вать передъ собраніемъ страшную картину: пра­
вительственный развалъ достигъ апогея; един­
ственное спасеніе въ централизаціи всей власти
во всѣхъ отрасляхъ государственной жизни въ
однѣхъ рукахъ, въ единствѣ государственныхъ
мѣръ. . . Когда его просятъ высказаться опре­
дѣленнѣе, онъ со свойственнымъ ему гордымъ
хладнокровіемъ предлагаетъ назначить диктатора,
человѣка, облеченнаго довѣріемъ народа, гражда­
нина доблестнаго и неподкупнаго. „И имъ можетъ
быть только Робеспьеръ, — заключилъ онъ свою
рѣчь, — лишь онъ можетъ спасти положеніе. Я
предлагаю облечь его высшими полномочіями и
оба Комитета должны внести въ этомъ смыслѣ
предложеніе въ Конвентъ“ . . .
На эту рѣчь со стороны присутствовавшихъ
послышались возраженія и протесты, а кое гдѣ
и насмѣшки. . .
Послушаемъ теперь повѣствованіе другого
очевидца — Карно. „Во время доклада СенъЖюста, — говоритъ онъ, — Робеспьеръ, видимо,
въ глубокомъ волненіи, большими шагами ходитъ
по залу вокругъ громаднаго стола, отрывисто
дыша и поминутно вздыхая. Онъ притворяется
крайне удивленнымъ.
— Кто внушилъ тебѣ эту мысль? — обра­
щается онъ къ Сенъ-Жюсту. — Диктатура Фран­
ціи необходима,—я съ тобой согласенъ,—но въ
Конвентѣ и безъ меня достаточно болѣе меня
достойныхъ кандидатовъ на этотъ постъ.. .
Заискивающе и подобострастно Кутонъ под­
держиваетъ Сенъ-Жюста. Остальные члены слу­
шаютъ все это съ пренебрежительнымъ внима­
ніемъ. Каждое слово присутствовавшихъ СенъЖюстъ отмѣчаетъ у себя. Оба „диктатора“ раз­
досадованные и пристыженные, въ выраженіи
186

лицъ своихъ сочленовъ читаютъ категорическій
отказъ. Списокъ, съ фамиліями своихъ жертвъ,
съ которымъ Робеспьеръ носился больше мѣсяца
послѣ этого, по всей вѣроятности, увеличивается
многими новыми обреченными. . .
Диктаторъ!. . Возможно,—и даже вѣроятно,—
онъ мечталъ о такой неограниченной власти: его
высокое о себѣ мнѣніе убѣдительно подсказы­
ваетъ ему, что плачевное состояніе страны—лишь
результатъ нерадѣнія, преступной небрежности,
полной неспособности и лихоимства людей, кото­
рые ее мучатъ и парализуютъ ея организмъ.
Будь онъ единымъ господиномъ страны, Франція
была бы тѣмъ раемъ, о которомъ говорилъ Руссо,
ученикомъ и послѣдователемъ котораго Максимильянъ себя искренно считаетъ. А тотъ въ
своемъ „Соціальномъ договорѣ“ ясно говорилъ:
„Если опасность, грозящая государству, такова,
что даже законодательная машина не въ силахъ
ее устранить и гарантировать странѣ спокой­
ную жизнь, то назначаютъ одно лицо, высшаго
руководителя, передъ которымъ замолкаетъ
самъ законъ, теряя на время свою верховную
силу“.
Робеспьеръ, очевидно, долго и много думалъ
объ этомъ, потому что въ бумагахъ, найденныхъ
у него позже, нашлась его собственноручная
замѣтка по этому поводу, начинающаяся слѣдую­
щими словами: „Воля должна быть едина...“
Таковымъ, послѣ трехлѣтняго опыта, оказалось
убѣжденіе самаго яраго демократа изъ когда
либо существовавшихъ на свѣтѣ! А Сенъ-Жюстъ,
его полный единомышленникъ и горячій сторон­
никъ, въ своихъ эзоповскимъ языкомъ написан­
ныхъ „Учрежденіяхъ“ высказываетъ слѣдующее
положеніе: „Во всякой революціи необходима
либо диктатура, чтобы спасти государство силою,
либо цензура нравовъ, чтобы спасти его граж­
данской доблестью“, То, что Робеспьеръ, стре­
мясь къ диктатурѣ и жаждя ее, думаетъ получить
187

власть изъ рукъ своихъ враговъ, тѣмъ самымъ
съ головой выдавая имъ себя, свидѣтельствуетъ
о его странной наивности и непонятной расте­
рянности. Въ самомъ дѣлѣ, могла ли бы у него
быть сколько нибудь вѣроятная надежда при­
влечь къ своему проекту симпатіи такихъ людей,
какъ Карно, имъ смертельно оскорбленнаго, или
Колло, отъ возмущенія чуть не задушившаго его,
или Вадье, не могшаго простить страшному три­
буну, что онъ вырвалъ изъ его рукъ такую
лакомую „добычу“, какъ зрѣлище казни „бого­
родицы“, бывшаго монаха, покровительствуемаго
Робеспьеромъ, и всей ея „паствы“, которой было
обѣщано „тѣлесное безсмертіе“.
И почему не арестовали Робеспьера тотчасъ
же послѣ того, какъ онъ заговорилъ о дикта­
турѣ? Вѣдь, въ то время, ежедневно бросали
въ тюрьмы людей за гораздо меньшую вину.
Судя по протоколамъ народныхъ Комиссій, осно­
ванія для обвиненій въ политической неблагона­
дежности нерѣдко были прямо поразительны,—и
были бы смѣшны, если бы за ними не стояла
гильотина; напримѣръ: достаточно было назвать
кого либо „эгоистомъ“ и сказать про кого нибудь,
что у него „сохранились чайныя чашки съ изо­
браженіемъ Некера или тирана (короля)“. Подо­
зрителенъ былъ и тотъ, кто осмѣливался „не
вѣрить въ благодѣянія Революціи“ и, высказывая
это, говорилъ о себѣ, что „посѣщаетъ лишь поря­
дочныхъ людей“ и т. д. Да и могъ ли бы Робес­
пьеръ быть покойнымъ? Вѣдь, возжаждавъ дик­
татуры, онъ силою вещей вынужденъ былъ бы
отказаться отъ всѣхъ плодовъ своихъ трехлѣтнихъ
усилій и оказался бы тогда выше самого закона.
Тѣ, которые сталкивались съ нимъ въ теченіи
столькихъ мѣсяцевъ, и передъ которыми онъ такъ
нерасчетливо снимаетъ маску, знали его хорошо.
Знали его мелочный, завистливый, необщитель­
ный, сварливый и подозрительный характеръ. И
всетаки считали его непобѣдимымъ. . . Они сами
188

подняли его на недосягаемую высоту такъ, что*
перестали замѣчать его недостатки. Стоя на
пьедесталѣ, на который они его опрометчиво
возвели, онъ представлялъ собою довольно жал­
кую фигуру, а имъ все еще казался въ ореолѣ
своихъ былыхъ крайне лѣвыхъ убѣжденій. Какой
то мыслитель сказалъ: „не прикасайтесь къ
идолу—на рукахъ у тебя останется позолота“. И
вотъ, лишенный всякаго внѣшняго блеска, но
недосягаемый идолъ Революціи начинаетъ метать
въ своихъ отступниковъ тѣ молніи, которыя они
сами дали ему въ руки...
Въ якобинскомъ клубѣ, гдѣ всѣ были его
приверженцами, онъ бьетъ тревогу. Тамъ онъ въ
своей сферѣ, среди своихъ: у семьи Дюплэ—даже
особая трибуна, вродѣ королевской ложи въ
былыя времена. Тамъ онъ называетъ себя жерт­
вой интригъ, и будучи увѣренъ въ побѣдѣ, гро­
зитъ врагамъ. „Преступные элементы, — гово­
ритъ онъ, — въ подпольяхъ замышляютъ свести
на нѣтъ всѣ добытыя свободы. Множество него­
дяевъ и чужеземныхъ агентовъ замышляютъ въ
тиши злостную конспирацію и клевещутъ на
лучшихъ людей страны, устраиваютъ гоненіе на
нихъ. На истинныхъ защитниковъ Республики
они пытаются набросить подозрѣнія въ неспра­
ведливости и жестокосердіи. . . Дѣйствія патріо­
товъ, желающихъ на самомъ дѣлѣ отомстить за
попранныя свободы и укрѣпить ихъ, ежеминутно
парализуются клеветой, представляющей ихъ въ
глазахъ народа людьми опасными, угрозой для
общества“. .. Разумѣется, преступники, негодяи
и чужеземные агенты—члены Конвента, а доб­
лестные люди, поборники свободы и патріоты—
онъ самъ.
У него одна пѣснь и говоритъ онъ, — конечно,
намеками, — исключительно для того, чтобы
возвеличить себя и предать проклятію тѣхъ, кто
не преклоняется передъ его гражданской доб­
лестью. По именамъ онъ никогда никого не назы189

ваетъ, но, чѣмъ анонимнѣе намеки, тѣмъ въ боль­
шее число враговъ его они попадаютъ.
„Въ Лондонѣ меня уже называютъ диктато­
ромъ Франціи, эту клевету повторяютъ уже и
здѣсь, въ Парижѣ и вы содрогнетесь, если я вамъ
скажу гдѣ“. . . Онъ намекаетъ на Комитетъ обще­
ственнаго благополучія, распря котораго съ нимъ,
подозрѣваемая Конвентомъ, для широкихъ массъ
пока еще тайна. „Что вы скажете, — продолжаетъ
онъ свою филиппику, — если я скажу вамъ, что
и людямъ, облеченнымъ саномъ правителей, ужасы
эти не кажутся возмутительными и даже среди
нашихъ сотоварищей есть люди, охотно эти
сплетни разносящіе“. . .
Къ счастью, Высшее Существо, бдитъ надъ
нимъ. „Провидѣнію угодно было вырвать меня
изъ рукъ убійцъ,“ — рѣчь идетъ... о несчастной
Сесиль Рено, — „чтобы побудить меня употребить
съ пользой для родины остатокъ моихъ дней“.
И чтобы посѣять большую панику, намекаетъ,
что враги намѣрены исключить его изъ Комитета.
„Если меня заставятъ отказаться хоть отъ нѣко­
торой части взятыхъ мною на себя обязанностей,
мнѣ останется еще званіе народнаго представи­
теля, — грозитъ онъ, — и тиранамъ и заговорщи­
камъ я объявлю войну на смерть“. . .
По тому, что онъ могъ безнаказанно произ­
носить такія рѣчи, и, какъ членъ правительства,
призывать къ мятежу, мы можемъ судить, гдѣ
терроръ бралъ свое начало. По распространен­
ному нынѣ парадоксу, Робеспьеръ палъ потому,
что попытался уничтожить эшафотъ. Его погу­
било, будто бы, собственное милосердіе. А между
тѣмъ до самаго своего послѣдняго, — уже неда­
лекаго — дня онъ не переставалъ прославлять и
совершенствовать „благодѣтельный апаратъ“ Рево­
люціоннаго Трибунала, переполненнаго его клевре­
тами. Онъ бдительно наблюдаетъ за его работой
и направляетъ его дѣятельность.
Съ тѣхъ поръ, какъ онъ устранился отъ не190

посредственнаго участія въ дѣлахъ Комитета обще­
ственной безопасности, и всю свою дѣятельность
посвятилъ политическому отдѣлу, массовыя казни
увеличились вдесятеро. Въ мѣсяцѣ месссидорѣ, съ
помощью своего земляка Германна, сдѣланнаго
имъ комиссаромъ гражданскаго управленія, поли­
ціи и суда, Робеспьеръ задается цѣлью „вычистить“
всѣ тюрьмы и Фукье вынужденъ даже разъ отка­
зать ему въ этомъ.*)
И странно: Робеспьеръ по натурѣ вовсе не
кровожаденъ, какъ Карьеръ или Лебонъ. Онъ
даже чувствуетъ отвращеніе къ крови. Его повы­
шенная нервность и впечатлительность не позво­
ляютъ ему присутствовать при трагическихъ зрѣ­
лищахъ казней. Сомнительно, чтобы онъ вообще
когда либо, какъ многіе другіе, бывалъ на со­
сѣдней съ нимъ площади, гдѣ происходили казни.
Передаютъ, что въ тотъ день, когда на плахѣ
должна была скатиться голова Людовика XVI,
онъ приказалъ Дюплэ закрыть двери дома. Когда
же Елеонора Дюплэ попросила объяснить это
распоряженіе:
— Вамъ вовсе не слѣдуетъ видѣть того, что
сегодня произойдетъ передъ домомъ вашего
отца,—объяснилъ онъ.
Несомнѣнно, однако, то, что при желаніи онъ
могъ бы покончить съ терроромъ. Въ „Воспоми­
наніяхъ“ одного очень освѣдомленнаго лица, есть
слѣдующая потрясающая замѣтка: „Если Робес­
пьеръ требуетъ крови — она прольется, но если
бы онъ ея не захотѣлъ, ея никто не потре­
бовалъ бы“... А онъ ее требовалъ и требовалъ
въ ужасающемъ количествѣ, все больше и больше.
И требовалъ не по врожденному влеченію къ
крови, а исключительно по соображеніямъ поли­
тическимъ: гильотина была его аргументомъ, его
*) По поводу мнимаго Люксембургскаго заговора; хотѣли
принудить Фукье присудить къ смертной казни сразу 156 жертвъ.
И Фукье добился лишь того, что ихъ приводили на судъ частями:
60 человѣкъ — 18 мессидора, 50 — 21-го и 26 — 22-го.

191

орудіемъ. И легко могло быть, что, благодаря его
закону 22 преріала и учрежденнымъ имъ народ­
нымъ Комиссіямъ, обильно питавшимъ Револю­
ціонный Трибуналъ, онъ стремился дискредити­
ровать своихъ враговъ въ Комитетахъ, которыхъ
народъ, не знакомый съ закулисными тайнами
ихъ и съ ихъ отношеніями другъ къ другу, съ
отвращеніемъ считалъ исключительными винов­
никами участившихся казней.
11-го мессидора въ Комитетѣ—важное собы­
тіе: въ этотъ день при Флерю надъ врагомъ была
одержана блестящая побѣда. Территорія Фран­
ціи была освобождена отъ него и французскія
войска вошли въ Гентъ. Въ Конвентѣ—торжество
и ликованіе, неистовый ревъ и топотъ ногами.
Парижъ обезумѣлъ отъ радости.
Но побѣда эта—рѣзкій ударъ по самолюбію
Робеспьера: онъ не любитъ военныхъ, имъ зави­
дуетъ и боится ихъ вліянія на массы: это вредитъ
его собственному обаянію. Несмотря на свои
неоднократныя попытки сравнять военныхъ съ
гражданскими чинами, успѣха въ этомъ не имѣлъ
никакого.
Войдя однажды въ кабинетъ Карно, Камбонъ
увидѣлъ тамъ Максимильяна, „погруженнаго въ
изученіе военныхъ картъ и руководствъ“; опершись
головой на руку, онъ тщетно пытался проник­
нуть въ тайны военной стратегіи. „Я никогда
тутъ ничего не пойму“,—простоналъ онъ съ от­
чаяніемъ. Въ другой разъ онъ съ оттѣнкомъ го­
речи, но тономъ далеко не смиреннымъ замѣтилъ
Карно: „Счастливъ ты! Чего бы я не далъ, чтобы
быть военнымъ!“ Напыщенныя фразы Барера,
который съ трибуны долженъ былъ доложить
объ успѣхахъ французскаго оружія, и его пафосъ
раздражаютъ Робеспьера. Поменьше торжества по
этому поводу, поменьше разговоровъ—вотъ чего
ему хотѣлось. Хорошія вѣсти лично мало его ра­
довали и какъ то въ разговорѣ съ Карно у него
сорвалось съ языка: „Хотѣлось бы мнѣ хоть разъ
192

видѣть твое пораженіе“... Громкая побѣда при
Флерю нанесла ему и всей его внутренней по­
литикѣ кромѣ того и непосредственный ударъ:
если враги уничтожены, къ чему тогда эта масса
эшафотовъ? Предлогъ для установленія револю­
ціоннаго образа правленія—нашествіе иноземныхъ
силъ — устраненъ, къ чему тогда эти массовыя
убійства и казни и чѣмъ оправдать ихъ? Зна­
читъ, конецъ и гильотинѣ, и тюрьмамъ, и изгна­
ніямъ?
Въ счастливый для Франціи день, 11 месси­
дора, когда вся нація слилась воедино въ порывѣ
неописуемаго восторга, Тюльерійскіе сады и дво­
рецъ вечеромъ были богато иллюминованы. На
сохранившемся со временъ празднества въ честь
Высшаго Существа амфитеатрѣ былъ данъ боль­
шой концертъ. Громадныя, переполнившія двор­
цовые сады толпы народа громкими криками ра­
дости привѣтствовали величавый гимнъ—„Пѣснь
отъѣзда“. Пѣніе и пляски не прекращались до
поздняго утра. И это тоже не нравилось Робес­
пьеру. Блестящая побѣда республиканскихъ войскъ
настойчиво и непреложно подчеркивала его бо­
лѣзненному самолюбію всю ничтожность принци­
повъ его внутренней политики. Эта побѣда, ра­
достно отозвавшаяся во всѣхъ уголкахъ Франціи,
оскорбляла его. Не онъ — причина всеобщихъ
ликованій, торжественный гимнъ звучитъ въ
честь другихъ героевъ, а не въ его честь, про­
славляетъ подвиги другихъ. И это для него не­
выносимо-обидно. „О счастьи страны гораздо
больше можно судить по ея внутреннему благо­
состоянію, чѣмъ по ея внѣшнимъ успѣхамъ“, —
не разъ говаривалъ онъ.
И 21 мессидора въ якобинскомъ клубѣ, среди
„своихъ“ онъ изливаетъ всю свою накипѣвшую
желчь.
Въ рѣчи своей онъ подчеркиваетъ, что „истин­
ной побѣдой слѣдуетъ считать лишь ту, которую
защитники свободы одерживаютъ надъ крамо193

13

лой“, стараясь этимъ уменьшить значеніе респу­
бликанскихъ армій и самого несравненнаго, ге­
ніальнаго Карно, которому онѣ обязаны своими
успѣхами. Но въ этомъ случаѣ его болѣзненно
развитая зависть оказываетъ ему плохую услугу:
теперь каждый его ложный шагъ можетъ повести
къ полному паденію, онъ идетъ уже по краю
пропасти. И Пэйанъ сознаетъ это отлично. Коми­
ческія разоблаченія таинствъ „богородицы“ на­
несли роковой ударъ, какъ самому культу Выс­
шаго Существа, такъ и его верховному жрецу.
Поставивъ на одну доску Робеспьера, провозгла­
сившаго догматъ безсмертія души, рядомъ съ
болѣе понятной массѣ и потому болѣе сильной,
старой колдуньей, обѣщавшей безсмертіе тѣла,
Вадье нанесъ страшному трибуну поистинѣ ма­
стерской ударъ: съ тѣхъ поръ какъ посмѣялись
надъ Робеспьеромъ, благодаря этому удивитель­
ному совпаденію, онъ сталъ чувствовать себя въ
положеніи звѣря, который, не желая еще при­
знать себя побѣжденнымъ, тѣмъ не менѣе сбитъ
со своего пути упорнымъ преслѣдованіемъ охот­
никовъ.
Со стороны казалось, что, потерявъ вѣру въ
свой поколебленный престижъ, онъ съ смущеніемъ
хочетъ отойти отъ активной дѣятельности, всѣ
надежды свои возлагая на тѣ силы, которыя у него
въ запасѣ.
Это вынуждаетъ насъ пристальнѣе присмот­
рѣться къ тѣмъ, кто во время боевъ послѣднихъ
дней составлялъ его ближайшій штабъ и послѣ
побѣды войдетъ въ его правительство.

194

V

„Окруженіе“ Робеспьера
Люди, въ послѣдніе мѣсяцы II года Революціи,
окружавшіе Робеспьера, пользовались дурной сла­
вою. И, хотя истинный составъ этого „окруженія“
и способы, какими его вербовали — извѣстны
весьма недостаточно, тѣмъ не менѣе можно съ
увѣреностью сказать, что на сцену вышли тогда
тѣ подозрительные подонки революціонной Фран­
ціи, которые представляли собою все, что было
наиболѣе жаднымъ къ наживѣ и низменнымъ въ
нравственномъ отношеніи. Прекрасно обо всемъ,
очевидно, освѣдомленная своимъ мужемъ, Камилломъ, Люсиль Демуленъ въ своемъ письмѣ
Робеспьеру прямо указываетъ, что „его окружа­
ютъ низменныя, подлыя души“. И другіе, хорошо
знавшіе эту свору „наемныхъ убійцъ“, которыхъ
повсюду набиралъ мрачный трибунъ, приходили
отъ этого въ ужасъ. „Можетъ ли быть какая либо
надежда управлять государствомъ при помощи
такихъ приверженцевъ, которые ничего общаго
не имѣютъ ни съ просвѣщеніемъ, ни съ нравствен­
ностью?“
Другіе не безъ злорадства отмѣчали, что
„благодаря низкому нравственному уровню своихъ
исполнителей, Робеспьеръ со своими соумышлен­
никами только теряетъ всякое уваженіе народа“. ..
Нѣкоторые, наконецъ, допускали, что Робеспьеръ,
„окружая себя людьми весьма не безупречными“,
195

13*

коварно обезпечивалъ себѣ ихъ фанатическую
поддержку съ тѣмъ большей гарантіей, что въ
случаѣ необходимости „въ любую минуту могъ
послать ихъ на гильотину однимъ росчеркомъ
пера“. Большинство современниковъ держалось
вышеприведенныхъ мнѣній и, если трудно въ
настоящее время точно опредѣлить контингентъ
этой отвратительной и презрѣнной шайки, еще
труднѣе понять, какъ такой тщеславный, всегда
далеко отъ всѣхъ державшійся, гордившійся
своимъ воспитаніемъ и заслугами человѣкъ, какъ
Робеспьеръ, могъ имѣть что либо общее съ
подобной „компаніей“ и по управленію родиной
считать товарищами подобныхъ грубыхъ и проч­
ныхъ людей. Быть можетъ, выводившее его изъ
себя отвращеніе, которое къ нему питали его
коллеги и постоянно раздражаемое болѣзненное
стремленіе къ господству находили себѣ полный
исходъ въ безконтрольномъ распоряженіи жизнью
и смертью этихъ, въ ожиданіи будущихъ благъ,
покорныхъ и преданныхъ ему мародеровъ.
Въ витринѣ Архивнаго музея можно и понынѣ
видѣть написанный неразборчивымъ почеркомъ
самого Робеспьера манускриптъ, озаглавленный
имъ слѣдующимъ образомъ: „Списокъ болѣе или
менѣе способныхъ патріотовъ“. Посѣтителямъ
дворца Субизъ, гдѣ помѣщается этотъ музей,
большая часть именъ этого списка не говоритъ
рѣшительно ничего, а между тѣмъ занесенныя въ
него лица съ исторической точки зрѣнія пред­
ставляютъ громадный интересъ, такъ какъ именно
изъ нихъ Робеспьеръ выбиралъ преданныхъ ему
людей и проводилъ на административныя и судей­
скія должности. Кромѣ такихъ, какъ Германнъ
или Пэйанъ, о большинствѣ занесенныхъ въ спи­
сокъ лицъ вообще мало что извѣстно. То были
рабочіе, мелкіе торговцы, ремесленники и даже
простые крестьяне, съ точки зрѣнія трибуна,
имѣвшіе, однако, несомнѣнныя передъ Революціей
заслуги или отличавшіеся выдающимися „рево196

люціонными способностями“, ибо всѣ они были
имъ пристроены великолѣпно.
Такъ, мясникъ изъ предмѣстья Сентъ-Оноре,
Лубэнъ, становится впослѣдствіи секретаремъ
Парижской Коммуны, Рэссонъ, продавецъ лимо­
нада — продовольственнымъ комиссаромъ, мелоч­
ной торговецъ Раго — однимъ изъ членовъ кро­
вожадной народной Комиссіи Оранжа, а совер­
шенно неграмотный пастухъ изъ Этожа, Ламберъ,
самъ по себѣ человѣкъ вовсе не плохой, комисса­
ромъ исполнительной власти повергнетъ въ
ужасъ всю Шампань.
Попытаемся теперь, на основаніи архивныхъ
документовъ, хотя бы приблизительно установить,
по чьей рекомендаціи или по чьимъ указаніямъ
составлялся Робеспьеромъ этотъ списокъ и гдѣ
почерпалъ онъ свѣдѣнія о фигурирующихъ въ
немъ лицахъ.
Въ предыдущихъ главахъ мы уже упоминали
о типографѣ Николаѣ, заваленное выгодными
правительственными заказами заведеніе котораго
находилось съ домомъ Дюплэ въ непосредствен­
номъ сосѣдствѣ. Типографія его работаетъ и на
якобинскій клубъ, и для Конвента, и для разныхъ
провинціальныхъ учрежденій. Наконецъ, для удо­
влетворенія всѣхъ заказчиковъ ни станковъ, ни
набора у него не хватаетъ. Въ записной книжкѣ
агента Парижской Коммуны Пэйана тогда поя­
вляется такого рода замѣтка: „Какимъ путемъ
по справедливой оцѣнкѣ снабдить гражданина
Николая шестью лишними печатными станками.
Не взять ли ихъ изъ типографій эмигрировав­
шихъ или казненныхъ?“. Путь былъ найденъ
живо: „какъ соучастникъ покушенія на Робесьпьера“, былъ арестованъ, посаженъ въ тюрьму и
казненъ владѣлецъ типографіи Потье, а къ Нико­
лаю отправили пять совершенно новыхъ печат­
ныхъ машинъ со всѣми принадлежностями, кас­
сами и шрифтами. О „справедливой оцѣнкѣ“ при
этомъ, конечно, и не вспомнили. Вполнѣ понятно,
197

почему дѣло Николая пошло въ гору и развер­
нулось въ крупное предпріятіе, въ особенности
съ помощью такихъ трехъ вкладчиковъ-совладѣльцевъ, какъ Лазовскаго, извѣстнаго террориста,
крайне лѣваго демагога, причастнаго къ сентябрь­
ской рѣзнѣ, столяра Дюплэ, участвовавшаго въ
дѣлѣ, быть можетъ, за собственный счетъ, а
можетъ быть, лишь прикрывавшаго собою самого
Робеспьера, и служившаго ему ширмой и, нако­
нецъ, Пьера Франсуа Дешана, числившагося въ
спискѣ „способныхъ патріотовъ“ и занимавшаго
одновременно два крупныхъ поста: агента комис­
сіи торговли и снабженія Республики и адъютанта
главнокомандующаго парижской арміей генерала
Анріо.
Немудрено, что Дешанъ разбогатѣлъ очень
быстро. Простой торговецъ чулочнымъ товаромъ
по улицѣ Бетизи въ началѣ Революціи, онъ съ
молодою женою и сыномъ, крестникомъ Робес­
пьера, во время своего возвышенія занимаетъ
уже роскошный отель по улицѣ Мал. Августин­
цевъ, лѣтомъ отдыхаетъ въ барской усадьбѣ, съ
паркомъ въ четырнадцать десятинъ, около Альфора, покинутой какимъ то эмигрантомъ. Все это
онъ арендуетъ за двѣ тысячи ливровъ въ годъ.
Съ собой онъ везетъ на дачу больше чѣмъ на
тридцать тысячъ франковъ одного бѣлья и „между
прочими дорогими вещами цѣлые куски очень
тонкаго и широкаго полотна, по всей вѣроятно­
сти, принадлежавшаго бывшей королевѣ Маріи
Антуанеттѣ“. Тотъ же Дешанъ предполагалъ
купить въ Альфорѣ дачу эмигранта Шантера и
„дать за нее четыреста тысячъ ливровъ“.
Слѣдуетъ упомянуть, что, помимо своихъ
офиціальныхъ обязанностей, Дешанъ былъ чѣмъ
то вродѣ довѣреннаго при Робеспьерѣ и, при
случаѣ, по его, разумѣется, порученіямъ, ѣздилъ
въ провинцію не только съ цѣлью ареста „подо­
зрительныхъ лицъ“, но и для прославленія дѣя­
тельности Трибунала и для выступленія передъ
198

мѣстными властями отъ имени трибуна. Въ мѣ­
сяцѣ мессидорѣ, съ мандатомъ, подписаннымъ
Робеспьеромъ и Кутономъ, въ карманѣ мы видимъ
его съ нѣкимъ секретнымъ порученіемъ Робес­
пьера въ Булони Морскомъ. Въ бесѣдѣ съ мѣст­
ными властями Дешанъ, расписывая гражданскую
доблесть Неподкупнаго, чернитъ Карно, „извѣст­
наго прохвоста, по ночамъ дежурящаго въ Коми­
тетѣ, чтобы первому вскрывать всю получаемую
корреспонденцію, и чуть не погубившаго всѣ
достиженія нашихъ славныхъ войскъ“. Лежандръ
и Тайенъ — тоже „плуты и мошенники“, недалеко
отъ нихъ ушелъ и Бурдонъ де Луазъ. . .
Интереснѣе всего въ этомъ то, что пропа­
ганду эту противъ Комитета общественнаго бла­
гополучія Робеспьеръ не стѣсняется оплачивать
изъ суммъ того же Комитета. . .
Эта щедрость Неподкупнаго къ своимъ при­
верженцамъ, выражавшаяся въ предоставленіи имъ
всякаго рода
теплыхъ мѣстечекъ, субсидій
и выгодныхъ аферъ, — щедрость тѣмъ болѣе
обидная, что производилась она за счетъ народ­
наго кармана,—давала многимъ поводъ зло надъ
нимъ издѣваться. Мы уже упоминали о сапож­
номъ подмастерьи Каландини, ставшемъ генера­
ломъ, о Дюплэ и Сіетти, получавшихъ значи­
тельные правительственные заказы, о слесарѣ
Дидье, Николаѣ — типографѣ, о двоюродныхъ
братьяхъ госпожи Дюплэ, ставшихъ присяжными
съ восемнадцатью франками ежедневнаго возна­
гражденія, о Гарнье-Лони и о мелочномъ торговцѣ
Лойе, попавшихъ даже въ судьи Революціоннаго
Трибунала.
Подобныхъ примѣровъ отеческаго попеченія
Робеспьера о своихъ вѣрныхъ слугахъ можно было
бы привести до безконечности много.
Ювелирный подмастерье Булланже, какъ и
Дешанъ, становится адъютантомъ генерала Анріо
и тоже числится въ „спискѣ“ Робеспьера. Рядомъ
съ нимъ — завѣдующій транспортной частью
199

Матонъ, мэръ города Парижа Флеріо-Леко, гене­
ральный секретарь комиссіи гражданскихъ, поли­
цейскихъ и судебныхъ управленій Ланъ, помощ­
никъ Пэйана Моеннъ и Гарнерэнъ, чиновникъ
особыхъ порученій по дѣламъ Эльзаса.
Менѣе „даровитые“ причислены къ суду при­
сяжныхъ: у Фукье не требуется никакихъ осо­
бенныхъ способностей. Въ этомъ судѣ цѣлая
масса креатуръ Робеспьера. Тамъ, напримѣръ,
„прямодушный“ столяръ Трэншаръ, впослѣдствіи,
при Директоріи, служившій въ полиціи, обезсмер­
тившій себя извѣстнымъ безграмотнымъ письмомъ,
въ которомъ онъ хвалился, что „принадлежитъ
къ числу тѣхъ, кто присудилъ къ смерти такъ
называемую королеву, бывшую дикую самку,
пожравшую большую часть Республики“. Затѣмъ
тамъ же и Семпроній Гракхъ-Вилатъ, общій
шпіонъ, за выдающіяся въ этомъ амплуа заслуги
поселенный въ павильонѣ Флоры, нѣкогда зани­
маемой принцессой Ламбалль; музыкантъ Люмь­
еръ, парикмахеръ Ганнэ, сапожникъ Дебуассо,
ларекъ котораго помѣщался подъ аркадами
церкви св. Людовика-Островитянина; Кретьенъ,
содержатель кофейни; инструментальный мастеръ
Ренодэнъ, „коноводъ суда присяжныхъ“; бывшій
лакей Пижо, имѣющій одновремено высокую
честь быть парикмахеромъ самого Робеспьера;
бывшій сторожъ комитетской канцеляріи Броше,
„интимный другъ и шпіонъ“ Максимильяна. . .
Самой интересной личностью изъ всей этой
своры былъ Виллье, имя котораго было напеча­
тано въ „Мониторѣ“ въ числѣ присяжныхъ,
назначенныхъ Робеспьеромъ декретомъ 22 прері­
ала, безъ указанія профессіи этого новаго при­
сяжнаго. Послѣднее объясняется тѣмъ, что Виллье
былъ просто общимъ слугою, лакеемъ у СенъЖюста и Леба.
Онъ также числится въ спискѣ „способныхъ
гражданъ“ и—отрицать его способностей нельзя:
онъ хорошій поваръ и умѣлый конюхъ, — но по

200

своей абсолютной неграмотности, рѣдко посѣ­
щаетъ засѣданія Трибунала, являясь туда лишь
„для пополненія состава присяжныхъ“. И тѣмъ
не менѣе роль онъ играетъ большую. Пэйанъ
пользуется его услугами въ своихъ самыхъ
секретныхъ дѣлахъ и во время разъѣздовъ у
Виллье паспортъ, по которому онъ значится
„агентомъ исполнительной власти“.
Сенъ-Жюстъ ему ничего не платитъ; наобо­
ротъ, самъ занимаетъ у него и долженъ ему
2386 ливровъ, которые обѣщаетъ вернуть „между
10 и 12 числами термидора“.
Всѣ свои планы на будущее шайка эта воз­
лагаетъ на Робеспьера и его могущественное
покровительство; всѣ ждутъ отъ него повышеній,
будучи въ данный моментъ обязанными ему сво­
имъ благосостояніемъ. Разумѣется, они цѣпко
держатся за своего повелителя и благодѣтеля,
служатъ ему безъ разсужденій и дорожатъ его
жизнью тѣмъ болѣе, что имъ онъ нуженъ, какъ
воздухъ, а они его вѣрные тѣлохранители. На
улицѣ его обязательно сопровождаютъ семь или
восемь здоровенныхъ молодцовъ съ толстыми
дубинами. Въ Комитетѣ общественнаго благо­
получія они дежурятъ въ передней.
Такими конвоирами были чаще всего ГарньеЛони, Дидье, Ташеро, Булланже, Николай и
странно, что въ этомъ могутъ сомнѣваться нѣко­
торые изслѣдователи той эпохи: многіе изъ этихъ
„охранниковъ“ сами сознавались въ этомъ. Такъ,
одинъ изъ присяжныхъ, Жираръ, опредѣленно
утверждалъ, что этотъ эскортъ Робеспьера со­
стоялъ исключительно изъ добровольцевъ. „Когда
почему либо не хватало людей для сопровожденія
Робеспьера при выходѣ его на улицу, убѣдительно
и настойчиво приглашали меня“, — говоритъ онъ.
Это подтверждаетъ также нѣкій случайный
свидѣтель такого шествія окруженнаго свитой
трибуна. Однажды изъ любопытства онъ пошелъ
слѣдомъ за этой кучкой и вотъ что онъ разска-

201

зываетъ: „Ихъ было человѣкъ десять, пятна­
дцать. Подойдя къ дому, одинъ изъ нихъ бро­
сился впередъ, распахнулъ парадную дверь и
держалъ ее настежъ открытой до тѣхъ поръ,
пока въ нее важно и гордо не прослѣдовалъ
Робеспьеръ. Остальные вошли за нимъ слѣдомъ.
Такая же церемонія продѣлывалась обычно и
при его входѣ въ якобинскій клубъ“.
Кромѣ этихъ охранниковъ есть еще надежные
люди, ліонцы, сборища которыхъ происходили у
уксуснаго заводчика Гравье, жившаго рядомъ съ
домомъ Дюплэ и состоявшаго присяжнымъ Рево­
люціоннаго Трибунала съ самаго его основанія.
Въ качествѣ подкрѣпленія, онъ перетащилъ изъ
Ліона въ Парижъ троихъ своихъ земляковъ, атте­
стовавъ передъ Робеспьеромъ ихъ исключитель­
ную преданность родинѣ. То были: сапожникъ
Масонъ, шляпочникъ Эмери и такъ называемый
„фабрикантъ“ Филліонъ, тотъ самый, который въ
1793 году предложилъ свои услуги въ качествѣ
палача и „высшимъ наслажденіемъ котораго было
сводить счеты съ ліонской аристократіей“. У
этихъ молодцовъ въ Ліонѣ остались пріятели:
уѣздный сборщикъ податей Ашаръ, начальникъ
почты и въ то же время предсѣдатель мѣстнаго
якобинскаго клуба Пило. Переписка между этими
парижскими и ліонскими „патріотами“ была очень
оживленной.
Для характеристики той эпохи письма эти
весьма драгоцѣнны. Въ нихъ говорится о Робес­
пьерѣ, Дюплэ, Реноденѣ, Николаѣ и прочихъ
лицахъ, ибо переписка носила характеръ чисто
дружескаго обмѣна мнѣніями между людьми,
имѣвшими одинаковые взгляды на вещи.
Ашаръ сообщаетъ, напримѣръ, Гравье о теку­
щихъ дѣлахъ мѣстнаго Революціоннаго Трибунала
и съ восхищеніемъ пишетъ: „Какъ все это гран­
діозно! Какъ величественно! Трибуналъ нашъ
ежедневно приговариваетъ къ разстрѣлу или
гильотинѣ не меньше пятидесяти человѣкъ!...“
202

Пило жалуется на свое разстроенное здоровье,
но „новыя силы я ежедневно почерпаю въ про­
цессѣ уничтоженія враговъ нашей общей родины.
Да, другъ мой, увѣряю тебя, дѣло идетъ велико­
лѣпно. . Скоро ты услышишь, какъ мы станемъ
отправлять на эшафотъ по двѣсти, триста чело­
вѣкъ заразъ“. . . Разстрѣливаемъ сразу по шести­
десяти, восьмидесяти и по двѣсти человѣкъ и
сейчасъ же арестуемъ новыхъ, чтобы не пусто­
вали тюрьмы“. Ашаръ въ восторгѣ: „Каждый
день работаетъ гильотина! Каждый день голова
за головой катится съ эшафота! Это что то
грандіозное, внушительно-величественное, поучи­
тельное! Какая спайка Республики! Больше пяти­
сотъ головъ уже срѣзано; еще бы вдвое столько
же и будетъ ладно“...
Какъ извѣстно, весь Ліонъ, за свою контрре­
волюціонность, по постановленію Конвента, дол­
женъ былъ быть уничтоженъ, но распоряженіе
это остается невыполненнымъ и это приводитъ
Ашара въ отчаяніе: „четыреста тысячъ ливровъ
опять куда то уплыли въ десять дней, а дѣло все
въ томъ же положеніи. . . Нерадѣніе людей, на
которыхъ возложена эта задача, доказываетъ,
что не ихъ руками возводить новое зданіе
Республики“. Большинство писемъ заканчиваются
„пожеланіемъ всякихъ благъ Робеспьеру, Дюплэ
и Николаю“.
Все это люди близкіе, они другъ между дру­
гомъ обмѣниваются порученіями. Такъ, Гравье на
нѣсколько дней вызываетъ свою жену изъ Ліона
въ Парижъ, съ ней вмѣстѣ ѣдетъ и жена Пило и
тотъ предупреждаетъ письмомъ своего друга:
„черезъ недѣльку выѣдетъ къ тебѣ и моя граж­
данка и привезетъ кое что по просьбѣ Дюплэ“.
Очевидно, въ отвѣтъ на какое то предыдущее
письмо,'онъ добавляетъ: „какъ только мнѣ удастся
найти подходящіе чулки для Робеспьера, я тебѣ
ихъ вышлю“. Жену свою онъ посылаетъ въ сто­
лицу съ тѣмъ, чтобы она поучилась тамъ хоро203

шему. „Постарайся какъ можно чаще водить ее
въ якобинскій клубъ... Это, вѣдь, лучшая школа
для всякой матери, желающей воспитать настоя­
щаго гражданина“.
Что это, сумасшедшіе? Безумцы? Вовсе нѣтъ.
Наоборотъ, люди даже очень практичные.
Конституціоналистъ Ревершонъ очень мѣтко
назвалъ ихъ „бѣсноватыми изувѣрами“, предав­
шимися „постыдной спекуляціи и, благодаря орга­
низованной системѣ доносовъ, державшими подъ
секвестромъ свыше четырехъ тысячъ владѣній“.
Эти мѣстные главари, „руководимые Парижемъ,
видѣли въ революціи только средство къ наживѣ
и къ республиканскому строю стремились лишь
изъ своей выгоды: всѣ колоссальныя богатства
Ліона попали въ руки кучки людей, числомъ
около трехъ тысячъ“. И Ревершонъ ссылается на
письма Ашара, одного изъ самыхъ жадныхъ и
хищныхъ мародеровъ, на которыхъ, однако, самъ
Робеспьеръ указываетъ, какъ на „людей безу­
словно неподкупныхъ и единственной своей
цѣлью ставившихъ истребленіе предателей“.
И дѣйствительно странно, что глава прави­
тельства находится въ близкой связи съ подоб­
ными личностями и возлагаетъ на нихъ важныя
обязанности по управленію страной.
Вездѣ, гдѣ льется кровь, можно прослѣдить
его тайное участіе. Въ то время во Франціи осо­
бенной кровожадностью отличались два Револю­
ціонныхъ Трибунала: въ Парижѣ и въ Аррасѣ,
гдѣ у Робеспьера было много стародавнихъ вра­
говъ и давно были намѣчены жертвы. Третій
Трибуналъ, подъ названіемъ народной Комиссіи,
былъ учрежденъ въ Оранжѣ 11 флореала. Имя
его главнаго обвинителя, арденца Віо, числится
въ робеспьеровскомъ спискѣ „способныхъ па­
тріотовъ“. Тамъ же мы видимъ и обоихъ судей
этой Комиссіи Романъ-Фонроза и Ферне. Треть­
имъ судьей былъ ліонскій столяръ Раго, а секре­
таремъ—Бене, другъ Пэйана. Раго и Ферне ре204

комендовалъ Робеспьеру Гравье и съ Робеспье­
ромъ они въ оживленной дружеской перепискѣ.
Съ цѣлью быть въ курсѣ „работъ“ Комиссіи, онъ
лично пишетъ Ферме и тотъ съ готовностью от­
вѣчаетъ: „Вижу, что тебѣ смерть хочется знать
имена тѣхъ, кто ищетъ своей гибели. На этотъ
счетъ будь покоенъ“... и подписывается: „съ
братскимъ привѣтомъ, твой другъ Ферне“. Тонъ
письма вполнѣ обнадеживающій и успокоительный
и Комиссія Оранжа не сидитъ, сложа руки: въ
теченіи шести недѣль въ этомъ небольшомъ го­
родѣ было обезглавлено 332 человѣка. Врядъ ли,
поэтому, можно согласиться съ мнѣніемъ нѣко­
торыхъ, будто въ это самое время Робеспьеръ
пытался „сократить“ терроръ.
Изъ всего приведеннаго видно, какихъ „спо­
собностей“ онъ искалъ въ людяхъ и на комъ
останавливалъ свой выборъ. Лично руководя
штабомъ своихъ приспѣшниковъ, онъ въ то же
время зорко слѣдитъ за тѣми своими коллегами
по Конвенту, смерти которыхъ ищетъ. Въ одной
изъ его памятныхъ книжекъ, гдѣ онъ отмѣчалъ
самыя неотложныя задачи, находится слѣдующая
замѣтка: „Слѣдить за депутатами-главарями за­
говора и во что бы то ни стало добраться до
нихъ“.
Къ каждому изъ нихъ для слѣжки онъ тайно
прикомандировываетъ по одному надежному сы­
щику и эти одиннадцать ищеекъ, подъ началь­
ствомъ нѣкоего Герэна, ежедневно сообщаютъ
Робеспьеру свои мельчайшія наблюденія и доно­
сятъ о каждомъ шагѣ депутатовъ. Бурдонъ де
Луазъ, Тайенъ, Лежандръ, Туріо, Леонаръ Бур­
донъ были подъ секретнымъ наблюденіемъ и бук­
вально каждый ихъ шагъ становится извѣстнымъ
трибуну. „Б. де Л..., по выходѣ изъ Конвента,
съ нѣсколькими гражданами гулялъ въ Національ­
номъ саду, а затѣмъ съ какой то личностью от­
правился обѣдать въ домъ № 58 по ул. СентъОноре, пробылъ тамъ съ половины третьяго до

205

трехъ четвертей пятаго; выйдя изъ означеннаго
дома, онъ прошелъ до угла Флорентийской улицы,
остановился тамъ, словно вспоминая, куда ему
нужно идти, и вернулся обратно до Новой Люк­
сембургской, гдѣ мы потеряли его изъ виду и
не видали, куда онъ вошелъ“............. „Вчера, гра­
жданинъ Та... (Тайенъ) вышелъ изъ дому въ
часъ тридцать минутъ дня, прошелъ по слѣдую­
щимъ улицамъ (слѣдуетъ ихъ подробное пере­
именованіе) и больше часу торговалъ книги на
улицѣ Фоссе-Монмартръ. Затѣмъ, озираясь по
сторонамъ съ видимымъ безпокойствомъ, онъ
вошелъ во дворецъ Равенства. Оттуда прошелъ
въ Конвентъ, гдѣ бесѣдовалъ съ однимъ или
двумя депутатами и вышелъ по лѣстницѣ, веду­
щей изъ бывшей придворной капеллы, словно
намѣреваясь пройти во внутренній дворъ, но, по­
чему то раздумавъ, прошелъ черезъ Національ­
ный садъ, взошелъ было на дворцовый подъѣздъ,
потомъ опять вернулся и поднялся на ту же тер­
расу со стороны кафе Отто. Добрыя четверть
часа снова рылся въ книжной лавкѣ и черезъ
Манежныя ворота вошелъ въ домъ № 75, въ ре­
сторанъ Венюа. Въ 6 часовъ вечера мы потеряли
его изъ вида и не видѣли, куда онъ исчезъ
послѣ“... Что депутаты исчезали отъ постоян­
наго упорнаго наблюденія шпіоновъ, объясняется
тѣмъ, что, чуя за собою филеровъ, несчастные
народные представители домой старались не воз­
вращаться и, по большей части, прятались „въ
самыхъ недоступныхъ логовищахъ города“.
Атмосфера была насыщена терроромъ. Без­
печный Бареръ—обреченъ. Но у другихъ, менѣе
склонныхъ къ безропотной покорности депута­
товъ, судьба которыхъ также опредѣленно пред­
рѣшена, рождается, наконецъ, мысль убить своего
гонителя—страшнаго трибуна. Берріе-отецъ раз­
сказываетъ, что Бурдонъ де Луазъ показывалъ
ему „короткій кинжалъ, который онъ имѣлъ тер­
пѣніе оттачивать около мѣсяца“ и который онъ
206

при первомъ удобномъ случаѣ предполагалъ вса­
дить въ сердце Робеспьера.
Въ неописуемомъ страхѣ былъ не одинъ
Конвентъ: вся страна задыхалась въ тяжкой
смутной тревогѣ и была словно парализована
ужасомъ. Повсюду шныряли неизвѣстные, оказы­
вавшіеся облеченными полномочіями Комитета
общественнаго благополучія, называвшіе себя
„агентами Робеспьера“. То былъ рядъ страш­
ныхъ, безпокойныхъ, Богъ знаетъ откуда появ­
лявшихся и снова неизвѣстно куда скрывавшихся,
никому неизвѣстныхъ, неуловимыхъ личностей:
Вилламбръ, бывшій адъютантъ 4-го батальона
Иль и Вилэнъ, Віей, бывшій товарищъ СенъЖюста по суассонской гимназіи, Демелло, уроже­
нецъ Юры, „горячій поклонникъ и другъ Максимильяна“, мелкій виршеплетъ, бульварный „плат­
ный стихотворецъ“, назначенный комиссаромъ
исполнительной власти въ районѣ отъ Парижа до
Блуа. Странствуя изъ города въ городъ, онъ
вездѣ произносилъ рѣчи, мѣшая ихъ съ купле­
тами собственнаго сочиненія, воспѣвая благо­
дѣянія, ожидающія Францію отъ уменьшенія ея
народонаселенія. Заглядывалъ онъ и въ тюрьмы.
Разъ, говоря какую то ерунду съ клубной ка­
федры въ Боганьи, онъ потерялъ нить рѣчи, но
это его нисколько не смутило: схвативъ скрипку,
онъ, подъ общій хохотъ собранія, началъ наигры­
вать что то на мотивъ кадрили. . . Врачъ ТраншъЛахосъ былъ связью между домами Дюплэ и Леба,
когда послѣдній былъ на театрѣ военныхъ дѣй­
ствій. Самъ Дюплэ не брезгалъ подобными пору­
ченіями, если они были спѣшными. „Послать
Дюплэ къ Каландини“, — занесено въ памятной
книжкѣ Робеспьера.
Всякаго рода авантюристы, неудачники вся­
кихъ профессій и спеціальностей, шпіоны, ліонскіе
„изувѣры“, судьи трибуналовъ и народныхъ ко­
миссій — поставщики матеріала для кровавыхъ
гекатомбъ гильотины, — вотъ „окруженіе“ чело207

вѣка, властный голосъ котораго раздался съ
трибуны Конвента, человѣка, гордившагося тѣмъ,
что онъ повелѣваетъ правительственными Коми­
тетами... Что Робеспьеръ прекрасно чувство­
валъ себя среди этой своры, объясняется тѣмъ,
что лишь въ ихъ средѣ, среди нихъ, всѣмъ ему
обязанныхъ, ему нечего и некого было бояться.
Онъ импонировалъ имъ своею недосягаемостью,
своимъ высокимъ положеніемъ, его приказы
исполнялись безпрекословно, совѣты его прини­
мались съ почтеніемъ. Равныхъ себѣ онъ не
зналъ. Вокругъ него должны быть только под­
чиненные. И друзей, близкихъ у него не было
ни одного. Сенъ-Жюстъ и Кутонъ были связаны
съ нимъ лишь общимъ фронтомъ борьбы, но въ
ихъ усердіи по службѣ ему нѣтъ ни капли личнаго
къ нему расположенія. Первый боится садиться
за обѣдъ съ Робеспьеромъ, а, бывая въ домѣ
Дюплэ, заходитъ въ рабочую комнату своего
кума, „никому не докладываясь“, стараясь, чтобы
его никто не видѣлъ.
Кутонъ же давно покинулъ домъ Дюплэ. *)
„Я тамъ не въ безопасности, — говорилъ онъ
своимъ товарищамъ по Пюи-де-Дому. — Каждый
день у Робеспьера толчется и у него обѣдаетъ
цѣлая дюжина разныхъ разбойниковъ“. . . При
этомъ Кутонъ всегда удивлялся, откуда у Непод­
купнаго берутся средства кормить всю эту шайку.
*) Любопытную черточку сообщаетъ Дюлоръ въ своихъ
„Подробностяхъ преступленій бывшихъ Комитетовъ“: „Связь
Кутона съ Робеспьеромъ до сихъ поръ необъяснима. При
своемъ первомъ вступленіи въ Конвентъ, Кутонъ казался очень
скромнымъ, умѣренныхъ взглядовъ человѣкомъ. Однажды, на
засѣданіи 21 сентября 1792 г., когда онъ сидѣлъ въ амбразурѣ
окна большого зала засѣданій Тюльерійскаго дворца, его обсту­
пили нѣсколько членовъ Парижской делегаціи и Маратъ, хлопая
Кутона по плечу, сказалъ: „Вотъ Кутонъ—настоящій патріотъ!“
Будучи, вслѣдствіе своего паралича ногъ, не въ состояніи самъ
сойти съ мѣста, Кутонъ подтянулъ къ себѣ Дюлора за руку и
на ухо шепнулъ ему: „Окажите мнѣ услугу... Вынесите меня
изъ этой разбойничьей своры“. Дюлоръ, взявъ его на руки,
вынесъ изъ зала“.
208

„Моего содержанія едва хватаетъ на скромное
существованіе съ семьей“, — прибавлялъ онъ.
Жившая въ домѣ Дюплэ съ конца 1792 года
Шарлотта Робеспьеръ поссорилась со своими
двумя братьями, которые ее возненавидили.
(Тамъ ухаживалъ за ней Фуше и предлагалъ ей
выйти за него замужъ, хотя у него была какая
то подруга, съ которой онъ жилъ, какъ съ женой).
Поддерживавшій Максимильяна когда то въ его
первыхъ выступленіяхъ аррасскій адвокатъ Бюиссаръ, нѣкогда получавшій отъ него изъявленія
самой горячей благодарности, теперь у Робес­
пьера не въ милости и никакимъ вѣсомъ у него
не пользуется. Несмотря на весь свой патріо­
тизмъ, Бюиссаръ, въ ужасѣ передъ тѣмъ, что
происходитъ въ его родномъ городѣ Аррасѣ,
имѣетъ дерзость непрестанно упрекать своего
бывшаго любимца. „Вотъ уже четыре мѣсяца я
пишу тебѣ чуть не ежедневно и кажется мнѣ,
что ты просто спишь тамъ и ничего не знаешь и
тѣмъ самымъ допускаешь, что головы лучшихъ,
преданныхъ родинѣ людей падаютъ на эшафотѣ“.
Отвѣта на свои письма Бюиссаръ не получалъ.
Оскорбленная этимъ молчаніемъ его жена отпра­
вляется въ домъ Дюплэ. „Вы превозносите граж­
данскую доблесть, а нашей жизнью и смертью
вотъ уже полгода распоряжаются мерзавцы“, —
жаловалась она.
Принялъ ли ее Робеспьеръ? Сомнительно.
Выслушалъ ли? По всей вѣроятности, нѣтъ.
Младшій братъ Робеспьера, по прозвищу
Бонбонъ, существуетъ на свѣтѣ лишь благодаря
своему старшему брату. Его считаютъ полнымъ
ничтожествомъ, „сущимъ дуракомъ, пустой посу­
диной, издающей звукъ лишь тогда, когда въ нее
постучитъ братъ“. Онъ тоже не могъ выносить
тяжелой атмосферы, насыщенной фиміамомъ
грубой лести, которою все дышало у Дюплэ.
Возвратясь съ театра войны, онъ снялъ себѣ
комнату въ улицѣ св. Флорентина.

209

14

Остаются, наконецъ, его вѣрные сообщники
и постоянные льстецы — сами Дюплэ. Своего
трусливаго, подозрительнаго и мрачнаго посто­
яльца они взаперти не держали. Въ узкій кругъ
ихъ семьи втиснулся онъ самъ и сталъ жить ея
интересами. Не воображалъ ли онъ, что, „при­
нявъ затворъ“ въ этой мѣщанской семьѣ рабо­
чихъ, онъ явится символомъ истаго народо­
любца и выскажетъ этимъ нѣмой протестъ про­
тивъ тѣхъ, кто въ Революціи могъ наслаждаться
жизнью, кого онъ часто называлъ „развратниками
и подкупными“, кто можетъ кутить, волочиться
за женщинами и обогащаться за счетъ народа?..

*

*

*

Съ памятнаго іюльскаго вечера, когда, изъ
побужденія милосердія, Дюплэ ввелъ въ свой
домъ незначительнаго тогда депутата Учреди­
тельнаго Собранія, въ укладѣ жизни семьи сто­
ляра все измѣнилось. Самъ Дюплэ сталъ важной
особой. Въ немъ стали заискивать и ему льстить
самые вліятельные люди. Многіе искренно ему
завидовали. Колло д’Ербуа въ письмѣ къ нему
„за республиканскія убѣжденія его семьи про­
ситъ принять увѣреніе въ своей искренней и не­
измѣнной дружбѣ“. „Сынъ такого прекраснаго
гражданина и счастливаго отца, воспитанный въ
такихъ твердыхъ принципахъ, получитъ въ нихъ
хорошее наслѣдіе и сумѣетъ его сохранить“. . .
Жена Дюплэ думаетъ уже не только объ одномъ
хозяйствѣ, но во время обѣда за столомъ прини­
маетъ участіе въ общихъ разговорахъ и сооб­
щаетъ политическія сплетни, которыя успѣваетъ
разнюхать. Колченогій сынъ Дюплэ, „секретарь“
Робеспьера, пріобрѣтаетъ такое его довѣріе, что,
по предположенію нѣкоторыхъ, Робеспьеръ пору­
чаетъ ему ночью выкрадывать нѣкоторыя нуж­
ныя ему дѣла изъ архивовъ Комитета. Даже до­
чери столяра въ общемъ почетѣ. Въ мессидорѣ
210

ІІ-го года Елизавета, по мужу Леба, становится
матерью. Софія, вышедшая замужъ за гражданина
Оза, отправляется съ мужемъ въ Бельгію, гдѣ
онъ выполняетъ важное порученіе по снабженію
арміи. Она, кажется, особа довольно легкомы­
сленная и ея „сердечное непостоянство“ внушаетъ
близкимъ нѣкоторую тревогу. Мы никогда не
узнаемъ, что по этому поводу, много времени
спустя, „совершенно секретно“, Елизавета Леба
сообщала Ламартину. Но этотъ поэтъ-историкъ
почему то спуталъ Софію съ Элеонорой.
Послѣдняя же, наоборотъ, пользовалась самой
безупречной репутаціей. Ей приписываютъ всѣ
гражданскія добродѣтели, свойственныя по исто­
ріи матери Гракховъ. Дюбуа-Крансе далъ ей даже
нѣкое насмѣшливое прозвище, очень забавляв­
шее Дантона. Подобно тому, какъ Вольтеръ, при­
нявшій на свое попеченіе наслѣдницу Корнеля,
окрестилъ ее въ шутку „Корнеліей-Лоскуткомъ“,
и враги Робеспьера, намекая на происхожденіе
Элеоноры изъ дома столяра, дали ей шуточное
прозвище „Корнеліи-Стружки“. Ее считали невѣ­
стой Робеспьера. И возможно, что ея родители
льстили себя надеждой имѣть зятемъ своего зна­
менитаго постояльца; сама же она, безъ всякаго
сомнѣнія, страстно мечтала выйти замужъ за че­
ловѣка, передъ которымъ „фанатически“ прекло­
нялась. Но, за исключеніемъ одного намека ея
сестры, Елизаветы, нѣтъ рѣшительно никакихъ
основаній думать, что самъ Робеспьеръ имѣлъ
такіе матримоніальные планы. „Онъ женщинъ не
любитъ,—выразился о немъ одинъ изъ его сото­
варищей,—его отвлеченные взгляды, метафизиче­
скія разсужденія, наконецъ, его забота о личной
безопасности, ради которой онъ нуждался въ по­
стоянной охранѣ, все это, несовмѣстимое съ лю­
бовными переживаніями, не могло сдѣлать его
жертвой любовной страсти“.
Въ своихъ трогательныхъ воспоминаніяхъ о
дняхъ своей юности Елизавета Леба разсказы211

14*

ваетъ, какъ съ родителями и сестрами своими
она нерѣдко отправлялась на прогулку въ Елисейскія поля, гдѣ „мы выбирали самыя отдален­
ныя аллеи. Робеспьеръ всегда ходилъ съ нами. . .
Тамъ мы провели вмѣстѣ много счастливыхъ ми­
нутъ. . . Робеспьеру очень нравилось собирать во­
кругъ себя ребятъ-савояровъ и смотрѣть на ихъ
танцы; онъ давалъ имъ деньги и былъ такъ
добръ! Свою собаку, Врунъ, онъ очень любилъ
и она къ нему была очень привязана“. Такъ го­
воритъ Елизавета. У Луи Блана Робеспьеръ, на­
оборотъ, гуляетъ всегда одинъ, савоярскіе маль­
чишки не танцуютъ, а „играютъ на рыляхъ *) и
поютъ свои пѣсенки горъ“, и Максимильянъ такъ
къ нимъ „постоянно щедръ“, что они зовутъ его
„добрымъ бариномъ“. Такъ создаются и такъ
прикрашиваются легенды!.. Эта, напримѣръ, ме­
лочь изъ жизни Робеспьера сильно смахиваетъ
на „Мечты одинокаго на прогулкѣ“, гдѣ ЖанъЖакъ Руссо разсказываетъ о своей щедрости къ
„маленькимъ савоярамъ изъ Шерветта“. . . Какъ
бы тамъ ни было, не можетъ быть сомнѣнія, что
прогулки Робеспьера не всегда носили такой
буколическій характеръ.
Съ того времени, какъ недовольный своимъ
Комитетомъ общественнаго благополучія, онъ
пересталъ бывать въ немъ, — по вечерамъ, послѣ
того, какъ изъ дворца расходились его коллеги,
онъ изрѣдка находилъ свободную минуту, чтобы
покинуть Парижъ. Какъ мы уже упоминали, въ
его распоряженіи была карета, въ которой онъ
могъ разъѣзжать въ любое время, а въ пригла­
шеніяхъ у него недостатка не было. Такъ, онъ
бывалъ у Жанъ-Жака Артура, члена Коммуны, по
слухамъ, прославившагося тѣмъ, что однажды
онъ велѣлъ зажарить и съѣлъ сердце одного каз­
неннаго имъ 10 августа швейцарца. Дикая дема*) Національный
савояровъ.

музыкальный

инструментъ

горцевъ-

212

гогія этого изувѣра, однако, прекрасно мирилась
съ королевской пышностью барскаго имѣнія
Берси, занятаго имъ вмѣстѣ съ чуднымъ замкомъ
и паркомъ,—самымъ красивымъ во всѣхъ окрест­
ностяхъ Парижа. Тамъ Робеспьеръ любилъ ло­
вить въ прудахъ рыбу и приводилъ въ великое
изумленіе мѣстныхъ садовниковъ, чуть не плача
надъ мученіями какого-нибудь великолѣпнаго
карпа, попавшагося на удочку и трепещущаго въ
прибрежномъ тростникѣ. Съ другой стороны,
жители Исси утверждали, что лѣтомъ П-го года
Робеспьеръ вмѣстѣ съ Кутономъ, Анріо и еще
кое съ кѣмъ пріѣзжалъ обѣдать „въ ихъ коммуну“
въ гости къ бывшему королевскому кровельщику,
а послѣ обѣда отправлялся на прогулку въ паркъ
бывшей принцессы де Шимэ, сидѣвшей въ одной
изъ парижскихъ тюремъ. По словамъ этихъ жи­
телей, Дешану и Дидье было поручено „увезти
въ Парижъ всю серебряную посуду принцессы“.
„Вели себя эти гости въ Исси очень надменно и
высокомѣрно, вызывая этимъ сильное недоволь­
ство мѣстныхъ обывателей“. Въ концѣ мессидора
туда съ какими то двумя женщинами является
мелочной торговецъ Лойе и устраиваетъ тамъ
гомерическую попойку. Въ сосѣднемъ мѣстечкѣ,
Ваннъ, Робеспьеръ, говорятъ, на имя какой то
гражданки, но за свой счетъ, будто бы купилъ
съ землею бывшій монастырь. Теперь трудно
провѣрить достовѣрность этихъ слуховъ, но опре­
дѣленно извѣстно лишь то, что въ этомъ мѣ­
стечкѣ у Робеспьера никогда не было недвижи­
мости на свое имя, но что тамъ была дача госпо­
жи Шалабръ, которая, по слухамъ, была любов­
ницей Робеспьера и той самой его горячей
поклонницей, которая, — если припомнитъ чита­
тель, — чтобы быть поближе къ своему кумиру,
поселилась у типографа Николая въ церковномъ
домѣ монастыря св. Зачатія, позади двора дома
Дюплэ. Во дворѣ столяра, охраняя трибуна, она
добровольно несла сторожевую службу, будучи
213

его самымъ строгимъ стражемъ. Ничего удиви­
тельнаго нѣтъ, если онъ заглядывалъ лѣтомъ къ
ней на дачу*).
Въ мѣсяцѣ вентозѣ Робеспьеръ обѣдалъ съ
Дантономъ у Гумбера въ Шарантонѣ. Еще раньше
въ томъ же Шарантонѣ на тайныя совѣщанія съ
Пашемъ, Эберомъ и другими вліятельными пред­
ставителями Парижской Коммуны собирались
нѣкоторые члены Комитета общественнаго благо­
получія. На этихъ совѣщаніяхъ присутствовалъ и
Робеспьеръ, еще не бывшій тогда членомъ Коми­
тета. Вотъ почему донесенія одного состоявшаго
въ англійской развѣдкѣ шпіона лорду Гранвилю
пріобрѣтаютъ такое важное значеніе. Трудно
предположить, чтобы подъ какимъ нибудь видомъ
шпіонъ могъ проскользнуть въ столь тщательно
*) Согласно твердо укоренившемуся въ Монморанси
мнѣнію и за отсутствіемъ подтверждающихъ это документаль­
ныхъ данныхъ, приходится поневолѣ вѣрить, что лѣтомъ П-го
года Робеспьеръ жилъ въ такъ называимомъ Эрмитажѣ, быв.
мѣстопребываніи Ж.Ж. Руссо. Этотъ небольшой домикъ, конфис­
кованный Республикой и ставшій національной собственностью
послѣ зятя госпожи Эпиналь, Бельзюнца, нѣкоторое время
занимаемый бывшимъ депутатомъ Учредительнаго Собранія,
осужденнымъ на смерть и неизвѣстно куда скрывшимся, нѣкимъ
Сенъ-Жаномъ д’Анжели, былъ нѣкоторое время необитаемъ.
Тогда то будто бы и поселился въ немъ Робеспьеръ, привлеченный
туда не только памятью объ авторѣ „Соціальнаго договора“,
свято имъ чтимою, но и приглашеніемъ двухъ, одинъ за другимъ
бывшими мэрами Монморанси—Летюркомъ и Карре. Оба они такъ
единодушно и часто говорили объ этомъ и даже оставили объ
этомъ преданія въ своихъ семьяхъ, что фактъ пребыванія
Робеспьера въ Эрмитажѣ можно считать и.торически неоспори­
мымъ, тѣмъ болѣе, что его допускаютъ и мѣстные выдающіеся
историческіе изслѣдователи. (См. Иллюстрованное обозрѣніе
французскихъ коммунъ. Монморанси. 1909.) Это преданіе родилось
въ эпоху самой Революціи и съ точностью устанавливаетъ, что
Робеспьеръ провелъ въ Эрмитажѣ ночь съ 5 на 6 термидора,
когда рѣшалась его судьба. Въ теченіи этой ночи его мистически
настроенная душа должна была прійти въ соприкосновеніе
съ душой угрюмаго философа, котораго Робеспьеръ считалъ
своимъ наставникомъ и образцомъ. Владѣвшій впослѣдствіи
Эрмитажемъ племянникъ композитора Гретри въ своей странной
книгѣ „Долина Монморанси“ также упоминаетъ о томъ, что
Робеспьеръ нѣкоторое время жилъ въ немъ.
214

охраняемыя помѣщенія засѣданій Тюльерійскаго
дворца, но что онъ могъ быть на засѣданіяхъ въ
Шарантонѣ и въ донесеніяхъ своихъ хвалиться
тѣмъ, что ему удалось присутствовать при совѣ­
щаніяхъ „большого Комитета“, — вполнѣ правдо­
подобно. Они происходили въ частномъ домѣ и,
въ виду ихъ конспиративнаго характера, поневолѣ
требовали большей охраны со стороны прислуги.
Англійскій шпіонъ подъ видомъ слуги или какимъ
нибудь другимъ путемъ могъ подслушать бесѣду
заговорщиковъ. Несомнѣнно также, что онъ имѣлъ
возможность шпіонить за ними не только въ
Шарантонѣ—они собирались и въ другихъмѣстахъ.
Вѣроятно, эти засѣданія происходили также и у
Дешана, въ Альфорѣ; стоитъ лишь припомнить,
съ какою царственною роскошью этотъ другъ
Робеспьера отдѣлалъ свою загородную виллу,
какія тонкія королевскія простыни были на посте­
ляхъ и сколько серебра этотъ Дешанъ вывезъ
изъ замка принцессы де Шимэ въ Исси.
Мѣстечко Альфоръ стоитъ на большой дорогѣ
въ Шуази, гдѣ заговорщики часто устраивали
свои конспиративныя совѣщанія. 17-го марта
1793 года, нѣкій Николай Фовелль, простой слу­
жащій на фабрикѣ по изготовленію кредитныхъ
билетовъ, сдѣлался обладателемъ большого дома
въ Шуази, на берегу Сены, окруженнаго велико­
лѣпнымъ тѣнистымъ паркомъ. Въ мѣстечкѣ пошли
слухи, что Фовелль купилъ эту недвижимость не
за свой счетъ, а является лишь подставнымъ
лицомъ Дантона. И на самомъ дѣлѣ, Дантонъ
въ скоромъ времени поселился въ этомъ имѣніи
и обзавелся прекрасной обстановкой. Дому этому,
впослѣдствіи занятому семьями рабочихъ и полу­
разрушенному, угрожалъ сносъ въ виду расши­
ренія полотна желѣзной дороги, и въ немъ до
сихъ поръ сохранилось былое архитектурное
величіе въ видѣ громадной восьмиоконной залы
и балкона въ видѣ выступа, выходящаго на
Сену и на прибрежную аллею старинныхъ гра215

бовъ. Въ 1908 году на этомъ зданіи, въ присут­
ствіи Клемансо, бывшаго тогда президентомъ
совѣта министровъ, торжественно прибили доску
въ память пребыванія въ этомъ домѣ Дантона,
которое было непродолжительнымъ, такъ какъ
знаменитый трибунъ умеръ спустя годъ послѣ
своего водворенія въ Шуази. Само по себѣ мѣ­
стечко это для Робеспьера представляло извѣст­
ныя преимущества; онъ поэтому часто бывалъ
въ немъ, гдѣ, вдали отъ нескромныхъ любопыт­
ныхъ, могъ вести переговоры со своими привер­
женцами.
Мэромъ мѣстечка въ началѣ 1793 года былъ
братъ госпожи Дюплэ, Пьеръ-Жанъ Вожуа, шестидесятидвухлѣтній старикъ въ бѣлокуромъ па­
рикѣ, длинноносый, узколобый, съ синимъ пят­
номъ надъ правымъ глазомъ. Родство съ хозяе­
вами Робеспьера придавало ему извѣстный вѣсъ.
Кромѣ того, онъ считался первымъ лицомъ
того мѣста, гдѣ стоялъ бывшій королевскій
замокъ, продававшійся съ молотка, что въ свою
очередь привлекало въ мѣстечко оборотистыхъ
спекулянтовъ. Такъ, нѣкій Бенуа, именовавшій
себя ювелиромъ духовенства, большой пріятель
самозванаго епископа Гобеля, купилъ конюшни
бывшаго „тирана“ и на террасѣ Помпадуръ разбилъ
чудный англійскій садъ. Такъ какъ покупатель
замка оказался несостоятельнымъ, часть его пре­
вратили въ военный госпиталь, часть отвели подъ
бальныя залы для жителей мѣстечка. Малый
замокъ, выстроенный для Людовика XV по плану
архитектора Габріэля, перешелъ въ собственность
нѣкоего Бонардо, близкаго друга генерала Анріо,
нерѣдко устраивавшаго тамъ попойки со своими
адъютантами. Вожуа удалось при этомъ завя­
зать хорошія связи. Купивъ вмѣстѣ съ Фовеллемъ и Дантономъ погребъ винъ бывшаго герцога
де-Куаньи, онъ могъ себѣ позволить принимать
у себя большого любителя кутежей Анріо и его
ординарцевъ, многіе изъ которыхъ тоже были
216

тонкими знатоками винъ. Послѣ обѣда обычно от­
дыхали на террасѣ и дѣлали прогулки въ замокъ.
Каждый десятый день мѣсяца *) въ маломъ
замкѣ устраивались танцы и пировавшіе вмѣстѣ
съ военными слесарь Дидье, Вожуа-сынъ, Элео­
нора Дюплэ съ братомъ Морисомъ не разъ, под­
нявшись изъ за стола послѣ обильнаго возліянія,
грубо выгоняли изъ замка этихъ „бездѣльниковъ“
и „оскорбленные роскошью“ этого бывшаго коро­
левскаго дома, выбивали въ немъ окна. Респу­
бликанка до мозга костей, Элеонора говаривала,
что „въ Шуази не хватаетъ гильотины“. Съ
большой точностью можно отнести одинъ подоб­
ный случай къ осени 1793 года, когда прокуроръ
мѣстный Коммуны Босиръ предъявилъ къ Анріо
искъ объ убыткахъ, причиненныхъ казенному
имуществу офицерами Анріо въ суммѣ 50 фран­
ковъ. За эту дерзость онъ поплатился тюрьмой,
гдѣ просидѣлъ больше года. Босиръ былъ чело­
вѣкомъ весьма сомнительной нравственности и
женатъ на извѣстной Оливѣ, нѣкогда игравшей
роль Маріи Антуанетты въ мошенничествѣ съ
ожерельемъ королевы. У Босира было много
сторонниковъ и наканунѣ его ареста цѣлая депу­
тація въ двѣнадцать человѣкъ явилась въ Парижъ,
чтобы ходатайствовать за него въ Комитетѣ
общественной безопасности, но Дидье съ Анріо
были начеку и, прежде чѣмъ депутація добралась
до Комитета, она въ полномъ составѣ была
арестована и заключена въ тюрьму.
Такъ начался терроръ и въ Шуази. Все, что
происходило въ Парижѣ, какъ въ зеркалѣ, повто­
рилось въ этомъ тихомъ мѣстечкѣ. Опираясь на
свои родственныя связи, Вожуа становится на­
стоящимъ римскимъ Тиверіемъ, то въ качествѣ
городского головы, то, смотря по расположенію
духа или личнымъ счетамъ и выгодѣ, — въ роли
предсѣдателя мѣстной народной Комиссіи. Своего
*) День отдыха по республиканскому календарю.

217

сына онъ пристраиваетъ къ военному госпиталю
и всѣ прочія городскія должности распредѣляетъ
между своими помощниками и сторонниками:
должность національнаго агента получаетъ его
другъ, Ленуаръ, человѣкъ совершенно чужой въ
этой коммунѣ; поставляющій Вожуа съѣстные
припасы мелочной торговецъ, Ліоннэ, числящійся
также въ Робеспьеровскомъ „спискѣ“, становится
управляющимъ заводомъ военнаго снаряженія;
бывшій королевскій конюхъ, теперь публичный
музыкантъ-скрипачъ, Симонъ, — госпитальнымъ
сторожемъ; бывшій поваръ, Луво, — завѣдую­
щимъ складами амуниціи. Садовникъ Бодеменъ,
который требовалъ для гильотины „не меньше
семидесяти тысячъ головъ", входитъ въ число
четырехъ членовъ народной Комиссіи со своимъ
двоюроднымъ братомъ Лавирономъ, изъ Кретейля, старшій братъ котораго уже числится
присяжнымъ Революціоннаго Трибунала. О немъ
было уже говорено выше.
Въ тѣхъ случаяхъ, когда Вожуа не предсѣда­
тельствуетъ въ Комиссіи лично, онъ уступаетъ
свое мѣсто либо своему сыну, либо своему прія­
телю Фовеллю, или скрипачу Симону, или куму
Бенуа и держитъ такимъ образомъ все Шуази
подъ своимъ бдительнымъ и строгимъ надзоромъ.
Что сталось съ чудной мебелью, драгоцѣн­
ными картинами, безцѣнными гобеленами и тыся­
чами дорогихъ вещей, переполнявшихъ дворцы,
когда все это попало въ руки этой дикой банды—
не трудно себѣ представить. Гораздо труднѣе
отыскать слѣды этого былого великолѣпія. Есть
лишь данныя, что какой то возчикъ Молле пере­
возилъ въ Парижъ письменные и мраморные
столы и прочую мебель.
Особый отпечатокъ революціонной жизни
Шуази придавало то, что оно стало излюблен­
нымъ мѣстомъ сборищъ главарей той эпохи.
Дантонъ и Фовелль показали туда дорогу, а,
когда первый сошелъ съ политической арены,
218

кутежи стали происходить у Вожуа. Послѣ Эбера,
—„отца Дюшена“— стали туда заглядывать Леба,
предсѣдатель Революціоннаго Трибунала Дюма,
Дюплэ съ сыномъ и дочерьми, Кутонъ, СенъЖюстъ, Фукье-Тенвиль и,—что страннѣе всего,—
тѣ политическіе дѣятели, которыхъ меньше всего
можно было ожидать тамъ встрѣтить. *)
Чаще всего, почти каждую декаду, въ Шуази
со своими штабными офицерами пріѣзжалъ Анріо
и проводилъ тамъ по нѣсколько дней. Прилетали
они такимъ дикимъ безпорядочнымъ галопомъ,
что постоянно вызывали жалобы жителей Альфора: каждый ихъ налетъ сопровождался какимъ
нибудь несчастнымъ случаемъ.
Когда съ ними пріѣзжалъ Робеспьеръ, обяза­
тельно получалъ приглашеніе и его тѣлохрани­
тель Дидье. Съ саблей наголо, въ красномъ
колпакѣ, онъ „вѣшался на шею“ Робеспьеру и
обнималъ его, какъ дорогого товарища, съ кото­
рымъ не видался десятки лѣтъ. Онъ хвастался
всѣмъ, что не отходитъ отъ него ни на шагъ и
даже спитъ съ нимъ въ одной комнатѣ. И все
это, конечно, съ единственной цѣлью показать
знавшимъ его простымъ слесарскимъ ученикомъ,
какъ онъ теперь близокъ къ Максимильяну.
Банкеты бывали либо у Фовелля, хотя послѣ
смерти Дантона, свой домъ онъ продалъ, либо у
Вожуа, гдѣ Робеспьеръ иногда оставался ноче*) 15 марта 1794 года англійскій шпіонъ пишетъ лорду
Гранвилю: ,9 марта вечеромъ Робеспьеръ, Сійе со своими
сторонниками собрались въ Шуази. На другой день утромъ
туда подъѣхали Эберъ, Пашъ и Шометтъ и получили 2.200.000
ливровъ для Коммуны и 100.000 экю ссуды Эберу“............. „Въ
Шуази 12 марта было опять совѣщаніе, — писалъ тотъ же
агентъ нѣсколько дней спустя. На немъ присутствовали: Робес­
пьеръ, Сійе, Кутонъ, Бареръ, Сенъ-Жюстъ, Билло-Вареннъ и
Пашъ. Выйдя съ совѣщанія около трехъ часовъ утра, они
тотчасъ же устроили засѣданіе Комитета общественнаго благо­
получія“.
Любопытно то, что Эберъ былъ арестованъ тринадцатаго,
а Шометтъ—семнадцатаго марта.

219

вать. (Сынъ гражданина Лебега видѣлъ его тамъ
однажды поднявшимся съ постели и грѣвшимся
у огня). Въ такихъ случаяхъ бывшій поваръ Луво
получалъ приказъ готовить обѣдъ. Передъ окнами
высокаго гостя начисто подметали и даже мыли
улицу, чтобы ея вонь его не безпокоила. Изъ
оранжерей замка приносили вѣтви апельсиновыхъ
деревьевъ, чтобы въ домѣ лучше пахло. Обѣды
бывали очень шумны и оживленны. Любившій
выпить Дидье послѣ основательнаго возліянія
начиналъ хвастаться своей неизмѣнной вѣрностью
Трибуналу. „Онъ всегда подавалъ голосъ за
смертную казнь“, а ловкій, изо всего извлекавшій
пользу Фукье-Тенвиль шепталъ Вожуа на ухо:
„Если тебѣ не по душѣ кто нибудь въ твоей
коммунѣ, ты только пришли его ко мнѣ!..“
Этимъ онъ хотѣлъ отблагодарить хозяина за
обильное угощеніе. . . „Разговоры за столомъ
велись исключительно о томъ, кто въ ближайшіе
дни долженъ стать жертвой гильотины“, — раз­
сказывалъ впослѣдствіи нѣкій Піо.
Всѣ эти мелочи сбиваютъ съ толку: съ ними
какъ то не вяжется наше представленіе о Робес­
пьерѣ, не любившемъ шумныхъ пиршествъ и
крику, предпочитавшемъ наединѣ предаваться
своимъ мрачнымъ думамъ. Одинъ изъ совре­
менныхъ ему проникновенныхъ наблюдателей
замѣчаетъ, что въ самомъ концѣ своей громкой
карьеры „ослабленный борьбой и разочарован­
ный“ Максимильянъ „предался новымъ, чуждымъ
его характеру порокамъ“, появившимся отъ „не­
выносимой постоянной душевной тревоги“, кото­
рая лишала его поступки и начинанія необходи­
мой рѣшительности.
Надо, однако, сказать, что „оргіи“ въ Шуази
не мѣшали ему попрежнему любить одиночество.
„За недѣлю до Термидора“ Боекъ, другъ Ролан­
довъ, больше года скрывавшійся въ лѣсахъ и не
рѣшавшійся никуда показываться иначе, какъ
переодѣтымъ, однажды неожиданно носъ къ носу
220

встрѣтился съ Робеспьеромъ въ виноградникахъ
Пюто. Тотъ, узнавъ его, пробормоталъ: „Я ду­
малъ, что его уже нѣтъ въ живыхъ“, до такой
степени онъ былъ пораженъ тѣмъ, что можно
состоять еще въ живыхъ, будучи въ союзѣ съ
его врагами. Этотъ случай больше соотвѣт­
ствуетъ нашему исконному представленію о лич­
ности трибуна, чѣмъ унизительные для него раз­
сказы мѣстныхъ жителей о кутежахъ въ Шуази или
сдержанныя показанія застольныхъ товарищей его.
Каково чувствовалъ себя Робеспьеръ на этихъ
попойкахъ, въ которыхъ принимало участіе подоб­
ное мужичье, какъ садовникъ Бодеменъ или музы­
кантъ Симонъ? Какъ его обычная суховатая
сдержанность не расхолаживала буйнаго веселья
его сотрапезниковъ, Фовелля или Вожуа?
Будучи аристократомъ въ душѣ, онъ ненави­
дѣлъ всякую пошлость. Такъ однажды, въ яко­
бинскомъ клубѣ онъ сорвалъ съ себя красный
колпакъ, который надѣлъ ему на голову какой то
не въ мѣру усердный поклонникъ. Изъ всѣхъ
своихъ современниковъ одинъ онъ терпѣть не
могъ широкихъ и простыхъ костюмовъ, сапогъ,
брюкъ и развѣвающихся плащей, въ которыхъ
щеголяли его товарищи. Всегда затянутый въ
модный костюмъ временъ /подовика XVI, въ
короткихъ панталонахъ и въ нитяныхъ или шел­
ковыхъ чулкахъ онъ, по отзывамъ однихъ, былъ
похожъ на „учителя танцевъ стараго режима“
или „на барышника въ бальномъ нарядѣ“ — по
отзывамъ другихъ. Это выдѣляло его изъ толпы,
обособляло его, изолировало отъ окружающихъ.
Быть можетъ, и этой манерой одѣваться такъ,
какъ одѣвались богатые люди столь всѣмъ еще
недавно ненавистнаго прошлаго, онъ безсозна­
тельно хотѣлъ подчеркнуть свое мщеніе за уни­
женіе былыхъ дней, когда ему приходилось носить
протертыя на локтяхъ куртки и заштопанные на
колѣняхъ штаны.
Изъ всѣхъ подробностей его жизни, благо221

даря судебному слѣдствію сохраненныхъ исторіей,
самымъ неожиданнымъ и изумительнымъ сюрпри­
зомъ является то, что въ ІІІуази у Вожуа оказа­
лись и. . . отецъ Жерль и Екатерина Тео. . .
Оба они часто навѣщали сестру Вожуа, жену
Дюшанжа, „бывшую кормилицу герцога Акви­
танскаго", шестидесятилѣтнюю старуху, уже пят­
надцать лѣтъ, какъ разбитую параличомъ. По ея
собственнымъ словамъ и по показаніямъ ея двухъ
племянницъ, Агаты и Меланіи Вожуа, бывшій
шартрезскій монахъ и „богородица“ подолгу
гостили у Дюшанжей. Вожуа впослѣдствіи на
допросѣ категорически отрицалъ это, но сестра
его со свойственными всѣмъ поклонницамъ Новой
Евы убѣжденностью и откровенностью увѣряла,
что съ отцомъ Жерлемъ она „познакомилась
именно въ домѣ своего брата". По ея словамъ,
матушка Екатерина у Вожуа „на картахъ не
гадала" и гороскоповъ семьи не составляла, —
впрочемъ, не въ этихъ фокусахъ, какъ извѣстно,
и состояла дѣятельность старухи на улицѣ Контрескарпъ. Весьма вѣроятно, что, гостя у Вожуа,
она не дремала и дѣятельно вербовала новыхъ
своихъ поклонниковъ и поклонницъ. Заслужи­
вающія довѣрія лица утверждаютъ, что Робес­
пьеръ и Вожуа, „продѣлавъ обрядъ цѣлованія
старухи, тоже удостоены были семи даровъ Свя­
таго Духа". По показаніямъ повара Луво и музы­
канта Симона, „Робеспьеръ съ прочими часто
обѣдалъ у Вожуа въ обществѣ бывшаго монаха
и Екатерины Тео". Симонъ былъ даже однажды
приглашенъ къ ихъ столу.
Если бы Вадье зналъ объ этомъ! Съ какой
неотразимой силой онъ могъ бы нанести окон­
чательный и послѣдній ударъ репутаціи верхов­
наго жреца Высшаго Существа! Но онъ, оче­
видно, либо былъ серьезно занятъ чѣмъ нибудь
другимъ, либо тайна пребыванія „богородицы" въ
ІІІуази была искусно отъ него скрыта.
Кутежи въ Шуази продолжались до конца
222

мессидора. Послѣдній разъ Анріо былъ тамъ въ
концѣ третьей декады этого мѣсяца. И еще деся­
таго термидора тамъ ждали въ гости Робес­
пьера. . . Вожуа приготовили для него сюрпризъ:
„живого зайца, котораго его собака Врунъ должна
была затравить“.. .

*

*

*

На десятое термидора было назначено чество­
ваніе памяти двухъ погибшихъ молодыхъ респу­
бликанцевъ — Іосифа Барра и Агриколы Віала.
Въ программу церемоніи этого торжественнаго
чествованія, порученную Давиду, предполагалось
включить еще больше аллегорическихъ картинъ,
чѣмъ во время празднества въ честь Высшаго
Существа. Имѣлось въ виду привлечь къ пред­
ставленію весь кордебалетъ Парижской Оперы и
балерины должны были „исполнить танцы, изо­
бражающіе глубочайшую печаль“, осыпая во
время танцевъ кипарисными вѣтвями урны, содер­
жащія „останки“ геройски погибшихъ юношей.
Принявъ приглашеніе въ Шуази на этотъ торже­
ственный день, не думалъ ли Робеспьеръ восполь­
зоваться имъ, какъ предлогомъ для того, чтобы
не присутствовать на этой церемоніи? По всей
вѣроятности, въ его личномъ присутствіи на ней
не было необходимости, вѣдь, уже пять декадъ,
какъ онъ не былъ предсѣдателемъ Собранія и
какъ будто совсѣмъ отошелъ отъ своихъ сотова­
рищей по Конвенту.
Съ другой стороны, на
самомъ то дѣлѣ, по мнѣнію нѣкоторыхъ совре­
менниковъ, все это торжество было задумано и
организовано съ задней мыслью, чтобы сторон­
никамъ Робеспьера доставить возможность, спро­
воцировавъ народное движеніе, опредѣленнѣе
и яснѣе выявить враждебныя группы Кон­
вента и такимъ путемъ добраться до тѣхъ, отъ
кого трибунъ хотѣлъ окончательно избавиться.
Послѣ этого предполагалось распустить Конвентъ
223

и замѣнить его новымъ составомъ изъ членовъ
Парижской Коммуны и избранныхъ Якобинцевъ,
самыхъ фанатическихъ робеспьеристовъ.
Если нѣтъ никакихъ положительныхъ данныхъ,
для того, чтобы установить, что этотъ государ­
ственный переворотъ былъ задуманъ самимъ
Робеспьеромъ, во всякомъ случаѣ страннымъ
является его предумышленное намѣреніе отсут­
ствовать на этой патріотической манифестаціи
10 термидора. Можетъ быть онъ, вѣрный своей
обычной тактикѣ, всегда дававшей благопріятные
результаты, просто, въ случаѣ неудачи, подго­
товлялъ свое алиби и предпочиталъ отсутствовать
при активныхъ дѣйствіяхъ; во всякомъ случаѣ
онъ къ чему то готовился, а Комитетъ обще­
ственнаго благополучія, кѣмъ нибудь предупре­
жденный или вообще по недовѣрію къ Трибуналу,
въ видѣ оборонительной мѣры, выслалъ въ сто­
явшую на границѣ армію цѣлую половину такъ
называемой „артиллеріи Робеспьера“ — половину
сорока восьми артиллерійскихъ баттарей, что
очень оскорбило членовъ якобинскаго клуба.
Тотъ же Комитетъ запретилъ незаконно назна­
ченное въ городской Ратушѣ на 8 термидора
общее собраніе всѣхъ парижскихъ секцій, гдѣ
будто бы должны были быть выработаны по­
слѣднія распоряженія передъ боемъ. И если не
обращать вниманія на признаки грядущихъ собы­
тій, имѣвшіе чисто политическій характеръ, даю­
щій возможность толковать ихъ и вкривь и
вкось, и потому мало убѣдительные, тѣмъ болѣе
важнымъ и значительнымъ будетъ тотъ фактъ,
что въ одной изъ записныхъ книжекъ Робеспьера
мы находимъ такую замѣтку: „Держать наготовѣ
революціонныя войска и призвать въ Парижъ всѣ
ихъ силы, чтобы помѣшать заговорщикамъ“. И
далѣе: на что намекаетъ письмо Анріо 25 месси­
дора на имя городского мэра Флеріо-Леко слѣ­
дующаго содержанія: „Ты будешь доволенъ мною
и тѣмъ образомъ дѣйствій, который я намѣтилъ. ..
224

Я хотѣлъ и теперь желаю, чтобы все это осталось
между нами; нашимъ врагамъ нечего объ этомъ
знать“? А что значатъ слова жены этого мэра:
„Вотъ уже нѣсколько дней, какъ мужъ мой чѣмъ
то серьезно озабоченъ и видъ у него грустный и
тѣмъ не менѣе онъ упорно не хочетъ сказать мнѣ,
что его безпокоитъ“?..
Второго термидора у Флеріо, въ мэріи, помѣ­
стившейся въ особнякѣ бывшаго президента
парламента, собрались къ обѣду Анріо, ФукьеТенвиль и еще двѣнадцать человѣкъ депутатовъ,
которые послѣ обѣда „съ очень озабоченнымъ
видомъ“ отправились въ садъ, чтобы тамъ на
свободѣ побесѣдовать о чемъ то важномъ. Това­
рищъ Дешанъ хорошо зналъ, что заваривается
каша, но упорно молчалъ; зато его жена не могла
не шепнуть кое какимъ альфорскимъ кумушкамъ,
что „тѣ, кто сегодня преспокойно разгуливаетъ
по улицамъ Парижа, гляди-ка, скоро попадетъ на
гильотину, долго ждать этого не придется“ и
что въ ихъ числѣ „будетъ много депутатовъ“.
Неистовый Ашаръ пишетъ изъ Ліона своему
куму Гравье: „Мы здѣсь въ большой тревогѣ, и,
хоть не сомнѣваемся въ полной побѣдѣ, но. . .
медлить, по нашему, не слѣдовало бы... Крови,
крови и крови, безъ всякаго сожалѣнія!. .“
Сами собою напрашиваются и другіе вопросы.
Почему, напримѣръ, Сенъ-Жюстъ, занявъ у своего
повара Виллье двѣ тысячи съ лишкомъ ливровъ,
обѣщалъ вернуть ихъ ему „между 10 и 12 терми­
дора“, или что имѣлъ въ виду Леба, за пять или
шесть дней до 9-го термидора сказавъ своей
молодой женѣ, въ саду Марбефъ:
— Если бы это не было великимъ престу­
пленіемъ, я пустилъ бы тебѣ пулю въ лобъ, а
потомъ покончилъ бы и съ собою, по крайней
мѣрѣ, умерли бы мы вмѣстѣ!.. Но, увы!.. У
насъ—ребенокъ!. .
Очевидно, близкія къ Робеспьеру лица ждутъ
какого то важнаго событія, успѣхъ котораго
225

15

кажется имъ весьма сомнительнымъ и знаютъ,
что именно десятаго числа должно что-то слу­
читься рѣшительное. . .
Положеніе, наконецъ, выясняется восьмого.
Робеспьеръ, уже мѣсяцъ очень рѣдко показы­
вавшійся въ Конвентѣ, въ этотъ день является
туда и разносится слухъ, что онъ хочетъ гово­
рить. При этой новости обычно полупустой залъ
быстро наполняется публикой и депутатами, какъ
въ „большіе дни“ засѣданій. Трибуны, залъ Сво­
боды, пріемныя комнаты—все биткомъ набито
народомъ, толпа тѣснится у самого барьера, отдѣ­
ляющаго постороннихъ отъ депутатскихъ скамей.
Таковъ ужъ обычай: вопреки правиламъ, на раз­
ставленныя въ амфитеатрѣ скамьи усаживаются
не только люди, имѣющіе какое нибудь дѣло къ
народнымъ представителямъ, но и просто любо­
пытствующіе, посѣтители сенсаціонныхъ засѣ­
даній. Публика толкается между скамьями, пере­
ходитъ съ мѣста на мѣсто, какъ на улицѣ, не
снимая шляпъ и сами депутаты снимаютъ ихъ
лишь тогда, когда, обычно безъ шляпы, предсѣ­
датель надѣваетъ ее, если въ залѣ становится
слишкомъ шумно и нужно водворить порядокъ. *)
Залъ засѣданій Конвента очень великъ, въ
длину онъ много больше, чѣмъ въ ширину и
необычайно высокъ. Съ мѣстъ для публики онъ
имѣетъ видъ узкаго и глубокаго корридора, пол­
наго гула голосовъ. Десять рядовъ крытыхъ
зеленымъ сафьяномъ скамей сбѣгаютъ внизъ
амфитеатромъ, а по ихъ срединѣ—широкій про­
ходъ, въ которомъ обычно группируются депу­
таціи. На противоположномъ концѣ зала—лицомъ
къ скамьямъ—трибуна, съ каждой стороны кото*) .Однажды какая то депутація явилась въ залъ засѣ­
данія въ шляпахъ. Кутонъ протестовалъ противъ такого непри­
личія. Робеспьеръ на это замѣтилъ, что дурной примѣръ
дали сами народные представители и внесъ предложеніе, чтобы
члены Собранія не имѣли права говорить въ шляпахъ“.
„Монитеръ“. XV.

226

рой пять ступеней, на которыя приходится поды­
маться оратору. Позади трибуны—немного выше
ея, предсѣдательскій столъ, съ обѣихъ сторонъ
его рядомъ—столы секретарей. Все это изящной
работы изъ липоваго или кленоваго дерева съ
фантастическими и символическими узорами.
Бронзовыя розетки и короны красиво выдѣ­
ляются на зеленоватомъ, въ античномъ вкусѣ,
фонѣ мебели. Ступени, ведущія на ораторскую
трибуну—изъ дорогого краснаго дерева. Боковыя
галлереи зала до извѣстной высоты задрапиро­
ваны ниспадающимъ большими сборками зеле­
нымъ сукномъ съ краснымъ бордюромъ. Надъ
галлереями восемь писанныхъ бронзовой клеевой
краской картинъ, изображающихъ древнихъ му­
дрецовъ во весь ростъ. Захваченныя въ бояхъ
богато вышитыя знамена своими славными ло­
скутьями образуютъ надъ предсѣдательскимъ
кресломъ нѣчто вродѣ свода, а само кресло
украшено, по рисункамъ Давида, рѣзьбою въ
римскомъ стилѣ.
На этомъ креслѣ сегодня—Колло д’Ербуа.
Робеспьеръ—на трибунѣ. Больше часа уже
съ нея раздается его монотонное, глухое чтеніе,
слышится рѣзкій голосъ, раздающійся среди чутко
настроенной, ловящей каждое его слово гро­
мадной аудиторіи, ожидающій чего то и заранѣе
предубѣжденной.
Къ чему эти напыщенныя фразы? Можетъ
быть, онъ говоритъ о милосердіи, а, можетъ быть,
съ сокрушеніемъ, сознается въ своихъ ошибкахъ,
призываетъ къ единенію съ нимъ; можетъ быть,
это вѣроломное нападеніе изъ-за угла, объявленіе
войны, а, можетъ быть, признаніе своего без­
силія? Понять очень трудно. Онъ безконечно
повторяется, возвращается къ сказанному раньше,
и, мѣстами, рѣчь его полна интонацій прекрасно
переданной, словно искренней печали. Тщательно
отдѣланная рѣчь его—совершенно безъ плана и
запутанна. Иногда въ ней слышится знакомое
227

15*

самовосхваленіе оратора. Онъ подчеркиваетъ свое
долговременное служеніе народному дѣлу и тѣ
безконечныя опасности, которыми ему это слу­
женіе грозило, равно какъ и неблагодарность и
недовѣріе его сотоварищей. „На насъ покушаются
и насъ боятся“. „Сердце его сокрушено окру­
жающей его измѣной“. „Вѣдь и онъ только сла­
бый обыкновенный человѣкъ, а изъ него сдѣлали
какую то мишень, на которой всѣ партіи изо­
щряются въ искусствѣ наносить оскорбленія“...
„И чтобы погубить его, злонамѣренные люди
облекли его властью и приписываютъ ему гро­
мадное и смѣшное, не соотвѣтствующее дѣйстви­
тельности значеніе“. . . Далѣе онъ говоритъ о
„тѣхъ чудовищахъ, которыя преданнѣйшихъ сы­
новъ Франціи бросали въ тюрьмы и при всякой
возможности повсюду сѣяли терроръ“. Онъ упо­
минаетъ даже объ извѣстномъ спискѣ подлежа­
щихъ смерти и возмущается подобной наглой
провокаціей. И патетично взываетъ: „Правда-ли,
что нѣкоторыхъ во всѣхъ отношеніяхъ безупреч­
ныхъ депутатовъ убѣждали въ томъ, будто гибель
ихъ предрѣшена имъ заранѣе; правда ли, что
клевету эту распространяютъ такъ дерзко и смѣло,
что большинство ихъ не рѣшается даже ночевать
дома?“ „Значитъ, все это клевета“, — съ облег­
ченіемъ вздыхаетъ залъ. Но непосредственно за
этимъ въ его хитросплетенной и на видъ такой
безсвязной рѣчи начинаютъ проскальзывать какіе
то зловѣщіе намеки на „преступныхъ виновниковъ
всѣхъ этихъ тревогъ и страданій“, на какихъ то
„депутатовъ-измѣнниковъ“, на „сообщество“ ка­
кихъ то негодяевъ, „имѣющихъ связи съ Коми­
тетомъ общественной безопасности и съ самимъ
Комитетомъ общественнаго благополучія“.. .
Что же думать? Значитъ, онъ не отказы­
вается отъ преслѣдованія своихъ враговъ? Но
имена онъ обходитъ молчаніемъ и начинаетъ
клеймить „страшную систему террора“, „раз­
вратъ низшихъ агентовъ, которые за деньги
228

отпускаютъ на волю осужденныхъ на гильотину“.
„Слѣдуетъ очистить надзоръ за народомъ отъ
преступныхъ элементовъ“, — говоритъ онъ. „Ихъ
нечистыя руки не должны касаться орудій сво­
боды“. Это уже въ огородъ Герона и Сенара и
самого — Вадье, который ихъ назначилъ, прибли­
зилъ и имъ довѣряетъ. Все, что есть порядоч­
наго въ Собраніи, готово ему рукоплескать за
эти слова, но руки ихъ невольно опускаются:
онъ опять перескакиваетъ къ восхваленію той
системы, отрицательныя стороны которой только
что подчеркивалъ. „Безъ революціоннаго способа
правленія нельзя укрѣпить республиканской вла­
сти. Сегодня мы его уничтожимъ, а завтра—
конецъ нашей свободѣ“!. . „Остановиться на томъ
ристалищѣ, по которому мы теперь мчимся,
раньше конечной цѣли—значитъ погибнуть“. . .
Что же это? Значитъ, онъ одобряетъ все
содѣянное этимъ правительствомъ зло?
— Нѣтъ, — восклицаетъ онъ съ пафосомъ, —
въ излишней суровости насъ упрекнуть нельзя. . .
Тутъ раздаются обвиненія въ нашей жестокости,
а Родина, наоборотъ, недовольна нашей сла­
бостью. . .
Когда читаешь эту удивительную рѣчь, ста­
новится вполнѣ понятнымъ, почему она привела
слушателей въ состояніе полнаго „оцѣпенѣнія“.
Его двусмысленные намеки, безъ опредѣленныхъ
указаній на конкретные факты и лица, его стран­
ная манера рѣчи, имѣвшей цѣлью разувѣрить
однихъ и пригрозить другимъ—ставила всѣхъ въ
тупикъ. Въ ней было все, что угодно, кромѣ
опредѣленности; привязаться было не къ чему;
возражать—не имѣло смысла. Въ этой рѣчи
Робеспьеръ излилъ всю желчь, накопившуюся
противъ тѣхъ, кто въ день празднества въ честь
Высшаго Существа осмѣлился оскорбить его,
предсѣдателя Національнаго Собранія, вступая
въ бесѣду съ народомъ. „Ни въ этотъ моментъ,
ни, тѣмъ болѣе, въ этомъ Собраніи назвать ихъ
229

я не смѣю!“ Онъ не называетъ и того, кто „съ
цѣлью увеличенія общаго недовольства“ разгла­
силъ всѣмъ злорадствующимъ о „какомъ то заго­
ворѣ полоумныхъ ханжей“ и нашелъ въ этомъ
„неисчерпаемый источникъ непристойныхъ и глу­
пыхъ сарказмовъ“. Пустивъ зту ядовитую стрѣлу
по адресу Вадье, онъ добирается и до Карно съ
Пріеромъ, опять-таки не называя ихъ. „Въ воен­
номъ управленіи тоже завелись неблагонадежные,
подозрительные люди“, — говоритъ онъ дальше
и снова повторяетъ, не стѣсняясь, свою клевету,
будто военныя власти входили въ соглашеніе съ
врагами. „Англію, которую мы здѣсь поносимъ,
щадятъ наши военноначальники“. Пусть утверж­
даютъ, что Франція побѣдила, Робеспьеръ эту
побѣду топчетъ въ грязь, унижаетъ ее. „Она
вооружила честолюбіе, усыпила патріотизмъ, воз­
будила въ народѣ гордость и своимъ мишурнымъ
блескомъ подрываетъ самыя основы Республики“.
Свою хулу на побѣдоносную армію и свои умо­
заключенія онъ пересыпаетъ патетическими воз­
гласами вродѣ: „Нѣтъ, Шометтъ, нѣтъ, Фуше—
смерть не есть вѣчный сонъ!..“ или полными
горечи изліяніями, доказывающими, какъ глубоко
онъ оскорбленъ чужими успѣхами. „Они взва­
лили на мои слабыя плечи всѣ свои тревоги,
всѣ тяготы, связанныя съ заботами о благѣ
Родины!..“ „И всякій, кто подымется на защиту
общественной нравственности и незыблемости
революціонныхъ основъ, будетъ осыпанъ оскор­
бленіями и осужденъ на смерть негодяями“.
Заключилъ онъ свою рѣчь такъ: надо стрях­
нуть постыдное иго Комитетовъ, произведя ихъ
основательную чистку, т. е., исключивъ изъ нихъ
всѣхъ злодѣевъ—враговъ Робеспьера и „устано­
вить единоначаліе, единство управленія подъ выс­
шимъ руководствомъ Конвента“.
Рѣчь эта характерна еще тѣмъ, что она
рисуетъ намъ въ высшей степени плачевную кар­
тину положенія страны послѣ трехъ лѣтъ рево230

люціи. „Интрига и личныя выгоды царятъ по­
всюду“, „пороки не знаютъ удержу“, „Родину
дѣлятъ, какъ какую нибудь добычу, всякъ норо­
витъ урвать себѣ хоть что нибудь изъ народнаго
кармана“, что ни человѣкъ,—то „либо олухъ,
либо плутъ“, „лучшіе люди—въ подозрѣніи, а
надъ гражданской доблестью издѣваются“, адми­
нистрація „поддерживаетъ биржевую игру и гра­
битъ народъ, котораго боится, которому льститъ
и котораго презираетъ“, правительственные агенты
совершенно не на своемъ мѣстѣ, „измѣна, непре­
дусмотрительность, непроизводительная трата на­
родныхъ средствъ, повсемѣстный подкупъ, нече­
стіе и предательство—вотъ отличительныя черты
нашихъ властей“. . . „законодательные органы—въ
уничиженіи“. . .
Нарисуй столь темными красками дѣянія
Конвента какой нибудь историкъ нашихъ дней,
его съ презрѣніемъ сочли бы хулителемъ, вра­
гомъ Франціи, измѣнникомъ и на всѣхъ пере­
кресткахъ предавали бы проклятію. А между
тѣмъ онъ сказалъ бы лишь то, что было мнѣ­
ніемъ самого Робеспьера, котораго нельзя было
упрекнуть въ ретроградности.
Однако, при тогдашнихъ условіяхъ онъ дѣлалъ
непоправимо ложный шагъ. Считая очень лов­
кимъ маневромъ скрыть свои хищные когти, онъ
пытался свалить всю отвѣтственность за терроръ
на какихъ то другихъ неизвѣстныхъ лицъ, забывъ
что законъ 22 преріала—-всецѣло дѣло его рукъ
и дѣлая видъ, что „онъ вовсе къ нему неприча­
стенъ“. Между тѣмъ, недовѣріе къ нему среди
его обширной аудиторіи было столь сильно, что
обычная его тактика уже на нее не дѣйствовала.
Когда онъ, собравъ свои бумаги, сошелъ съ три­
буны, впечатлѣніе отъ его мрачной и запутанной
рѣчи было совсѣмъ инымъ, чѣмъ то, котораго
онъ ожидалъ.
Собраніе не знало, что дѣлать дальше, про­
молчать ли, какъ обыкновенно, „принять къ свѣ-

231

дѣнію“, или потребовать объясненій? Вмѣсто
того, чтобы внести извѣстное успокоеніе, рѣчь
эта лишь вызвала новую тревогу. По тѣмъ про­
зрачнымъ намекамъ, которые онъ себѣ позво­
лилъ, многіе узнали себя.
Что же было дѣлать дальше? Попытаться
пойти ему навстрѣчу или немедленно стать къ
нему въ открытую оппозицію ? Лекуантръ съ
Бареромъ пробуютъ первое и вносятъ предло­
женіе, „чтобы рѣчь Робеспьера была опубли­
кована“. Предложеніе это принимается очень
холодно. Кутонъ идетъ дальше. Онъ требуетъ,
чтобы она не только была опубликована въ
печати, но и въ отдѣльныхъ оттискахъ разослана
всѣмъ сорока четыремъ Коммунамъ страны.
Этимъ обычно санкціонировалось всякое едино­
гласное постановленіе. Конвентъ принимаетъ и
это предложеніе, но, видимо, безъ всякаго подъема.
Съ той минуты, какъ Робеспьеръ назвалъ докладъ
Вадье о „богородицѣ“ непристойнымъ и смѣш­
нымъ фарсомъ, тотъ не можетъ усидѣть на
мѣстѣ: его типично-гасконская, долговязая, не­
складная, тощая и комически-серьезная особа
появляется на трибунѣ. Проникновенно-горест­
нымъ тономъ обиженнаго человѣка онъ удивленно
спрашиваетъ, неужели его докладъ по дѣлу
Екатерины Тео такъ „похожъ на смѣшную буфоннаду“, неужели эта опасная заговорщица „до­
стойна только одного презрѣнія“?
— Я этого не говорилъ, — съ мѣста за­
являетъ Робеспьеръ, впервые за довольно дол­
гое время при первомъ же натискѣ начавшій
отступать.
Интереснѣе всего то, что, вопреки своему
самомнѣнію, уступать онъ начинаетъ тогда, когда
рѣчь заходитъ о „богородицѣ“. Презрительно,
не обращая вниманія на реплику Робеспьера,
Вадье продолжаетъ защищать свой хитроумный
докладъ и протестовать противъ ироническаго
тона, съ которымъ „вообще говорятъ о фанати232

кахъ“. „Со времени моего перваго выступленія, —
продолжаетъ онъ, — въ мои руки попало много
новыхъ и важныхъ документовъ и я нарисую
вамъ картину всего этого заговора въ мельчай­
шихъ его деталяхъ и въ болѣе внушительномъ
видѣ. . . Въ ней вы увидите всѣхъ и бывшихъ и
современныхъ конспираторовъ“...
Воодушевленный тономъ Вадье, Камбонъ въ
свою очередь беретъ слово.
— Пришло время, — говоритъ онъ, — ска­
зать всю правду. Всю работу Конвента парали­
зуетъ одинъ человѣкъ и человѣкъ этотъ Робес­
пьеръ!
Слова эти покрываются громомъ рукопле­
сканій. Максимильянъ, съ волненіемъ требуетъ
права высказать свое мнѣніе.
— Именно этого то мы и требуемъ, — кри­
читъ весь залъ.
Пани съ мѣста умоляетъ Робеспьера сказать,
правда ли, что и его жизни грозитъ опасность.
Билло-Вареннъ вноситъ предложеніе всѣ даль­
нѣйшія рѣчи до ихъ отпечатанія представлять на
цензуру Комитетовъ.
— Что? — съ возмущеніемъ кричитъ Робес­
пьеръ. — И мою рѣчь будутъ просматривать тѣ,
которыхъ я буду „обвинять“?..
Среди общаго шума слышатся настойчивые
выкрики: „Назовите ихъ!“ „Мы просимъ наз­
вать ихъ!“ Но Максимильянъ упорствуетъ. Еще
недавно такъ слѣпо ему повиновавшееся Собра­
ніе, теперь такъ враждебно настроенное, раздра­
жаетъ его. Трудно сказать, по какимъ мотивамъ—
невольно ли покоряясь обстоятельствамъ, или изъ
понятнаго чувства возмущенія, или изъ простого
презрѣнія къ стаднымъ элементамъ толпы, —
только онъ заявляетъ, что въ вынесеніи поста­
новленія „съ цѣлью помѣшать посылкѣ его рѣчи
на просмотръ“, онъ не приметъ никакого участія.
Сойдя съ трибуны, онъ садится рядомъ съ Кутономъ, съ которымъ и говоритъ о чемъ то, съ
233

озабоченнымъ видомъ. Народные представители
горячатся. Кажется, Конвентъ пробуждается отъ
спячки и горячо рукоплещетъ всякому оратору,
который говоритъ противъ Робеспьера, возстаетъ
противъ требованій „его оскорбленнаго само­
любія“. Предложеніе Лекуантра проваливается:
рѣчь не будетъ разослана въ департаменты. Это
большой ударъ для Робеспьера, въ моментъ голо­
сованія съ волненіемъ вскочившаго съ мѣста.
„Какъ подкошенный, онъ падаетъ на мѣсто“.
Находящійся возлѣ него Мэйль слышитъ вырвав­
шееся у него горестное восклицаніе: „Я погибъ!“
Послѣ такого пораженія въ пять часовъ
вечера онъ, пообѣдавъ дома, говорятъ, съ до­
черьми столяра отправился на прогулку въ Елисейскія поля. Наканунѣ онъ тоже гулялъ съ ними,
казался въ очень хорошемъ расположеніи духа и
даже, какъ школьникъ на каникулахъ, бѣгалъ за
майскими жуками. Когда пришло время идти въ
якобинскій клубъ и надо было возвращаться въ
городъ, день уже подходилъ къ концу. Максимильянъ остановился и долго любовался зака­
томъ солнца. Наступалъ чудный вечеръ очень
жаркаго въ этотъ годъ лѣта. Надъ холмами Шэйо
былъ разлитъ золотисто-пурпурный закатъ и небо
было необычайно чисто и глубоко. Элеонора
Дюплэ хотѣла видѣть въ этомъ хорошее предзна­
менованіе.
— Завтра будетъ хорошій день, — замѣ­
тила она.
Въ клубѣ пахнетъ бурей. Бывшая церковь,
гдѣ происходятъ засѣданія клуба — набита до
отказу. Робеспьера встрѣчаютъ „дикими кри­
ками“ восторга. Всѣ уже въ курсѣ послѣднихъ
событій Конвента и тѣхъ оскорбленій, которыя
пришлось тамъ получитъ ихъ кумиру. Раздаются
клятвенныя обѣщанія отомстить за него, побѣ­
дить, либо вмѣстѣ съ нимъ погибнуть. Когда
Робеспьеръ перечитываетъ свою рѣчь, клубъ внѣ
себя отъ восторга, топочетъ ногами, безумствуетъ.
234

Окончивъ чтеніе, Робеспьеръ дѣлаетъ знакъ пре­
кратить шумъ и рукоплесканія и, тономъ изму­
ченнаго жизнью человѣка, начинаетъ:
— Рѣчь эта—мое завѣщаніе. Злонамѣренные
люди составили противъ меня столь прочный
союзъ, что я теряю надежду избѣжать его козней.
Я падаю изнеможенный борьбой, но не жалуюсь
на это: вамъ завѣщаю я память о себѣ и вамъ
поручаю защищать ее въ дальнѣйшемъ“. ..
По восторженнымъ крикамъ присутствовав­
шихъ, по ихъ подъему, этой рѣчью возбужден­
ному, онъ видитъ, какими силами располагаетъ
и начинаетъ призывать къ открытому сопроти­
вленію, къ возстанію.
— Освободите Конвентъ отъ преступныхъ
элементовъ, которые его угнетаютъ. Впередъ,
граждане! Еще разъ спасите* завоеванныя сво­
боды!.. — При общихъ крикахъ горячаго энту­
зіазма единогласно проходитъ постановленіе
исключить изъ среды депутатовъ, подавшихъ въ
Конвентѣ голосъ за ненапечатаніе рѣчи.
Двое изъ этихъ депутатовъ тутъ: Колло и
Билло. На нихъ бросаются, сталкиваютъ ихъ со
скамьи. „На гильотину!“ — слышатся крики. На
нихъ сыплются ругательства, удары и за плечи
ихъ выталкиваютъ изъ залы.
Пылая гнѣвомъ, спѣшатъ они въ Комитетъ
общественнаго благополучія. Тамъ, — въ колон­
номъ залѣ, — идетъ тайное совѣщаніе. Нѣсколько
масляныхъ лампъ и бѣлыхъ позолоченныхъ стѣн­
ныхъ кенкэтъ освѣщаютъ столъ. Полночь. Всѣ
заняты работой и въ залѣ—глубокая тишина. Въ
сторонѣ отъ стола Карно погруженъ въ изученіе
плановъ. За отдѣльнымъ столомъ сидитъ СенъЖюстъ и пишетъ. Его присутствіе стѣсняетъ
остальныхъ: имъ на завтра, передъ грядущимъ
грознымъ днемъ такъ о многомъ надо было бы
условиться и поговорить.
Увидѣвъ Колло д’Ербуа, внѣ себя отъ гнѣва,
и Билло, блѣднаго отъ бѣшенства, ворвавшихся
235

въ залъ, Сенъ-Жюстъ самымъ хладнокровно­
непроницаемымъ и вмѣстѣ лукавымъ тономъ
обращается къ нимъ съ вопросомъ: „Что новаго
у Якобинцевъ?“ Колло, чтобы немного успоко­
иться и прійти въ себя, большими шагами прини­
мается ходить по ковру около стола. Но, видимо,
удается это ему плохо, потому что онъ неожи­
данно подбѣгаетъ къ „сопляку“ и схватываетъ
его за руку.
— Ты составляешь нашъ обвинительный
актъ? Да?
Тотъ что то бормочитъ въ смущеніи отъ
такого прямого вопроса.
— Такъ ты его пишешь? Отвѣчай-же! —
кричитъ Колло.
— Вѣрно, Колло. Ты не ошибся, — созна­
ется Сентъ-Жюстъ. — Я его составляю, — и въ
сторону Карно прибавляетъ: „Я и тебя не забуду
въ этомъ актѣ“.
Вспыхиваетъ крупная ссора. Не арестовать ли
этого бунтовщика? Вѣдь, безъ предварительнаго
доклада своего акта Комитету, онъ не имѣетъ
права вносить его въ Конвентъ. Пусть онъ про­
чтетъ свой актъ, а тамъ Комитетъ посмотритъ. . .
Сенъ-Жюстъ для видимости сдается, обѣщаетъ
актъ прочесть и снова садится писать, внѣшне
какъ будто совершенно спокойный. Пишетъ до
зари, чутко въ то же время прислушиваясь къ
разговорамъ за столомъ, стараясь уяснить себѣ,
что депутаты готовятъ на завтра.
Въ теченіе всей этой тревожной ночи на
9-ое термидора за свѣжими новостями въ пріем­
ныя заглядываютъ депутаты, но въ колонный
залъ никого не впускаютъ и дверь подъ надеж­
ной охраной. И изъ членовъ Комитета никто не
показывается. Они терпѣливо ждутъ обѣщаннаго
чтенія акта. А Сенъ-Жюстъ все пишетъ и пишетъ.
Когда уже стало свѣтать, вдругъ оказывается,
что онъ исчезъ куда-то. Воспользовавшись его
отсутствіемъ, депутаты наскоро вырабатываютъ
236

редакцію обращенія къ народу объ арестѣ гене­
рала Анріо.
На спинѣ жандарма въ залу засѣданія неожи­
данно въѣзжаетъ Кутонъ.
— Что тутъ такое? — спрашиваетъ онъ.
— Арестовать Анріо! Искреннѣйшаго и безу
пречнѣйшаго патріота? Съ какихъ это поръ
поклялись спустить съ цѣпи контръ-революцію?. .
Время проходитъ въ праздныхъ спорахъ, а
Сенъ-Жюста все еще нѣтъ. Близится часъ идти
въ Конвентъ; скоро засѣданіе. Наконецъ, въ две­
ряхъ кто то показывается. Но это не СенъЖюстъ. Это приставъ съ запиской. „Отъ кого?“—
Отъ Сенъ-Жюста.
„Ваша несправедливость ко мнѣ съ корнемъ
вырвала изъ моего сердца всякое сожалѣніе къ
вамъ. Сердце свое я открою полностью лишь
въ Конвентѣ“.
Въ тѣ утренніе часы, когда его ждали въ
Комитетѣ, Сенъ-Жюстъ, какъ обычно, словно
вполнѣ увѣренный въ успѣхѣ наступающаго дня,
преспокойно галлопировалъ по аллеямъ Булон­
скаго лѣса на великолѣпномъ реквизированномъ
конѣ. Точно такъ же былъ спокоенъ и Робес­
пьеръ. Позавтракавъ за общимъ столомъ со
своими хозяевами, онъ вышелъ изъ дому. Дюплэ
совѣтовали ему быть осторожнымъ, но онъ
заявилъ, что бояться ему нечего и онъ совер­
шенно покоенъ. „Громадное большинство Кон­
вента вполнѣ безупречно“, — замѣтилъ онъ. Тща­
тельнѣе обычнаго причесанный, онъ надѣлъ свой
парадный шелковый фіолетовый костюмъ и ко­
роткіе нанковые панталоны, т. е. то, въ чемъ
былъ одѣтъ на празднествѣ въ честь Высшаго
Существа. Въ сопровожденіи своихъ вооружен­
ныхъ дубинами тѣлохранителей онъ отправился
во дворецъ, гдѣ съ пяти часовъ утра народъ
переполнилъ всѣ помѣщенія. Въ пріемныхъ, въ
кулуарахъ, въ проходахъ — яблоку негдѣ было
237

упасть. Народъ проникъ даже за ограду депу­
татовъ, стѣснивъ ихъ своей взволнованной толпой.
Въ ея средѣ видно было много адъютантовъ
Анріо и виднѣйшихъ представителей якобинскаго
клуба. Шумная публика трибунъ громомъ руко­
плесканій встрѣтила появленіе Робеспьера, по
обычаю, занявшаго верхнее мѣсто на „Горѣ“,
невдалекѣ отъ ораторской трибуны.
Въ 11 часовъ утра всѣ депутаты налицо. На
предсѣдательскомъ креслѣ — Туріо, занимающій
это мѣсто въ ожиданіи Колло д’Ербуа, задержав­
шагося въ Комитетѣ. Въ залѣ громкій говоръ,
гулъ голосовъ. Секретарей, докладывающихъ о
поступившихъ за ночь сообщеніяхъ и протоколы
предыдущаго засѣданія, — никто не слушаетъ.
Вдругъ на кафедру подымается Сенъ-Жюстъ и
начинается первое дѣйствіе великой исторической
драмы. Мрачное безстрастное лицо Сенъ-Жюста
полускрыто высокимъ стоячимъ воротникомъ и
пышнымъ, съ претензіей на изящество завязан­
нымъ бантомъ шейнаго шарфа. На немъ кам­
золъ свѣтлой замши, свѣтло сѣрые панталоны,
бѣлый жилетъ, а въ ушахъ золотыя кольца. При­
става разбѣгаются по кулуарамъ и Комитетамъ,
чтобы предупредить опаздывающихъ о началѣ
преній. Бродившіе по галлереямъ устремляются
въ залъ. Члены Комитета общественнаго благо­
получія, кромѣ Карно, въ полномъ составѣ. Они
только что послали пристава Курволя съ поруче­
ніемъ пригласить въ Конвентъ генерала Анріо и
Пэйана. Поговаривали даже о заключеніи въ
тюрьму всей семьи Дюплэ, чтобы отрѣзать
Робеспьера отъ своей главной квартиры.
Сенъ-Жюстъ только что началъ что то гово­
рить очень торжественнымъ тономъ, какъ вдругъ
на трибуну взбѣгаетъ Тайенъ, сталкиваетъ СенъЖюста и становится на его мѣсто. Всѣмъ сразу
становится ясно, что Тайенъ начинаетъ нападеніе
на Робеспьера и въ залѣ раздаются самые бур­
ные аплодисменты. За нимъ говоритъ Билло238

Вареннъ. Могучъ и звученъ его голосъ. Его
сильная рѣчь призываетъ Собраніе къ борьбѣ и
смѣлому сопротивленію. „Всѣ вы погибнете, если
проявите хоть малѣйшій признакъ слабости“. Всѣ
народные представители, какъ одинъ человѣкъ,
вскакиваютъ со своихъ мѣстъ и въ сильномъ
подъемѣ кричатъ и машутъ шляпами. Возму­
щенный этимъ Леба не выдерживаетъ и что то
начинаетъ говорить, но его заставляютъ смолк­
нуть крики: „Къ порядку!“ Когда онъ тѣмъ не
менѣе всетаки пытается продолжать, ему кричатъ:
„Долой! Довольно!“
Словно чѣмъ то до сего времени загипноти­
зированное, погруженное въ прострацію Собраніе
вдругъ просыпается. По его переполненнымъ
рядамъ прокатывается угрожающій гулъ, словно
передъ изверженіемъ вулкана. Отрывистыя рѣзкія
фразы Билло поминутно прерываются рукопле­
сканіями и возгласами одобренія и ликованія
передъ призракомъ освобожденія. Ободряемый
этимъ выраженіемъ общаго сочувствія, Билло
усиливаетъ удары. Они очень хлестки, каждое
слово больно бьетъ по Робеспьеру. Когда послѣд­
ній, не выдержавъ, внѣ себя отъ оскорбленій,
бѣжитъ къ трибунѣ, чтобы столкнуть съ нея
Билло, съ мѣстъ раздаются свистки, шиканье и
и крики: „Долой его! Долой тирана!..“ Почти
потерявшаго голосъ Билло смѣняетъ Тайенъ, но
Билло, хоть и выбившійся, видимо, изъ силъ,
держится на ступеняхъ ораторской кафедры,
чтобы при случаѣ поддержать товарища. Но и
Робеспьеръ тоже протискивается на ступени и
стоитъ такъ рядомъ съ ними, локоть къ локтю,
ожидая момента перерыва рѣчи, чтобы вставить
свое слово. Но Тайенъ уже закусилъ удила. Онъ
уже вытащилъ кинжалъ. Размахивая имъ, онъ угро­
жаетъ пронзить имъ „новаго Кромвеля“ и тре­
буетъ смертной казни тѣхъ „безпутныхъ и гряз­
ныхъ, погрязшихъ въ развратѣ людей, которые
ему служатъ“. . . Конвентъ разражается новой
239

бурей восторга, чувствуя себя словно переро­
дившимся.
Спѣшно проходятъ одна за другою резолю­
ціи, превращающіяся въ декреты: арестовать
Анріо и его адъютантовъ, президента ненавист­
наго трибунала Дюма, Булланже, Николая, Пейана
и весь штабъ, все окруженіе заговорщиковъ.
Когда ораторъ на мгновеніе переводитъ духъ и
Робеспьеръ дѣлаетъ видъ, что хочетъ его прер­
вать, предсѣдатель заглушаетъ уже слабый голосъ
диктатора усиленнымъ звонкомъ, а по залу
несется буря проклятій и криковъ: „Долой. Нѣтъ
тебѣ слова, тиранъ!..“
По общему требованію на трибуну подни­
мается Бареръ.
Теперь на сравнительно небольшой площадкѣ
трибуны — ихъ четверо. Максимильяна всетаки
оттѣсняютъ, онъ пробуетъ протискаться снова, но
это ему не удается и онъ вынужденъ окончательно
покинуть свою позицію и остановиться внизу
трибуны со шляпой въ рукѣ. Вблизи него Кутонъ,
котораго только что принесъ жандармъ, и СенъЖюстъ, безстрастно, въ позѣ мраморнаго изваянія
со скрещенными на груди руками опершійся на
панель кафедры.
Послѣ Барера Вадье снова садится на своего
конька и, по крайней мѣрѣ, въ десятый разъ
повторяетъ свою исторію о „богородицѣ“. Ора­
торскихъ пріемовъ онъ уже не употребляетъ, а
рѣчь начинаетъ намеками на „нѣкую коварную
личность, умѣющую надѣвать, смотря по обстоя­
тельствамъ, какую угодно маску.. . На тирана,
узурпировавшаго полномочія Комитета обществен­
ной безопасности“. .. „Если тиранъ этотъ кидаетъ
камень въ мой огородъ, это значитъ, что ему не
нравятся мои разоблаченія этихъ фанатиковъ. А
причиной этому то, что подъ тюфякомъ старухи
Тео нашлось письмо на его имя, а въ немъ опре­
дѣленно говорится, что призваніе его на землѣ
предопредѣлено самимъ пророкомъ Іезекіилемъ...
240

Среди найденныхъ впослѣдствіи и попавшихъ въ
мои руки документовъ нашлось письмо нѣкоего
женевскаго нотаріуса Шенона, главы одной рели­
гіозной изувѣрской секты, предлагающаго Робес­
пьеру ввести какое то новое сверхъестественное
государственное устройство“...
Со всѣхъ концовъ зала, съ трибунъ и галле­
рей по адресу Робеспьера слышатся саркасти­
ческіе и насмѣшливые возгласы; кое гдѣ — и
откровенный хохотъ. Все это переполняетъ Робес­
пьера безсильнымъ бѣшенствомъ до того, что онъ
начинаетъ что то кричать и топать ногами. Но
Вадье точно съ цѣпи сорвался. Теперь онъ издѣ­
вается надъ „скромнымъ образомъ жизни Максимильяна“, что вызываетъ самое откровенное и
шумное веселье слушателей. Раскрывая шпіонажъ
Неподкупнаго за тѣми, кому онъ завидовалъ,
Вадье откровенно заявляетъ: „Такимъ филеромъ
за мной былъ нѣкій Ташеро, ни на шагъ отъ
меня не отходившій и слѣдившій за мной даже
въ тѣхъ домахъ, куда меня приглашали къ столу“.
Въ залѣ снова самые искренніе взрывы веселья
и, польщенный успѣхомъ, старый кривляка гово­
рилъ бы еще больше, если бы Тайенъ, чувство­
вавшій, что возмущеніе аудиторіи доходитъ до
кульминаціонной точки, не прервалъ его шутов­
ского хвастовства и не „ввелъ пренія въ нормаль­
ное русло“.
Робеспьеръ снова бросается на трибуну.
— Я сумѣю водворить порядокъ... — кри­
читъ онъ, но отчаянный звонокъ предсѣдателя и
вопли всего зала заглушаютъ его слова. Тогда
онъ сходитъ съ трибуны. Больше говорить онъ
не будетъ, ему не дадутъ говорить, ему не слѣ­
дуетъ говорить. Тайенъ начиняетъ осыпать его
упреками, метать въ него стрѣлы сарказма, драз­
нить и бросать въ лицо оскорбительныя слова:
„Человѣкъ этотъ, гражданскую доблесть и
патріотизмъ котораго такъ восхваляли, не постѣ­
снялся скрыться 10 августа и появиться на аренѣ
241

16

лишь спустя три дня послѣ одержанной нами
побѣды. . . Въ тотъ періодъ, когда наши воору­
женныя силы находились въ очень критическомъ
положеніи, онъ отказывается отъ работы въ
Комитетѣ общественнаго благополучія, чтобы
заняться преслѣдованіемъ своихъ коллегъ по
Комитету, и послѣднему одному пришлось спасать
Родину“.. . Дрожащій отъ гнѣва, опозоренный и
прижатый къ стѣнѣ, осыпаемый проклятіями и
обидами, несчастный, то краснѣя, то блѣднѣя,
свирѣпо шагаетъ между скамьями, словно ища,
куда бы скрыться, и въ отчаяніи повторяя одно:
„Это — смерть! Смерть!“...
Кто-то кричитъ ему: „Ты заслужилъ тысячу
смертей!. . “ А онъ опять, словно въ какомъ то без­
сознательномъ состояніи, словно умоляя о смер­
тельномъ ударѣ, взываетъ: „Смерть! Смерть!..“
При общемъ подъемѣ ставится на голосованіе
обвинительный декретъ. Все Собраніе, какъ одинъ
человѣкъ, съ радостными кликами вотируетъ за
предложеніе.
— Предсѣдатель убійцъ!. Въ послѣдній разъ
прошу дать мнѣ слово! — хрипитъ онъ.
— Вы его уже слышали, — настаиваетъ Береръ, обращаясь къ публикѣ трибунъ, настроеніе
которой, сначала благопріятное Робеспьеру, начи­
наетъ быть враждебнымъ по мѣрѣ того, какъ
дѣло его кажется все болѣе проиграннымъ и онъ
сдаетъ одну позицію за другой. Съ низу до
верху громадный залъ кипитъ, какъ котелъ; нака­
ленная до послѣдняго градуса атмосфера его ста­
новится невыносимо душной.
Внѣ себя, угрожая кулаками, затравленный
трибунъ выкрикиваетъ ругательства, которыхъ
никто не слушаетъ. Предсѣдатель надѣваетъ
шляпу и буря въ залѣ мало по малу стихаетъ.
Постановленіе объ арестѣ Робеспьера при голо­
сованіи проходитъ съ исключительнымъ едино­
душіемъ при громкихъ крикахъ: „Да здравствуетъ
Республика!.. Да здравствуетъ свобода!“ и при
242

проклятіяхъ отверженному, котораго никто и не
пытается защищать. Только его младшій братъ,
Бонбонъ, бросившись къ нему, умоляетъ позво­
лить ему умереть вмѣстѣ съ нимъ.
— Предлагаю голосовать за арестъ Робеспьера
младшаго, — кричитъ какой-то непримиримый.
Предложеніе это тотчасъ же принимается.
Вдругъ среди депутатовъ образуется кучка,
среди нея — какая то свалка. То Леба отби­
вается отъ своихъ коллегъ, удерживающихъ его
за полы камзола.
— Арестуйте и меня! — кричитъ онъ. — Я
не хочу быть причастнымъ къ этому позорному
декрету!.. — Наконецъ вырвавшись, онъ стано­
вится рядомъ съ братьями Робеспьеръ. Арестъ
Леба принимается безъ преній: Конвентъ мститъ
своимъ врагамъ съ какимъ то бѣшенствомъ осмѣ­
лѣвшаго труса.
Вотъ на трибуну поднимается Фреронъ. „Онъ
поздравляетъ Родину и свободу съ освобожденіемъ
отъ грозившей имъ гибели“.
— Да, грабители и разбойники взяли верхъ, —
съ горечью замѣчаетъ Робеспьеръ съ мѣста. Къ
нему, казалось, вернулось его нахальное упорство.
Весь дрожа отъ волненія, братъ его грозитъ ора­
тору: „Еще не кончится этотъ день, какъ я
всажу ножъ въ грудь этого преступника“. Фре­
ронъ, не обращая на него вниманія, выкрикиваетъ
фамиліи Кутона и Сенъ-Жюста. Новыя постано­
вленія объ арестѣ, новые радостные клики залы!. .
Наконецъ, бой, длившійся цѣлыхъ три часа,
оконченъ. Чтобы подчеркнуть, что „инцидентъ
исчерпанъ“, Собраніе дѣлаетъ видъ, что, не обра­
щая вниманія на только что свершившееся
событіе, заслушиваетъ чтеніе доклада о вспо­
моществованіи защитникамъ родины. Такое пове­
деніе свое Конвентъ считаетъ „величавымъ“ и
„достойнымъ древне-римскаго сената“. Онъ какъ
будто углубленъ въ дѣло, а на самомъ дѣлѣ всѣ
его взгляды прикованы къ группѣ пяти пригово243

16*

ренныхъ къ смерти, все еще державшихся вблизи
ораторской трибуны. Максимильянъ—на своемъ
обычномъ мѣстѣ, его братъ возлѣ него. Къ нимъ
подходитъ приставъ и вручаетъ копію обвини­
тельнаго постановленія.
Пробѣжавъ глазами
бумагу, Максимильянъ, какъ ни въ чемъ ни
бывало, кладетъ ее на свою шляпу и продолжаетъ
разговоръ съ братомъ.
На и самый видъ этой группы пугаетъ побѣ­
дителей: одинъ изъ депутатовъ предлагаетъ уда­
лить „заговорщиковъ, такъ какъ они однимъ
своимъ присутствіемъ оскверняютъ святыя свя­
тыхъ Конвента“.
— Мы ждали конца.. . — самымъ спокой­
нымъ тономъ начинаетъ Робеспьеръ, но грозный
крикъ залы не даетъ ему кончить. — „За барьеръ,
тиранъ! За барьеръ!..“ — Они боялись даже
самаго его голоса. . . (Барьеромъ ограждались
мѣста для депутатовъ и быть изгнаннымъ за
барьеръ было символомъ окончательнаго исклю­
ченія и изгнанія).
Предсѣдатель дѣлаетъ знакъ приставамъ, но
тѣ стоятъ въ нерѣшительности, не осмѣливаясь
подойти къ Робеспьеру. Они не знаютъ, что
будетъ завтра. Въ Трибуналѣ, вѣдь, могутъ
оправдать Робеспьера, какъ когда то Марата, съ
тріумфомъ возвращеннаго изъ суда на свое депу­
татское мѣсто сумасбродной чернью. Пришлось
послать за болѣе рѣшительными и дисциплиниро­
ванными солдатами-гренадерами. Одинъ изъ
нихъ сажаетъ Кутона на спину.
— Чтожъ? Идемъ, но всѣ вмѣстѣ, это про­
изведетъ болѣе внушительное впечатлѣніе, — со
вздохомъ говоритъ Робеспьеръ. Солдаты вытал­
киваютъ группу изъ залы и скрываются съ аре­
стантами въ низкомъ корридорѣ, гдѣ обыкно­
венно ждутъ просители.
Тиранъ низложенъ. Онъ исчезъ. Многіе дума­
ютъ, что вмѣстѣ съ нимъ прекратилась и Революція.

244

VI

Ночь на десятое термидора
На знаменитомъ въ исторіи засѣданіи этомъ
произошелъ ни кѣмъ не отмѣченный и комичный
случай. Мы уже разсказывали, что Комитетъ
общественной безопасности послалъ пристава
Курволя въ городскую Ратушу съ приказаніемъ
передать генералу Анріо и національному агенту
Пэйану распоряженіе немедленно явиться въ
Конвентъ, чтобы дать отчетъ о положеніи сто­
лицы. Курволь, какъ опытный служака, состо­
явшій приставомъ съ первыхъ дней республики,—
и при Народномъ Собраніи, и при Учредитель­
номъ Собраніи—распоряженію такому нисколько
не удивился, и тѣмъ не менѣе, день девятато
термидора долженъ былъ оставить въ его воспо­
минаніи неизгладимый слѣдъ и вотъ по какому
случаю.
Прійдя въ Ратушу, онъ почтительно передалъ
генералу порученіе Комитета и попросилъ отвѣта.
— Что? Отвѣта?. . — заоралъ на него сильно
хмѣльной съ утра генералъ. — Убирайся ко всѣмъ
чертямъ! Буду я тутъ съ тобой разговаривать!
Скажи твоимъ прохвостамъ, что мы здѣсь за­
няты . . . мы обдумываемъ, какъ ихъ тамъ почи­
стить. .. Скоро они насъ увидятъ, — покраснѣвъ
отъ гнѣва, кричалъ онъ.
Хотя Курволь на офиціальномъ отвѣтѣ больше
уже не настаивалъ и благоразумно поспѣшилъ
стушеваться изъ поля зрѣнія удалого командира
245

РЛР.І8

парижскаго гарнизона, тѣмъ не менѣе послѣдній
приказалъ жандармамъ вернуть его и арестовать.
„Задержать этого плута, — распорядился онъ, —
вы мнѣ головой за него отвѣтите!“ Генералъ
любилъ выпить, но отъ вина не становился ни
злымъ, ни придирчивымъ. Часа въ три дня,
когда хмѣль его прошелъ, онъ приказалъ осво­
бодить своего арестанта и далъ ему слѣдующій
приказъ:
— Ступай и не забудь сказать Робеспьеру,
чтобы онъ не уступалъ, а всѣмъ порядочнымъ
депутатамъ передай, чтобы они ничего не боялись.
Скажи, что мы всѣхъ ихъ освободимъ отъ мер­
завцевъ и предателей, что тамъ съ ними засѣ­
даютъ“.
Вернувшись въ Тюльери, Курволь попалъ въ
Конвентъ въ самый жаркій моментъ боя. О томъ,
что выполнить ему порученіе Комитета не уда­
лось, онъ счелъ необходимымъ доложить предсѣ­
дателю Туріо, но тотъ, при первыхъ его словахъ,
свирѣпо потрясая колокольчикомъ, тоже ни съ
того, ни съ сего обрушился на него съ бѣшен­
ствомъ: „Убирайтесь къ. . . Оставьте меня въ
покоѣ!.. Тѣмъ хуже для васъ!“
Бѣдному приставу оставалось только пожа­
лѣть о блаженныхъ временахъ перваго Народнаго
Собранія и объ изысканно-вѣжливомъ обращеніи
бывшаго церемонимейстера Дрё-Брезе.
Въ то самое время, какъ Курволь получилъ
второй нагоняй, Геронъ изъ главнаго Комитета
общественной безопасности отправился лично
убѣдиться, арестованъ ли Анріо, согласно только
что вынесенному постановленію. Съ собой онъ
прихватилъ двухъ надежныхъ полицейскихъ аген­
товъ — Ригоня и Пилье — послѣдняго, какъ
всѣмъ было извѣстно, отъ всякихъ опасностей
„хранилъ демонъ-покровитель“. На Гревской пло­
щади они застали кавалерійскій пикетъ и артил­
лерійскую батарею, а на лѣстницѣ и въ корридо­
рахъ главнаго штаба множество офицеровъ всѣхъ
246

ранговъ и всѣхъ родовъ оружія. Геронъ, проти­
скавшись сквозь ихъ густую толпу, попалъ въ
залу, гдѣ, окруженный плотнымъ кольцомъ воен­
ныхъ, ораторствовалъ Анріо. Не смущаясь ихъ
присутствіемъ, Геронъ во всеуслышаніе передалъ
генералу постановленіе Комитета, а тотъ въ
отвѣтъ, „жестомъ восточнаго повелителя“ лишь
указалъ своимъ лихимъ молодцамъ на дерзкаго
эмиссара Конвента съ его товарищами.
— Немедленно покончить съ этими преступни­
ками, этимъ вы еще разъ спасете Родину! Именно
сегодня. . . должны быть стерты съ лица земли
три сотни такихъ же мерзавцевъ въ Конвентѣ.
Довольно давили настоящихъ патріотовъ, довольно
ихъ томится по тюрьмамъ, довольно разные него­
дяи мирволили дворянамъ и попамъ! Рѣчь свою
онъ кончилъ крикомъ. „Смерть имъ! Всѣмъ
тремъ!.. Избавьте меня отъ этой сволочи!..“
Адъютанты съ саблями наголо бросаются на
Герона, но генералъ вдругъ подбѣгаетъ къ нему,
начинаетъ жать ему руки, какъ стародавнему
другу, обнимаетъ его и заклинаетъ его больше съ
нимъ не разставаться. „Останься у насъ. Я тебѣ
дамъ надежную охрану. Всѣ находящіеся здѣсь
будутъ охранять тебя“ . . Затѣмъ такъ же неожи­
данно, словно передумавъ или подавивъ въ себѣ
вспышку чувствительности, генералъ идетъ въ
сосѣднюю комнату и выходитъ съ приказомъ въ
рукѣ:
— Ты заслуживаешь смерти, — объявляетъ
онъ. — Ступай въ тюрьму. Судъ — завтра!
Герона съ его спутниками подъ надежной
охраной уводятъ въ арестантскую по ул. Булуа.
Безспорно, въ этотъ самый часъ Анріо доло­
жили объ арестѣ Робеспьера, потому что онъ
немедленно вскакиваетъ на коня и, въ сопрово­
жденіи нѣсколькихъ адъютантовъ — среди кото­
рыхъ и бывшій чулочный торговецъ и кратко­
временный „помѣщикъ“ Альфора, Дешанъ, — и
мчится на штурмъ Конвента. Къ несчастью, по
247

горячности онъ ошибся улицей и бѣшенымъ
галопомъ бросается не въ сторону Конвента, а
по направленію къ совершенно мирнымъ и ни о
какихъ событіяхъ не подозрѣвающимъ кварта­
ламъ предмѣстья Сентъ-Антуанъ. Можно себѣ
представить изумленіе его обывателей при видѣ
словно сбившейся съ пути кучки всадниковъ,
во весь опоръ мчащейся по направленію къ Венсенну съ крикомъ: „Къ оружію! Къ оружію! Мер­
завцы преступно захватили власть!“ Послѣ такой
съ молніеносной быстротой промелькнувшей
мимо кавалькады, народъ расходился по домамъ,
конечно больше испуганный, чѣмъ ободренный
такимъ страннымъ способомъ возбуждать въ
людяхъ мужество. Наконецъ, видимо одумав­
шись и сообразивъ дорогу, Анріо со своими
спутниками возвращается на Гревскую площадь,
увлекаетъ за собою поставленныхъ у дома Ком­
муны жандармовъ, и все вскачь, съ громкими
криками и проклятіями, повсюду распространяя
тревогу, вся эта бѣшеная свора мчится по улицѣ
Сентъ-Оноре къ Комитету общественной безо­
пасности.
Засѣданіе его въ этотъ день происходило не
въ Тюльерійскомъ дворцѣ, а въ большомъ домѣ
сейчасъ же рядомъ съ дворцомъ, соединенномъ
съ нимъ досчатымъ крытымъ проходомъ. Въ
этотъ проходъ и привели арестованнаго Робес­
пьера и четырехъ его товарищей по несчастью.
Тамъ имъ дали ѣсть, но вдругъ, въ половинѣ
шестого на лѣстницѣ послышался шумъ и крикъ
и по ступенямъ—грохотъ сабли. Черезъ минуту
вылетаетъ дверь и на порогѣ показывается Анріо.
Въ стремительномъ порывѣ своемъ, больше гово­
рившемъ о его безразсудной опрометчивости,
чѣмъ о стратегическихъ способностяхъ, онъ съ
Дешаномъ и еще однимъ адъютантомъ, разбро­
савъ приставовъ и растолкавъ на смерть перепу­
ганныхъ комитетскихъ служащихъ и разсыльныхъ,
влетаетъ въ комнату, гдѣ подъ охраной нѣсколь248

кихъ агентовъ сидитъ Робеспьеръ, а своихъ жан­
дармовъ оставляетъ на улицѣ. Разумѣется, дверь
за нимъ моментально баррикадируютъ, его со
спутниками схватываютъ, вяжутъ и обезоружи­
ваютъ. Его, собиравшагося освобождать Робес­
пьера, взбѣшеннаго, но совершенно безпомощнаго,
волокутъ въ Комитетъ общественнаго благопо­
лучія.
Вокругъ дворца, гдѣ засѣдаетъ Конвентъ,
начинаютъ собираться густыя толпы народа,
чуящаго что то тревожное; со всѣхъ сторонъ
бѣгутъ люди и группируются кучками на подъ­
ѣздѣ, во дворахъ дворца, на знаменитомъ дере­
вянномъ амфитеатрѣ, котораго нарочно до назна­
ченной на десятое число церемоніи въ честь
Барра и Віала не разбирали. Въ виду исключи­
тельныхъ событій, Конвентъ отложилъ эту цере­
монію на неопредѣленный срокъ.
Въ тучахъ пыли, подъ палящими лучами
солнца, въ ужасной духотѣ толпится народъ;
всѣмъ хочется узнать, что новаго въ Конвентѣ,
но вокругъ дворца все тихо. Въ Конвентѣ —
перерывъ.
Немного раньше шести часовъ вечера агенты
общественной безопасности проводятъ Леба на его
квартиру, чтобы въ его присутствіи произвести
у него обыскъ и конфисковать его вещи. *)
Около семи часовъ по дворамъ подъ конвоемъ
жандармовъ обратно въ Комитетъ общественной
безопасности все еще связаннаго ведутъ Анріо.
При его проходѣ толпа свиститъ и улюлюкаетъ.
Немного спустя разносится слухъ, что Конвентъ
возобновилъ свое засѣданіе. Съ каждымъ часомъ
положеніе становится все тревожнѣе, новости —
все хуже: Коммуна возстала, якобинцы вошли съ
*) „Они взяли у насъ... корреспонденцію, найденную
въ бумагахъ моего бѣднаго мужа, касающуюся грабежей въ
Бельгіи этими несчастными Дантономъ, Бурдономъ де Дуазъ,
Леонардомъ Бурдонъ и другими“. — „Воспоминанія госпожи
Леба“.
249

ней въ соглашеніе, на ратушной колокольнѣ уда­
рили въ набатъ. . . Ея тревожный звонъ слы­
шенъ во всемъ Парижѣ, секціи начинаютъ шеве­
литься, встаютъ многолюдные кварталы. . . Вну­
шительныя воинскія силы стягиваются къ Гревской площади. Городскія власти освобождаютъ
Пэйана, Николая, Ташеро и прочихъ, только что
арестованныхъ по приказу Комитета обществен­
наго благополучія. Положеніе въ высшей сте­
пени трагическое: на Конвентъ съ минуту на
минуту ждутъ нападенія революціонныхъ войскъ
и иной защиты, кромѣ нѣсколькихъ постовъ гре­
надеровъ и полутораста распущенныхъ инвали­
довъ, у него нѣтъ.
Весьма предусмотрительно распорядился въ
это смутное время Комитетъ общественной безо­
пасности, подальше попрятавъ своихъ важныхъ
арестантовъ.
Кромѣ Анріо, съ котораго не спускали глазъ,
оставивъ его въ Комитетѣ, всѣхъ ихъ разсовали
по разнымъ тюрьмамъ. Кутона въ каретѣ пере­
везли въ тюрьму Портъ-Либръ, Сентъ-Жюста —
въ Экозесскую тюрьму, а Робеспьера, тоже въ
закрытомъ экипажѣ подъ наблюденіемъ пристава
Фійеля и подъ конвоемъ двухъ жандармовъ,
направили въ Люксембургскую тюрьму, брата
его и Леба—въ крѣпость. Несчастная жена Леба,
Елизавета, дрожа отъ страха за мужа, отправи­
лась туда часомъ позже. Нагрузивъ на телѣгу
нѣсколько паръ бѣлья, матрасъ, складную кро­
вать на ремняхъ и одѣяло, она, предполагая, что
заключеніе его продолжится, Богъ вѣсть сколько
времени, хотѣла избавить его отъ мучительныхъ
условій тюремной жизни.
Подъѣзжая къ тюрьмѣ, она увидѣла около
нея толпу что то кричавшихъ людей—то делегаты
Коммуны освобождали заключенныхъ. Елизавета
видитъ: вмѣстѣ съ прочими заключенными выхо­
дитъ ея мужъ и направляется въ Ратушу, куда
его зовутъ. Взявъ жену за руку, онъ утѣшаетъ
250

ее и уговариваетъ идти домой. По пути онъ
„даетъ ей тысячу наставленій, какъ воспитывать
ихъ новорожденнаго сына, Филиппа“. .. „Корми
его сама, воспитывай его въ духѣ любви къ
родинѣ, постоянно напоминай ему, что за нее
погибъ его отецъ“, — увѣщеваетъ онъ. Самъ онъ
спокоенъ и мрачно-озабоченъ. Прижимаясь къ
нему и разражаясь рыданіями при мысли о раз­
лукѣ, идетъ она рядомъ съ любимымъ человѣ­
комъ. По улицѣ Мартуа они доходятъ до Гревской площади. . . Послѣдній поцѣлуй. . .
— Живи, дорогая, для нашего сына! Береги
его! Наставь въ благородствѣ, ты на это спо­
собна!.. Прощай, Елизавета, прощай!..
Онъ вырвался изъ ея объятій и исчезъ въ
толпѣ, тѣснившейся у входа въ домъ Коммуны. *)
Долго стояла бѣдная женщина средь пушекъ
и коней, запрудившихъ всю площадь передъ ста­
риннымъ городскимъ зданіемъ, по карнизамъ,
какъ въ праздничные дни, освѣщеннымъ пылаю­
щими и коптящими плошками съ саломъ. **)
Со своей узкой входной дверью посерединѣ,
двумя громадными, темными пятнами воротъ,
зіяющихъ въ обѣихъ грубыхъ пристройкахъ, съ
высокой и очень покатой крышей съ длинными
широкими дымовыми трубами, торчащими по
бокамъ изящнаго скульптурнаго фасада, укра­
шеннаго статуями на широкихъ карнизахъ и фан­
тастическими водосточными трубами и со своей
тонкой колокольней, съ которой въ эту ночь,
словно лихорадочный пульсъ возставшаго города,
*) По ея очень близкому къ офиціальнымъ даннымъ раз­
сказу, она разсталась съ нимъ около половины десятаго вечера
— самое позднее —■ въ десять. И лишь въ полночь попала
домой, такъ какъ ей преграждали путь члены Конвента, уже
разъѣзжавшіе верхомъ по улицамъ и всенародно объявлявшіе
возставшихъ внѣ закона.
**) Сторожъ Коммуны Бошаръ получилъ приказаніе зажечь
плошки въ 10 час. вечера.
251

раздавался тревожный набатъ, *) парижская Ра­
туша, восхитительный, но обветшавшій остатокъ
XVI вѣка, высилась на узкой и неправильной
формы площади среди покосившихся отъ времени,
источенныхъ червями, выпятившихся на улицу
ветхихъ домишекъ. Изъ глубины кривыхъ и мрач­
ныхъ улицъ подходили къ ней все новыя толпы
вооруженныхъ людей, разражавшихся громкими
криками привѣтствій передъ семью ярко освѣ­
щенными окнами большой залы Коммуны, гдѣ
происходило засѣданіе городскихъ властей.
Засѣданія въ Коммунѣ шли непрерывно съ
шести часовъ вечера. Выносились постановленія,
мало, впрочемъ, соотвѣтствовавшія текущимъ
событіямъ. Членамъ ея, напримѣръ, не извѣстно,
гдѣ находятся въ данный моментъ осужденные
на казнь депутаты, гдѣ столь необходимый ей
Анріо. Ходитъ слухъ, что они Комитетомъ обще­
ственной безопасности заключены по тюрьмамъ.
Вице-предсѣдатель Революціоннаго Трибунала
Коффиналь, дѣятельнѣйшій и энергичный робеспьеристъ, вызывается отыскать ихъ.
Около
восьми часовъ вечера, увлекши за собою нѣсколь­
кихъ артиллеристовъ, онъ бросается въ Комитетъ
общественной безопасности, какъ ураганъ проле­
таетъ по его двору, вышибаетъ всѣ двери и
находитъ лишь одного Анріо, связаннаго по
рукамъ и по ногамъ. Освобожденный отъ вере­
вокъ и ошеломленный генералъ первымъ дѣломъ
съ остервененіемъ набрасывается съ ругатель­
ствами на схватившихъ его жандармовъ. Вскочивъ
затѣмъ на коня, Анріо мчится на площадь Каррусель, гдѣ уже около трехъ часовъ его прика­
заній ждутъ артиллерійскія батареи.
Стоитъ ему только махнуть рукой — и Кон­
вента не станетъ.
*) Набатный колоколъ Ратуши былъ вѣсомъ въ 5500 фун­
товъ и былъ отлитъ въ 1609 году. Онъ былъ настроенъ тономъ
ниже королевскаго колокола во дворцѣ Правосудія. Въ 1871 г.
онъ былъ разбитъ.
252

Члены Конвента словно парализованы ужа­
сомъ. Кромѣ Карно, котораго ничто не волнуетъ
и который продолжаетъ работать за своимъ сто­
ломъ, всѣ члены Комитета, бросивъ свои занятія,
собрались въ залу засѣданій. Занимающій мѣсто
предсѣдателя Колло предупреждаетъ своихъ кол­
легъ, что помѣщенія Комитета общественной безо­
пасности „въ рукахъ возставшихъ негодяевъ“.
„Пришелъ моментъ, когда всѣмъ намъ грозитъ
гибель“. Часъ за часомъ проходитъ въ общемъ
подавленномъ настроеніи и зловѣщемъ ожиданіи
чего то страшнаго. Въ полутемномъ и высокомъ
залѣ горитъ лишь нѣсколько стѣнныхъ лампъ,
двѣ люстры и высокіе по обѣимъ сторонамъ
ораторской трибуны ламповые кронштейны. Въ
залъ съ улицы доносится глухой ропотъ толпы.
Группами между собою бесѣдуютъ депутаты.
Многіе изъ нихъ спятъ. О какихъ нибудь совѣ­
щаніяхъ не можетъ быть и рѣчи. Ежеминутно то
какой нибудь гражданинъ вынырнетъ изъ тьмы
прохода, то кто нибудь изъ депутатовъ рискнетъ
пройти въ темныя пріемныя и всякій разъ однѣ
вѣсти: нападеніе на Конвентъ неминуемо. Анріо
уже обратился къ своимъ войскамъ съ рѣчью.
Число осаждающихъ растетъ. Жерла заряжен­
ныхъ картечью пушекъ направлены на дворецъ и
Конвентъ, единственное оружіе котораго — его
декреты, объявляетъ возставшихъ и ихъ сообщни­
ковъ „внѣ закона“. Внѣ закона Анріо, Робеспьеръ,
Леба, Сенъ-Жюстъ и вся Коммуна. Но что это
значитъ противъ разсвирѣпѣвшаго взбунтовав­
шагося народа?
Уже половина десятаго. Совсѣмъ темно. На
улицѣ, какъ днемъ, душно и жарко. Анріо все
еще почему-то медлитъ идти на приступъ. Около
него, еле держась на ногахъ, пьяный нестроевой
офицеръ, Дамуръ. Прижимая къ сердцу пукъ
веревокъ, снятыхъ съ его генерала, онъ бормо­
четъ: „Узы эти мнѣ дороже всякаго вѣнца. Я не
продамъ ихъ за милльоны“. ..
253

А генералъ все еще ораторствуетъ. Никто не
хочетъ взять на себя отвѣтственности за первый
выстрѣлъ и у возстанія—нѣтъ главы, нѣтъ распо­
рядителя, весь бой, очевидно, сведется къ бран­
нымъ словамъ и къ бѣшеной скачкѣ по городу.. .
Наконецъ, совершенно неожиданно Анріо
отдаетъ приказаніе войскамъ повернуть къ Ратушѣ,
гдѣ его принимаютъ съ распростертыми объятіями.
Младшій Робеспьеръ и Леба — уже тамъ.
А что съ Максимильяномъ? Впрочемъ, теперь
уже извѣстно, что онъ отправленъ въ Люксем­
бургскую тюрьму, „куда его въ сопровожденіи
толпы въ двѣ, три тысячи зѣвакъ привезли около
половины восьмого“. По распоряженію Коммуны,
начальникъ тюрьмы, однако, „не имѣлъ права
принимать ни одного арестанта“ *) и поэтому
отказался принять Робеспьера. Тогда Максимильянъ приказываетъ сопровождавшимъ его
жандармамъ отвезти себя въ мэрію, находившуюся
въ глубинѣ двора дворца Правосудія, въ помѣ­
щеніи бывшаго перваго президента. Около девяти
часовъ вечера его туда привозятъ и въ этотъ
часъ прислуга госпожи Флеріо-Леко, еще съ
утра слышавшая „тамъ какую-то суматоху“, но
не знавшая ея причины, съ Іерусалимской улицы,
на которую выходила мэрія, снова слышитъ
„шумъ рукоплесканій и крики: да здравствуетъ
Робеспьеръ 1“
Когда подъѣхала карета съ Робеспьеромъ,
полицейскіе комиссары бросились къ дверцамъ
ея и открыли ихъ. Робеспьеръ, не ожидая, пока
откинутъ подножку, „какъ сумасшедшій“ выпры*) „Департаментъ Полиціи Парижской Коммуны. Началь­
нику Люксембургской тюрьмы. 9 термидора. Предписываемъ
тебѣ, гражданинъ, подъ твою личную отвѣтственность, имѣть
особое наблюденіе за тѣмъ, чтобы во ввѣренную твоей охранѣ
тюрьму не пропускалось никакихъ писемъ или бумагъ, равно и
оттуда не передавалось на волю. Равнымъ образомъ строго
воспрещаемъ принимать какихъ либо арестованныхъ, либо
выпускать кого либо изъ нихъ безъ распоряженія департамента
Полиціи“... „Полицейскій Комиссаръ (подпись)“.
254

гнулъ изъ кареты и побѣжалъ во дворъ. „Ротъ
его былъ повязанъ бѣлымъ платкомъ“, самъ онъ
былъ „страшно растерянъ и блѣденъ“. Полицей­
скіе комиссары приняли его очень предупреди­
тельно и дружелюбно и подъ руки повели въ
свою канцелярію. Какой то служащій въ откры­
тое окно слышалъ, какъ одинъ изъ нихъ сказалъ:
— Успокойся же, наконецъ! Развѣ ты не
среди своихъ друзей? — Сопровождавшіе его
жандармы, какъ осмѣлившіеся поднять руку на
„друга народа“, были немедленно арестованы.
Напрасно Коммуна присылаетъ къ нему цѣлую
депутацію съ настойчивымъ приглашеніемъ „прійти
возможно скорѣе, такъ какъ Коммуна крайне
нуждается въ его совѣтѣ“, Робеспьеръ не желаетъ
теперь покидать это надежное убѣжище и отка­
зывается идти куда либо. Изъ за него въ Парижѣ
вспыхнуло возстаніе и, вдали отъ непосредствен­
наго участія въ событіяхъ, онъ предпочитаетъ
выжидать законнаго, естественнаго хода вещей.
Но Коммуна настаиваетъ. А онъ хочетъ показать,
что самое страстное и общее желаніе въ данный
моментъ каждому какъ можно больше остаться
въ сторонѣ, какъ можно меньше лично себя ком­
прометировать.
Сильный отрядъ кавалеріи посланъ въ Экозесскую тюрьму и освобожденный изъ нея СенъЖюстъ — уже въ Коммунѣ. Не хватаетъ тамъ
одного Робеспьера. „Гражданинъ Мэръ требуетъ
послать къ нему новую депутацію и поставить
ему на видъ, что „въ себѣ онъ уже не властенъ,
онъ всецѣло принадлежитъ Родинѣ и народу“.
Храбрый и неустрашимый Анріо—снова на конѣ,
летитъ въ мэрію и привозитъ Неподкупнаго въ
Ратушу, гдѣ при его входѣ раздаются неистовые
крики восторженныхъ привѣтствій и Робеспьеръ
переходитъ „изъ объятія въ объятіе“. Нѣтъ еще
Кутона, чувствующаго себя очень спокойно въ
одиночной камерѣ тюрьмы Портъ-Либръ и меч­
тающаго о томъ, чтобы о немъ забыли. Робес255

пьеръ посылаетъ за нимъ жандармовъ, которымъ
добрыхъ четверть часа приходится его уговаривать
прежде, чѣмъ онъ съ отвращеніемъ позволилъ
жандарму посадить себя на спину и принести
себя въ Ратушу.
Съ того момента, какъ всѣ эти жалкіе дикта­
торы собрались въ Ратушѣ, прежде такая пылкая
рѣшимость городскихъ властей къ энергичной
борьбѣ, какъ будто, идетъ на убыль. Тутъ бы,
казалось, и былъ самый подходящій моментъ для
„неожиданнаго и смѣлаго удара“, но. . . они не
предпринимаютъ ничего. Робеспьеръ говоритъ
рѣчь. Присяга въ вѣрности депутацій разныхъ
секцій города служитъ предлогомъ для безконеч­
ныхъ рѣчей. Не обходится и безъ потасовокъ.
Основательно влетаетъ какому то Жюно, осмѣ­
лившемуся утверждать, что Конвентъ состоитъ
не изъ однихъ злодѣевъ. Съ Жюно сбиваютъ
шляпу, разрываютъ камзолъ, угощаютъ побоями
и ведутъ къ возсѣдающему на креслѣ рядомъ съ
городскимъ мэромъ, Флеріо, Робеспьеру.
— Убить его! — безапеляціонно распоря­
жается онъ.
Составляется воззваніе къ далекой и, къ
счастью вовсе не интересующейся парижскими
событіями арміи. Уставъ отъ продолжительныхъ
рѣчей, разговоровъ и шума, Робеспьеръ проситъ,
наконецъ, разрѣшенія со своими друзьями уда­
литься въ сосѣдній секретаріатъ. Тамъ у нихъ
происходитъ совѣщаніе, но ни къ какимъ опре­
дѣленнымъ рѣшеніямъ они не приходятъ. Можетъ
быть, ждутъ дня, чтобы отправиться въ Конвентъ?
Или они были того мнѣнія, что Конвентъ всетаки
безъ нихъ не обойдется; быть можетъ, онъ самъ
себя распуститъ? Быть можетъ, наконецъ, они
полагали, что все сдѣлаетъ самъ народъ?. .
А народъ? Онъ очень напоминалъ ту слу­
жанку гражданки Леко: онъ видѣлъ склоку вож­
дей, военную суматоху, но въ ихъ сути и значеніи
не разбирался. Да и какъ ему было опредѣленно
256

слониться на чью либо сторону и выбирать,
когда обѣ партіи звали къ себѣ и у обѣихъ
лозунгомъ было одно и то же: „уничтоженіе
крамолы, тирановъ и враговъ свободы“? Всѣми
этими громкими словами такъ долго злоупотре­
бляли, такъ всѣмъ прожужжали уши, что они
потеряли свое зажигательное свойство и больше
даже не волновали. Кромѣ того эта неопредѣ­
ленность, полнѣйшее безначаліе, безсмысленное
и безцѣльное шатанье съ площади Каррусель до
Гревской съ неизбѣжной остановкой передъ
Ратушей лишало энергіи самыхъ рѣшительныхъ
людей, притупляло нервы, и безъ того уставшіе
отъ напряженія.
Чего ждутъ тамъ, въ Ратушѣ? На это ни у
кого не было отвѣта. За счетъ Анріо, думая
этимъ удержать солдатъ на мѣстѣ, имъ разрѣ­
шаютъ выпитъ по бутылкѣ вина въ погребкѣ по
улицѣ Мутонъ. Они пьютъ, но усталость ихъ
отъ этого не проходитъ: раньше утра, очевидно,
ничего не будетъ, — рѣшаютъ они. И понемногу,
сначала по-одиночкѣ, потомъ группами по нѣ­
скольку человѣкъ, а затѣмъ и по-взводно боль­
шая часть вооруженныхъ гражданъ разбредается
по своимъ кварталамъ.. .
Въ часъ ночи Анріо, выйдя на подъѣздъ
Ратуши, чтобы „поднять духъ“ своихъ „воору­
женныхъ товарищей“, почти никого изъ нихъ не
находитъ, разражается градомъ отборнѣйшихъ
ругательствъ и возвращается въ домъ Коммуны. *)
*) Уходъ секцій объясняютъ разразившейся въ ту ночь
грозой. Большинство разсказовъ о ночи съ 9 на 10 термидора
говоритъ о дождѣ —■ и дажѣ грозѣ, — выпавшемъ въ полночь.
Въ четверть десятаго, утромъ, 9-го числа, дѣйствительно, шелъ
небольшой дождь, но ни одной его капли не выпало въ теченіе
всего дня и ночи. По свѣдѣніямъ Обсерваторіи, лишь въ
9 часовъ былъ небольшой дождь, въ 10 час. веч. — облачно,
какъ и всю ночь. Въ полдень, 9-го, Реомюръ показывалъ 19,7°,
ночью онъ упалъ до 12,7, а въ три часа дня десятаго числа
показывалъ — 20 градусовъ тепла. Такія же данныя — мы
находимъ въ замѣткахъ одного частнаго лица.
257

17

Видя, что съ площади расходится револю­
ціонная армія, гражданка Леба, по всей вѣроят­
ности еще долго остававшаяся передъ Ратушей
въ надеждѣ еще разъ увидѣть своего мужа, тоже
рѣшаетъ, что раньше утра ничего серьезнаго не
произойдетъ, идетъ домой и, поворачивая съ
площади, на углу ея и одной улицы, встрѣчаетъ
процессію изъ нѣсколькихъ депутатовъ, во все­
услышаніе объявляющихъ бунтовщиковъ-коммунаровъ „внѣ закона“, иначе, заочно осужденными
на смертную казнь. Бѣдную женщину это страшно
испугало: она уже видѣла голову мужа подъ
ножомъ гильотины...
Съ той минуты, какъ Анріо снялъ осаду съ
дворца, Конвентъ приходитъ въ себя и начинаетъ
принимать мѣры. Главнокомандующимъ всѣми
вооруженными силами онъ назначаетъ своего
члена, Барраса. Надѣвъ черезъ плечо трехцвѣт­
ный шарфъ и треуголку съ плюмажемъ, онъ
готовъ къ походу. Но въ его распоряженіи не
больше четырехъ тысячъ безпартійныхъ или
реакціонеровъ и съ ихъ помощью онъ предпо­
лагаетъ пока сдѣлать лишь главное: „прикрыть
выходъ Собранію изъ дворца на Медонскія вы­
соты“. Въ то же время человѣкъ двѣнадцать
депутатовъ вызвались пойти на улицы и успо­
коить взволнованное и растерянное населеніе
города. Впереди депутатовъ шелъ барабанщикъ
и пристава съ факелами, окружали ихъ полицей­
скіе агенты, шествіе замыкали жандармы. Оста­
навливаясь на перекресткахъ, они громко читаютъ
декретъ Конвента, объявляющій заговорщиковъ
внѣ закона.
Съ каждымъ ихъ шагомъ близится роковой
моментъ: они все ближе и ближе къ Ратушѣ.
Подъ прикрытіемъ двухъ колоннъ отряда Барраса,
направляющихся туда же, они около половины
третьяго утра мало по малу доходятъ до площади.
На ней — никого. Только подъ двумя воротами
дома Коммуны, какъ бы для охраны, нѣсколько
258

участковыхъ комиссаровъ. Въ дверяхъ же и на
подъѣздѣ центральнаго зданія — громадная толпа,
мѣшающая свободному входу. Ратуша на пер­
вый взглядъ никѣмъ, не защищается. Семь высо­
кихъ оконъ главной залы и два окна — секре­
таріата, рядомъ, — бросаютъ яркій свѣтъ на тем­
ную площадь. Засѣданіе въ Коммунѣ все еще
продолжается: въ этотъ часъ она принимаетъ
депутацію якобинскаго клуба, въ числѣ которой
близкіе Робеспьеру люди: столяръ Дюплэ и сле­
сарь Дидье.
Выбравшись изъ переулка на площадь, про­
цессія членовъ Конвента останавливается на
почтительномъ отъ Ратуши разстояніи: вѣдь,
около нея, возможно, заложены мины. Пока эмис­
сары стоятъ въ раздумьи, вдругъ они видятъ,
какой то человѣкъ во весь ростъ показывается
въ окнѣ секретаріата, останавливается на узкомъ
карнизѣ перваго этажа зданія, среди потухающихъ
плошекъ, на высотѣ тридцати футовъ отъ мосто­
вой; въ рукахъ у него башмаки. Нѣсколько разъ
онъ подходитъ къ краю подоконника, словно
раздумавъ, возвращается и, наконецъ, останавли­
вается. Въ это время на площади раздается
громкій голосъ глашатая изъ процессіи Конвента.
Услышавъ это, человѣкъ на подоконникѣ съ раз­
бѣгу бросается внизъ и. . . падаетъ въ плотную
толпу людей у подъѣзда, опрокидываетъ двоихъ
наземь и замертво растягивается на ступе­
няхъ лѣстницы. Человѣкъ этотъ — Робеспьеръмладшій.
Понявъ по этому трагическому самоубійству,
что возставшіе чувствуютъ себя въ бѣдѣ и среди
нихъ царитъ растерянность, одинъ изъ агентовъ
Комитета общественнаго благополучія Дюлакъ,
конвоировавшій процессію съ глашатаемъ, бро­
сается въ толпу у Ратуши, расталкиваетъ ее лок­
тями и протискивается до лѣстницы. Нѣсколько
смѣльчаковъ, тоже энергично работая локтями и
кулаками, продирается за нимъ сквозь народъ,
259

17*

сгрудившійся на лѣстницѣ и въ прихожей перваго
этажа.
Въ дверяхъ залы засѣданій невообразимая
давка. Сторожа Бошара зоветъ жандармъ и тотъ
черезъ заднюю дверь, гдѣ нѣсколько свободнѣе
и нѣтъ такой давки, бѣжитъ въ секретаріатъ и
видитъ: на полу лежитъ мертвый Леба. . . Въ
этотъ самый моментъ раздается выстрѣлъ, мимо
самаго лица Бошара пролетаетъ пистолетная пуля
и на его руку „около самой дверной амбразуры“
падаетъ выстрѣлившій себѣ въ ротъ и обливаю­
щійся кровью Робеспьеръ. Пуля пробила ему
Щеку.
Услышавъ выстрѣлъ, предсѣдатель засѣданія,
Флеріо, вскакиваетъ съ мѣста и черезъ нѣсколько
минутъ возвращается въ залъ блѣдный и дрожа­
щій отъ ужаса. Въ залѣ уже раздаются крики:
„Робеспьеръ застрѣлился!“ Тутъ съ саблей въ
рукѣ сквозь толпу прокладываетъ себѣ дорогу
Дюлакъ и врывается въ залу, въ которой еще
до тридцати коммунаровъ. Они до такой степени
подавлены, что безъ сопротивленія даютъ себя
арестовать. Дюлакъ, по узкому извилистому кор­
ридору, сплошь набитому народомъ, гдѣ стоитъ
гулъ безсвязныхъ криковъ, толкаются и дерутся,
продирается въ секретаріатъ. Съ порога онъ
видитъ тѣло Робеспьера, „лежащаго около стола“.
А подъ этимъ столомъ спрятавшагося Дюма,
растерянно вертящаго въ рукахъ флаконъ съ
мятной водой...
Такъ Ратуша съ коммунарами попала въ руки
Конвента. Въ неописуемомъ безпорядкѣ во всѣхъ
ея залахъ и закоулкахъ идетъ ловля бунтовщи­
ковъ. Никто не знаетъ, кто арестованъ и кто
успѣлъ улизнуть. Не проронивъ ни слова, не
выходя изъ своего обычнаго холоднаго безстра­
стія, сдается Сенъ-Жюстъ. Анріо исчезъ. Какой
то малярный подмастерье Ларошъ видитъ, какъ
кто-то наверху лѣстницы, несшій на спинѣ какую
то ношу, вдругъ сбрасываетъ ее внизъ, какъ
260

надоѣвшій тюкъ. Тюкъ катится по ступенямъ къ
ногамъ Лароша и оказывается Кутономъ.
— Убей меня, — умоляетъ калѣка. Рабочій
убивать не согласенъ.
— Перенеси меня въ такомъ случаѣ вонъ на
эту маленькую лѣстницу, — проситъ Кутонъ.
Ларошъ втаскиваетъ его на лѣстницу.
— Этажемъ выше! — снова пристаетъ пара­
литикъ. На лѣстницѣ—полная тьма, но Ларошъ
не отходитъ отъ своей добычи. Цѣлый часъ
Кутонъ въ смертельномъ страхѣ съ напряженіемъ
прислушивается къ несущемуся снизу, изъ залы,
реву толпы. Когда тамъ послышалось: „да здрав­
ствуетъ Конвентъ“, Кутонъ прошепталъ: „Я по­
гибъ!“ Когда стали выводить арестованныхъ
коммунаровъ, онъ повторилъ съ отчаяніемъ:
— Все кончено!.. Дай мнѣ твой ножъ! —
Но Ларошъ, увѣренный теперь въ опредѣленной
побѣдѣ Конвента, кричитъ внизъ:
— Сюда, товарищи! У меня Кутонъ!
— Несчастный, ты выдаешь меня?. .
— Ничего! Ступай, погляди, есть ли Богъ на
небѣ, — безжалостно издѣвается маляръ. При­
бѣгаютъ двое съ факелами. Одинъ изъ нихъ
разряжаетъ револьверъ въ присѣвшаго на кор­
точки паралитика. Пуля ранитъ его въ голову,
кровь попадаетъ на панталоны Лароша, который
спѣшитъ скрыться.
Раннимъ утромъ трупъ Леба переносятъ на
кладбище Св. Павла и въ 7 часовъ утра предаютъ
землѣ. Актъ объ этомъ подписываютъ два мо­
гильщика. Поднятаго „почти безъ признаковъ
жизни“ Робеспьера-младшаго на носилкахъ пере­
носятъ въ комитетъ секціи Коммуны по улицѣ
Барръ. Кромѣ перелома тазовыхъ костей и серь­
езныхъ ранъ на головѣ, у самоубійцы, по заклю­
ченію хирурговъ, наблюдается опасное состояніе
„общей слабости и подавленности“. И всетаки
его подвергаютъ допросу. По его показанію, онъ
„всегда старался хорошо выполнять свои обязан261

ности по Конвенту“ и, какъ на заговорщиковъ и
враговъ народа, указалъ на Колло д’Ербуа и Карно.
Въ карманахъ его было найдено его депутатское
удостовѣреніе личности, кое-какія бумаги, малень­
кій ключъ и 16 ливровъ 5 су ассигнаціями. Хотя
врачи объявили, что онъ скоро долженъ умереть,
его всетаки понесли въ Комитетъ общественной
безопасности. Кутонъ — въ обморокѣ на носил­
кахъ. Его несутъ въ больницу на перевязку.
Робеспьера съ окровавленнымъ лицомъ перено­
сятъ въ Тюльери на взятой откуда то доскѣ.
Здѣсь необходимо пояснить, почему въ на­
стоящемъ нашемъ повѣствованіи мы придержи­
ваемся версіи именно самоубійства Робеспьера,
вопреки общепринятому мнѣнію, будто въ него
стрѣлялъ жандармъ Меда.
Кромѣ показаній сторожа Ратуши Бошара и
агента Комитета общественнаго благополучія
Дюлака, есть еще разсказъ, записанный „со словъ
служащихъ секретаріата Коммуны“, гдѣ опредѣ­
ленно говорится, что „Робеспьеръ стрѣлялъ себѣ
въ голову“. Къ этому слѣдуетъ еще добавить
данныя изъ рѣчи одного депутата отъ Гравильерской секціи въ Конвентѣ 16 термидора: „Робеспьеръ-старшій самъ выстрѣлилъ себѣ въ ротъ и
въ то же мгновенье въ него стрѣлялъ и жан­
дармъ“. Оцѣнивая по достоинству похвальныя
намѣренія этого наивнаго гражданина, хотѣвшаго,
видимо, согласовать обѣ версіи, справедлива,
однако, лишь первая часть его фразы, ибо про­
токоломъ свидѣтельствовавшихъ Робеспьера хи­
рурговъ положительно установлено, что у него
была лишь одна рана и, слѣдовательно, никто
другой въ него не стрѣлялъ. Слѣдуетъ ли, при
наличіи этихъ четырехъ показаній — изъ кото­
рыхъ три современны событію — вѣрить разсказу
самого Меда, написанному въ сентябрѣ 1802 года,
въ каждой строкѣ своей содержащему одно хва­
стовство и грубыя ошибки? Если судить по его
„Историческому перечню событій, случившихся
262

вечеромъ 9 термидора“, онъ оказывается въ
центрѣ этихъ событій. Онъ, будто бы, аресто­
валъ своего генерала Анріо; видя, что члены
Комитета общественнаго благополучія „очень
перепуганы", онъ „принимаетъ участіе въ ихъ
засѣданіи“ и, будто бы, даетъ такіе полезные
совѣты, что ему, простому жандарму, поручаютъ
главное командованіе всѣми вооруженными си­
лами, находящимися въ распоряженіи Конвента.
Первымъ его подвигомъ было „спрятаться подъ
брюхомъ лошадей“, такъ какъ кѣмъ-то освобо­
жденный генералъ, будто-бы, „ищетъ его смерти“.
Меда убѣгаетъ въ Конвентъ, а оттуда въ сопрожденіи Леонарда Бурдонъ, который величаетъ его
„начальникомъ атаки“, направляется въ Ратушу. . .
Въ секретаріатѣ Коммуны онъ застаетъ Робес­
пьера „въ креслѣ. Опершись головой на лѣвую
руку, локтемъ покоившуюся на лѣвомъ колѣнѣ,
онъ сидитъ у стола“.
Предоставимъ дальнѣйшій разсказъ самому
Меда. „Я подскочилъ къ Робеспьеру и, напра­
вивъ въ его грудь остріе моей сабли, крикнулъ:
„Сдавайся, измѣнникъ!“ Онъ поднялъ голову.
„Это ты измѣнникъ; я прикажу тебя разстрѣ­
лять!“ — отвѣтилъ онъ. — Тогда, бросивъ саблю,
изъ лѣвой руки взявъ пистолетъ въ правую, я
выстрѣлилъ. Робеспьеръ упалъ съ кресла. Вы­
стрѣлъ этотъ и испугалъ его брата, который въ
это время выскочилъ въ окно. .. Заговорщики
бросились кто куда и я овладѣлъ полемъ
битвы..."
Затѣмъ Меда разсказываетъ, что
„Робеспьеръ упалъ къ подножію трибуны“.
Обыскавъ раненаго, онъ „снимаетъ съ него часы,
беретъ его портфель, въ которомъ оказывается
больше, чѣмъ на десять тысячъ франковъ хоро­
шей валюты“. Гренадеры, будто бы, считая
Робеспьера мертвымъ, вытаскиваютъ его за ноги
на улицу Пеллетье, чтобы бросить въ Сену, но
Меда не даетъ и приказываетъ отнести умираю­
щаго въ Консьержери.
263

Все это, конечно, опредѣленная ложь, по­
тому что самоубійство Робеспьера - младшаго
предшествовало попыткѣ Максимильяна на само­
убійство. Затѣмъ, никакой трибуны въ залѣ
секретаріата не было и Неподкупнаго не носили
въ Консьержери, а понесли прямо во дворецъ. Изъ
этого разсказа Меда видно, что онъ, по всей
вѣроятности, ничего изъ событій этой ночи лично
не видѣлъ, и даже о нихъ въ то время не зналъ.
Что касается донесенія хирурговъ, перевязы­
вавшихъ Робеспьера въ Тюльери, то и его не
стоитъ принимать во вниманіе, ибо, по словамъ
Олара, справлявшагося по этому поводу у док­
тора П. Реклю, этотъ хирургъ держался того
мнѣнія, что „выраженія офиціальнаго протокола,
на которыя опираются историки, утверждающіе
наличность убійства, слѣдуетъ считать безусловно
неудовлетворительными и противорѣчивыми“.
Единственно, что еще можно допустить, что
Меда стрѣлялъ въ Кутона и былъ однимъ изъ
тѣхъ, что съ факелами прибѣжали на крикъ
маляра Лароша, и именно Кутона хотѣли, по
всей вѣроятности, бросить въ Сену.
На самомъ дѣлѣ Меда впослѣдствіи былъ
принятъ въ число членовъ Конвента и предсѣда­
тель даже облобызалъ его, хотя и вовсе не за то,
что онъ избавилъ Республику отъ тирана. „Мони­
теръ“ пишетъ буквально слѣдующее: „Этотъ
храбрый жандармъ собственноручно покончилъ
съ двумя заговорщиками“, ни однимъ словомъ
не упоминая, чтобы въ ихъ числѣ былъ Робес­
пьеръ.
Простой жандармъ въ памятные дни терми­
дора, Меда, въ вознагражденіе за свои услуги
отечеству, требовалъ себѣ чинъ генерала, но его
„удостоили лишь чиномъ младшаго лейтенанта“.
Впрочемъ, надо отдать ему справедливость: сол­
датъ онъ, видимо, былъ лихой. Въ чинѣ полков­
ника, командуя первымъ полкомъ конныхъ егерей,
въ 1812 году онъ былъ убитъ въ Москвѣ въ тотъ

264

самый день, когда за доблестную службу Напо­
леонъ назначилъ его бригаднымъ генераломъ.
Раненнаго Робеспьера перенесли во дворецъ
около половины третьяго утра. Конвентъ всю
ночь не прерывалъ засѣданія. Вмѣсто окон­
чательно измученнаго Колло предсѣдательское
мѣсто занималъ Шарлье.
— Этотъ подлый трусъ здѣсь. Не желаете
ли, чтобы его привели сюда? — предложилъ онъ.
— Не надо, не надо! — закричали депутаты.
Они только теперь почувствовали свою полную
побѣду и окончательно стряхнули парализовавшее
ихъ оцѣпенѣніе. Раненнаго положили на „столъ
изъ краснаго дерева“ въ одной изъ переднихъ
Комитета общественнаго благополучія, а подъ
голову—простой еловый ящикъ.
Очнувшись отъ ночного кошмара его былые
коллеги въ сосѣдней комнатѣ устроили основа­
тельную выпивку съ закуской. *)
Въ передней толпились люди, пришедшіе
посмотрѣть на распростертаго на столѣ Робес­
пьера. Онъ былъ страшно блѣденъ и лежалъ
неподвижно, какъ мертвецъ. Глаза его были
закрыты, галстухъ сорванъ, рубашка раскрыта на
груди и залита кровью. Кровью залитъ былъ его
чудный фіолетовый шелковый камзолъ и нанко­
вые короткіе панталоны; бѣлые нитяные чулки
спустились на башмаки.
Черезъ часъ онъ открылъ глаза. Изъ раны
обильно сочилась кровь. Временами онъ поды­
малъ руку и отиралъ ее бѣлымъ замшевымъ
мѣшочкомъ,—по всей вѣроятности, чехломъ своего
пистолета. Вокругъ стола, гдѣ онъ лежитъ, какъ
любопытный предметъ, — злорадно-насмѣшливо
*) Любопытенъ счетъ израсходованныхъ на народныхъ
представителей суммъ, оставленный намъ служащимъ военной
секціи Комитета: »23 бутылки вина, 13 по 40 су и 10 по 50 су,
четыре хлѣба по 4 фунта каждый—3 ливра, окорокъ ветчины—
18 ливровъ, 8 котлетъ—6 ливровъ, персиковъ, абрикосовъ и
грушъ на 6 ливровъ 15 су“.

265

настроенная толпа бывшихъ льстецовъ и подлизъ
слѣдитъ за малѣйшимъ его движеніемъ и отпу­
скаетъ то открытыя проклятія, то глумливыя
шуточки. .. Иногда, открывъ глаза, онъ при­
стально всматривается въ ихъ лица, въ особен­
ности, не сводитъ онъ глазъ съ коммисаровъ
своего Комитета, видимо, узнавая ихъ. Кто то
изъ состраданія суетъ ему, за отсутствіемъ
тряпки, кусокъ бумаги, чтобы отереть кровь.
Временами, корчась въ конвульсіяхъ, онъ со стра­
даніемъ устремляетъ взглядъ въ потолокъ.
Занимающаяся заря освѣщаетъ тѣ чудные
сады, что когда то видѣли его могущество. Судя
по великолѣпному восходу солнца, день будетъ
еще жарче вчерашняго. Около пяти часовъ утра
останавливаютъ случайно проходившаго военнаго
врача и приглашаютъ его сдѣлать Робеспьеру
перевязку. Позвавъ на помошь старшаго хирурга
гренадеръ Конвента, онъ вымылъ сильно опухшее
и до самыхъ глазъ въ синякахъ лицо раненнаго.
Лѣвая щека его оказалась прострѣленной на
разстояніи дюйма отъ угла рта. Затѣмъ они
очистили его ротъ отъ нѣсколькихъ поломанныхъ
зубовъ и осколковъ разбитой челюсти, не „найдя
ни пули, ни слѣда ея выхода“ и, „принимая
во вниманіе небольшую величину раны, пришли
къ заключенію, что пистолетъ былъ заряженъ
дробью“. Какую жестокую агонію долженъ былъ
пережить онъ за эти часы!
Столь глубоко страдавшій въ безрадостной
юности своей, столько униженій перенесшій въ
началѣ своего жизненнаго пути, столько силъ
положившій на месть людямъ въ надеждѣ, что
этой местью онъ утолитъ острую боль мучитель­
ныхъ, ожесточавшихъ его душу воспоминаній о
прошломъ,—теперь лежитъ на столѣ, затоптанный
въ грязь, осмѣянный, опозоренный, несчастный. . .
Существо, окончательно сокрушенное величай­
шимъ стыдомъ, невыносимой горечью всей не­
удавшейся жизни и окончательно добитое позо266

ромъ своего послѣдняго дѣянія, которымъ онъ,—
столь увѣренный въ своемъ геніальномъ умѣ—
показалъ всему міру лишь свою непредусмотри­
тельность, полное отсутствіе энергіи къ даль­
нѣйшей борьбѣ, недальновидность и политическую
незрѣлость.. .
Онъ былъ великъ лишь въ глазахъ просто­
народья. Боялись его одни лишь трусы, восхва­
ляли одни лицемѣры и имя его перейдетъ въ
исторію, какъ простого интригана-честолюбца,
какъ угрюмаго и завистливаго смутьяна-отще­
пенца.
И въ видѣ компенсаціи за всѣ обиды и оскор­
бленія въ жизни—одинъ только торжественный
часъ, когда среди пѣснопѣній и трубныхъ звуковъ
весь Парижъ былъ у его ногъ. Со времени того
знаменитаго празднества, въ которомъ онъ хотѣлъ
сдѣлать соучастникомъ самого Бога, но котораго
Богъ, безъ сомнѣнія, не благословилъ, начала
закатываться его звѣзда, началось его паденіе.
Гдѣ разгадка этого несчастнаго, мучитель­
наго существованія? Существованія безъ радо­
сти и любви, полнаго лишь борьбы и ненависти?
Изъ какихъ таинственныхъ глубинъ этого сердца
родилось странное притязаніе вернуть землѣ
золотой вѣкъ терроромъ и кровавымъ ножемъ
гильотины? Больше онъ не проронитъ ни звука,
никто никогда не узнаетъ, во власти какой дикой
мечты всю жизнь былъ его недюжинный умъ, а
послѣдующія поколѣнія безъ конца будутъ спо­
рить, простое ли онъ орудіе какихъ нибудь таин­
ственныхъ силъ, утопистъ ли, мономанъ или
просто желчный честолюбецъ, продуктъ дикой
атавистической злобы.
О его трагическомъ концѣ существуютъ ты­
сячи разсказовъ. Какъ его изъ Тюльери на но­
силкахъ перенесли въ Консьержери, какъ несшіе
его, утомясь, поставили свою ношу на углу улицы
Люнеттъ, какъ разъ противъ эспланады, на кото­
рой высится статуя Генриха IV, какъ вслѣдъ
267

раненому съ головой, обвязаной окровавленной
салфеткой, гикала и свистала толпа. Какъ при
каждомъ взрывѣ ругательствъ, словно затравлен­
ный звѣрь озираясь кругомъ, онъ лишь пожималъ
плечами. Въ старой тюрьмѣ, въ ожиданіи суда,
его бросили въ казематъ, гдѣ „его пинали ногами
тюремные сторожа“. Казалось, онъ началъ при­
ходить въ себя послѣ долгаго полу-безсознательнаго состоянія и сдѣлалъ знакъ, что хочетъ
писать. Тюремный надзиратель отвѣтилъ ему
лишь язвительной насмѣшкой. А онъ, быть мо­
жетъ, хотѣлъ сдѣлать какое либо признаніе, сооб­
щить какую нибудь тайну, въ послѣдній разъ въ
жизни проклясть своихъ враговъ, или — кто
знаетъ — умолять священника объ отпущеніи
грѣховъ?
Судебное засѣданіе было непродолжитель­
нымъ и полнымъ драматическихъ моментовъ.
Суду пока предъявлено было 22 бунтовщика;
всѣ они, какъ объявленные „внѣ закона“, уже
были заочно приговорены къ смертной казни;
оставалось лишь удостовѣриться въ ихъ личности.
Эту формальность исполнили двое служащихъ
Трибунала. На судъ принесли четверо носилокъ;
на первыхъ—лежалъ Робеспьеръ, на вторыхъ—съ
переломленной поясницей, почти умирающій братъ
его, на третьихъ — Кутонъ, а на четвертыхъ —Анріо, разысканный, наконецъ, на кучѣ навоза во
дворѣ Ратуши, куда онъ выбросился изъ окна.
Были тутъ еще и Сенъ-Жюстъ, и Пэйанъ, и Дюма,
только что арестованный въ этомъ же Трибуналѣ
на предсѣдательскомъ креслѣ, ткачъ Симонъ, и
много другихъ членовъ взбунтовавшейся Коммуны
во главѣ съ мэромъ Парижа, Флеріо.
Когда послѣдняго ввели въ залъ, другъ его,
Фукье-Тенвилль картинно, театральнымъ жестомъ
снялъ съ себя трехцвѣтный шарфъ и покинулъ
засѣданіе, предоставивъ своему помощнику, Ліендону, продолжать перекличку. Когда она была
кончена, всѣ двадцать два обвиняемыхъ безъ

268

судоговоренія были приговорены къ смертной
казни,
О томъ, какъ вели себя осужденные въ эти
страшныя минуты, когда съ нихъ снимали най­
денныя при нихъ драгоцѣнности, отбирали деньги
и одѣвали въ одежду смертниковъ, къ сожалѣнію,
никакихъ подробностей не сохранилось. Три
запряженныхъ телѣги уже стояли у дворца. Когда
часовъ около шести утра, на носилкахъ въ телѣги
стали выносить умирающихъ, въ окружавшей
толпѣ раздались аплодисменты и радостные крики
И это продолжалось все время, пока ихъ везли,
по дорогѣ отъ Консьержери до площади Револю­
ціи, ибо по распоряженію Конвента, для вящшей
торжественности казнь должна была состояться
именно на этой площади, гдѣ эшафотъ былъ
снятъ еще передъ знаменитымъ празднествомъ
въ честь Высшаго Существа. Теперь гильотина
стояла на прежнемъ мѣстѣ. Народъ кричалъ браво,
распѣвалъ шутовскіе куплеты, горланилъ пѣсни,
отпускалъ по адресу осужденныхъ грубую брань
и проклятія. Шумъ и крикъ стояли невообра­
зимые. . .
Со временъ праздника побѣды Парижъ не
видѣлъ на своихъ улицахъ столько народа. Вездѣ
въ открытыхъ окнахъ видны были улыбающіяся
лица, на всѣхъ балконахъ — кучки довольныхъ и
радостныхъ людей. На улицахъ машутъ шляпами,
у всѣхъ сіяющія улыбки, слышатся горячія вза­
имныя поздравленія и привѣтствія. Къ умираю­
щимъ жертвамъ, которыхъ впереди еще ждалъ
ножъ гильотина — ни у кого рѣшительно ни
малѣйшаго проблеска жалости. Наоборотъ, ихъ
страшный видъ возбуждалъ въ толпѣ какой то
безжалостный восторгъ.
Рядомъ съ безжизненно, какъ трупъ, лежав­
шимъ тѣломъ Робеспьера-младшаго въ первой
телѣгѣ везли Анріо съ разбитымъ въ кровь лицомъ
и съ выкатившимся изъ орбиты глазомъ. На
второй подводѣ везли Максимильяна рядомъ съ
269

Дюма. Робеспьеръ сидѣлъ, низко опустивъ голову,
въ колпакѣ и окровавленномъ бѣльѣ. Распростер­
тый на днѣ третьей телѣги подъ ногами другихъ
осужденныхъ валялся Кутонъ. Лошади шли шагомъ
и всѣ смертники были угрюмы и мрачны: общая
радость народа ихъ глубоко оскорбляла. А стече­
ніе народа было таково, что повозки должны
были нѣсколько разъ останавливаться по дорогѣ
и до площади ѣхали цѣлый часъ.
Пришлось имъ остановиться и у дома Дюплэ,
передъ запертыми дверями котораго женщины
водили хороводъ и какой-то уличный мальчишка,
намочивъ метлу въ ведрѣ мясника, кропилъ кровью
запертыя ставни дома. На роковой площади —
тьма народа. У подножія эшафота подводы оста­
новились. Кутона перваго понесли подъ ножъ.
Потомъ на эшафотъ всходили другіе. Нѣкоторымъ
пришлось ждать своей очереди по получасу и
больше. . .
Пока его товарищамъ рубили головы, Робес­
пьера положили прямо на мостовую, набросивъ
его нарядный камзолъ на его голыя плечи. Чтобы
освободить его затылокъ, палачи сорвали съ его
головы окутывавшую ее повязку съ запекшейся
на ней кровью. Несчастный испустилъ при этомъ
отъ жесточайшей боли такой пронзительный
крикъ, что люди даже на самыхъ далекихъ кон­
цахъ площади вздрогнули отъ ужаса.
Съ минуту на эшафотѣ стояло существо, все
залитое кровью съ отвислой нижней челюстью и
ртомъ, зіявшимъ своимъ страшнымъ отверстіемъ,
и существо это — былъ Робеспьеръ. Затѣмъ
голова его скатилась на мостовую. . .
Послѣднимъ распростился съ жизнью ФлеріоЛеко.
Черезъ полчаса Тайенъ объявилъ все еще не
разошедшемуся Конвенту: „Бунтовщикамъ только
что отрублены головы“. Громъ аплодисментовъ
не далъ ему договорить. Когда въ залѣ немного
поутихло, онъ, пользуясь благопріятнымъ момен270

томъ, предлагаетъ: „Идемъ, сомкнемъ наши ряды
съ согражданами! Порадуемся съ ними! Ибо
день смерти тирана — праздникъ братства!“
На этомъ засѣданіе закрывается „при едино­
душныхъ выраженіяхъ одобренія и восторга“.

*

*

*

Со смертью вождей возстанія, репрессіи,
однако, не прекратились. На слѣдующій день
семьдесятъ членовъ Коммуны, захваченныхъ и
арестованныхъ въ Ратушѣ 10-го утромъ, были
казнены безъ суда. За все время существованія
Революціоннаго Трибунала не было еще такихъ
обильныхъ гекатомбъ. Двѣнадцатаго термидора —
еще двѣнадцать коммунальныхъ комиссаровъ,
успѣвшихъ ускользнутъ отъ первыхъ арестовъ.
Среди этихъ казненныхъ мы находимъ многихъ
близкихъ къ Робеспьеру лицъ, его приверженцевъ,
съ которыми намъ приходилось неоднократно
встрѣчаться на протяженіи нашего повѣствованія:
Булланже, Лубена, Люмьера, Дебуассо, живописца
Сіетти, типографа Николая. Коффиналя поймали
лишь спустя пять дней. Онъ исчезъ изъ Ратуши,
переодѣвшись перевозчикомъ, скрывался на Ле­
бяжьемъ островѣ. Онъ провелъ тамъ двое сутокъ,
питаясь одной древесной корой, но, мучимый
голодомъ, наконецъ, рѣшилъ обратиться за
помощью къ одному гражданину, который былъ
ему многимъ обязанъ. Тотъ принялъ его, заперъ
на замокъ и побѣжалъ за караульными. Другой
коммунаръ, актеръ Бовалле, долгое время спа­
сался отъ преслѣдованія на чердакѣ Ратуши,
питаясь саломъ изъ сваленныхъ туда старыхъ
плошекъ, питьемъ служила ему загнившая вода,
черезъ крышу попавшая въ чей-то старый баш­
макъ. „Разсыльный“ Робеспьера, нѣкогда при­
нимавшій его у себя въ Альфорѣ, Дешанъ былъ
схваченъ въ окрестностяхъ Шартра и казненъ въ
Парижѣ на площади Революціи.
271

Все „окруженіе“ Робеспьера подверглось либо
тюремному заключенію, либо смертнымъ казнямъ.
Въ тюрьму св. Пелагіи была заключена вся семья
столяра Дюплэ. Его жена, въ твердой увѣрен­
ности, что на слѣдующее утро ее ждетъ смертная
казнь, покончила самоубійствомъ въ тюремной
камерѣ. Одиннадцатаго термидора утромъ ее
нашли повѣсившейся на рѣшеткѣ тюремнаго
окна. Она была въ одной рубашкѣ съ головой,
повязанной краснымъ платкомъ, ноги она себѣ
перевязала черной лентой. Изъ ея похолодѣв­
шихъ, скрюченныхъ пальцевъ вынули золотой
„перстень съ рубинами“; въ карманахъ брошен­
наго на постель платья нашли очки, немного
денегъ и „расходныя записки“. Такъ, до послѣд­
няго своего вздоха госпожа Дюплэ осталась вѣр­
ной своей роли доброй хозяйки дома.
Общая ненависть къ сообщникамъ Робес­
пьера въ эти „дни освобожденія“ была столь
сильна, что въ самомъ фактѣ самоубійства этой
несчастной заключенные въ „Пелажи“ аристо­
краты видѣли лишь матеріалъ для балагурства.
— Граждане, — заявилъ одинъ изъ нихъ,
входя въ мужскую камеру, — имѣю честь извѣ­
стить васъ, что съ вдовствующей королевой
только что случился прискорбный случай.. .
— Что такое? Что случилось? — съ тревогой
задали вопросъ ничего не подозрѣвавшіе Дюплэотецъ и сынъ.
— Граждане, сегодня великій день траура
для всей Франціи! Нѣтъ у насъ больше госуда­
рыни!. .
Столяръ такъ и не понялъ этой шутки, а
тюремный хроникеръ добавляетъ: „Больше всего
насъ позабавило то, что еще наканунѣ вечеромъ
Дюплэ-сынъ раскошелился на цѣлыхъ десять
франковъ и далъ ихъ тюремному надзирателю,
чтобы тотъ сообщилъ ему, куда отвезли его мать,
такъ какъ, по его мнѣнію, она давно должна быть
на свободѣ“. Даже ея дочери долго не знали, что
272

она кончила самоубійствомъ: три мѣсяца спустя,
одна изъ нихъ, умоляя объ освобожденіи своемъ,
писала въ Комитетъ общественной безопасности:
„Мать моя умерла отъ горя“. . .
Больше всѣхъ убита была горемъ бѣдная
Елизавета Леба. Вернувшись ночью, девятаго, съ
Гревской площади, она была „какъ безумная“ и
два дня „пролежала пластомъ на полу безъ силъ
и безъ сознанія“. Утромъ, десятаго, какая то
женщина въ черномъ и въ темной вуали пожелала
видѣть Елизавету и лично говорить съ ней, она
имѣла передать ей о мужѣ, но ея не впустили къ
Елизаветѣ. Дрожа съ головы до ногъ и высуня
языкъ, двѣнадцатаго прибѣжала пропадавшая три
дня собака Филиппа, Шиллихемъ, „всѣ эти дни
бѣдное животное, не ѣвши, провело на могилѣ
своего хозяина“... Затѣмъ явились агенты
Общественной безопасности и, схвативъ несчаст­
ную Елизавету съ пятимѣсячнымъ ребенкомъ,
отвели въ Таларскую тюрьму, гдѣ она встрѣтила
свою сестру Элеонору. Обѣихъ безъ гроша денегъ
заключили въ мрачную одинокую камеру на чер­
дакѣ, еле освѣщавшуюся крохотнымъ оконцемъ.
По ночамъ Елизавета съ небольшимъ фонаремъ
спускалась съ чердака на тюремный дворъ высти­
рать у водоема пеленки ребенка; сушить ихъ при­
ходилось подъ матрасомъ. Когда въ мѣсяцѣ брю­
мерѣ Ш-го года ее перевели въ тюрьму СенъЛазаръ, Элеонора ея не покинула. „Никогда, доро­
гая сестра, — писала Елизавета сорокъ лѣтъ
спустя, — въ жизни своей не забуду я твоей пре­
данности ко мнѣ и къ твоему маленькому пле­
мяннику. Благодарность моя будетъ вѣчной“.
Обѣ эти женщины вели себя истинными
героинями. Въ судебныхъ дѣлахъ не найти ни
одного намека на то, чтобы онѣ когда либо сми­
рились передъ побѣдителями, хоть однимъ словомъ
отреклись отъ прошлаго. Вдова Леба съ гордостью
носила фамилію своего мужа и не пожелала смѣ­
нить ее другой: позже она вышла замужъ за одного
273

18

изъ братьевъ покойнаго мужа — Шарля. Умеръ
онъ въ 1829 году, она же, переживъ его на 30 лѣтъ
и скончавшись въ 1859 году, 89 лѣтъ отъ роду,
умерла всетаки „вдовой Леба“.
Дюплэ-отецъ, вмѣстѣ съ своимъ сыномъ Мо­
рисомъ и колченогимъ племянникомъ Симономъ
долгіе годы кочевавшій изъ тюрьмы въ тюрьму,
сумѣлъ заставить позабыть о себѣ. Онъ ни на
кого не доноситъ и смирнехонько ждетъ, пока
пронесется ужасная революціонная буря. Спустя
пять мѣсяцевъ, его вызвали изъ тюрьмы, чтобы
въ его присутствіи приступить къ описи движи­
маго имущества его компаньона по предпріятію —
типографа Николая и къ допросу по дѣлу его
квартиранта — Максимильяна Робеспьера. Такъ
столяру пришлось снова увидѣть свой опустошен­
ный безконечными реквизиціями домъ, гдѣ нѣ­
когда, окруженный семьей, онъ провелъ долгіе
годы и гдѣ мельчайшія детали обстановки будили
въ его памяти воспоминанія о былой счастливой
жизни. Онъ долженъ былъ присутствовать также
при конфискаціи одежды, бѣлья и книгъ Робес­
пьера, все это передали въ „общій складъ вещей,
оставшихся послѣ осужденныхъ“. До насъ дошелъ
инвентарный списокъ этого склада. Безъ ужаса и
содроганія его нельзя просматривать. За исклю­
ченіемъ особо важныхъ вещей, остальныя пере­
числены „оптомъ“, безъ указанія, кому эти вещи
принадлежали: „90 всякихъ жилетовъ, 23 пары
подержаныхъ панталонъ, 42 пары панталонъ корот­
кихъ, 12 плащей. .
Изъ неофиціальныхъ источ­
никовъ теперь извѣстно, что отъ продажи остав­
шихся послѣ Робеспьера вещей 15 плувіоза
ІП-го года выручено 39.400 ливровъ; одинъ пор­
третъ его пошелъ за 15.000 ливровъ. По справкѣ,
извлеченной изъ „протокола о продажѣ вещей“,
съ аукціона происходившаго по распоряженію
Революціоннаго Трибунала 25 термидора IV года
въ одной изъ залъ „дома Субизъ“ — тепереш­
няго зданія Національнаго Архива — „два дра274

повыхъ костюма — одинъ синяго, другой кашта­
новаго цвѣта, принадлежавшіе казненнымъ брать­
ямъ Робеспьерамъ и оцѣненные въ сто франковъ,
пошли за 855 ливровъ“. Изъ этого аукціона при­
шлось изъять ружье, найденное у Робеспьера,
такъ какъ на это ружье „Дюплэ заявилъ право
собственности“. По всей вѣроятности, это было
то самое ружье, съ которымъ Робеспьеръ дол­
женъ былъ Ѣхать на охоту за зайцемъ въ Шуази
десятаго термидора. А синій камзолъ былъ,
несомнѣнно, тѣмъ самымъ, въ которомъ Робес­
пьеръ показывался народу въ день празднества
въ честь Высшаго Существа. Его принесли съ
кладбища Монсо, гдѣ казненныхъ раздѣли передъ
тѣмъ, какъ хоронить.
За перевозку ихъ тѣлъ и за рытье могилъ
было заплачено 193 ливра да еще семь—на водку
могильщикамъ, „считая въ томъ числѣ и покупку
негашеной извести, слой которой былъ положенъ
на трупы тирановъ, дабы воспрепятствовать ихъ
обоготворенію когда либо“.
Привлеченный по дѣлу Фукье-Тенвилля и
присяжныхъ Революціоннаго Трибунала, Дюплэ
былъ очень остороженъ и ничего существеннаго
самъ не показалъ. Показанія другихъ были для
него благопріятны и его дѣло было прекращено,
хотя его всетаки продолжали держать въ тюрьмѣ.
Неосновательно привлеченный къ процессу Бабефа, онъ сумѣлъ выйти сухимъ даже изъ Вандомскаго дѣла. Освобожденный, наконецъ, изъ
тюрьмы, вначалѣ, благодаря продолжительному
заключенію, безъ гроша въ карманѣ, онъ при­
нялся снова за свое ремесло и скопилъ даже
небольшой капиталъ, такъ что могъ купить тотъ
самый домъ, въ которомъ жилъ до революціи и
который раньше арендовалъ. Впослѣдствіи онъ
владѣлъ и другими недвижимостями въ Парижѣ
и въ 1820 году умеръ 84 лѣтъ отъ роду.
Его третья дочь Софія, вышедшая въ 1789 г.
замужъ за адвоката Оза, въ эпоху девятаго тер275

18*

мидора была въ Бельгіи, гдѣ ея мужъ, по про­
текціи всемогущаго трибуна, занималъ должность
начальника военныхъ транспортовъ Сѣверной
арміи. Мужа и жену арестовали и вмѣстѣ съ
ними Викторію Дюплэ, встрѣтившуюся съ ними
на одной увеселительной прогулкѣ. Ихъ привезли
въ Парижъ. На допросѣ Оза горячо защищался,
безъ зазрѣнія совѣсти отрекшись отъ Робеспьера,
которому былъ обязанъ своимъ доходнымъ
мѣстомъ. Затѣмъ онъ напечаталъ свою „Петицію
національному Конвенту“, гдѣ высказывалъ свой
взглядъ на низложеннаго деспота въ духѣ требо­
ваній даннаго момента. „Вліяніе злого генія этого
тирана было до того сильно, что и послѣ своей
смерти онъ требовалъ почти столько же невин­
ныхъ жертвъ, сколько онъ погубилъ при жизни“.
И чтобы окончательно выгородить себя, отре­
кается даже отъ семьи своей жены: „на насъ съ
женой очень косо смотрѣли всѣ близкіе Робес­
пьера и даже онъ самъ“. И не смотря на все
это заискиваніе передъ праздновавшими побѣду
героями термидора, его долго держали въ тюрьмѣ.
Еще въ брюмерѣ IV года онъ хлопоталъ о своемъ
освобожденіи, а жена обивала пороги Комитета
общественной безопасности.
Въ Брюсселѣ, одновременно съ четою Оза,
было арестовано лицо, заслуживающее нашего
особеннаго вниманія. Это—Каландини, фамилію
котораго мы уже упоминали въ нашемъ разсказѣ.
Плохой сапожный подмастерье, въ 1791 году при­
везенный Робеспьеромъ изъ Арраса, онъ, по
выраженію Жюффруа, становится „настоящимъ
сторожевымъ псомъ“ Неподкупнаго. Ставъ офи­
церомъ Сѣверной арміи, онъ быстро идетъ въ
гору и дѣлаетъ карьеру. Въ „Національномъ
Альманахѣ“ ІІ-го года фамилія его фигурируетъ
среди старшихъ адъютантовъ; въ скоромъ вре­
мени онъ уже начальникъ штаба 3-ей дивизіи.
Этотъ выскочка—несомнѣнно одинъ изъ самыхъ
близкихъ къ семьѣ Дюплэ, потому что, напри276

мѣръ, въ августѣ 1793 года, Леба изъ Газебрука
пишетъ своей невѣстѣ: „Смотри, не забудь обо
мнѣ въ обществѣ мадамъ Шалабръ, Каландини и
Робеспьера“. Шестнадцатаго термидора его аре­
стовали и продержали въ тюрьмѣ двѣ недѣли.
Седьмого фруктидора, послѣ допроса въ Коми­
тетѣ общественной безопасности, онъ 11-го воз­
вращается въ Лилль къ мѣсту своей службы, но
по дорогѣ узнаетъ о новомъ распоряженіи задер­
жать его; въ Аррасѣ онъ садится подъ арестъ и
оттуда его вмѣстѣ съ другими высшими чинами
команднаго состава везутъ въ Парижъ. „Главный
прокуроръ не находитъ въ ихъ дѣйствіяхъ ника­
кихъ слѣдовъ преступленія и отъ обвиненія отка­
зывается. Объ ихъ безупречной частной и рево­
люціонной жизни — самые лучшіе отзывы“. Но
на его военную карьеру уже пала нѣкоторая тѣнь
и „сраженій выигрывать ему не удавалось“.
Получивъ отставку во время Директоріи,
Каландини съ женой и сыномъ поселился въ
Парижѣ, гдѣ спокойно жилъ много лѣтъ на
пенсію въ 1200 франковъ. Но королевская поли­
ція бдительно слѣдитъ за нимъ и устанавливаетъ,
что онъ бываетъ въ обществѣ людей „дурного
образа мысли“. И въ 1807 году его арестуютъ
во время завтрака въ средѣ бывшихъ офицеровъ
П-го года, обвиняемыхъ въ мятежныхъ замыслахъ.
При обыскѣ на его квартирѣ у него находятъ
„революціонныя эмблемы и портретъ Робеспьера“.
Затѣмъ его ссылаютъ въ Оксерръ подъ надзоръ
полиціи, гдѣ онъ за три года, кажется, немного
успокаивается.
Но примириться съ сокращеніемъ пенсіи
наполовину — до 600 франковъ — не можетъ: это
его ожесточаетъ. Онъ организуетъ мятежъ, кото­
рый, однако, успѣха не имѣетъ, и бывшаго гене­
рала, закоренѣлаго робеспьериста, какъ государ­
ственнаго преступника, убираютъ въ крѣпость
д’Ифъ.
Въ декабрѣ 1811 года, опередивъ Малле, про-

277

дѣлавшаго то же самое годомъ позже, Каландини
выпускаетъ рукописную прокламацію къ малень­
кому гарнизону крѣпости и объявляетъ, что
„императоръ палъ волею народа“, что онъ, Калан­
дини, избранъ диктаторомъ и временнымъ прави­
телемъ Франціи и что „чрезвычайнымъ и тайнымъ
совѣщаніемъ народныхъ выборныхъ на него воз­
ложена обязанность ввести во Франціи консти­
туцію 1789, 90 и 91 годовъ“.
Такъ какъ его долго держали въ одиночномъ
заключеніи, немудрено, что онъ потерялъ разсу­
докъ и во время Реставраціи надоѣдалъ всѣмъ
министрамъ своими мало понятными и вольно­
думными разглагольствованіями: разговоры вид­
нѣйшихъ вождей Революціи, которые ему приш­
лось слышать когда то за столомъ столяра
Дюплэ, помутили окончательно и безъ того сла­
бый разсудокъ несчастнаго сапожника. Во вре­
мена Людовика XVIII онъ жилъ въ Марсели, гдѣ
за нимъ ухаживала его жена Марія-Тереза Говинелль, женщина совершенно необразованная, увѣ­
рявшая всѣхъ, что болѣзнь ея мужа не опасна
для окружающихъ.
Племянникъ столяра Дюплэ, и самъ по ре­
меслу столяръ, Симонъ, въ ноябрѣ 1791 года,
восемнадцатилѣтнимъ юношей пошелъ на при­
зывъ. Послѣ битвы при Вальми, гдѣ, какъ мы
говорили, онъ потерялъ ногу, онъ вернулся къ
дядѣ, на улицу Сенъ-Оноре, съ пенсіей въ 15 су
въ день. Развитой, „пылкій и способный“ парень
сталъ секретаремъ Робеспьера и, какъ прочіе,
послѣ термидора, отрекся отъ него. „По возвра­
щеніи изъ арміи на свое несчастіе попалъ я къ
дядѣ, у котораго жилъ Робеспьеръ. Меня, какъ
и другихъ, онъ обманулъ. Вотъ и вся моя вина“,—
показывалъ онъ на судѣ. Тѣмъ не менѣе, его и
его семью посадили въ тюрьму при смиритель­
номъ домѣ и освободили лишь черезъ годъ. Въ
ѴІІ-омъ году онъ вмѣстѣ съ двумя братьями
Леба служилъ въ департаментѣ полиціи. Во вре278

мена Имперіи за какія то важныя услуги мини­
стерству былъ оставленъ въ томъ же департа­
ментѣ помощникомъ столоначальника, какимъ
онъ и умеръ въ 1827 году. У него отъ жены,
Маріи Луизы Оврэ было двое сыновой. Извѣст­
ный, недавно скончавшійся профессоръ, членъ
медицинской академіи, Симонъ Дюплэ былъ его
внукомъ.
Интересна исторія остального потомства сто­
ляра Дюплэ.
Сынъ его, Морисъ, во II году учившійся еще
въ коллежѣ, умеръ въ 1847 году управляющимъ
всѣми богоугодными заведеніями Парижа. Дочь
Софіи Дюплэ вышла замужъ за компаньона одного
извѣстнѣйшаго во Франціи издательскаго дѣла.
Потерявшій 9 термидора отца Филиппъ Леба,
получившій образованіе въ Жюлльи, затѣмъ слу­
жившій въ императорскихъ войскахъ, историкъ и
выдающійся латинистъ, за свои изслѣдованія
древнихъ надписей получившій званіе члена Ин­
ститута, во время Реставраціи, былъ, какъ всѣмъ
извѣстно, преподавателемъ и наставникомъ одного
находившагося тогда въ изгнаніи французскаго
юноши, именовавшагося Людовикомъ Наполео­
номъ Бонапартомъ. И случилось, что сынъ робеспьериста содѣйствовалъ развитію ума и способ­
ностей будущаго Наполеона III!
Элеонора Дюплэ всю жизнь добровольно
осталась старой дѣвой и ничѣмъ въ исторіи не
отмѣчена. Можетъ быть, та, которую считали
„невѣстой“ Робеспьера и которой Дюбуа-Крансе
далъ прозвище
„Корнеліи стружки“, хотѣла
остаться всю жизнь вѣрной памяти Максимильяна
и потому не вышла замужъ? Она упорно стре­
милась заставить позабыть о себѣ: имени ея мы
рѣшительно нигдѣ не встрѣчаемъ и лишь на
могильномъ ея памятникѣ, на кладбищѣ ПеръЛашэзъ, можно видѣть надпись: „Франсуаза
Элеонора Дюплэ. Умерла въ Парижѣ 26 іюля
1832 года, 64 лѣтъ отъ роду“.

279

Какъ жаль, что такая женщина, которой молва
приписываетъ и недюжинный умъ, и художествен­
ные таланты — художникъ Реньо былъ ея учени­
комъ — подобно своей сестрѣ Елизаветѣ, не
написала мемуаровъ о своей жизни и семьѣ.
Правда, такого рода литература пріобрѣтаетъ цѣн­
ность лишь въ зависимости отъ объективности и
искренности ихъ авторовъ, чего, понятно, весьма
трудно требовать отъ очевидцевъ, по тѣмъ или
инымъ причинамъ къ этой объективности не
склонныхъ или на нее не способныхъ.
Самымъ разительнымъ примѣромъ только что
высказаннаго нами является сестра Робеспьера,
Шарлотта. Послѣ нея остались записки, часто
цитированныя нами въ этомъ трудѣ. Въ этихъ
воспоминаніяхъ она расцвѣчиваетъ память брата
и надѣляетъ его самыми высокими качествами.
Между прочимъ, разсказываетъ она и о своемъ
отчаяніи, когда она узнала о событіяхъ 9 тер­
мидора.
„Я бросилась на улицу, — пишетъ она, —
отыскивать братьевъ повсюду. . . Узнаю, что они
въ Консьержери. . . Бѣгу туда; добиваясь съ ними
свиданія, умоляю, протягиваю руки къ солда­
тамъ. . . бросаюсь передъ ними на колѣни. . . Они
отталкиваютъ меня. . . “ и т. д.
На самомъ же дѣлѣ было вотъ что. При
извѣстіи объ арестѣ Робеспьера, Шарлотта немед­
ленно бросаетъ свою квартиру по улицѣ св. Фло­
рентина и скрывается въ домѣ гражданки Бегэнъ
по улицѣ Фуръ-Оноре, подъ именемъ Карро, —
фамиліей своего дѣда, аррасскаго пивовара. Но
и тамъ ее находятъ и 13 термидора арестуютъ.
На допросѣ она сейчасъ же начинаетъ жаловаться,
что „изгнанная братьями изъ дому, она, по ихъ
милости, теперь стала еще ихъ жертвой“ и что,
„если бы она только подозрѣвала о существо­
ваніи такого безчестнаго заговора, она непре­
мѣнно донесла бы о немъ, тѣмъ болѣе, что не
могла допустить гибели родины“. А гражданка
280

Бегэнъ дополняетъ это разсказами Шарлотты о
семьѣ этихъ „гнусныхъ“ Дюплэ, о частыхъ визи­
тахъ къ нимъ Фукье-Тенвилля и о томъ, какъ
будто бы они, Дюплэ съ Фукье, составляли тамъ
списки приговоренныхъ къ смерти.
Многіе удивлялись тому, что и въ эпоху Ди­
ректоріи, и при императорскомъ правительствѣ,
и при Реставраціи ей выплачивали пенсію. Но ей
платили недаромъ: ежегоднымъ доходомъ въ двѣ
тысячи франковъ, который она получала до самой
своей смерти, въ 1834 году, оплачивали живую
свидѣтельницу того, что братъ ея былъ подлин­
нымъ преступникомъ. . .
Въ послѣдніе годы своей жизни то была
„хорошо сохранившаяся, очень гордо держав­
шаяся старуха, всегда одѣтая въ костюмъ эпохи
Директоріи, не блиставшій роскошью, но всегда
изыскано опрятный. Говорила она вообще мало
и тонъ ея разговора всегда былъ степененъ и
важенъ“. *) Все еще именуя себя госпожей Карро,
жила она въ очень отдаленномъ и глухомъ квар­
талѣ Парижа около Ботаническаго сада. На
аукціонѣ за оставшееся послѣ ея смерти имуще­
ство было выручено 328 франковъ, при чемъ
портретъ Робеспьера былъ оцѣненъ въ 40 су, а
за портретъ императрицы Жозефины какой то
любитель заплатилъ 20 су. ..
Что должны были переживать въ старости
своей современники той страшной эпохи, измучен­
ные жизнью, исключительно жившіе былымъ,
вынужденные скрывать свое имя при случайныхъ
встрѣчахъ другъ съ другомъ на улицахъ Парижа?
Если бы, напримѣръ, Шарлотта могла на время
ожить и, очутившись на какомъ нибудь импера­
торскомъ празднествѣ, увидѣть залитаго золо*) „Жюль Симонъ. Мой маленькій дневникъ“, Здѣсь,
кажется, воспоминанія автора страдаютъ нѣкоторой неточностью:
опрятно одѣтая и осанистая дама, которую онъ видѣлъ у
Филиппа Леба, была скорѣе Элеонора Дюплэ, такъ какъ семья
Леба никогда не принимала у себя Шарлотты.

281

томъ, съ орденами на шеѣ и въ шляпѣ съ плю­
мажемъ Фуше, ставшаго герцогомъ Отрантскимъ,
развѣ не пригрезились бы ей тѣ времена, когда
тотъ же Фуше ухаживалъ за ней и предлагалъ
ей руку и сердце? Неужели на улицахъ не встрѣ­
чала она Элеонору Дюплэ или ея старика отца,
которому всю жизнь не простила прошлаго, или
просто лицъ, когда то близкихъ къ этой семьѣ,
вродѣ Ташеро, который, въ 1823 году, старикомъ
81 года, еще жилъ въ Парижѣ настоящимъ от­
шельникомъ въ убогой и грязной улицѣ Ювели­
ровъ. Полиція имѣла за нимъ наблюденіе, какъ
„за бывшимъ секретаремъ Робеспьера“, и отмѣ­
тила, что онъ читаетъ „неблагонадежныя газеты...“
Съ какимъ высокимъ удовольствіемъ и не­
ослабнымъ интересомъ можно было бы остано­
виться на этихъ драматическихъ контрастахъ и
взглянуть на жизнь и психологію этихъ много
пережившихъ, ушедшихъ въ свое далекое про­
шлое людей, свидѣтелей пронесшагося политиче­
скаго и общественнаго урагана!.. Но такое
изслѣдованіе завело бы насъ слишкомъ далеко и,
чтобы покончить съ повѣствованіемъ объ „окру­
женіи“ Робеспьера, достаточно на нѣсколько ми­
нутъ вернуться въ Шуази и въ немногихъ карти­
нахъ дать очеркъ той бури ненависти, что обру­
шилась на семью Вожуа и его приспѣшниковъ на
другой же день послѣ 9-го термидора.
Жанъ-Пьеръ Вожуа, братъ госпожи Дюплэ,
бывшій мэръ мѣстечка, его жена, сынъ и три
дочери, разумѣется, были тотчасъ же арестованы.
Какъ изъ рога изобилія, въ Комитетъ обществен­
ной безопасности на нихъ посыпались жалобы и
доносы, такъ что Комитетъ вынужденъ былъ
послать туда одного изъ лучшихъ своихъ аген­
товъ, Блаша, съ порученіемъ на мѣстѣ, по пока­
заніямъ жителей, собрать весь слѣдственный
матеріалъ. И по ихъ показаніямъ было устано­
влено, что опиравшійся на свое родство съ хозяе­
вами всемогущаго трибуна Вожуа со своими

282

присными правилъ мѣстечкомъ и его окрест­
ностями съ такимъ надменнымъ произволомъ,
словно распоряжался въ покоренномъ вражескомъ
станѣ.
Въ парижскія тюрьмы попали и поваръ Луво,
кулинарными талантами котораго пользовался
Вожуа при торжественныхъ пріемахъ Робеспьера,
и скрипачъ Симонъ, заставлявшій подъ свою
скрипку танцовать дочерей Дюплэ въ гостиныхъ
маркизы Помпадуръ. Арестовали и Фовелля. Даже
въ Кретейлѣ схватили кузеновъ госпожи Дюплэ,
братьевъ Лавиронъ, по доносу тамошнихъ кресть­
янъ, показавшихъ, что братья исполняли роль
„тѣлохранителей тирана“.
Въ Кретейлѣ же узнали много интереснаго.
Леба и „еще другіе“, будто бы, нерѣдко бывали
у матери Лавиронъ и у ея старшаго сына. 10 тер­
мидора готовился большой обѣдъ, на который
цѣлый день напрасно ждали самого Робеспьера.
Были уже зарѣзаны и птица, и молодой барашекъ.
Самъ Лавиронъ не могъ отрицать этого, но про­
силъ о снисхожденіи и жалобно увѣрялъ, что
предполагалъ праздновать вовсе не торжество
Робеспьера, а просто этотъ день былъ годовымъ
праздникомъ памяти св. Анны, чтимой покрови­
тельницы столярнаго цѣха. Такъ какъ это было
мало правдоподобно, на увертку эту не обратили
вниманія, Лавироновъ арестовали и, еще годъ
спустя, изъ Люксембургской тюрьмы ихъ пере­
водятъ въ Камбре.
Странно, что въ двухъ своихъ объемистыхъ
докладахъ, перечисляя всѣ преступленія партіи
Робеспьера, Куртуа нигдѣ не упоминаетъ о не­
сомнѣнно обнаружившихся на слѣдствіи данныхъ
о тайныхъ совѣщаніяхъ коммунаровъ у Фовелля
и Вожуа. Но слѣдуетъ имѣть въ виду, что Куртуа
былъ горячимъ поклонникомъ Дантона и поэтому,
можетъ быть, избѣгалъ распространяться объ
„оргіяхъ въ Шуази“, начало которымъ положилъ
именно Дантонъ съ присосавшимися къ нему
283

спекулянтами. Это, разумѣется, повлекло бы за
собою непріятныя разоблаченія. Удивительно и
то, что Вадье упустилъ случай лишній разъ надѣ­
лать шуму, узнавъ объ арестѣ сестры Вожуа,
шестидесятилѣтней, разбитой параличемъ старухи,
которая была такъ слаба, что ее, вмѣсто тюрьмы,
пришлось посадить въ богадѣльню при епископ­
скомъ домѣ. Между тѣмъ, Вадье представлялся
превосходный случай дополнить свой знаменитый
докладъ новыми пикантными подробностями;
вѣдь, у этой старухи Дюшанжъ, какъ помнятъ
читатели, — и жила извѣстная „богородица“ со
своимъ пророкомъ отцомъ Жерлемъ, при его
посредствѣ, по словамъ нѣкоторыхъ свидѣтелей,
даровавшая Робеспьеру „семь даровъ Святого
Духа“.
Въ высшей степени загадочна и интересна
жизнь ея послѣднихъ дней.
Прорицательница уже два мѣсяца, какъ си­
дѣла въ тюрьмѣ Плесси. Избѣжавъ, благодаря
Робеспьеру, даже суда, она именно теперь, послѣ
гибели своего покровителя, „какъ сообщница
тирана“, больше всего и рисковала, казалось бы,
попасть подъ ножъ гильотины. Но при томъ
всеобщемъ радостномъ подъемѣ, который охва­
тилъ весь Парижъ послѣ дней термидора, никому
не хотѣлось посылать на эшафотъ эту жалкую
восьмидесятилѣтнюю развалину и ея поклонницъ,
тоже, разумѣется, находившихся въ тюрьмѣ. Ибо
настоящій терроръ сейчасъ же послѣ той страш­
ной ночи прекратился и не только по доброй
волѣ главарей переворота, но, главнымъ обра­
зомъ, благодаря неодолимому къ террору отвра­
щенію со стороны широкихъ слоевъ населенія.
Законъ 22 преріала былъ отмѣненъ, Революціон­
ный Трибуналъ преобразованъ и тюрьмы посте­
пенно пустѣли.
И тѣмъ не менѣе, ни Екатерину Тео, ни ея
поклонницъ изъ тюрьмы не выпускали, ибо, не
роняя себя, Вадье не могъ сознаться, что „боль-

284

шой заговоръ“, будто бы обнаруженный, благо­
даря его сыскнымъ талантамъ и нюху, былъ ни
чѣмъ инымъ, какъ „забавнымъ фарсомъ“, въ
финальномъ актѣ котораго должна была про­
литься кровь тридцати совершенно невинныхъ
жертвъ. „Богородица“, сидя въ тюрьмѣ, ни на
что не жаловалась и ни о чемъ не просила,
можетъ быть, потому, что разумъ ея уже окон­
чательно помутился, а, можетъ быть, — и это
всего вѣроятнѣе, — что, считая свое заключеніе
вполнѣ соотвѣтствующимъ своимъ предсказаніямъ,
она смотрѣла на него, какъ на „милость и благо­
воленіе Неба“ къ ней.
Вѣдь, предсказывала же она, что „великое
событіе“, предвѣстникъ ея возрожденія и превра­
щенія „въ безсмертную“, произойдетъ „на холмѣ
Пантеона, въ нѣкоемъ домѣ вблизи юридической
коллегіи“. И тюрьма Плесси вполнѣ этому отвѣ­
чала: она состояла изъ двухъ частей — бывшую
гимназію, носившую названіе Плесси расширили
большею частью за счетъ помѣщеній бывшаго
коллежа Людовика Великаго. Зданія эти приспо­
собили весною второго года, чтобы разгрузить
до-нельзя переполненный домъ заключенія при
Консьержери. Этимъ увеличивалось число „чула­
новъ“ Фукье-Тенвилля и, еще раньше окончанія
въ этихъ зданіяхъ внутреннихъ работъ по при­
способленію подъ камеры, тюрьма Плесси была
переполнена арестантами. Женщины помѣщались
въ Плесси, мужчины—въ зданіи коллежа Людо­
вика Великаго. Завѣдываніе этой громадной
тюрьмой было возложено на главнаго надзира­
теля Али, женатаго на красавицѣ дочери стар­
шаго надзирателя Консьержери, Лебо. Эта граж­
данка Али въ свое время была послѣдней передъ
казнью горничной королевы Маріи Антуанетты.
Въ распоряженіи этой зловѣщей четы находи­
лась цѣлая армія тюремщиковъ, привратниковъ
и сторожей.
Геронъ со своими сыщиками привезъ „бого285

родицу“ съ ея поклонницами въ тюрьму Плесси
17 мая вечеромъ. Уже запертыя по своимъ каме­
рамъ арестантки услыхали вдругъ какой то
„странный шумъ“ въ корридорахъ. Тамъ распо­
лагалась на ночь партія вновь прибывшихъ, на
которыхъ взглянуть побѣжали прочія аресто­
ванныя утромъ на слѣдующій день, какъ только
отперли ихъ камеры. Новоприбывшія преспо­
койно сидѣли въ помѣщеніи для сторожей
„вокругъ блѣдной и молчаливой старухи, о стра­
даніяхъ которой можно было судить по безпре­
рывной дрожи и безчисленнымъ ранамъ на тѣлѣ“.
Изрѣдка обмѣниваясь крѣпкими безмолвными
рукопожатіями съ окружающими ее женщинами,
старуха, видимо, хотѣла этимъ ихъ ободрить и
утѣшить; онѣ же „смотрѣли на нее съ умиленіемъ
и подобострастіемъ“. На всѣ вопросы любопыт­
ствующихъ арестантокъ онѣ отвѣчали однослож­
ными „да“ и „нѣтъ“ съ полнымъ безучастіемъ
къ окружающему. Среди нихъ, впрочемъ, была
одна, словоохотливѣе и сообщительнѣе другихъ,
начавшая „ругать поповъ, монаховъ и католиче­
скіе обряды“ и, указывая на Екатерину, сказав­
шая: „Вотъ она во всѣ эти глупости не вѣритъ,
за то ей извѣстно и прошлое, и будущее“. . .
Среди этой кучки бѣдно одѣтыхъ, пожилыхъ и
непривлекательныхъ женщинъ выдѣлялась моло­
дая и красивая „голубка“, свѣжая, какъ только
что распустившаяся роза, имя которой она и
носила“.
Али отнесся къ арестанткамъ Герона съ осо­
бымъ вниманіемъ и отвелъ имъ отдѣльный фли­
гель, носившій названіе „Полиціи“, гдѣ онѣ, изо­
лированныя отъ другихъ, могли сообща справлять
свои богослуженія. Тѣмъ не менѣе, онѣ входили
въ общеніе и съ другими, содержавшимися въ
тюрьмѣ женщинами, употребляя въ своихъ раз­
говорахъ съ ними, „темныя, малопонятныя и про
роческія выраженія“. Въ преріалѣ между одной
изъ этихъ „посвященныхъ“ и попавшей въ тюрьму
286

за „агитацію“ графиней Васси, дочерью маркиза
Рене де Жирардэнъ, произошелъ слѣдующій любо­
пытный разговоръ.
— Черезъ два мѣсяца насъ здѣсь не будетъ, —
сказала женщина изъ свиты „пророчицы“.
— Охотно этому вѣрю, — отвѣтила графиня.—
Ужъ Фукье-Тенвилль постарается сократить наше
пребываніе здѣсь. . .
— Нѣтъ, нѣтъ! Не станетъ ни его, ни Трибу­
нала, ни присяжныхъ, ни судей. Во Франціи все
перемѣнится. . .
— А тронъ будетъ возстановленъ?
— Нѣтъ.
— Такъ, можетъ быть, Франціей овладѣютъ
иностранцы?
— Нѣтъ.
Наконецъ, и сама Екатерина начала прори­
цать „поучительно-восторженнымъ тономъ“ и
предсказывать будущее всѣмъ къ ней обращав­
шимся: Али, тюремному повару, торговцу виномъ
и даже тюремнымъ смотрителямъ, которые оби­
жали ее и издѣвались надъ ней, чѣмъ, однако,
никогда не могли вывести ее изъ терпѣнія и
испортить ея пророческое вдохновеніе.
— На эшафотѣ я не погибну, какъ вы надѣ­
етесь, — говорила она. — Мою смерть возвѣ­
ститъ событіе, отъ котораго вздрогнетъ весь
Парижъ. . .
— Подумаешь, должно быть, и вправду бу­
детъ много шуму, коли помретъ такая старая
дура, — смѣялись невѣрующіе. . .
Проходили дни и предсказанія ея, казалось,
начинали сбываться. Въ концѣ преріала, когда
Вадье представилъ свой докладъ съ заключеніемъ
о преданіи суду Екатерины Тео, можно было
думать, что грозная дѣйствительность обратитъ
въ ничто всѣ ея пророчества. Но ничего этого
не случилось.
Ежедневно за очередными жертвами пріѣз287

жали во дворъ тюрьмы телѣги *) и пристава со
двора выкликали по списку арестантовъ, кото­
рыхъ должны были отвезти на эшафотъ эти под­
воды. У всѣхъ арестантовъ отъ тоски и страха
сжималось сердце, ужасъ леденилъ члены. Но
Екатерина ни разу не проявила при этомъ и тѣни
тревоги, не теряла ясности духа, словно въ твер­
дой увѣренности, что на гильотину ей идти не
придется.
Читали ли ей „докладъ“ Бадье, во множествѣ
распространяемый по городу и сдѣлавшій ее зна­
менитостью? Знала ли она, что ея скромное
имя безвѣстной служанки помимо ея воли стало
тормазомъ у тріумфальной колесницы могуще­
ственнаго трибуна, задержавъ его возвышеніе, и
что съ тѣхъ поръ, какъ она вошла въ орбиту его
жизни, началось его паденіе?
Ужасныя событія термидора тоже, казалось,
не произвели на эту воплощенную кротость,
углубленную въ самосозерцаніе, никакого впе­
чатлѣнія. И если бы ей объяснили, что косвенно
и она принимала участіе во всей этой трагедіи,
она врядъ ли поняла бы. Впрочемъ, она до
такой степени была поглощена таинственными
бесѣдами своими съ кѣмъ-то невидимымъ, что
ничто внѣшнее ее, повидимому, уже не интересо­
вало, а образъ жизни ея поклонницъ наводитъ
на мысль, что и онѣ, подобно своей „матушкѣ“,
совершенно безразлично относились къ своей
дальнѣйшей судьбѣ.
*) Али разсказывалъ однажды графинѣ де Бомъ: „Я
только что отъ Фукье. Я засталъ его очень блѣднымъ и раз­
строеннымъ на коврѣ. Ласкавшіяся къ нему его дѣти отирали
потъ съ его лица. Когда я попросилъ его приказаній на счетъ
списка осужденныхъ, подлежащихъ казни на слѣдующее утро,
онъ жалобно застоналъ: „Оставьте меня, Али. Мнѣ просто не
справиться съ этимъ одному. Я выбился изъ силъ! Какъ
ужасна моя судьба!“
А затѣмъ инстинктивно добавилъ:
„Подите къ моему секретарю. Мнѣ нужно шестьдесятъ чело­
вѣкъ. Все равно, кого. Пусть онъ подберетъ самъ, кого
хочетъ!“...

288

Въ теченіе послѣдовавшихъ за событіемъ
недѣль каждый арестантъ начиналъ надѣяться на
освобожденіе свое и хлопотать о немъ. Али оста­
вилъ, если такъ можно выразиться, ворота
тюрьмы открытыми и множество арестантовъ
просто ушли изъ нея. Екатерина Тео вовсе объ
этомъ не думала, а, по ея бѣдности, никому и въ
голову не приходило хлопотать объ ея освобо­
жденіи. У чуть дышавшей уже старухи, кромѣ
богомолокъ-подругъ, никого въ цѣломъ свѣтѣ не
было.
И вотъ 14 фруктидора (31 августа) 1794 года,
утромъ, старую ясновидящую, казалось, совер­
шенно оставили силы. Она недвижно лежала на
своей жалкой арестантской койкѣ, а ея „вѣрныя“,
стоя вокругъ, со страхомъ ожидали того чуда,
которымъ должно было, по ея предсказанію,
ознаменоваться ея возрожденіе къ безсмертію.. .
Нѣсколькими минутами ранѣе половины вось­
мого утра она перестала дышать.
И въ ту же самую минуту страшный подзем­
ный толчокъ, сопровождаемый оглушительнымъ
раскатомъ грома, прокатившагося по небу, по­
трясъ все зданіе Плесси, весь кварталъ, весь
Парижъ... „У каждаго мелькнула мысль, что
молнія ударила гдѣ-то прямо по направленію къ
Плесси“. Во всѣхъ окнахъ домовъ квартала поло­
пались и со звономъ посыпались стекла, съ крышъ
на мостовую поѣхала черепица, съ трескомъ лопа­
лись и въ щепы превращались деревянныя пере­
борки и стѣны, съ потолковъ валилась штукатурка,
въ сосѣдней Люксембургской тюрьмѣ сами собою
настежъ распахнулись всѣ двери. . .
Всѣхъ арестантовъ объялъ такой ужасъ, что
никому въ первые моменты и въ голову не
пришло бѣжать; самые безстрашные были словно
парализованы; каждый, наоборотъ, искалъ спа­
сенія отъ чернаго пепла, сыпавшагося съ потем­
нѣвшаго сразу неба, отъ обломковъ дерева и
камней, отъ какихъ то тлѣющихъ лохмотьевъ
289

19

одежды, осыпавшихъ все кругомъ вплоть до
самаго шоссе д’Антеннъ, до Тампля, даже до
дороги въ Сенъ-Дени.
Тюремные сторожа Плесси, такъ насмѣхав­
шіеся надъ пророчествами ясновидящей и теперь
о нихъ вспомнившіе, первымъ дѣломъ бѣгутъ въ
ея камеру, гдѣ она лежитъ бездыханной, и ду­
маютъ увидѣть ее поднявшейся съ койки, пере­
рожденной въ молодую, навѣки отнынѣ безсмерт­
ную красавицу. Съ глубокимъ почтеніемъ пере­
носятъ они ея тѣло въ подвалъ и, „положивъ его
на какое то возвышеніе, нѣчто вродѣ параднаго
ложа, зажигаютъ вокругъ него множество свѣчей“.
Они стоятъ около усопшей, все еще въ надеждѣ
присутствовать при ея возстаніи изъ мертвыхъ и
готовые, по всей вѣроятности, если бы это слу­
чилось, пасть передъ нею ницъ и, какъ только въ
ней появится хоть малѣйшій проблескъ жизни,
поклониться ей, „слившись воедино въ благо­
честивой молитвѣ“. *)
Этотъ мистическій порывъ ихъ, продолжался,
впрочемъ, не долго; они, наконецъ, начинаютъ
понимать, что никакого чуда здѣсь не было, а
просто — совпаденіе двухъ совершенно независи­
мыхъ другъ отъ друга явленій: взорвались поро­
ховые погреба Гренеля. Убитыхъ, по однимъ слу­
хамъ, насчитывали сотнями, по другимъ — „тыся­
чами“, **) кое кто уже обвинялъ въ катастрофѣ
„бѣжавшихъ изъ тюремъ аристократовъ“.
Какъ бы тамъ ни было, но съ бренными
останками пророчицы церемониться больше было
не для чего и ихъ бросили въ общую могилу, а
жалкіе, оставшіеся послѣ арестантки пожитки
снесли въ епископскій домъ, гдѣ былъ складъ
принадлежавшихъ казненнымъ или умершимъ
своею смертью арестантамъ вещей: „ситцевую
*) .Тюрьмы въ 1793 году“ — Графини де Бомъ. .Екате­
рина Тео скончалась въ самый моментъ взрыва“.
**) Убито было при взрывѣ до четырехсотъ человѣкъ.
290

юбку, красную кофту, пару мѣшковъ, чепчикъ и
пару старыхъ чулокъ“. Тюремный писарь, либо
человѣкъ вѣрующій, либо шутки ради, въ описи
этого хлама въ графѣ, кому онъ принадлежитъ,
отмѣтилъ: „Богородицѣ“.
Зато во время обыска у Екатерины Тео на
квартирѣ нашли громадный платяной шкафъ и
комоды, полные разнаго роскошнаго бѣлья:
„батистовыя, безцѣнныя по своей тонкости
рубашки, цѣлыя, безъ швовъ бумажныя простыни,
индійскіе платки и другія дорогія вещи“, по всей
вѣроятности, — дары ея щедрой покровительницы,
герцогини Бурбонской. Кромѣ этихъ вещей были
найдены полторы дюжины очень тонкихъ и
новыхъ полотняныхъ рубашекъ, нѣсколько чепчи­
ковъ изъ Валансьенскихъ и Парижскихъ кружевъ,
дюжина корсетовъ, чулки сѣрые шелковые, два­
дцать муслиновыхъ косынокъ, гладкихъ и съ
вышивками, вытканые цвѣтами шелковые капоты,
цвѣтные и полосатые полотняные неглиже, бѣлая
шелковая юбка, дождевой зонтикъ изъ красной
тафты, накидка и фартукъ изъ черной тафты,
настоящая индійская шаль изъ мягкой пушистой
верблюжьей шерсти, два шелковыхъ зонтика,
зеленый и красный и проч.
Въ описи упоминается еще обитое полосатой,
бѣлой съ голубымъ, матеріей, кресло, на которомъ
ясновидящая возсѣдала во время совершенія
обрядовъ, и обитое малиновымъ утрехтскимъ
бархатомъ возвышеніе подъ кресломъ и много
покрывалъ тоже бѣлыхъ съ голубымъ — цвѣтовъ
св. Дѣвы — съ иниціалами М. (Марія?). Удиви­
тельнѣе всего то, что у той, которая считала себя
„богородицей“, нашлись „четки изъ слоновой
кости“.. . Неужели эта полоумная женщина сама
себѣ воздавала божескія почести, сама себѣ
молилась?
Какъ племянникъ покойной и повѣренный
сестры ея, Луизы Коандье, викарій „Роша“,
гражданинъ-священникъ Тео немедленно заявилъ
291

19*

претензію на это богатое наслѣдство, предложилъ
перенести къ себѣ всѣ наиболѣе цѣнныя, въ
особенности, серебряныя вещи и охранять на нихъ
печати. Въ этомъ, однако, ему категорически
отказали, ибо у старухи, кромѣ него, оказалось
много наслѣдниковъ—семь братьевъ и сестеръ —
и объ ея наслѣдствѣ пронюхали предъявившіе
свои права другіе племянники и племянницы.
Таинственный разстрига, отецъ-Жерль, сошелъ
со сцены очень незамѣтно: послѣ семимѣсячнаго
заключенія въ тюрьмѣ его безъ гроша въ карманѣ
выпустили на улицу, но, несмотря на его пять­
десятъ девять лѣтъ и тюремныя мытарства, кровь
этого шартрезскаго монаха, повидимому, ни­
сколько не остыла: сейчасъ же по выходѣ изъ
тюрьмы, въ 1795 году онъ женился на старшей
сестрѣ Раффе, „голубкѣ“, и подъ фамиліей деШалиньи началъ искать какого нибудь занятія.
8 нивоза IV года онъ, наконецъ, получилъ дол­
жность канцелярскаго служителя въ третьемъ
отдѣлѣ министерства внутреннихъ дѣлъ съ жало­
ваньемъ въ 2500 франковъ и въ теченіе нѣсколь­
кихъ лѣтъ его ежедневно видѣли выходящимъ съ
улицы св. Доминика Адскаго, гдѣ онъ жилъ, и
направляющимся на улицу Гренель, гдѣ находи­
лось мѣсто его службы.
Всѣ эти точныя свѣдѣнія о его внѣшней жизни
довольно поверхностны и не даютъ никакого
представленія о томъ, какъ протекала интимная
жизнь этой супружеской четы, при такихъ исклю­
чительно странныхъ условіяхъ и въ такой необы­
чайной обстановкѣ завязавшей свой любовный
романъ; въ какихъ выраженіяхъ и съ какими
подробностями вспоминали они наединѣ другъ съ
другомъ свое прошлое, и, въ особенности, что
шептала совѣсть этой заблудшей овцѣ, этому
сбившемуся съ истиннаго пути вѣры священнику,
несомнѣнно, чувствовавшему, какъ гибли создан­
ные его шаткой вѣрой кумиры.
Вѣдь, онъ первый когда то „открылъ“ про-

292

рочицу Сюзетту Лабруссъ, отправившуюся затѣмъ
въ Римъ „просвѣщать“ папу своими откровеніями,
какъ умалишенную, заключенную въ крѣпость св.
Ангела, и всенародно объявлявшую, что стоитъ
лишь ей захотѣть, она „свободно выйдеть изъ
темницы и вознесется на небо“. . . Самымъ про­
заическимъ образомъ освобожденная француз­
скими войсками, она въ 1798 году поселилась въ
Парижѣ, въ кварталѣ Монпарнасъ, гдѣ, въ пол­
номъ уединеніи, огорченная неудачей своихъ
предсказаній, занялась поисками философскаго
камня. Въ отчаяніи отъ своей первой ошибки,
бывшій монахъ начинаетъ протежировать Екате­
ринѣ Тео, умирающей самымъ прозаическимъ
образомъ, къ горькому разочарованію своихъ
адептовъ, вѣровавшихъ, что и они получатъ без­
смертіе на землѣ, какъ о себѣ утверждала про­
рочица.
Умеръ онъ 27 брюмера X года, оставивъ
своей женѣ, прожившей до 1827 года, всѣ свои
сбереженія — все движимое имущество — въ
270 франковъ.
Нѣсколько словъ о Вадье, Геронѣ и Сенарѣ.
Геронъ, арестованный пять дней спустя послѣ
казни Робеспьера и имѣвшій поэтому достаточно
времени уничтожить всѣ компрометирующія его
бумаги и документы, въ преріалѣ III года былъ
привлеченъ къ суду Уголовнаго трибунала депар­
тамента Евра и Луары. Чувствуя свою неминуе­
мую гибель, онъ отчаянно защищался и, несмотря
на свои печатныя обращенія къ Національному
Конвенту и ко всему „суверенному народу“, съ
утвержденіемъ, что намѣренія его были самыя
лучшія, былъ бы осужденъ, если бы не попалъ
подъ общую амнистію, объявленную Конвентомъ
на его послѣднемъ засѣданіи 4 брюмера IV года.
Избѣжавъ такимъ образомъ эшафота, Геронъ
поселился въ Версалѣ и умеръ тамъ четыре
мѣсяца спустя.
Сенаръ, какъ и его страшный кумъ, такъ же
293

познакомившійся съ тюрьмами и умолявшій вы­
слать его въ Туръ, писалъ свои „Воспоминанія“,
гдѣ излагалъ очень цѣнныя данныя о своихъ
сотоварищахъ по Комитету общественной безо­
пасности. Эти данныя безусловно правдивы, такъ
какъ заимствованы изъ архивныхъ документовъ,
которые и подтверждаютъ его разсказъ. Въ концѣ
1795 года онъ, — предметъ ненависти и ужаса
всѣхъ честныхъ людей города Тура, — вернулся
въ этотъ городъ, главнымъ городскимъ воротилой
онъ когда то былъ и поселился въ квартирѣ пер­
ваго этажа дома по улицѣ Ришъ, состоявшей изъ
двухъ комнатъ. Разбитый болѣзнью, безъ занятій,
мрачный и нелюдимый, „подавленный тяжелыми
воспоминаніями“, онъ не имѣлъ ни охоты, ни вре­
мени устроиться по человѣчески. Судя по до­
шедшему до насъ описанію обстановки его
жилища, оно было какой то берлогой, гдѣ все было
„свалено въ кучу безъ порядка и вкуса“.
11-го жерминаля IV года, полтора мѣсяца
спустя послѣ смерти Герона, двѣ гражданки,
сестры Филиппъ, повидимому, его прислуги, зая­
вили въ мэріи о смерти Сенара, послѣдовавшей
въ шесть часовъ утра. Согласно мѣстному пре­
данію, конецъ его былъ очень трогательнымъ.
Онъ потребовалъ къ себѣ священника, пожелавъ
исповѣдаться при свидѣтеляхъ. Въ присутствіи
сосѣдей и даже приглашенныхъ съ улицы людей,
онъ громко сознавался въ своихъ преступленіяхъ
и каялся въ своихъ грѣхахъ. Умеръ онъ 36 лѣтъ
отъ роду. Его разведенная жена, Фелисите Дерозье, жившая въ Потье съ маленькимъ сыномъ
Муціемъ Сцеволой, на похороны не явилась.
Распредѣлявшій въ комедіи съ „богородицей“
роли между Герономъ и Сенаромъ, а себѣ оста­
вившій обязанности либреттиста, старикъ Вадье
надолго пережилъ своихъ двухъ охранниковъ и
помощниковъ.
Травимый полиціей въ эпоху термидора, а
потомъ Директоріи, вынужденный скрываться по
294

разнымъ закоулкамъ, переряживаться и блуждать
изъ одного конца города въ другой, наконецъ,
изловленный и привлеченный къ суду, какъ сообщ­
никъ Бабефа, онъ имѣлъ всетаки дерзость вер­
нуться въ свои родные края, гдѣ его ненавидѣли:
тамъ у всѣхъ свѣжи были въ памяти случаи,
когда жалобы на него оканчивались ударомъ
ножа гильотины: всѣ, кто ему просто не нра­
вился въ Арьежѣ, распростились съ жизнью на
эшафотѣ. Наконецъ, лишь во времена Имперіи,
о немъ позабывшей, онъ перебрался на житель­
ство въ Парижъ, гдѣ Фуше, чтобы имѣть возмож­
ность тщательнѣе слѣдить за ихъ образомъ жизни,
охотно разрѣшалъ жить своимъ бывшимъ колле­
гамъ по Конвенту.
Будучи вдовцомъ, Бадье женился на своей
горничной, въ противоположность своему высох­
шему, какъ листъ пергамента, мужу, пышной и
дебелой красавицѣ. „Длинный, костлявый и сухой,
какъ древній Сатурнъ“, съ длиннымъ горбатымъ
носомъ, сходившимся съ острымъ подбородкомъ,
со сверкающими изъ подъ густыхъ бровей глу­
боко запавшими глазами, онъ сохранилъ всю
свою былую подвижность съ тою, однако, осо­
бенностью, что подвижности этой былъ лишенъ
его когда то такой острый языкъ: Бадье сталъ
очень скупъ на слова, Окруженный постоянно
всякими лекарственными отварами и декоктами,
согнувшись въ три погибели, онъ отъ времени до
времени поднималъ голову съ рѣдкими сѣдыми
волосами и тихонько глухо и скрипуче смѣялся.
Жилъ онъ, забытый всѣми, не встрѣчаясь ни
съ кѣмъ, кромѣ ветерановъ Конвента, которые,
съ наступленіемъ ночи, изъ боязни быть узнан­
ными, осторожно крадучись по темнымъ улицамъ,
пробирались къ своему „отцу“. Амаръ, Линде и
прочіе оставшіеся въ живыхъ дѣятели главныхъ
Комитетовъ собирались къ старику, изрѣдка
вставлявшему въ общій разговоръ свое слово,
даже чаще не слово, а междометіе. О холодной,
295

безпощадной ироніи его краснорѣчиво говорили
лишь его жесты и умолчанія, ужимки и нѣмыя
усмѣшки. То былъ человѣкъ, все отрицавшій,
непримиримый врагъ всякаго религіознаго культа,
всякой вѣры. Словоохотливъ былъ онъ по одному
только поводу, — когда заводилъ рѣчь о днѣ
27 преріала II года, когда его сарказмъ востор­
жествовалъ надъ религіозными предразсудками:
— Когда я разоблачилъ интригу Екатерины
Тео... — заводилъ онъ своимъ скрипучимъ го­
лосомъ.
При этомъ вступленіи Амаръ схватывалъ
шляпу и двигался къ двери.
— Ты уже убѣгаешь?. . — кричалъ ему вдо­
гонку старикъ съ упрекомъ.
Амаръ молча осторожно скрывался за дверью.
А старикъ продолжалъ скрипѣть о томъ, какъ
онъ раскусилъ Робеспьера, мечтавшаго о роли
верховнаго жреца Высшаго Существа.
— Да это мы знаемъ! Ты намъ сотни разъ
разсказывалъ это, — съ отчаяніемъ вздыхалъ
Линде.
Но стараго вольтерьянца остановить было
уже трудно. Выпрямляясь на креслѣ, несмотря
на свою подагру, онъ продолжалъ, сверкая
глазами:
— Ну, и когда я имъ доложилъ свой ра­
портъ. . . фанатизмъ, изволите ли видѣть, какъ
рукой сняло. . . Надолго онъ былъ уничтоженъ. . .
И Робеспьеръ тоже! Съ нимъ тоже было кон­
чено. . . И сбросилъ его я! — заключалъ онъ съ
невыразимымъ торжествомъ и опять складывался
пополамъ.
Писатель, *) ребенкомъ съ любопытствомъ
глядѣвшій на эти сцены и слышавшій всѣ эти
разговоры, не могъ знать, что, вернувшись со
временъ Реставраціи въ свое большое Арьежское
имѣніе, этотъ закоренѣлый убѣжденный безбож*) Турнье.
296

никъ, начавъ свое завѣщаніе словами: „Прекло­
няясь передъ великимъ Создателемъ вселенной и
умоляя Его о милосердномъ прощеніи моихъ
грѣховъ и дарованіи спасенія душѣ моей..." окан­
чиваетъ длинный перечень своихъ послѣднихъ
распоряженій. . . молитвой!. . Когда, какъ царе­
убійца, изгнанный изъ Франціи, онъ умеръ въ
Брюсселѣ 14 декабря 1828 года, тѣло его было
перенесено въ Кафедральный соборъ Св. Гудулы,
гдѣ городское духовенство отслужило торже­
ственную панихиду за упокой его души...

КОНЕЦЪ.

297

ОГЛАВЛЕНІЕ
I
II

стр.
5
Къ власти...............................

Пророчица

..........................
„
57

III

Празднество въ честь Высшаго Существа...............................
„
99

IV

Мщеніе Робеспьера...........................

„

143

V

„Окруженіе“ Робеспьера...................

„

195

VI Ночь на десятое термидора ....

„

245

ИЗДАТЕЛЬСТВО „РИГА'
Рига, Известковая, 12, 3

На складѣ издательства имѣются слѣдующія
книги
ИЗДАТЕЛЬСТВА „РИГА“:
Долл,

1.

Викторъ Маргеритъ — „Холостячка“ ■. . 0.70

2. Джэкъ Лондонъ — „Романъ трехъ сер­
децъ“ .......................................................... 0.85
3. Поль Буржэ, Пьеръ Бенуа, Анри Дювернуа
и Жераръ д’Увилль — „Романъ четы­
рехъ авторовъ“.......................................... 0.80
4.

Ф. Оссендовскій — „Звѣри, люди и боги“ 1.00

5.

М. Ренаръ и А. Жанъ — „Новый Про­
метей“ ......................................................... 0.90

6.

Каринъ Михаэлисъ — „Метта Трапъ“ . . 0.75

7.

Ванъ-Форетъ — „Торжествующая лю­
бовь“ .......................................................... 0.90

ИЗДАТЕЛЬСТВО „РИГА'
Рига, Известковая, 12, 3

На складѣ издательства имѣются слѣдующія
книги
ИЗДАТЕЛЬСТВА „ХРОНОСЪ“:
Долл,

1.

Н. Годвинъ — „Жилецъ четвертаго этажа“ 0.25

2.

А. Каюэ — „Молитвенникъ любви“ . . . 0.25

3.

К. Фарреръ — „Дѣвушка, которая путе­
шествовала“ ..............................................0.25

4.

Б.

Келлерманъ — „Братья Шелленбергъ“ 0.50

5.

С.

Цвейгъ — „Амокъ“....................... 0.25

6.

Э.

Уоллэсъ — „Пбтерянный милліонъ“ . 0.25

7. У.

<

Дж. Локкъ — „Великій Пандольфо" . 0.50
«г

8.

А. Конанъ-Дойль — „Кругъ въ треуголь­
никѣ“ ..........................................................0.50

9.

К. Чуковскій — „Мой до дыръ“

.... 0.25