Проблема субстанции в философии и науке - Орынбеков М.С.

Глава первая. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИИ В ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ
Генезис понятия субстанции в античности

Проблема субстанции в философии нового времени

Проблема субстанции в немецкой классической философии

Проблема субстанции в буржуазной философии эпохи империализма

Глава вторая. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИИ В ЕСТЕСТВОЗНАНИИ XVII—XVIII вв.

Исходная идеализация механического движения и ее влияние на создание категориального строя науки

Геометрическая трактовка механических сил и проблема активности материи

Логико-методологические аспекты принципа субстанции

Глава третья. ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИИ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ МАРКСА
Редукционизм классической буржуазной политической экономии

Субстанция экономических реальностей в теории Маркса

Логико-философские аспекты субстанции как диалектического принципа

Author: Орынбеков М.С.

Tags: философия логика гносеология история философии философские науки

Year: 1975

Similar

Литературоведение как проблема

Проблема души в классической и неклассической философии

Проблема универсалий. Современный взгляд

Зенон и проблема движения

Text

АКАДЕМИЯ НАУК КАЗАХСКОЙ ССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ И ПРАВА
М. С. ОРЫНБЕКОВ
ПРОБЛЕМА
СУБСТАНЦИИ
В ФИЛОСОФИИ
И НАУНЕ
Издательство «НАУКА» Казахской ССР
АЛМА-АТА 1975

В работе анализируется категория
субстанции как одна из важнейших философских
категорий. Рассматривается генезис ее в истории
философии. На примере становления
марксистской политической экономии и классической
механики XVII—XVIII вв. исследуется
значение субстанциального подхода к
действительности, вычленяются логико-гносеологические
функции данной категории в практике
теоретического познания.
ОТВЕТСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР
доктор философских наук Ж. М. АБДИЛЬДИН
© Издательство «НАУКА» Казахской ССР. 1975 iv

Введение
Работа представляет собой попытку
исследования проблемы субстанции с позиций
диалектики как логики и теории познания. Задача
исследования субстанции как категории
марксистской философии была поставлена В. И. Лениным:
«С одной стороны, надо углубить познание
материи до познания (до понятия) субстанции, чтобы
найти причины явлений. С другой стороны,
действительное познание причины есть углубление
познания'от внешности явлений к субстанции» '.
В отечественной литературе специально данной
проблеме посвящено сравнительно небольшое
число работ 2. Однако различные аспекты этой пробле-
1 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 142.
2 Особо можно выделить работы: Э. В. Ильенков.
Субстанция. — Философская энциклопедия, т. 5. М., 1970;
Диалектическая логика. Очерки истории и теории. М., 1974;
Ж. М. А б д и л ь д и н, А. Н. Н-ы с а н б а е в. Диалектико-
логические принципы построения теории. Алма-Ата, 1973;
Л. К. Н а у м е н к о. Монизм как принцип диалектической
логики. Алма-Ата, 1968; Г. А. Юга й. О категории
субстанции в марксистской философии.—В кн.: Проблемы
диалектической логики. Алма-Ата, 1968; А. А.
Сорокин. Субстанция и принцип монизма. — В кн.: История
марксистской диалектики. М., 1971; А. И. М а и л о в.
Категория субстанции как ступень познания. Канд. дисс,
1966; А. П. Кузнецова. Проблема субстанции в
философии Декарта. Канд. дисс, 1968.
\
3

мы достаточно полно исследованы в трудах
Б. М. Кедрова, П. В. Копнина, Э. В. Ильенкова,
М. М. Розенталя, Л. А. Маньковского, В. А.
Лекторского, Ж. М. Абдильдина, А. С. Арсеньева,
М. И. Баканидзе, Г. С. Батищева, В. С. Библера,
Б. Г. Кузнецова, Л. К. Науменко, Н. Ф.
Овчинникова, А. П. Огурцова, Г. А. Югай, А. А. Сорокина
и других, на идеи которых ориентировался автор.
Проблема категорий является одной из
наиболее сложных и наименее разработанных проблем
диалектики. Категории зачастую понимаются
лишь как абстракции, отражающие некие
универсальные определения вещей, а логическая их
природа не исследуется, т. е. не анализируется их
активная познавательная функция. Между тем
В. И. Ленин рассматривал категории не только как
отвлеченные образы вещей, но и как «узловые
пункты», «ступеньки выделения, т. е. познания
мира» 3, т. е. как формы мысли, регулирующие
познавательные действия субъекта, его логические
операции, те преобразования, которым подвергается
в мышлении материал ощущений, восприятий и
представлений. Очевидно, что исходной задачей
теории категорий является задача синтеза этих
двух планов. Такой синтез можно осуществить
лишь на основе представления о практике как
«субстанциальном звене» познания, соединяющем
предметное содержание знания с формами
познавательной активности. Правильное понимание
отношения (единства) двух планов категорий
позволяет и в методологическом отношении
рассматривать их как логические определения,
вырабатываемые по ходу движения научного анализа,
как выражения условий существования и
развития предмета, но не мысли о нем как таковой.
Для диалектического материализма понятие
субстанции есть одно из универсально-логических
определений материи. Субстанция есть
«объективная реальность, рассматриваемая со стороны ее
внутреннего единства, безотносительно ко всем тем
бесконечно многообразным видоизменениям, в ко-
3 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 180.
4
\

торых и через которые она в действительности
существует ; материя в аспекте единства форм ее
движения, всех возникающих и исчезающих в этом
движении различий и противоположностей» 4.
В категории субстанции материя представлена с
точки зрения ее единства, «материя отражена уже
не в аспекте ее абстрактной противоположности
сознанию (мышлению), а со стороны внутреннего
единства всех форм ее движения, всех
имманентных ей различий и противоположностей, включая
сюда и гносеологическую противоположность
«мыслящей» и «немыслящей» материи...
Категория субстанции, будучи категорией гносеологии
(логики), выражает внутри самой гносеологии
аспект ограниченности ее специальных понятий —
границу их абсолютного значения и
применяемости»5. *
Отличие диалектического материализма как
цельного стройного учения, развивающего из
единого корня все богатство своего содержания, от
старой домарксовой созерцательной гносеологии
заключается, в частности, в том, что категории
марксистской гносеологии рассматриваются не
только со стороны их вещественно-предметного
содержания, предметно-информативного,
«онтологического», взятого безотносительно к субъекту
познания, но и со стороны формы познания как
активной деятельности субъекта. Индивиду эти
формы «даны». Они представляют собой
теоретическое выражение общественно-исторического
опыта человечества, т. е. исторически определенные
формы коллективного освоения действительности.
Следовательно, способ освоения «логики»
природных сил историчен и зависит он от наличного
состояния развития деятельных сил общества,
от развития общественной практики. Поэтому
«"сущность" вещей или "субстанция" тоже
относительны ; они выражают только углубление
человеческого познания объектов...» 6. Марксово пони-
4 Философская энциклопедия, т. 5. М., 1970, стр. 151.
"Там же, стр. 162.
6 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 18, стр. 277.
б

мание субстанции резко отлично от
метафизически-идеалистического понимания ее как вечной и
неизменной сущности 7 — абсолютной идеи или
абстрактной всеобщности на манер физикалист-
ских представлений.
Субстанция, вне сомнения, является
категорией гносеологии, однако этого одного не
достаточно. В широком философском смысле категория
субстанции есть определение материи не со
стороны ее абсолютной противоположности сознанию,
а со стороны относительности этой
противоположности, фиксируя собой тот аспект, в котором
материя выступает не только как объект познания, но
и как его субъект, как мыслящая, познающая
материя. С этой стороны «субстанция» определяет
границу применения специфических
гносеологических понятий и классификаций. Поэтому
категория субстанции выражает не только структуру
вещей как внешних объектов — их «последнюю» и
«неизменную» основу — и не только исторически
изменчивую структуру представлений об этих
объектах, но единство бытия и познания, такое
единство, из которого можно вывести как
специфически онтологические, так и специфически
гносеологические категории. Иначе, в категории
субстанции фиксирован аспект единства мира —мира
природы и мира познающего ее человека.
Диалектический подход к этой категории предполагает
понимание ее содержания не как абстрактного
единства субъекта и объекта, обнаруживаемого
методом редукции человеческого к природной
основе, а как конкретного, развивающегося
единства, предполагающего понимание механизмов
«выделения человека» из природы, логику
становления различий и противоположностей.
Внутри теории научного познания категория
субстанции выражает то, что при построении
любой теории решающее значение имеет подход с
точки зрения единого, тождественного во всех
феноменах данной науки, исследование изучаемых
7 Именно в этом смысле необходимо отличать
субстанциальный подход от субстанциалистского.
6

явлений в их внутреннем единстве, анализ
реальной основы внутренней взаимосвязи явлений.
«Каково расстояние между звуком "А" и столом?
Вопрос этот лишен смысла. Когда мы говорим о
расстоянии между двумя вещами, мы говорим о
различии их положения в пространстве... мы
предполагаем, что обе они находятся в пространстве,
являются точками в пространстве, т. е. мы
объединяем их в одну категорию как предметы,
существующие в пространстве, и только после того, как
мы их объединим виЪ вреШ ераШ (с точки зрения
пространства. — М. О.), мы их различаем как
различные точки пространства. Их принадлежность к
пространству есть единое в них» 8. Задача
теоретического познания состоит в том, чтобы отыскивать
внутреннее единство явлений и фактов науки,
поскольку каждое явление или факт могут быть
адекватно постигнуты лишь в пределах
определенного «пространства», внутри некоторого единства,
в свете которого они предстают как его форма
проявления. Маркс писал, что «каждая форма
общества имеет определенное производство,
которое определяет место и влияние всех остальных
производств... Это — общее освещение, в котором
исчезают все другие цвета и которое
модифицирует их в их особенностях. Это —особый эфир,
который определяет удельный вес всего сущего, что
в нем обнаруживается» 9. Это единство и есть
субстанция, составляющая реальность данного круга
явлений, ее всеобщую сущность. Внутри этой
реальности осуществляется теоретическое познание,
с точки зрения этой субстанции познание
расценивает эмпирические факты.
Но выделение универсального предмета из
массы частностей, редуцирование многообразия к
некоторому единству составляет лишь
первоначальную задачу принципа субстанциального
исследования. Далее необходимо введение различий
8 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. III, стр.
145—146.
9 Там же, т. 12, стр. 733.
7

внутри этого единства, их индивидуализация.
Здесь возникают проблемы, по существу философ-
ско-логические, связанные с раскрытием
противоположностей внутри исходного единства,
противоречивостью этого единства, на базе которой
возникают различия внутри тождества и
первоначальное простое превращается в многообразное
сложное, конкретно-расчлененное. Иначе говоря,
категория субстанции представляет в обобщенно-
логической форме принцип единства мира,
оказывается теснейшим образом связанной с
представлением о развитии: «...всеобщий принцип
развития надо соединить, свяэать, совместить с
общим принципом единства мира, природы,
движения, материи е1с»10. Само по себе единство
мира может быть понято лишь в нераздельной
слитности с представлением о развивающемся и
движущемся мире. Тогда субстанция оказывается
постоянно смещающимся субъектом все новых
определений, будучи на каждом этапе своего
развития тотальностью этих определений, в которой
они полагаются как необходимое следствие
субстанциального процесса.
Итак, логическая природа субстанции
двойственна : с одной стороны, это пребывающее,
соотнесенное с многообразием форм единство,
самотождественный субъект преобразований, с другой —>
совокупность этих преобразований, сфера
разнообразия, последовательный ряд особенных,
меняющихся реальных феноменов, внутри которых она
только и обладает реальностью. Субстанция
полагает себя в форме всеобщего, тождественного и
отрицает себя в форме различного, особенного.
Антиномия всеобщности содержания субстанции
и особенности формы ее проявления разрешается
и вновь возникает в процессе реального
формообразования и генезиса.
Проблема уровня исследовательского анализа,
проблема установления своеобразной, всеобщей и
специфичной для данного круга явлений субстан-
10 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 229.
8

ции составляет одну из наиболее сложных
методологических проблем науки. «Природа как будто
нарочно являет нам действительность в ее самых
сложных аспектах, и с нашей стороны требуется
много усилий, чтобы высвободить более простые
представления, с помощью которых мы
воссоздаем картину мира»11. Универсальная потребность
«развить какую-нибудь науку в ее собственной,
присущей ей внутренней связи»12, выделение
специфической предметной области данной науки,
нахождение критериев однородности, логической
сопоставимости фактов, диалектика-логические
критерии определения предмета науки, всеобщее
основание данной науки, внутренняя взаимосвязь
элементов теории и ее целостность и т. д.— все это
входит в круг вопросов субстанциального
исследования, составляет методологическую сферу этой
категории.
Необходимо сразу же подчеркнуть, что
принцип субстанции продолжает классическую
традицию в научном мышлении, которая состоит в
понимании объекта научного познания как
устойчивой сущности, субъекта всех происходящих с
ним изменений, конкретно-расчлененной
реальности, внутри себя несущей причину своих изменений.
Поэтому в свете современной тенденции науки к
созданию собственной методологии, более или
менее отличной от философской методологии
классического толка, проблема субстанции предстает как
философско-методологический вопрос науки,
относящийся к сфере философии, связанной с
функциями философской рефлексии внутри
конкретно-научного познания, т. е. с философскими
основаниями методологии науки. Иначе говоря, в отличие
от логики науки, принципиально
ориентирующейся на воспроизведение фрагментов структуры
знания средствами формальной логики, проблема
субстанции является проблемой диалектики как
логики, т. е. общей методологии познания
объективного.
11 П. Ланжевен. Избр. произв. М., 1929, стр. 319.
12 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 494.
9

Задача глубокой и всесторонней разработки
материалистической диалектики в ее
мировоззренческих и логико-гносеологических функциях
оказывается неразрывно связанной с проблемой
субстанции. Выявившаяся в последнее время
тенденция к скрупулезному исследованию проблемы
субстанции позволяет судить о многом. Прежде
всего не случаен параллелизм между интересом к
даннной категории и тем, что ныне марксистская
философская мысль вплотную подошла к
разрешению задачи создания «Науки Логики» марксизма,
т. е. систематически развернутого изложения
диалектики, понимаемой как логика и теория
познания, задачи, завещанной В. И. Лениным. Анализ
субстанции с диалектико-материалистических
позиций является необходимым компонентам в деле
создания системы категорий материалистической
диалектики, поскольку лишь с точки зрения
материи как субстанции можно вполне
последовательно расценить мышление как идеальное отражение
и прообраз реальной деятельности общественного
индивида и общества в целом с его
доминирующим практико-преобразующим отношением к
природе и себе. Поэтому, по всей видимости, в
будущей системе категорий диалектики субстанция
займет одно из центральных мест, явится
субъектом развертывания данной системы категорий,
перерастая в другие категории, представляя их в
качестве своих предикаций. Исследование
субстанций как категории диалектической логики
оказывается тесно связанным с осмыслением ряда
насущных проблем действительности, и наш
анализ пытается осветить эти проблемы с
точки зрения диалектики как логики и теории
познания, т. е. в плане собственно
логико-теоретическом.
Исходя из того, что в истории философии
проблема субстанции была одной из центральных,
анализ необходимо должен включать
рассмотрение постановки этого вопроса на всем протяжении
исторического бытия философии, чему и
посвящена первая глава. Логико-гносеологический анализ,
претендующий на методологическую ценность, не-
10

минуемо должен войти в сферу частной науки,
чтобы в среде особенных феноменов ее выделить
общее, инвариантное, собственно логическое,
составляющее общую необходимость всякого
познания, и показать его реальную значимость для этой
науки. «Чрезвычайно благодарной кажется задача
проследить сие конкретнее, подробнее на истории
отдельных наук. В логике история мысли должна,
в общем и целом, совпадать с законами
мышления» 13. Учитывая особенности познаваемого
предмета, так или иначе отраженные в науке,
представляется целесообразным затронуть проблему
субстанции в классической физике, касающуюся
естественных закономерностей природы (вторая глава),
и проблему субстанции в обществознании,
классическим примером анализа которой является
экономическая теория К. Маркса, что составит тему
третьей главы 14.
Диалектика как «единственно правильная
форма развития мысли» является особой логической
структурой постигающего мышления, и одно из
стержневых мест в арсенале ее средств занимает
идея субстанции. Однако, как известно,
диалектика, будучи методом объяснения объективных
процессов и феноменов познания, не подменяет
конкретно-научных методов освоения
действительности, не содержит в себе имплицитно готовые
рецепты анализа, т. е. не является онтологией
старого типа. «Современный материализм... вообще уже
больше не философия, а просто мировоззрение,
которое должно найти себе подтверждение и
проявить себя не в некоей особой науке наук, а в
реальных науках» 15. Именно на данном пути, пути
понимания диалектики как логики научно-мате-
13 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 298.
14 Автор вполне осознает вынужденную
фрагментарность проводимого анализа, особенно в области науки,
однако необходимо учесть, что основной целью работы
является постановка проблемы субстанции в различных сферах
социального познания и естествознания, вследствие чего
обратным концом широты анализа оказывается его
отрывочность. Не последнюю роль играют и соображения
объема работы.
15 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 142.
11

риалистичеокого мировоззрения, который
предполагает разрешение двоякого рода задачи — задачи
последовательного развертывания философских
понятий в строгую и законченную систему, с
позиций которой материалистическая диалектика
критически расценивала бы наличный уровень и
строй применяемых способов познания, и задачи
выявления действительных методологических
функций диалектической логики,—
обрисовываются наиболе благоприятные перспективы развития
философской диалектики.

Глава первая
Проблема субстанции
в истории философии
Генезис понятия субстанции
в античности
Философия как первая форма
теоретического мышления обращена на анализ
пребывающего бытия, когда вопрос о происхождении
вещей существенно дополняется представлением об
их вечной основе, субстанции. «Философия...
представляет собой постижение наличного и
действительного ; а не выставление потустороннего начала,
которое бог знает, где существует...» '.
Характерной чертой мифологического освоения
действительности является его неспособность объяснить вещь
из нее самой, из ее собственных определений.
«Мифологическое сознание воспринимает вещь,
событие, поступок не столько соответственно их
собственной природе, их собственной мере и ценности,
сколько через отношения к некоему внешнему
масштабу, запредельной реальности...»2. Поэтому
логикой мира оказывается генеалогия, сопричастность.
Философия в противоположность
мифологическому мировоззрению представляет собой
познание, состоящие в анализе вещи самой по себе, в рас-
1 Гегель. Соч., т. 7, стр. 14.
2 Л. К. Н а у м е н к о. Монизм как принцип
диалектической логики. Алма-Ата, 1968, стр. 23.
13

смотрении внутреннего ее опосредования, т. е.
через отношение особенности вещи к ее собственной
всеобщей природе. В философии конечная вещь
берется в ее собственном значении и оказывается,
что она есть особенная мера своего всеобщего;
философская теория, аналитически расщепляя
вещь, представляет ее как противоречивое
единство всеобщего и особенного. Поэтому «раздвоение
единого» и отношение противоположностей
составляет главную черту этой философской логики.
Превалирует уже не логика «сопричастности»
вещей чему-то запредельному, а логика, суть
которой составляет «объективность
рассмотрения (не примеры, не отступления, а вещь сама по
себе)» 3.
Задача понимания вещи из нее самой
перерастает теперь в задачу отыскания единства в
многообразии вещей, поскольку сущность ее познается
лишь путем поднятия во всеобщность, в особого
рода связи с другими вещами, в ее опосредованнос-
ти. Встает проблема всеобщей природы вещей, их
субстанции, которая, будучи логической
противоположностью их особенности, есть то, в чем они
едины, тождественны. «В милетской философии
каждая вещь есть особенное состояние всеобщей
субстанции, отграниченное другой вещью, другим
особенным состоянием...»4. Поиски этого
всеобщего, первоначально грубо-физикально
представленного как мировое вещество, в досократической
философии явили собой рассмотрение материального
субстрата, формами ограничения которого
представали отдельные вещи. Эта тенденция научно-
теоретического познания —постижение вещец как
конечных воплощений единого всеобщего —
осталась на всем протяжении истории науки. Так, в
«Капитале» товары как стоимости представлены в
качестве модификаций, форм проявления единой
субстанции — абстрактного труда.
В ранней греческой натурфилософии понятие
субстанции первоначально отождествлялось с по-
3 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 202.
4 Л. К. Науменко. Указ. работа, стр. 52.
14

нятием субстрата, определенность вещи мыслилась
как продукт ограничения всеобщего субстрата, как
некая его конечная мера. В противоположность
чистому релятивизму мифологии, где
господствовала логика «сопричастности» вещей чему-то
принципиально отличному от них, в
противоположность «универсальному оборотничеству Зевса
и Аполлона» 5 ионийцы искали то реальное
основание мира, которое позволило бы объединить все
многообразие его. Естественный ход мысли
заключается в том, что необходимо объяснить, понять
окружающую природу из чего-то единого,
постоянного, не удовлетворяясь регистрацией и описанием
частностей, апеллирующим к чему-то
запредельному.
Этот поиск «чистой субстанции», единства
эмпирической реальности вполне закономерно
выливается в стремление найти нечто позитивно
пребывающее, безотносительное, само по себе сущее.
Сущностью вещи становится «пребывающее» в ней
при всех ее изменениях и изначально эта всеобщая
сущность изыскивается среди
чувственно-конкретных вещей природы.
Фалес отыскивает всеобщее вещей, абсолютное
физическое первоначало в воде: «К этому
предположению он, можно думать, пришел, видя, что
пища всех существ — влажная и что само тепло из
влажности получается и ею живет (а то, из чего
все возникает, это и есть начало всего)» 6.
Эта мысль имеет эпохальное значение, она
отделяет собственно философское сознание греков от
предшествующего мифологического
мировоззрения, кладет начало постижению самой формы
конечного. Потому положение Фалеса не есть просто
наивная физика и примитивная «физиология»
мира 7. Более оправданным кажется следующее
утверждение: «...требовалась большая смелость
5 См.: А. Ф. Лосев. Античная мифология в ее
историческом развитии. М., 1957, стр. 12—13.
6 Аристотель. Метафизика. М., 1934, стр. 23.
7 См.: П. Т а н н е р и. Первые шаги древнегреческой
науки. СПб., 1902, стр. 11.
16

для того, чтобы отвергнуть эту полноту
существования природного мира и свести ее к простой
субстанции, которая, как постоянно пребывающая,
не возникает и не уничтожается, между тем как
боги имеют теологию, многообразны и изменчивы.
В положении, гласящем, что этой сущностью
является вода, успокоена дикая, бесконечно пестрая
гомеровская фантазия, положен конец взаимной
несвязанности бесчисленного множества первоначал,
всем тем представлениям, что особенный предмет
есть некое само по себе существующее истинное...
и этим устанавливается, что есть лишь единое
всеобщее...» 8.
Хотя для античной философии еще не встает
проблема познавательных критериев вообще —
ведь здесь субъект не выделен из мира и не проти-
поставлен ему, как это имеет место в
новоевропейской философии,— тем не менее налицо
определенная мировоззренческая ориентация. И «вода», и
«воздух», и «огонь» сводят качественное
своеобразие вещи к ее материальному составу, но они не
есть лишь аристотелевская «материя» ; это —
своеобразное объяснение мироздания, при котором
естественное играет роль всеобщей сущности,
заключающей в себе особенное и единичное. Это —
наивная, ущербная, неразвитая, но все же логика,
при всем своем натурализме содержательная.
Иного исходного пункта логика теоретического
постижения мира, по всей видимости, иметь не могла.
Адекватное завершение эта тенденция
получает в атомизме Демокрита, где вещь
отождествлена с ее атомным сочетанием, а своеобразная форма
вещи объявлена производной от него.
Редуцирование определенности вещи к атомному составу,
целостности к сумме частей необходимо проходит
мимо анализа сущности вещи, поскольку оно
теряет свое качественное своеобразие, определенность
и искомый анализ превращается в количественное
манипулирование качественно-подобными
«неделимыми».
Гегель. Соч., т. 9, стр. 160.
16

Атомизм — парадоксальная концепция.
Постулируя субстратное понимание мира, поиск
абсолютного керна, атомистическая логика требует
неограниченной делимости вещи, ее бесконечного
анализа, признавая его целью «предельное
основание» вещи. Но здесь уже заключено глубокое
противоречие: ведь бесконечность не может иметь
предела. От безудержного «распыления»,
деструкции вещь удерживает логический «шлагбаум» на
пути «дурной бесконечности»— атом, который в
этом качестве фактически уже не есть вещество,
субстрат, а чистое отношение, голая форма,
конструирующая конфигурацию бесструктурного бытия
в бесструктурном небытии. «Именно
определенность формы- и составляет
действительную существенность атома, проявляющуюся во
взаимодействии атомов, следствием чего является
видимый многообразный мир»9.
Вся значимость атома оказалась реально
противоположной ему по исходному замыслу роли,
роли формы как действительной сущности атома.
Субстратная частица стала оформляющим
элементом. Лишь взятый в аспекте формы субстрат
оказался действительностью. Таков первый
логический парадокс сущности вещи.
Налицо первый результат интерпретации
субстанциальности мира — в основу анализа не
может быть положено просто «пребывающее»,
«неизменное» как таковое. Задача состоит в том, чтобы
понять сущность вещи, которая полагает ее
субстрату определенную функцию как существенное
определение в качестве опредмеченной и
развернутой организации этой вещи, целокупности
субстрата и обособившихся взаимодействующих его
моментов. Объектом исследования должно стать
единство бытия и небытия, в котором заложены их
различия; в этом логическом пространстве
необходимо должен присутствовать принцип его
развития, его становления как развивающейся
целостности.
9 Л. К. Н а у м е н к о. Указ. работа, стр. 69.
2-162 17

В художественной форме подобный принцип
был дан Гераклитом, у которого имеются глубокие
диалектические догадки о природе всеобщего и
единичного. С одной стороны, огонь как всеобщая
субстанция есть абстрактное основание, некоторое
внутреннее тождество, поскольку «на огонь
обменивается все, и огонь — на все, как на золото —
товары и на товары — золото» 10 и определенность
вещи есть имманентная мера ее «огненного»
субстрата. С другой стороны, огонь есть актуальное
многообразие универсума, реализованность
всеобщего ов конечных воплощениях, а особенное
оказывается фрагментом собственного всеобщего, его
абстрактным проявлением. Жизнь огня как
живого, многообразного космоса, «изобилия»
заключается именно в превращениях конечных вещей,
конкретная природа которых существенна для
понимания космического целого. «Как огонь содержит
в себе не только материю, но и нечто формальное,
а именно структуру, так и Логос содержит в себе
нечто материальное, опять-таки структурно-
организующее и структуры о-о р г а-
н и з о в а н н о е» п.
Концепция Демокрита содержит имплицитно
вывод о том, что сущность вещи имеет иную
природу, нежели ее атомарное строение, нежели вещь
сама по себе, признанием чего служит, например,
постулат о неделимости атома. Исходя из этого,
Платон при анализе сущности и существовании
вещи приходит к выводу, что субстрат есть лишь
условие целостности, а действительным
основанием определенности вещи как целого является
более широкая сфера, навязывающая ей совершенно
определенную функцию. Платон учел уроки
атомизма и придавал необходимое значение
субстрату, !материальной организации вещи, вещи «как
она есть», ведь в противном случае он бы вернулся
к генеалогизму мифологического сознания: «Если
10 Материалисты древней Греции. Собрание текстов
Гераклита, Демокрита и Эпикура. М., 1955, стр. 49.
11 А. Ф. Л о с е в. История античной эстетики. М., 1963,
стр. 362.
18

бы кто говорил, что без всего этого — без костей,
сухожилий и всего прочего, чем я владею, — я не
мог бы делать то, что считаю нужным, он говорил
бы верно» 12. Вместе с тем Платон понял, что
сущность лежит как внутри вещи, так и вне ее, в более
широкой системе, где субстрат выступает лишь
условием целостности.
Платон показывает, что вещь «сама по себе»,
взятая абстрактно, не дает ключа к разгадке тайны
ее как целостности, в связях с другими вещами.
Способ существования вещи оказывается
независящим от ее субстрата, от некоторого содержания, он
навязывается отношениями с более широкой
системой вещей. Действительное основание
определенности вещи зависит от чего-то другого, нежели она
сама по себе, взятая изолированно. Это — новая
постановка проблемы, когда ставится вопрос о
принципе организации, устойчивости,
специфичности вещи, т. е. ее действительной сущности,
которая отлична от формы наличного пребывания.
Фактически здесь уже намечается
логико-гносеологическая проблематика, поскольку фиксируется
необходимость выхода за пределы единичности,
поиск всеобщих определений предмета, что и
регистрирует теория. Платон впервые поднимает тему
понятия, осознавая нередуцируемостъ всеобщих
определений вещей к их эмпирическим
проявлениям.
Идеализм Платона начинается там, где он
отрывает сущность вещи от ее существования,
субстанциализирует форму, «идею» и этим
сущностям, которые суть не что иное, как способы
поведения определенным образом организованных
субстратов в более широкой системе отношений,
приписывает независимое существование.
«Божественному, бессмертному, умопостигаемому,
единообразному, неразложимому, постоянному и
неизменному самому по себе в высшей степени подобна
наша душа, а человеческому, смертному,
постигаемому не умом, многообразному, разложимому и
тленному, непостоянному и несходному с самим
12 Платон. Соч., в 3-х т., т. 2. М., 1963, стр. 362.
19

собою подобно — и тоже в высшей степени — наше
тело» ,3. Он отождествляет единичное с
материальными образованиями, отсюда истолкование
всеобщего как сферы мыслительного. Материальное для
него — чистая инаковость, голая возможность,
«небытие», оно даже не есть пространство, ибо
пространство уже как-то оформлено. Присутствуя
в каждой отдельной вещи, идея превращает ее в
конкретную индивидуальность, не сводимую ни к
каким отдельным частям.
Логически противопоставив идею и материю,
Платон связал их между собой функционально,
интерпретировав материю как функцию идеи,
«восприемницу» идей. Материальный мир строится по
законам иной, запредельной реальности,
потусторонней вещам. Отношение вещи к самой себе
остается без внимания, субстратный состав тел
фактически игнорируется, важна лишь чистая
функциональность. На более высоком уровне
воспроизводится генеалогия мифологизма, логика
«сопричастности», зависимость от чего-то
сверхприродного. Именно об этой реконструкции
мифологической мистики писал В. И. Ленин в своих
строках о том, что идеализм Платона, в сущности,
тождествен «первобытному» идеализму и. Важно
отметить, что уже здесь обнаруживается
принципиальная дуалистичность всякой идеалистической
концепции, не могущей рационально «вывести»
материю из идеи, вынужденной молчаливо
предполагать материальное как продукт «оскудения»
идеи.
Сейчас уместно говорить о втором логическом
парадоксе сущности вещи. Отражая другую
крайность — чисто функциональный анализ (душа не
есть функцця тела самого по себе, а общества;
общество, в свою очередь, лишь определенное
«тело», функция которого лежит в более высокой
реальности и так далее до идеи блага; отсюда
безразличность природы тела к нему же, на базе чего
возникает «метампсихоз» душ), — платоновская
13 Платон. Соч., в 3-х т., т. 2, стр. 45.
14 См.: В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 329.
20

концепция приходит к выводу, что идеи сами по
себе безотносительны к чему-либо, они позитивно
постоянны, субстанциальны, они — идеальный
субстрат. Итак, исследование в собственно
функциональном аспекте приводит к тому, что за
фактическим отсутствием субстрата, в котором
адекватно реализуются функции целостности, таковым
начинают признавать сами «эйдосы». Теперь мы
окончательно вошли в сферу мифологического
спиритуализма. Субстанциализация формы также
не приводит к желаемым результатам.
Парадокс независимости сущности и
существования вещи, приведший Платона к
постулированию наличия двух параллельных миров — истинно
сущего мира идей и кажимостного мира
чувственно-воспринимаемого, — в философии Аристотеля
выливается в проблему материи и формы.
Аристотель задает новый тип анализа той же
проблематики, рассматривая ее с точки зрения движения,
возможности и действительности. Принципиально
ориентируясь на то, что форма существует лишь в
самой материальной вещи, а поэтому в качестве
специфического предмета анализа может быть
выделена лишь мысленно — «Понятие и форма —
то, что как отдельная вещь может обособляться
только мысленно» 15, — он фиксирует
необходимость собственно логического, теоретического
подхода, противопоставленного слепому
эмпирическому познанию. Аристотель обосновывает верный
взгляд на субстанцию как на постоянно сущее в
вещах, постигаемое в вещах, как нечто имманентное
им. «Итак, ясно, что единое есть известная
природа в каждом роде вещей и что ни для одной вещи
это единое не оказывается ее природой» 16.
Стагирит фиксирует предельную антиномич-
ность субстрата и формы. С одной стороны, он ясно
видит порочность демокритовского
редукционизма, точки зрения субстрата, «пребывающего», не
могущего рационально объяснить «то, откуда
начало движения». «Ведь не сам лежащий в основе
Аристотель. Указ. работа, стр. 140.
Там же, стр. 35.
21

субстрат производит перемену в себе, например, ни
дерево, ни медь сами не являются причиной,
почему изменяется каждое из них, и не производит
дерево — кровать, а медь — статую» 17. С другой
стороны, Аристотель критикует релятивизм идей
Платона. Солидаризируясь с платоновской
постановкой вопроса: «... суть бытия и сущность
отчетливо никто не указал, скорее же всего говорят о
них те, кто вводит идеи...» 18, — он идет
принципиально иным путем, отказывается от признания
субстанцией реальности, отделенной от конкретно-
чувственных вещей; поэтому невозможно, «чтобы
врозь находились сущность и то, чего она есть
сущность» 19. Отвергая субстративное в качестве
искомого постоянно сущего ввиду его аморфности, как
«то, что само по себе не обозначается ни как
определенное по существу, ни как определенное по
количеству, ни как обладающее каким-либо из других
свойств, которыми бывает определено сущее» 20,
Аристотель и форму не признает таковым началом,
ибо она, будучи всеобщим родо-видовым
определением вещи, не существует отдельно помимо
отдельных вещей, обладает определенностью лишь по
отношению к самостоятельному бытию, но не сама
по себе.
В конечном счете Аристотель истинносущим
признал синтез материи и формы, составную
сущность, «этость». «Между различными родами
сущего первое место и по времени... и по познанию
занимает сущность» 21. Если предшественники Ста-
гирита признавали всеобщим, исходным либо
субстрат, либо отношения, функцию, то сам он
признает одинаково субстанциальными и материю, и
форму, порождающих действительную единичную
вещь со всеми ее связями и отношениями.
Конкретно вопрос о возникновении мира отдельных вещей
выливается в вопрос о диалектике возможности и
17 Аристотель. Указ. работа, стр. 24.
18 Там же, стр. 30.
19 Т а м же, стр. 35.
20 Т а м же, стр. 115.
21 Там же, стр. 313.
22

действительности. Материя, по Аристотелю, есть
голая неопределенность, чистая потенция. Этот
субстрат противостоит форме как некоторой
определенности, которая «оформляет» субстрат,
превращая ее в действительную вещь. «Если кто, давая
определения, на вопрос, что такое дом, говорит,
что это — камни, кирпичи, бревна, — такие люди
говорят про дом в возможности, ибо все это
материя ; если говорят, что это вместилище, годное
служить прикрытием для вещей и тел... тогда речь
идет про дом, как он есть в осуществлении» 22.
Это великое достижение гения Стагирита.
Фактически здесь выражена диалектическая идея о
том, что проблему сущности вещи нельзя
разрешить, рассматривая дело статически, элиминируя
момент развития. Она может быть разрешена лишь
с привлечением идеи движения (переход
возможности в действительность). «Однако если
существует начало, способное вызывать движение или
действенное (творческое), но оно при этом не
находится в действительной деятельности, тогда
движение еще не будет: то, что обладает способностью к
деятельности, может и не проявлять ее. Нет,
значит, никакой пользы, даже если мы установим
вечные сущности, по примеру тех, кто принимает
идеи, если эти сущности не будут включать в себя
некоторого начала, способного производить
изменение ; да, впрочем, и его еще здесь недостаточно,
как недостаточно взять другую сущность — за
пределами идей; если она не будет действовать,
движение не получится» 23.
Трудно переоценить эту мысль Аристотеля.
Развивая и уточняя именно этот момент,
марксистская диалектика приходит к выводу, что проблема
22 Аристотель. Указ. работа, стр. 142.
Ср.: «Железная дорога, по которой не ездят, которой
не пользуются, которая не потребляется, есть железная
дорога только с1упате1 (в возможности.—М. О.), а не в
действительности», «дом, в котором не живут, фактически не
является действительным домом» (К. Маркс и Ф.
Энгельс. Соч., т. 12, стр. 717).
29 Аристотель. Метафизика, стр. 208—209.
23

сущности вещи решается как проблема ее
имманентного развития, самоопределения.
Субстрат вещи — непременное ее условие, но
действительным основанием определенности вещи
является более широкая сфера, которая в
конечном счете есть не что иное, как
конкретно-расчлененная развернутость этой же вещи, форма «для
себя бытия» вещи. Нельзя объяснить вещь из нее
самой, не опираясь на теорию развития, иначе
сложные, развитые формы действительности,
противостоящие ее простым формам, выглядят как нечто
принципиально иное, высшее начало, не
выводимое из природы самих вещей.
Итак, понять вещь — значит взять ее в
контексте ее же собственных развитых форм.
Мифологическому мышлению вообще чужд такой подход,
здесь превалирует исключительно историческая
память. У ионийцев, стремившихся объяснить вещь
из нее самой, предварительно отбросив все ее
отношения, также нет контекста реального движения
вещи. Закономерным следствием этой тенденции
оказывается редукционизм Демокрита, который
вынужден был превратить в искомый контекст
вещественную частичку — атом. Платон вводит этот
контекст, но на принципиально чуждой, внешней
для вещи основе: идея и близка вещи, и чужда ей,
т. е. воспроизводит на иной основе
мифологическую генеалогию.
Аристотель этот контекст усматривает в том»
что вещь становится действительной, деятельной в
результате синтеза материи и формы. Идея
становления, подчеркнутая в этом синтезе, имеет
непреходящее значение. Однако если в вопросе о
происхождении определенности вещи особых трудностей
не возникает, то вопрос об источнике этой
определенности формы совершенно мистифицирован;
здесь в конечном счете появляется энтелехия»
«форма форм».
Аристотель приходит к выводу о конечном,
преходящем характере вещей, возникающих и
гибнущих, и об отсутствии этих характеристик у форм
вещей: «...форму никто не создает и не
производит, но вносит ее в определенный материал, в ре-
24

зультате чего получается вещь, состоящая из
формы и материи» 24.
Итак, мифологическое сознание, утверждая, что
субстанциально прошлое, генеалогическое, а все
вещи существенны лишь благодаря причастности их
к этому, невольно продемонстрировало насущную
потребность привлечения анализа вещей в их
постоянном, пребывающем аспекте. Ионийцы и
Демокрит, признав субстанциальным субстрат,
вещественное и призвав 1К познанию пребывающего,
безразличного, в итоге пришли к выводу, что
связи и отношения субстрату совершенно необходимы,
наглядно показав недостаточность
редукционистского подхода. Платон впервые использовал идею
субстанциальности отношений, функциональности,
однако интерпретированной как идеальное, род,
без фактического рассмотрения субстратной
основы ; тем самым была, в сущности, возрождена
мифологическая мистика. Аристотель показал, что
субстанциально единство материи и формы, вещь
как целостность, конкретность. Субстанциальна
уже не абстрактная определенность, но вещь во
всей ее реальной полноте, в движении, реализации,
актуализации ее возможностей. Однако отсутствие
монистической основы системы, признание
равнозначащих начал — материи и формы —
фактически смазывает достижения мысли Аристотеля,
заставляя отождествить всеобщую сущность мира,
его субстанцию с дискретным набором частных
сущностей, растворить субстанцию в «дурной
"бесконечности» составных сущностей, возникающих
в зависимости от того, как поведет себя в
конкретной ситуации «оформляющий» или
«оформляемый» компонент.
Отождествление субстанции и сущности
представляет исключительный интерес как с точки
зрения собственно логической, категориальной, так и
с точки зрения методологии науки. С
методологической точки зрения проблема субстанции
является проблемой того, что представляет собой
реальность науки — либо всеобщее основание, внутри
Аристотель. Метафизика, стр. 144.
25

которого вещи как выражения этого внутренне
присущего им единства могут быть теоретически
осознаны в их особенностях и определенности, либо же
объекты науки являют себя как различные
сущности. В последнем случае реальность науки есть
лишь набор «нейтральных фактов», аморфная
«материя» опыта, которую можно уложить в
различные теоретические формы, поскольку она как
бесформенный субстрат знания неопределенна и
поэтому представляет собой поле деятельности
«конструирующего рассудка». Необходимо
вырастает плюрализм аспектов, а, следовательно, и
плюрализм теорий. Потому проблема субстанции есть
непреходящая методологическая проблема науки.
Итак, если субстратное нельзя признать
существенным определением вещи, а оно
раскрывается лишь теоретически, в понятии, то отсюда
возможен вывод, что субстанциальные определения
вещи суть всеобщие определения самого понятия,
абстракции. Аристотель, не пожелавший
воспринять эту точку зрения, вынужден был резко
разграничить вещи, подлежащие сугубо
пространственно-временному восприятию, от вещей,
познаваемых в понятии, и — «наивная запутанность,
беспомощно-жалкая запутанность в диалектике
общего и отдельного — понятия и чувственно
воспринимаемой реальности, отдельного предмета,
вещи, явления» 25. В итоге Аристотель, утверждая,
что сущность, согласная с понятием вещи,
определяется видовым понятием, возвращается к
платоновской точке зрения: «... формою я называю суть
бытия каждой вещи и первую сущность»26.
Античность показала, что субстанциальные
определения вещи являются ее теоретически рас-
25 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 326.
26 Аристотель. Метафизика, стр. 121.
Эти логические затруднения Аристотеля нашли и свое
этимологическое выражение. Так, его термин (оиоча)
переводился на латинский язык двояко: substantia
(субстанция) и essentia (сущность). Эта нерасчлененность
субстанциальной и сущностной сторон истинносущего
послужила предметом ожесточенных споров в номинализме и
реализме.
26

крываемыми определениями и потому
оказываются определениями понятия. Однако из того, что
сущностные, субстанциальные определения
раскрываются на теоретическом уровне понятием как
адекватной формой движения научного познания
сущности, делается вывод, что субстанциальны
всеобщие определения самого понятия. Отсюда и
начинается схоластика, которая в своей сути есть не
что иное, как течение, натурализующее
отчужденные, теоретические, абстрактные определения
понятия как такового. Следовательно, эти
субстанциальные определения понятия следует искать в
реальности, как реальные сущности, реальные
универсалии.
В средневековой философии основополагающее
значение имела так называемая «теория
субстанциальных форм», «скрытых качеств»,
«субстанциальных природ». Вполне приспособленные для
нужд религиозной ортодоксии перипатетической
традицией, эти «формы» рассматривались как
деятельный принцип, т. е. как некая отдельность,
привносящая собой способ поведения данного
материального тела и обусловливающая его
физические свойства. Например, все тёплые тела
располагают «теплотой как таковой», а различие в
степени теплоты тел обусловлено степенью сочетания
«форм» холодности и жаркости. Главным в этой
теории было то, что реальные сущности
интерпретировались как особого рода «духовные вещи» и
сочетания этих неразложимых и неизменных
«субстанциальных природ» составляли искомую
сущность вещи. Поэтому каждая вещь имела
единоличную «форму», а число «форм» не уступало числу
явлений.
Эта концепция множества разнокачественных
начал-субстанций была соответствующим образом
преобразована в ходе сакрализации Аристотеля
Фомой Аквинским, у которого аристотелевская
форма утрачивает свой естественный видовой
характер и превращается в божественный компонент.
Тем самым понятие субстанции спиритуализирует-
ся, совершенство вещи начинает определяться
степенью ее сопричастности божественному, степенью
27

субстанциальности формы вещи, превращая это
понятие в титул бога, толкуемого как «форма
форм». Опять на «божий свет» появляется логика
сопричастности, возрождая на новой основе логику
мифологизма, приводящую к дуализму духовной
и материальной субстанций, чреватому массой
рационально неразрешимых противоречий. Правда,
Аквинат стремится преодолеть эту двойственность,
интерпретируя «телесную» субстанцию как
неопределенную и пассивную возможность,
несамостоятельное начало, лишая тем самым материальное
всяких признаков субстанциальности.
Однако уже Р. Бэкон, настаивая на единстве
материи и формы в субстанции, выводит материю
из состояния чистой потенциальности. Высказав
мысль, что своеобразие вещи имеется в ней самой,
не привнесено чем-то иным, он покушается на
«святая святых» схоластики — «теорию
субстанциальных форм», отказавшись рассматривать
материю как чистый субстрат 27. Ещё ярче эта
тенденция была выражена Дунсом Скотом, согласно
которому началом мира является универсальная
материя, которая как единая субстанция существует
раньше формы, имея самостоятельное бытие.
Форма же придает материи не бытие, а определенную
действительность, «качественность»,
индивидуализируя универсальную материю. Д. Скот даже
склоняется к гипотезе о способности этой материи
мыслить. «Материализм — прирожденный сын
Великобритании. Уже ее схоластик Дуне Скот
спрашивал себя: «не способна ли материя мыслить!
Чтобы сделать возможным такое чудо, он прибегал
к всемогуществу божьему, т. е. он заставлял самоё
теологию проповедовать материализм» 28.
27 Предельный вариант физикалистского понимания
материи как субстрата был представлен алхимиками; для
них в основе всего лежала некая «праматерия», которую
необходимо вычленить, дабы искусственно создавать
ценные металлы. При таком подходе материя легко
оказывалась и всеобщей «душой» тел, превращалась в «материю-
душу», что характеризует полнейшую несостоятельность
анализа субстанции, понимаемой как субстрат, застывшая,
недвижимая ограниченность.
28 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 142.
28

Продолжателем идеи Д. Скота явился В. Ок-
кам, согласно которому в каждой вещи как ее
субстрат, ргаерозШит (предположенное) остается
материя, необходимо предшествующая каждой
вещи ; форма же не может предшествовать вещи,
поскольку она начинает существовать в процессе
возникновения этой вещи 29. Оккам и саму форму
стремится интерпретировать физикально, как то,
что «имеет части, удаленные друг от друга», т. е.
протяжение, частично склоняясь к
отождествлению формы с силой. Ученик Оккама И. Буридан
разработал гипотезу «импульса» (ипре^иб), в
которой стремился доказать, что движение находит
свое основание в себе самом, имея первоначальный
«импульс». Эта концепция уже не требовала
постоянного воздействия «субстанциальной природы
движения», переводила схоластические домыслы
на рельсы естественной механики, подрывая идею
«привилегированного движения божественных
сфер», рассматривая его как относительное
движение.
Предтечей механики нового времени можно
считать Николая Орезма, у которого «форма»
теряет свои субстанциальные качества, сама
превращаясь лишь в качество реальной вещи,
изменения которого могут быть проецированы на особую
шкалу. Впервые заговорив о «ширине формы» как
физическом изменении напряжения этой
«формы», которое может быть выражено
математическим образом, Орезм попытался выразить эту
«ширину формы» графическим путем. Он изображает
экстенсивность «формы» прямой, на которой
выдвигаются перпендикуляры, пропорциональные
интенсивности степени в данный момент времени;
соединение концов перпендикуляров образует
кривую, дающую картину колебаний качества. «Орезм
начинает свой трактат с положения, что каждую,
любую вещь, в которой можно найти масштаб ка-
29 Не случайно легший в основу его методологии
принцип «бережливости», более известный как
«методологическая бритва Оккама», знаменует собой борьбу против
схоластического плюрализма: сущности не следует
умножать без необходимости.
29

кого-либо вида, можно изобразить как
непрерывное количество, ...каждая интенсивность может
быть выражена посредством прямой линии,
которая проводится перпендикулярно одной или
нескольким точкам субъекта или носителя этого
качества. Отношение между интенсивностями одного
и того же вида находится как отношение между
линиями» 30. На повестку дня встает вопрос
ликвидации «качественных субстанциальных форм» и
утверждения математико-механической картины
природы.
В целом все попытки ликвидации дуализма
субстанций не дали искомых результатов, и к
началу нового времени этот вопрос стал центральной
проблемой философии. Натурализация
теоретических определений вещей схоластикой привела к
плюрализму сущностей, собственно
гносеологический вопрос об отношении теоретических
определений вещей к самим вещам был реконструирован в
смысле онтологизации духовных сущностей. Мир
распался на бесчисленное множество сущностей, не
имеющих связи между собой, и вследствие этого
не имеющих единого (если не считать «бога»)
принципа объяснения. Отсюда и начинается вся
мистика и нелепости субстанциалистского
подхода.
Проблема субстанции в философии
нового времени
Новое время характеризуется прежде
всего появлением науки как социального
института и соответственно появлением
конкретно-научного типа мышления, что выражается в самой
философии появлением учений, последовательно
ориентирующихся на него.
Ф. Бэкон, «настоящий родоначальник
английского материализма и всей современной экспери-
30 Е. Borchert. Die Lehre von der Bewegung bei
Nicolaus Oresme.Münster i. W. 1934. Aus: Beiträge zur
Geschichte der Philosophie und Theologie des Mittelalters. Band.
XXXI. Heft 3. S. 92—93.
30

ментальной науки» 31, явился выразителем этой
тенденции. Его «Новый Органон» наиболее ярко
обнаружил особенности философского мышления,
когда эталоном для философии становятся нормы
конкретно-научной мысли.
Следствием этого и оказывается, в частности,
то, что Бэкон исследовал природу по двум
различным направлениям. Под влиянием естествознания
возникает превалирующая аналитическая
тенденция, умение «рассекать» природу на части,
анатомировать ее. В духе Демокрита Бэкон ищет
первичные элементы, доводя «рассечение» материи до
атома, «который является реальным существом,
обладающим материей, формой, измерением,
местом, силой сопротивления, стремлением...
движением и эманациями...» 32. Но эта линия анализа
не была доведена им до конца, для него все еще
«материя улыбается своим
поэтически-чувственным блеском всему человеку» 33. Отсюда гавиду
нацеленности на качественный анализ возникает
новый тип исследования — отыскание «форм»
материальных «природ». В этом поиске «формы», т. е.
закона образования данного свойства, Бэкон, хотя
и приходит вполне в духе современного ему
естествознания к объявлению искомой «формой»
определенной конфигурации и движения мельчайших
вещественных частиц, составляющих тело, но
допускает много качественно различных видов этого
движения, не сводя их к механическому
перемещению. Форма есть то, что образует «истинное от ли*
чие или производящую природу, или источник
происхождения...» 34. Сведение качеств к
простейшим элементам (в духе последующего
механицизма) останавливается на полпути.
У Гоббса, явившегося продолжателем дела
Бэкона, механическая причинность принимает
уже универсальный характер и распространяется
не только на живую природу, но и на человека с
81 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 142.
82 Ф. Бэкон. О принципах и началах. М., 1937,
стр. 65.
33 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 143.
34 Ф. Бэкон. Новый Органон. М., 1938, стр. 102.
31

его сознанием, перед чем останавливался даже
Декарт. У Гоббса «чувственность теряет свои яркие
краски и превращается в абстрактную
чувственность геометра. Физическое движение приносится
в жертву механическому или математическому
движению; геометрия провозглашается главной
наукой. Материализм становится враждебным
человеку»35. Гоббс создает учение о теле и его
акциденциях, так называемых неотъемлемых и
сопутствующих, следствием чего явилась концепция
первичных (субстанциальных) и вторичных
качеств, имплицитно признавшая, что источником
многообразия материального мира в значительной
мере является сам человек.
С позиций механического номинализма,
воплотившего в себе элементы конвенционализма и
субъективизма, к которым привела эмпирико-ин-
дуктивистская методология, Гоббс ставит под
сомнение саму реальность существования
материальной субстанции. Исходя из того, что
субстанциальны лишь единичные вещи, он приходит к выводу,
что в ином случае «проистекают и такие
бессмысленные понятия, как абстрактные субстанции,
обособленные сущности и т. п.» 36. Отсюда «первая
материя» есть лишь «имя, имеющее полезное
употребление, а именно обозначающее представление
тела независимо от любой его формы и любых
акциденций...» 37. Аналогично Гоббс трактует и
пространство, время как воображаемые фикции.
Пространство вообще для него есть образ,
создаваемый разумом, «фантазм». Отсюда
методологический эклектицизм Гоббса, выразившийся в
попытке соединения материалистического номинализма
с геометрическим рационализмом, как раз
оперировавшим понятием «пространство вообще»,
который приводит его к различию двух методов
познания: рационалистической «механики», основанной
на логической дедукции, и эмпирической «физи-
35 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 143.
36 Т. Гоббс. Избр. произв. В 2-х т, т. 1. М., 1964,
стр. 77.
37 Та м же, стр. 148.
32

ки», основанной на индукции, не позволяющей
прийти к аподиктическим выводам.
Эмпиризм, ориентирующийся на
номиналистическую трактовку всеобщих понятий, унаследовал
акцентированность анализа на единичных вещах.
Правомерно отрицая натурализацию теоретических
определений вещей, проведенную в схоластике,
он вообще отказывается ставить проблему
всеобщего, видя в этом рецидив схоластики. Тем не менее
эта проблема встает непрерывно, хотя бы как
проблема всеобщности знания. Следовательно,
развитие философского сознания, прямо и всецело
ориентирующегося на естественнонаучное знание,
имплицитно привело к обнаружению своеобразия
«духовностей», к невозможности анализа их
специфически научными средствами. Из этого пункта
исходит философия Декарта.
Выделение естественного в качестве особенного
предмета исследования сопровождалось и
обратным процессом — вычленением духовного как
чего-то резко отличного от материального и
противопоставленного ему. Философия Декарта и
предстает той системой, в которой было зафиксировано,
получило надлежащую философскую форму — это
логическое противопоставление. Различение двух
субстанций шло по пути взаимоотрицания их
логических характеристик: протяженность и
количественная соизмеримость материального
противопоставлялись непротяженности и качественному
своеобразию духовных сущностей. Декарт еще ле
различал принципиально мышление, сознание и
психическую жизнь вообще. Поэтому в его
концепции, впрочем как позднее й у Спинозы, в единую
проблему вещественной и духовной субстанций
слились гносеологическая проблема отношения
познающего к познаваемому, психологическая
проблема отношения психического к
физиологическому, проблема онтологического отношения мыслям
щей и материальной субстанций. Сердцевиной этой
синтезированной проблемы является вопрос о
методе : каковы основания человеческого разума для
познания объективной логики природы, для
совпадения в нем определенной логики нашего мира и
3-162
33

автономных определений разума, как
опосредуются знание разумное, которое есть «естественный
свет», непосредственно узрение постигаемого в
человеческой душе, и опытно-чувственное знание,,
выработанное в ходе использования телесных
органов? Та структура отождествления, которая была
предложена рационализмом вообще — познание не
вещей материальной сферы, а отношений,
связывающих их и разворачиваемых из некоторых
универсальных принципов, которые могут быть
«сообщены» познающему субъекту каким-то образом,—
не дает все же выхода из данного положения.
Декарт адекватно зафиксировал в своей
системе создавшееся положение: душа и тело равно
являются субстанциями, т. е. каждая из них
вполне может быть объяснена, исходя из собственного
существования, формами которого для тела
являются определения протяженности, а для души —
факторы духовно-психического бытия. Каждую
субстанцию Декарт.-определяет как деятельную,
самодвижущуюся. Таким определением для
телесного выступает механическое перемещение, а
для духовного — логическое движение мысли,
эталоном которого является математическая
рефлексия. «Если бытие вещей определяется через их
протяженность и пространственно-геометрическая
форма вещи есть единственно объективная форма
их бытия вне субъекта, то мышление никак не
раскрывается через его описание в формах
пространства... Природа мышления раскрывается через
понятия, не имеющие ничего общего с выражением
каких-либо пространственно-геометрических
образов» 38. Будучи абсолютно разделенными сферами,
материальное («мир вещей в пространстве») и
духовное («мир мыслимых вещей») тем не менее
необходимым и систематическим образом как-то
согласовывались, взаимодействовали. Со всей
остротой встает старейшая проблема философии —
38 Э. В. Ильенков. Вопрос о тождестве мышления
и бытия в домарксистской философии.—В кн.:
Диалектика — теория познания. Историко-философские очерки. М.,
1964, стр. 25.
34

проблема истинности познания, традиционно
формулируемая как проблема тождества бытия и
мышления: как «протяженная вещь» может
выражаться посредством форм мышления и как может
мысль, лишенная всяких признаков
протяженности, функционировать как пространственное
изменение? Если уж «наша душа в силу
присущей ей способности к познанию имеет
суждение о том, что указанные ощущения
проистекают не только из нее одной», но также и из
«протяженной вещи, движущейся благодаря
расположению своих органов» 39, то в силу чего
возможно их единство, взаимосогласованость? Декарт
сам говорит об этом так: «...легче даже постичь
субстанцию протяженную и субстанцию
мыслящую, нежели просто субстанцию, оставив в
стороне вопрос о том, мыслит ли она и имеет ли
протяжение» 40. Факт этой необходимой связи, источник
которой надо отыскать, явно гласит, что идеи как
«чистые действия души» закономерно связаны с
воспроизводимыми в них отношениями вещей и
посредством их с самими вещами, однако идея не
может непосредственно определяться вещью.
Следовательно, понятия материальной и духовной
сфер не могут быть изначальными, необходим
посредник, «третье», в котором имело бы смысл
рассматривать протяженное и мыслительное. Понятие
бога и выступает у Декарта как универсальная
опосредствующая, едичгтр^гчая субстанция,
Абсолют, творящий эту согласованность,
принципиальное совпадение реальных и логических связей.
Касаясь вопроса о равенстве сумм углов
треугольника двум прямым, Декарт прямо говорит: «...я
усомнился бы в его истине, если бы не знал, что
существует бог» 4*.
Однако Декарт еще не в полной мере выявляет
логические трудности, вытекающие из дуализма
души и тела. Они были обнаружены в
окказионализме, где существование двух субстанций в разных
39 Р. Декарт. Избр. произв. М., 1950, стр. 465.
40 Т а м же, стр. 455.
41 Там же, стр. 387.
35

измерениях толковалось как принципиальная
невозможность взаимодействия души и тела.
Согласно А. Гейлинксу, материальное лишь повод
(«случайная причина») для непосредственного
воздействия на душу со стороны бога, который организует
познание предмета мыслящей субстанцией. Еще
более резко разграничил протяженную материю и
мыслящий дух Н. Мальбранш, для которого
вообще невозможно воздействие субстанций друг на
друга. Бог есть единственная движущая сила при
взаимодействии тел и душ, а субъект постигает
лишь собственные врожденные идеи, приданные
ему богом, в «бесконечном интеллекте» которого
заложена возможность как врожденных идей, так
и материальных тел. Следовательно, между двумя
мирами лежит непроходимая грань, преодоление
которой возможно лишь как божественное чудо.
В системе Спинозы, сочетавшей в себе
последовательно-материалистическую постановку
проблемы с остродиалектическим ее осмыслением, и было
дано принципиальное разрешение данной
проблемы.
С самого начала была отвергнута
картезианская постановка вопроса, согласно которой наряду
с «мышлением», «душой», «понятием» как
«чистым действием души» существуют «бытие», «тело»,
«предмет», а факт соответствия этих двух
субстанциальных рядов относится за счет божественного
вмешательства. Существует лишь Природа в
целом — мир материальных тел, единственная
материальная субстанция, хотя необходимым, но
частным порождением ..которой является отдельный
человек. Спиноза принципиально идет не от
вопроса объяснения сочетания телесного и духовного в
человеке, а от общего решения вопроса об
онтологическом отношении материальной и духовной
субстанции, что сразу же ставит его трактовку
проблемы в неизмеримо более выгодное положение,
избавляя как от мучительной декартовской
половинчатости, так и от
вульгарно-материалистического истолкования мышления как «изменения
органов чувств и мозговой ткани». Единственной
альтернативой материалистическому монизму Спи-
36

нозы может служить
последовательно-идеалистическая интерпретация отношения «материя
вообще» — «мышление вообще», по которой мысль
существует до реализации ее в теле. Согласно
Спинозе, мыслит не мистическая «душа»,
обнаруживая некие врожденные идеи, не «шишковидная
железа» Декарта, а реальное тело человека. Как и
располагаться в пространстве, мыслить —
реальный способ существования человека. Процесс
мышления вовсе не осуществляется за пределами
человеческого тела, он есть способ бытия индивида
в Природе, вполне реальное действие,
производимое пространственно организованным телом.
Мышление не вызывает пространственного изменения в
теле как особой сущности, равно как и чувственное
воздействие не вызывает изменений в
«духовности», но пространственное изменение существует
через изменение в мышлении, а изменение
мышления как способа функционирования выражается в
пространственном изменении. «Между мыслящим
телом и мышлением существует не отношение
причины и следствия, а отношение органа к функции,
к способу его действий» 42.
Принципиально отказавшись от
постулирования мышления особой субстанцией, Спиноза не
уходит от задачи объяснения природы мышления.
Вслед за Декартом он подчеркивает, что
отличительной чертой «мыслящего тела» от
«немыслящего» является способность активно строить
собственные пространственные действия по форме
движения любого другого тела в процессе познания.
Развивая этот тезис, философ приходит к
функциональному определению мышления: оно есть
не что иное, как способность иметь универсальную
форму действия, движения по любым формам
вещей, способность активно строить любую схему
действия. Мышление предстает способом
деятельности всего тела в целом, определяемым всеми
другими телами, находящимися вне его в составе
целостной Природы, поэтому определяемым всей
42 Э. В. Ильенков. Вопрос о тождестве мышления и
бытия в домарксистской философии, стр. 27.
37

Природой и, следовательно, предназначенным для
адекватного познания всей субстанции. Мышление
оказывается тем действием, посредством которого
Природа познает, осознает самое себя и в общем
предстает как способ отношения одних
материальных тел к другим. Специфика мышления как
движения одних пространственно расположенных
тел по формам движения других тел заключается
как раз в отсутствии всякой специфичности этого
действия, не имеющего никаких жестко
закрепленных схем. А из того, что способ движения тела
диктуется в конечном счете всей Природой, ибо
человек способен в идеале познать ее всю,
вытекает, согласно Спинозе, что мышление есть атрибут
всей субстанции. Только в Природе как
всеобщности мышление является необходимостью, а
отдельное тело не обязательно способно мыслить, так как
не всегда оно способно избавиться от собственной
«формы движения» 43.
Отрицая опредмеченность духовного в особой
субстанции, прекрасно осознавая, что оно
существует лишь как деятельная способность человека и
«пребывает» только как наличное бытие
воспринимаемой вещи в деятельности индивида, Спиноза
последовательно проводит эту мысль. Единая
материальная субстанция, Природа как грандиозное
взаимосвязанное целое необходимо обладает
мышлением, и его нельзя отделить от мировой материи,
противопоставляя ей в виде особого бестелесного
«духа». Эта мировая материя, наделенная
атрибутом мышления, который проявляется в силу собст-
стЕенной организации различного рода тел то как
отражение, то как ощущение, то как собственно
мышление, и есть единственно пребывающее,
субстанциальное. И лишь эта всеобщая субстанция,
действующая в строгом согласии с «формой
движения и пространственной организованностью» тел с
любыми параметрами, есть предельная
«мыслящая вещь» — «саиза зш», а каждое отдельное тело
43 Фундаментальное исследование данного круга
вопросов дано в кн.: Э. В. Ильенков. Диалектическая
логика. Очерки истории и теории. М., 1974.
38

лознает в зависимости от уровня пластичности
собственной организации.
Естественно, что спинозистское понимание
субстанции стало объектом критики со стороны
английского эмпиризма, исходящего из данных
наличного естествознания. Из того, что «деление
вещей на виды и обозначение их по ним есть
работа разума, который из наблюдаемого между
видами сходства делает предпосылку к образованию
отвлеченных общих идей и устанавливает их в уме
вместе с относящимися к ним названиями...» 44,
Локк приходит к различению реальных и
номинальных сущностей вещей. Субстанция как
номинальная сущность оказывалась необосновываемой
эмпирически, индуктивным путем: «Та наша идея,
которой мы даем общее имя «субстанции» есть не
что иное, как предполагаемая, но неизвестная
подпорка тех качеств, которые мы находим
существующими». Оказывается, что «нет ясной идеи
субстанции вообще» 45.
Отталкиваясь от локковской теории
образования абстракций, Беркли считает, что «самое
понятие о том, что называется материею или телесной
субстанциею, заключает в себе противоречие»,
поэтому «не может быть немыслящей субстанции
или немыслящего субстрата этих идей, ... нет идей
субстанции, кроме Духа, или того, что он
воспринимает» 46. А Юм лишает субстанцию даже
подобного значения, для него это — бессмыслица. Если
субстанция, как она определяется традиционно,
есть то, что остается неизменным при всех
изменениях, то ведь имеются только «впечатления
рефлексии к страстям и эмоциям, а ни одна из тех и
других не может представлять субстанции.
Следовательно, у нас нет иной идеи субстанции, кроме
совокупности отдельных качеств, и мы не припи-
сиваем этой идее никакого иного значения...» 47.
44 Д. Локк. Избр. филос. произв., т. 1. М., 1960,
-стр. 414.
45 Там же, стр. 277—278.
46 Д. Беркли. Трактат о начале человеческого
знания. СПб., 1905, стр. 65—66.
47 Д. Ю м. Соч. в 2-х т., т. 1. М., 1965, стр. 105
39

Эмпиризм вообще признает за субстанцией только
это значение —быть совокупностью, агрегатом
отдельных качеств, а для этого имеются и более
подходящие «имена».
Учение Лейбница, также отталкивавшегося от
результатов современного ему механическогб
естествознания, которое находилось все еще на
стадии описания и классификаторства явлений, не
проникая в суть их «имманентного» возникновения
и развития, не могло воспринять идею единой
Субстанции-Природы. Материальная субстанция в
духе Спинозы никак не согласовывалась с
представлениями естествознания XVII в., она далеко
их опередила, поэтому спинозовская субстанция
долго еще носила характер философско-логической
гипотезы, необходимость которой предполагалась
внутренней логической тенденцией развития науки
в целом, но никак не достигнутыми ею
результатами. Лейбниц же во многом принимает и разделяет
механистический способ объяснения явлений, элит
минирующий момент развития. Поэтому для него
действительно определяющая активность присуща
лишь духу, а не материи самой по себе, не природе
самой по себе.
Исходя из того, что если одна лишь
протяженность составляет сущность телесного, то нельзя
вывести из голой протяженности определенную
величину тел, их фигуру и причину движения,
Лейбниц приходит к выводу, что одна протяженность
не исчерпывает сущности телесного 48.
Следовательно, для объяснения природы вещественного
помимо фактора протяженности должен быть
привлечен принцип оформления и движения этой
протяженной вещественности, позволяющий каждому
телу имманентно двигаться по своей траектории.
«Попытавшись дать большую глубину принципам
самой механики, ... я заметил, что для этого
недостаточно принимать во внимание одну только
протяженную массу, что необходимо прибегать еще к
48 Отсюда разница между учениями эмпиризма и
Лейбница в области интерпретации идеи субстанции.
40

понятию силы»49. Именно сила есть для Лейбница
имманентная, внутренняя способность вещей к
движению.
Мировоззрение Лейбница по своей природе
монистично, для него телесное и духовное должны
быть объяснены с единых позиций. Объединение
природы и духа, признание единой
закономерности, управляющей развитием и изменением
природного и социального миров, достигается в
монадологии Лейбница посредством идеалистического
«одухотворения» природы. Тогда сила оказывается
имматериальным принципом, заключенным в
самой сущности вещей: в этом понятии исчезает
антиномичность души и тела, ибо теперь и тела
должны объясняться нематериальными
условиями. Именно сила как духовная активность
интерпретируется в качестве логически всеобъемлющего
субстанциального начала. Не случайно Лейбниц,
не соглашаясь с привычкой схоластов подменять
ссылкой на «субстанциальные формы» конкретно-
научное объяснение явлений, поддерживает саму
идею «субстанциальной формы»: «Я знаю, что'
высказываю большой парадокс, предполагая в \
известном смысле восстановить права древней фи-;
лософии и вернуть назад почти изгнанные
субстанциальные формы» 50. Концепцией, «внедряющей»
Бога — начало действительного движения, не
растворяющееся в самом этом движении и являющееся
его конечным стимулом — в отдельные и конечные
вещи, послужило для Лейбница учение о
монадах — этих субстанциальных единицах
«одухотворенности», пронизывающих материальное. Каждая
монада есть индивидуальность и самодеятельность,
из самодеятельности монад вытекает их
самоотличие, множественность, основанная на степени
«бессознательности» восприятия монад, т. е.
своеобразный плюрализм субстанций.
Отталкиваясь от общего со Спинозой
методологического тезиса о монистичности объяснения,
Лейбниц приходит к противоположным выводам,
49 Лейбниц. Избр. филос. соч. М., 1890, стр. 115.
60 Там же, стр. 63.
41

нежели Спиноза* Согласно Лейбницу, душа и тело
суть компоненты, составляющие сущность каждой
монады. Поскольку каждая монада проста и
неделима, то душа и тело соединены неразрывно,
поэтому в реальном функционировании мира они не
могут быть рассматриваемы как отдельные
сущности. Они по природе своей представляют одну и
ту же сущность, индивидуальность, только
выраженную в двух различных планах. Диаметрально
противоположно Спинозе Лейбниц истолковывает
это единство как единство души с самой собою,
превращая душу в естественную цель тела,
прирожденную ему, в целедейственную силу.
Предметы мыслятся лишь настолько, насколько они
интеллигибельны. Бог сотворил монаду как
духовность, а уж затем она сотворила себе телесную
оболочку. Предустановленная гармония сужает
сферу своего действия до согласовывания
духовного и телесного в качестве первопричины. В каждом
же отдельном случае духовное сотворяет себе те1
лесную оболочку сообразно своим помыслам. Тело
есть средство реализации души, функция ее
самопроявления. «Монады — души своего рода.
Лейбниц — идеалист. А материя нечто вроде инобытия
души или киселя, связующего их мирской,
плотской связью» 51. Не случайно душа как
действительность, конечная цель есть энтелехия, а в
качестве потенции тела, его основы, из которой вытекает
его телесная деятельность, мыслится способность
к этой деятельности. Такая «издержка», как
божественная предустановленная гармония, может
быть целиком отнесена на счет неполноты,
непоследовательности идеалистического монизма
вообще, не могущего рационально объяснить, как из
духовной субстанции может быть выведено
телесное начало.
Сама по себе телесность настолько оказывается
«субстанцией», насколько она пронизана
активным, организующим принципом монад. Эта
«одухотворенность» материального и приводит к тому,
что «телесная субстанция для Лейбница уже не
51 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 69.
42

только протяженная, мертвая, извне приводимая
в движение масса, как у Декарта, а в качестве
субстанции имеет ,в себе деятельную силу, не
знающий покоя принцип деятельности» 52.
Основным результатом философско-логическо-
го анализа проблемы субстанции явилось то, что
не некое «ядро», субстрат, может быть признан
всеобщей субстанцией, но действие, деятельность
этого содержания является таковой. Уже в
понятии атрибута заложено признание того, что
методологически несостоятельна всеобщая редукция к
субстанции: оказывается необходимым
посредством атрибута как способа действия субстанции
объяснить монистичным образом вещи и явления.
В принципе становится невозможным выделить
абсолютную субстанцию и она оказывается пред-
ставимой не как абстрактный объект, а как
конкретная система взаимодействия, в которой
всеобщее выражается в особенном, существует как
кооперированная общность, существует через
особенное.
Начиная со Спинозы, онтологическая проблема
отношения двух субстанций ставится как проблема
отношения теоретических определений,
выражающих 'сущность вещи, ее «понятие», к самой этой
вещи, как проблема отношения внутри одного и
того же, «третьего». Что же такое это «третье»?
Проблема субстанции в немецкой
классической философии
После исследований, проведенных в
философии XVII—XVIII вв., стало ясно, что в
природе не существует абсолютно простых
«элементарных» объектов, оказалось в принципе
невозможным выделить субстанциальное «ядро», «керн».
Сущность явлений, их взаимодействия начинает
усматриваться в некоем способе деятельности.
Субстанциальным оказывается отношение.
Превалирует уже не редукция к субстанции, а анализ
атрибутов как способов деятельности субстанции.
62 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 29, стр. 68.
43

На место абсолютной субстанции становятся
способы отношения тел друг к другу. В самой
телесности как субстрате не отыскивается «деятельность»,
через которую можно было бы расшифровать ее*
поэтому «деятельность» объявляется
исключительно прерогативой познающего разума, совокупность
деятельных сущностей которого составляет
интеллект. Эмпиризм (Беркли, Юм) запрещает
онтологический статус субстанции как всеобщего и
необходимого, активная, деятельная мощь усматривается
не в материи, а в разуме, гносеологический статус
выходит на первый план. Субстанция вне
атрибутов объявляется «вещью в себе», поиски ее —
метафизикой.
Кант впервые разрушает миф о пассивной,
созерцательной природе разума. Для него объект
познания есть не противоречащее субъекту, чуждое
ему образование, а, скорее, результат собственного
творчества субъекта, организующего
«нейтральный» материал опыта в совокупность явлений в
ходе априорной синтетической деятельности
рассудка. Отсюда непримиримая антиномия
рационализма и эмпиризма — мистическая
«предустановленная гармония» (Лейбниц) и абсолютный
скептицизм в вопросе о притязаниях разума на
всеобщность и необходимость (Юм) — у Канта
выливается в противоположность чувственности и
рассудка как двух необходимых компонентов опыта.
А старый вопрос — как возможно соответствие
мыслящей и материальной субстанции, в
познавательном аспекте выглядящий вопросом о
соответствии всеобщих определений мысли и единичных
вещей, — приобретает вид: как возможен вообще
предмет опыта, который есть синтез деятельности
рассудка (априорных форм всеобщности и
необходимости) и данных чувственности (эмпирического
многообразия ощущений и организующих их
априорных форм пространства и времени)?
Онтологический вопрос о соотношении субстанции
перемещается в плоскость гносеологическую: «Как
понять то обстоятельство, что природа должна
сообразовываться с категориями, т. е. каким
образом категории могут а рпог! определить связь мно-
44

гообразного в природе, не выводя эту связь из
природы» 53.
Проблема синтеза чувственности и рассудка
необходимо преследует выявление того «третьего»,
в котором они бы совпадали: «Ясно, что должно
существовать нечто третье, однородное, с одной
стороны, с категориями, а с другой — с явлениями
и делающее возможным применение категорий к
явлениям» 54. Эту роль, по Канту, играет
«трансцендентальная схема», которая есть «продукт и
как бы монограмма чистой способности
воображения а рпоп» 55. Такая двуединость
трансцендентальной схемы основана на том, что
трансцендентальное определение времени однородно как с
категорией (ввиду всеобщности и основанности на
априорном правиле), так и с явлением (время
содержится во всяком эмпирическом представлении).
Тогда данная схема есть простая ассоциация
временных, а на их базе и пространственных
аналогий между явлениями опыта и категориями,
накладывающимися на них.
Именно тогда и вырастает понятие субстанции
как априорной формы рассудка — категории,
выражающей функцию отношения и соответствующей
категорическому умозаключению: «Постоянное и
непреходящее в вещах есть субстанция явлений» 56.
Кант признает за субстанцией значение
важнейшей логической категории, трактуя ее как
«условие возможности всякого синтетического единства
восприятий, т. е. опыта, а в этом постоянном
всякое существование и всякая смена во времени
туюгут рассматриваться только как способ (тойиз)
существования того, что сохраняется и постоянно.
Следовательно, во всех явлениях постоянное есть
сам предмет, т. е. субстанция (рпаепотепоп), а все,
что сменяется или может сменяться, относится
лишь к способу существования этой субстанции
53 И. Кант. Соч., т. 3. М., 1968, стр. 212.
64 Там же, стр. 221.
55 Там же, стр. 223.
66 Там же, стр. 227.
45

или субстанций, стало быть, только к их
определению» 57. Категория субстанции, придавая аподик-
тичность знанию, основанному на данных опыта,
играет огромную роль в теоретико-познавательной
концепции Канта : она организует материал опыта
в некоторую целостность, создает необходимое
единство свойств объекта опыта, по существу кон-^
струируя его. Не случайно Кант категорию
субстанции определяет посредством сопоставления ее
с априорной формой времени, которая играет
главную роль в трансцендентальной эстетике («чистый
образ всех предметов, чувств вообще есть время»),
«Схема субстанции есть постоянность реального во
времени, т. е. представление о кем как субстрате
эмпирического определения времени вообще,
который, следовательно, сохраняется, тогда как все
остальное меняется» 58.
Но схематизм рассудка вовсе не есть лишь
простое аналогизирование проетранетвенно-вре-\
менных отношений и категорий, поскольку
пассивная фиксация этих аналогий не придает характера
аподиктичности, равно как и в более общем случае,
не превращает случайную ассоциацию, произволь-,
ный набор ощущений в объективный, строгий
предмет опыта. В основе схематизма, т. е. синтеза
чувственности и рассудка, лежит деятельность
продуктивной способности воображения, чистой
и не опирающейся на условия опыта, как
репродуктивная способность воображения. «Синтез
вообще... есть исключительно действие способности
воображения, слепой, хотя и необходимой,
функции души; без этой функции мы не имели бы
никакого знания...»59. Следовательно, схематизм
рассудка есть еще и акт деятельности продуктивной
способности воображения.
Сразу же открываются новые перспективы в
трактовке понятия субстанции, которая предстает
уже не только в качестве существенного отношения
свойств, определяющего объект как целостность,.
57 И. Кант. Соч., т. 3, стр. 254.
68 Т а м же, стр. 225.
59 Т а м же, стр. 173.
46

но и как изменяющаяся, развивающаяся
целостность, «поскольку субстанция, по-видимому,
обнаруживается легче и лучше посредством действий,
чем посредством постоянности явления», ведь
«причинность приводит к понятию действия
(Handlung), а это последнее — к понятию силы и
через это — к понятию субстанции» 60. Понятие
субстанции — важнейшее понятие научного
познания, без него вообще невозможна наука как
совокупность знаний об одном и том же предмете.
В противном случае система знания распадается
на агрегат разноречивых суждений, между собой
не связанных. Поэтому категория субстанции
входит в рассмотрение всех трех аналогий опыта,
будучи необходимым компонентом опытного знания
вообще. Кант высказывает положение,
«кажущееся несколько парадоксальным: только постоянное
(субстанция) изменяется; изменчивое
подвергается не изменению, а только смене, состоящей в том,
что некоторые определения исчезают, а другие
возникают» 61. Поэтому понятие субстанции всегда
входит в структуру научного мышления,
олицетворяя собой вообще возможность научного познания
явлений.
Вместе с тем в учении Канта лежит
непреодолимая пропасть между априорной
субстанциальностью объектов, данных, вернее
сконструированных в опыте, и субстанциальной природой вещей
самих по себе. И хотя Кант говорит, что «все, что
есть, существует как субстанция или как
присущее субстанции определение...» 62, существование
этого для него имеет место лишь в пределах
«возможного опыта», только в отношении к сознанию.
А когда разум стремится выйти за пределы
трансцендентального, построить «онтологическую
теорию», т. е. претендует на познание «вещи в
себе», он неизбежно впадает в паралогизмы и
антиномии. Поэтому, по Канту, субстанциальное бытие
вещей самих по себе принципиально должно быть
60 И. Кант. Соч., т. 3, стр. 269—270.
61 Там же, стр. 257.
62 Т а м же, стр. 313.
4~"

оставлено вне человеческого познания. Рассудок,
просветленный критикой и знающий пределы
своего применения, не должен стремиться в область
трансцендентного.
Система Фихте явилась той концепцией,
посредством которой монизм врывается в логику.
Требование познания субстанциального бытия
вещей, необходимость покончить с дуализмом теорий
в составе одного миропонимания неумолимо
диктует задачу нахождения единого принципа
истолкования мира явлений и мира «вещей в себе».
«Наукоучение» и явилось той системой, которая
должна была излагать в отличие от
трансцендентальной аналитики и трансцендентальной
диалектики Канта принципы, пригодные для любого
применения мышления.
Фихте вообще отказывается от признания
какой-либо субстанциальной действительности вне
человеческого познания. Он, за крахом субстанци-
алистской полноты действительности у Канта,
субстанциализирует самое человеческое сознание:
«Поскольку Я рассматривается, как
охватывающее в себе весь и всецело определенный круг
всяческих реальностей, оно есть субстанция* 63. «Я,
понимаемое как «абсолютная полнота
реальности», вовсе не есть пребывающее, устойчивое,
поскольку признак устойчивости, по Фихте, присущ
субстанции в весьма относительном смысле; да и
вообще «никакого длительно сохраняющегося
субстрата, никакого носителя акциденций не
нужно предполагать ; любой случайный момент,
выбираемый тобой сейчас, является всякий раз своим
собственным носителем...» 64. Первоначально
имеется только одна субстанция, Я, объективирующее
себя в мире природы и культуры, в не-Я, которое,
будучи продуктом, порождением субъективной
деятельности Я, не может, естественно,
претендовать на роль субстанции, ибо оно не есть нечто
-«само по себе существующее и безусловно еоло-
63 Фихте. Избр. соч., т. 1. СПб., 1916, стр. 119.
64 Там же, стр. 180.
48

женное, а только случайный момент (Akzidens)
Я» 65.
Сущность Я заключается в проявлении его
собственной активности, эта активность есть чистая
деятельность, «делодействие» (Thathandlung),
которое лежит в основе всякого сознания, более того,
делает его возможным. Мир как порождение
субъективного Я — это исходная точка Фихте,
верно позволяющая ему отметить зеркальную
противоположность своей системы спинозизму: «Я
замечу еще, что если переступить за пределы Я
есмь, то неизбежно придешь к спинозизму...
существует только две вполне последовательных
системы: критическая, которая признает такую
границу, и спинозистическая, которая ее
переходит» 66.
Понятие субстанции имманентно несет в себе
момент деятельности, ведь деятельность Я
абсолютна. Вообще «... субстанция... не является
субстанцией (не есть нечто всеохватывающее), если
она не определяется... через самополагание. Я
полагает себя, как себя полагающее...» 67. Тут-то и
возникает брешь в творческой конструкции Фихте.
Каким образом проникнуть в творческий процесс
созерцания сознанием самого себя, своей
интеллектуальной деятельности, т. е. что позволяет
выводить Я из состояния безразличия и покоя?
Оказывается, что в пределах «теоретического
наукоучения» данная проблема — что заставляет
Я ограничивать себя в не-Я, обусловливать себя
посредством не-Я как страдательное начало, —
вообще неразрешима. Необходим внешний толчок
со стороны практического Я, т. е. из столь
субъективно понимаемой субстанции, «множественного
солипсизма» вообще нельзя вывести
самоограничения Я как субстанции в акциденциях. Данный ход
мысли Фихте показывает, что индивидуальный
субъект не может нести в себе заряд
самодеятельности, если не возымеет эту способность от практи-
65 Фихте. Избр. соч., т. 1, стр. 133.
66 Т а м же, стр. 78.
67 Там же, стр. 177.
4-162
49

ческого Я, до краев наполненного энергией, иными
словами замкнутое, логико-гносеологическое Я
непременно должно быть дополнено практически-
преобразовательным Я. Фихте убеждается, что
одним мышлением нельзя созидать предметы,
необходимо присоединять осознанный опыт
эмпирического Я. Уже это выявляет несостоятельность
субъективно-идеалистической трактовки проблемы
субстанции.
Отрицая существование какой-либо
субстанциальной самостоятельности объектов вне мира
сознания, Фихте фактически не может обосновать
объективность и истинность научного познания.
«Начать философию с «Я» нельзя. Нет
объективного движения» 68. Поэтому субстанциальность Я
остается вне научного познания, вне познания
«вещей в себе», являясь орудием познания
«объектов», сконструированных деятельностью
собственного Я. Фихте и сам признал, что его идеал
познающего субъекта остался принципиально
недосягаемым для эмпирического Я, для реального,
исторического субъекта, что он остался лишь как
некое долженствование.
Кантовский дуализм явлений и «вещей в себе»
так и не был преодолен Фихте, поскольку у
последнего Я расщеплено на бессознательное Я,
творящее «объективный мир образов», и на сознательное
Я, упорядочивающее этот мир в духе требований
«трансцендентального идеала», а объединение их
посредством деятельности все же оставляет задачу
неразрешенной, воспроизводя эту разорванность
внутри Я в виде двух различных принципов
деятельности. Попытку последовательно обосновать
объективность познания предпринял Шеллинг.
Исходя из того, что «природа продолжала бы
существовать, даже не существуй никого, кто стал
бы ее представлять» 69, Шеллинг пытается
разрешить проблему необходимого тождества «вещей в
себе» и «вещей для нас».
68 В. И. Ленин. Поля. собр. соч., т. 29, стр. 93.
69 Ф. В. И. Шеллинг. Система трансцендентальш>-
го идеализма. Л., 1936, стр. 12. ,
50

Вместе с Шеллингом приходит то, что
называют объективной ноткой. Стремясь выйти за
пределы кантовского-фихтевского феноменологиз-
ма, Шеллинг ищет безусловную объективность в
независимом от всех индивидуальных субъектов
и конкретных объектов и отыскивает его в
«абсолюте», «абсолютном тождестве», как «совершенной
индифференции» субъективного и объективного,
идеального и реального. Поскольку для Шеллинга
безусловным началом не может быть
материальное, ибо само по себе оно обусловлено чем-то
внешним, налагающимся на него, то эта
тождественность реального и идеального рядов
интерпретируется им как духовная, целеполагающая: «Понятие
изначальной тождественности в двойственном...
является, таким образом, ни более ни менее как
понятием субъекта-объекта, а таковое изначально
дается в самосознании» 70. Отсюда
«трансцендентальный идеализм» как система определений Я и
«философия природы» как система определения
не-Я, по каким-то мистическим закономерностям
согласующиеся между собой, имеют базу этого
согласования в субъективности, одухотворенности
обоих миров («интеллигенция» в природе), которая
не может быть выражена в
рассудочно-дискурсивной логике, а лишь созерцается «внутренним
чувством», интеллектуальной интуицией, как
поэтическое схватывание истины.
Поэтому «вторая потенция созерцания»
противополагает познающему субъекту внешний объект,
«вещь в себе» и образует созерцание материи,
становясь тем самым «первой потенцией творческого
созерцания», а затем в объекте отыскивается
духовное, интеллектуальное и он трактуется уже в
качестве организма. В этом случае понятие
субстанции у Шеллинга совпадает с представлением
о внешнем объекте, т. е. с созерцанием материи,
которая сама по себе пассивна: «... субстанция,
существуя только в пространстве, остается в своем
существовании также совершенно независимой от
70 Ф. В. И. Шеллинг. Система
трансцендентального идеализма, стр. 56.
И

времени...» ", которое есть «чистая
интенсивность». На субстанциальной стадии восприятия
объект еще не фигурирует перед субъектом как
нечто «организменное» и является ему лишь как
независимая данность: «...в предмете происходит
разделение на субстанцию и акциденции: первая
пребывает, тогда как последние сменяются...» 72;
Созерцая, субъект еще не осознает своей
творческой активности, «сродства» объекту, а находясь
уже на стадии рефлексии, т. е. свободной
теоретической деятельности, он воспринимает объекты
как нечто органическое, субъективное, и из этой
рефлексии возникает осознание «интеллигенции»
природы, вырастают категории отношения, в том
числе категория субстанции, главным
содержанием которой оказывается ее деятельная
сущность.
Критически преодолевая субъективный
психологизм и морализирование кантовско-фихтеанской
концепции, Гегель вслед за Шеллингом разрушает
принципиальную грань между миром явлений^
обусловленным необходимой деятельностью чело-
века, «бессознательно» его продуцирующей, и
внутренним свободным миром человека,
деятельной его сущностью, ликвидирует пропасть сущего
и должного, чувственно-эмпирического и
рационально-теоретического. В свою очередь, Гегеля не
удовлетворяет признание Шеллингом двух
формально-несовместимых, но взаимно
предполагающих друг друга сфер знания —
трансцендентальной философии и философии природы, в самом
ответственном пункте впадающих в мистическое
тождество, «абсолютную индифференцию»,
поскольку Шеллинг, последовательно опираясь на
канонизированную Кантом непротиворечивость,
приходит к выводу, что истина не может быть вы-,
ражена рассудочно-дискурсивным путем,
посредством понятия. Гегель пытается ликвидировать
пропасть между диалектикой как орудием действи-
71 Ф. В. И. Шеллинг. Система
трансцендентального идеализма, стр. 183.
72 Т а м же, стр. 187.
52

тельного мышления, приносящим весьма
плодотворные результаты во всех сферах духовной и
материальной жизни общества, и логикой в кан-
товском смысле — как «системой правил
мышления вообще». Он стремится поставить
«необузданное брожение мысли» на рельсы строгой
дискурсивной логики, принципиально ориентируясь на
научную, понятийную форму знания.
Гегель отталкивается от того, что не только
словесно-речевое выражение, не только языковая
экспликация, в которой лишь выражены его
результаты, составляет реальный предмет логики,
т. е. мышление. В него должно быть включено все
то, что называют предметным телом цивилизации,
миром человеческой культуры, который создан
работой предшествующих поколений. Поэтому
Гегель принципиально отвергает традиционное
представление о мышлении как
субъективно-психологической способности, последней инстанцией
истинности которой является ее самоочевидность
для отдельного индивида. Рациональное в
гегелевской теории мышления состоит в том, что она
придает мышлению статус родовой способности
человечества вообще, коллективного деяния, в котором
участвуют более или менее обширные «ансамбли»
мыслящих индивидов, взаимно корректирующих
друг друга. Мышление как всеобщая способность
человечества реализуется через совместную
деятельность мыслящих людей, существует через них.
В то же время каждый индивид, включенный в
общественную среду, диктующую ему свою волю,
в процессе этого кооперированного творчества
«мыслит» в зависимости от уровня своих сил и
способностей, бесконечно приближаясь к
действительному мышлению общества, а в лице своих лучших
представителей становится на точку зрения
общества, осваивающего новые области и
опредмечивающего духовно-творческую способность мышления.
Следовательно, мышление, по Гегелю, есть вся
совокупность творческих, интеллектуальных
действий людей в процессе их кооперированного
творчества, а единичный индивид принимает участие
в творениях коллективного духа, в работе всеобще-
53

го мышления по законам действительного
мышления, реализующегося в развитии общественного
(абсолютного) сознания.
Но Гегель признает «подлинное развитие»
лишь за мышлением и трактует объективную
реальность внешнего мира как «опредмеченное» и
«отчужденное» мышление рода, общественного
субъекта. Считая всю историю человеческой культ
туры следствием имманентной активности этого
общечеловеческого духа, он и признает высшим
видом деятельности духовный труд, чисто
теоретическую деятельность. У Гегеля мышление
доминирует над всеми природными образованиями и
мыслит, скорее, не индивид, а Идея, Знание,
вселившееся в голову индивида. Поэтому
субстанциальную сущность составляет духовное, мышление.
Субстанция есть, по Гегелю, стихия мысли,
разумность, осознающая себя как объективное
Понятие.
Впервые понятие субстанции как совокупной,
исторически унаследованной духовной культуры,
реально противостоящей индивиду в ходе его
духовно-теоретического становления, обрисовывается
Гегелем в «Феноменологии Духа». «Самосознание»
субстанции, выявление мышлением своих
творческих сил достигается лишь посредством освоения
субстанции отдельными индивидами, через их
«головы». Духовная субстанция, составляющая, по
Гегелю, сущность каждого мыслящего индивида,
должна быть распредмечиваема в наличном
составе мышления отдельного человека. Это двуединый
процесс, процесс «образования» — самопознание
субстанции посредством мыслящих людей и
присоединение мыслящего человека к сфере
коллективного духа через освоение продуктов этой
деятельности: «В этом аспекте образование, если
рассматривать его со стороны индивида, состоит
в том, что он добывает себе то, что находится перед
ним, поглощает в себя свою неорганическую
природу и овладевает ею для себя. Со стороны же
всеобщего духа как субстанции образование означает
только то, что субстанция сообщает себе свое
самосознание, т. е. порождает свое становление и свою
54

рефлексию в себя» 73. Итак, субстанция как мир
культуры, в процессе его познания выливающийся
для познающего субъекта в систему научного,
понятийного знания, превращается в этом субъекте
в само постигающее мышление, на этой базе
способное производить новые духовные и
материальные ценности. Персонифицируя и обожествляя эту
систему общественного духовного производства,
Гегель объявляет ее самосущей реальностью,
субстанцией. «Дух, который знает себя в таком
развитии как духа, есть наука. Она есть его
действительность и царство, которое он создает себе в своей
собственной стихии» 74. Индивид в ходе
«поглощения своей неорганической природы» приобщается
к сфере коллективного духа, которым у Гегеля
оказывается идеалистически интерпретированная
система знания, взятая в ее историческом
становлении и развитии. Войдя в эту свою «чистую
стихию», дух занимается теперь процессом выработки
понятийного знания, выражаясь по-гегелевски,
конструирует царство Логики посредством
диалектического саморазвития «чистого понятия».
Основываясь на «саморазвертывании
абсолютного», Гегель критикует как субъективистскую
переоценку конечного, подмену «абсолютного»
собственными различениями субъекта, так и
спекулятивную метафизику «абсолютного», в котором
все утопает. «В своем истинном изображении это
развертывание есть полученное доселе все целое
логическое движение сферы бытия и сущности,
содержание которых не было нахватано извне как
нечто данное и случайное, а равно и не было
погружено внешней его рефлексией в бездну
абсолютного, но определило себя в нем в силу своей
собственной внутренней необходимости и (как собственное
становление бытия и как рефлексия сущности)
возвратилось в абсолютное как в свое основание» 75.
Точка зрения абсолютного как всеобъемлющего, в
котором достойно «представлено» конечное, отно-
73 Гегель. Соч., т. 4, стр. 15.
74 Там же, стр. 13.
75 Там же, т. 5, стр. 639—640.
55

сительное как «некоторое выражение и
отображение абсолютного» 76, есть точка зрения
необходимости, которой подвластны все отдельные вещи й
явления. Эта необходимость, господствующая в
качестве абсолютного отношения, выражается
прежде всего в отношении субстанциальности.
«Объективная логика» (сфера «бытия» и
«сущности») необходимо выталкивает из себя понятие
субстанции как целостной, все в себя включающей
действительности. Будучи первой формой
конкретизации «абсолютного отношения необходимости»,
отношение субстанциальности пронизывает всю
сферу единичных вещей, в которых и через
которые оно пребывает как нечто постоянное и
самодовлеющее. «Субстанция есть, таким образом,
целостность акциденций, в которых она открывается
как их абсолютная отрицательность, т. е. как
абсолютная мощь и вместе с тем как богатство
всякого содержания» 77. Поэтому категория
субстанции есть подлинное начало всякого научного
мышления, основа всякого дальнейшего
подлинного развития» 78, поскольку в практике науки она
характеризует собой необходимость
систематизации однородных явлений в отличие от простого
агрегата сведений о различных фактах.
Непреходящее значение категории субстанции состоит в
формулируемом этим понятием требовании
внутреннего единства материала науки, нахождении
того всеобщего, в рамках которого единственно
возможно теоретически осваивать предметную
область знания.
В понятии субстанции сразу же
обнаруживается внутреннее противоречие. Будучи лишь
началом пути, она есть лишь абстрактно-всеобщее, она
отрицает индивидуальное бытие отдельных вещей
как нечто изменяющееся и преходящее, лишенное
субстанциальности. Следовательно, субстанция
проявляет себя как «формальная мощь», но не как
«для себя сущая, мощная субстанция». Возникает
76 Гегель. Соч., т. 4, стр. 640.
"Там же, т. 1, стр. 252.
78 Т а м же, стр. 253.
56

задача «индивидуализирования» этой абстрактной
всеобщности, задача генезиса, порождения
многообразия явлений, «модусов» из единой субстанции.
Задача расширения границ чисто
субстанциального исследования ставится Гегелем в историческую
плоскость : «На мой взгляд... все дело в том, чтобы
понять и выразить истинное не как субстанцию
только, но равным образом и как субъект» 79. Итак,
действительность должна быть понята как
саморазвивающаяся, внутренне опосредованная
целостность.
Самопротиворечивость субстанции, состоящая
в том, что она выступает как всеобщее основание,
в котором тонут, «идут ко дну» и растворяются все
единичности («разрушающая мощь»), но не
выступает всеобщим основанием, из которого все эти
явления происходят, т. е. не выступает как
«творящая мощь», находит свое разрешение в понятии
причинности, этом «втором абсолютном отношении
необходимости». Трудно переоценить эту мысль
Гегеля. Дабы соответствовать своему понятию
необходимого отношения, субстанция должна быть
понята как СЕМопричина, «causa sui», «... лишь
как причина субстанция обладает впервые
действительностью» 80. Как основание субстанция еще не
обладает ни деятельностью, ни действительностью,
и только как « самостоятельный источник
порождения из себя» основание-субстанция становится
деятельной и действительной, лишь как causa sui
субстанция составляет конкретное единство, ибо
теперь она полагает вещи из себя и приводит их в
себя. Раскрываясь в качестве «имманентной
причинности», а не как чисто формальное внешнее
сходство явлений в пространстве и времени,
субстанция проявляет свою продуцирующую силу,
становясь конкретно-всеобщим основанием, в себе
самом находящим собственную необходимость
развития, имманентную силу различения.
Самодеятельность субстанции имеет своим
следствием чрезвычайно напряженную диалекти-
79 Гегель. Соч., т. 4, стр. 9.
80 Т а м же, т. б, стр. 676.
57

ку. Причина не только обнаруживается в действии,
но и потухает в нем, перерождаясь в новое
причинное отношение, которое, в свою очередь,
перерождается в следующее и т. д. «Взаимодействие
является истинной causa finalis (конечной причиной)
вещей» 81. Возникают субстанциальные цепи
причинности, в своей совокупности, в своем
взаимодействии характеризующие определенную сферу
явлений, начиная от конкретно-всеобщего основания
данной системы, разворачивающие
систематическое понимание предмета во всей его конкретности,
во внутреннем сцеплении всех особенных форм его
существования, движения, развития от простого
к сложному, конкретно-расчлененному.
Для Гегеля пространственный мир единичных,
случайных вещей с его эфемерностью не может
актуально реализовать внутри себя универсальное
единство явлений; оно может быть найдено лишь
в мышлении, идеальном. Единственно подлинное
средоточие всех элементов, их всеобщность и
необходимость составляет духовность, царство чистой
мысли. Поэтому в сфере реально телесных вещей
не может иметь места субстанция как
непосредственно-предметная категория, как нечто
сосуществующее наряду с собственными модусами.
«Субстанция представляет собою существенную ступень
в процессе развития идеи» 82, носит исключительно
идеальный характер, она есть чисто логическая
категория, предшествующая в мысли
пространственно-временным вещам, оставаясь им пред-
данной.
Этот отрыв субстанциального от мира
наличного бытия закономерно приводит к тому, что
субстанция понимается как особое существо,
организованное по собственным законам, нечто
противоположное всему пространственно-временному как
сверхприродный субъект, дух, формой
деятельности которого и выступает мышление. Обратной
стороной этого гипостазирования выступает то, что
вместе с «возвеличением» мыслящего духа приро-
81 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 546.
82 Гегель. Соч., т. 1, стр. 253.
58

да и отдельный человек необходимо изображаются,
будучи полем деятельности этого духа, как его
противоположности, нечто пассивное и
неоформленное. Поэтому требуется предварительная
обработка человека и природы этим «организующим»
духом, дабы они приобрели свои конкретные
формы. Да и эволюция «оформленной» природы
возможна лишь как развитие понятия природы,
лежащего в основе натуральных явлений. «Здесь нет
естественного, физического процесса порождения,
а есть лишь порождение в лоне внутренней идеи,
составляющей основу природы. Метаморфозе
подвергается лишь понятие как таковое, так как лишь
его изменения представляют собой развитие» 83.
Суть гегелевского логического субстанциализ-
ма состоит, следовательно, в том, что абсолютно
противопоставлены, с одной стороны,
персонифицированная и обожествленная система
общественно-духовного производства в виде «мыслящего
духа» и с другой стороны — реальная природа и
реальный человек. Видимость же
субстанциального, монистического решения проблемы достигнута
тем, что вместо действительного бытия в
философии Гегеля всюду функционирует бытие,
соответствующим образом уже обработанное в мышлении,
очищенное от эмпирии, словом, мыслимое бытие.
«Философия Гегеля есть устранение противоречия
между мышлением и бытием, как оно было
высказано в особенности Кантом, но — заметьте себе! —
Это только устранение данного противоречия в
пределах самого противоречия, в пределах одного
элемента, в пределах мышления» 84.
При таком подходе идеальная всеобщность,
объективная истина мира лишает всякое
индивидуальное бытие самостоятельности, объективности,
превращает его в материал для конструирующей,
оформляющей деятельности духа. Как природа,
так и человек становятся средством осуществления
неких потусторонних целей; предметная сфера бе-
83 Гегель. Соч., т. 2, стр. 28.
84 Л. Фейербах. Избр. филос. произв., т. 1. М.,
1955, стр. 127.
59

рется так, чтобы она могла служить определенной
задаче: «Живые индивидуумы и народы, ища и
добиваясь своего, в то же время оказываются
средствами и орудиями чего-то более высокого и
далекого, о чем они ничего не знают и что они
бессознательно исполняют»85. Несомненна телеологичность,
финализм субстанциальной действительности идеи,
которая имеет в себе постоянное наличие
некоторой скрытой цели, заданность логической
необходимости: «Подобно тому как зародыш содержит в
себе всю природу дерева, вкус, форму плодов, так
и первые проявления духа виртуально содержат в
себе их историю» 86.
Основным результатом анализа проблемы
субстанции в классическом немецком идеализме было
то, что впервые была поставлена проблема
деятельности как того «третьего», в котором снимается
антиномичность природного и общественного
миров. Ни «душа» сама по себе, ни природа не
должны рассматриваться в отрыве. Уже для Канта
субстанциальные определения можно понять с
учетом мышления, однако не как субстанции, а как
деятельности, ведь они рождаются именно в акте
синтеза, т. е. в творческой деятельности с
материалом опыта. За всеми этими мистификациями:
«единство самосознания», «истинный принцип
спекуляции», «продуктивная способность
воображения» и т. д.—заключено понимание определенных
реальных свойств познания. Оказалось, что
абстрактный, идеализированный объект науки,
исторически ею исследуемый и фиксируемый в
различных категориях, всеобщих идеальных объектах и
т. д., действительно, в этом виде не существует
независимо от самой науки.
Итак, в теории познания87 субстанциальные
85 Гегель. Соч., т. 8, стр. 25.
86 Там же, т. 8, стр. 18.
87 Здесь-то и намечается граница между гегелевской,
философией и марксизмом. Для Гегеля
логико-гносеологическое отношение к действительности есть высший тип от*
ношения к ней, отсюда предмет есть лишь реализация
мысли. Поэтому вид, в каком объект выступает внутри
логических связей познающего субъекта, т. е. сфера позна-
60

определения не принадлежат вещи самой по себе и
не могут быть поняты из созерцания как такового,
хотя и присутствуют в нем. Теоретические
определения приписываются предметам, а эти единичные
предметы универсализируются, поднимаются во
всеобщность благодаря деятельности, в особой
стихии деятельности, непосредственно имеющей
универсальный характер.
Следовательно, чтобы решить гносеологическую
проблему отношения теоретических,
субстанциальных определений к самой вещи, чтобы раскрыть,
что же выражают эти определения, необходимо
рассмотреть мир человеческой деятельности, мир
человеческой культуры. Тогда теоретические
определения оказываются определениями вещи,
«преломленными» в «призме» универсальных форм
деятельности, в «призме» культуры.
Способ теоретического объяснения,
объединения явлений, способ субстанциализации задается
типом деятельности, которая исторична.
Следовательно, субстанция — не покоящаяся сущность, но
открытая система конкретного взаимодействия.
Здесь, через логику деятельности и намечается
переход к марксистской логике.
Проблема субстанции в буржуазной
философии эпохи империализма
Большинство направлений
современной буржуазной философии характеризуется
отрицательным отношением к понятию субстанции.
Однако критика эта ведется с весьма различных
позиций, хотя в корне своем она сродни критике
старой метафизики, «онтологии» вообще, и
противоположные «фланги» этого «наступления на
субстанцию» составляют различные варианты
позитивизма и антропоцентристской философии.
ния, есть для Гегеля признак предметности вообще, в том
числе характеристика законов ее образования. Для
марксистской логики гносеологическое отношение к
действительности есть лишь производное от
практически-преобразовательного отношения к ней, специфически особый его
тип.
61

Позитивизм, ориентирующийся на эмпиристи-
ческую линию, фактически отрицает это понятие,
ограничивая познание действительности сферой
ощущений. Авенариус, критикуя
натуралистическое понимание мира, считает, что «субстанция
есть не что иное, как абсолютно покоящийся
идеальный пункт, к которому относятся изменения и
который должен быть мыслим для того, чтобы
можно было мыслить изменения абсолютными» 88.
Позтому «субстанциальность есть качество, не
данное в материалах действительного опыта, а лишь
привносится в этот последний мышлением субъекта
опыта. Итак, упразднение субстанции — вот что
станет неизбежно с развитием мировой идеи»89. Для
Маха понятие субстанции равнозначно
«чудовищной непознаваемой "вещи в себе", стоящей позади
явления» ; это есть понятие обыденного мышления,
оно ложно, поскольку за явлением оно всегда
стремится отыскать еще «какую-то действительную
сущность», а ведь мы познаем лишь элементы,
лежащие внутри нашего тела. За понятием
субстанции можно признать лишь значение
«закономерной связи реакций» человека. «Таково
очищенное критикой понятие субстанции, которому
должно уступить свое место в науке понятие
вульгарное»90.
Следовательно, понятие субстанции в обычном
смысле есть фантом обыденного сознания.
Отрицая «субстанцию» в классическом смысле,
ранний позитивизм и второй позитивизм вводят
нечто функционально напоминающее субстанцию
в понятии «непосредственно данного», которое в
корне своем происходит из «явления» Канта. «Мы
признали, что существующее есть субстанция,
одаренная ощущением; субстанция отпадает и
88 Р. Авенариус. Философия как мышление о
мире согласно принципу наименьшей меры силы.
Пролегомены к критике чистого опыта. СПб., 1912, стр. 69.
Здесь же см. сравнение субстанции с телом Альфа.
89 Т а м же, стр. 64.
90 Э. Ma х. Познание и заблуждение. М., 1909,
стр. 153.
62

остается ощущение...» 91. Именно в этом смысле
можно сказать, что безусловным, лежащим в
основании всего для позитивизма является «данное»,
а не материальное или духовное. Поэтому В. И.
Ленин определял позитивизм в целом как «партию
середины в философии, путающую по каждому
отдельному вопросу материалистическое и
идеалистическое направление» 92. Эта концепция
«непосредственно данного» остается кардинальным
моментом разрешения проблемы «последних
оснований» на всем протяжении истории позитивизма,
хотя позднее несколько модифицируется
вследствие существенного дополнения языковым
подходом.
В неокантианстве внушительная попытка
замены понятия субстанции как схоластического,
бесплодного понятием функциального отношения
была предпринята Э. Кассирером. Верно подметив,
что, по существу, на понятии субстанции зиждется
вся традиционная логика и гносеология, он
критикует ее, считая по происхождению и функциям
эмпирическим понятием. Справедливо упрекая
аристотелевско-локковскую теорию абстракции в
«односторонности, с которой она из всей массы
возможных принципов взаимных логических
отношений ухватывается лишь за принцип сходства»93,
Кассирер правильно различает понятие и общее
представление (абстракцию): «Истинное понятие
не оставляет беззаботно в стороне все характерные
особенности охватываемых им случаев, оно
пытается, наоборот, показать необходимость появления
и связи именно этих особенностей» 94. Однако из
того, что в сфере науки ее объекты представляются
специфически преломленными, идеализируемыми,
фиксированными в различных категориях науки,
идеальных объектах, т. е. из специфичности
теоретического отношения к действительности, Кассирер
делает вывод, что в среде науки прежние понятия
91 Р. Авенариус. Философия как мышление о
мире..., стр. 74.
92 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 18, стр. 361.
93 Э. Кассирер. Познание и действительность.
СПб., 1912, стр. 27.
94 Там же, стр. 32.
63

субстанции, силы, вещества, материи теряют смысл
и вытесняются чисто математическими понятиями
функции, отношения, энергии и т. д. «Против
логики родового понятия, стоящей, как мы
видели, под знаком и господством понятия о
субстанции, выдвигается логика математического понятия
о функции» 95. Кассирер отрывает
индивидуальное содержание восприятия от понятий
рассудка, считая, что последние обладают
собственным строением и сущностью,
безотносительными к субстанции. Из того, что
высокоабстрактное, в частности, математическое знание относится
к реальной действительности весьма сложным
и опосредованным образом, Кассирер делает
вывод о существовании независимой от эмпирии
и возвышающейся над ней сферы теоретического
содержания, воплощенной в системе понятий
науки. Поэтому субстанциальность как попытка
найти нечто общее между этими мирами вообще им
отвергается 96.
С логически противоположных позиций
отвергал понятие субстанции неопозитивизм, который
отнесся к нему наиболее негативно. Поскольку
проблема субстанции в истории философии давно
преобразилась из факта признания наличия некоей
«праматерии» в проблему гносеологическую,
проблему отношения теоретических определений вещи
к самой вещи, сущности к существованию, то
неопозитивизм с его концепцией сводимости
теоретического знания к эмпирическому весьма
отрицательно отнесся к ней, посчитав ее одной из
метафизических псевдопроблем, безнадежно
сбивающим с толку понятием 97.
95 Т а м же, стр. 34.
96 В. И. Ленин, вскрыв релятивизм такого воззрения,
объяснил подобное явление тем, что «реакционные
поползновения порождаются самим прогрессом науки. Крупный
успех естествознания, приближение к таким однородным и
простым элементам материи, законы движения которых
допускают математическую обработку, порождает
забвение материи математиками» (В. И. Ленин. Полн. собр.
соч., т. 18, стр. 326).
97 «Но теперь большинство из нас не признает
"субстанцию" полезным понятием». (Б. Рассел.
Человеческое познание. М., 1957, стр. 108).
64

Тем не менее неопозитивизм как определенное
философское направление по существу не может
полностью снять проблему субстанции. Роль
«последнего основания» продолжает играть
«непосредственно данное», однако все более доминирующую
позицию занимает язык, в предложениях которого
формулируется «чистый опыт». «Базисный язык»
рассматривается как язык, выражающий
«непосредственно данное», причем уже в рамках
Венского кружка интерпретация «эмпирического базиса»
проделала эволюцию от предложений «чистого
опыта» как выражения чувственных восприятий
индивида к так называемым «предложениям
наблюдения», фиксирующим чувственно данное
безотносительно к психологическим
переживаниям субъекта познания. В последующем развитии
неопозитивизма, когда он отходит от радикального
эмпиризма (редукционизма), функцию
«субстанции» начинает играть язык как таковой. «Если
кто-либо хочет говорить на своем языке о новом
виде объектов, он должен ввести систему новых
способов речи, подчиненную новым правилам ; мы
назовем эту процедуру построением языкового
каркаса для рассматриваемых новых объектов» 98.
Основополагающее значение приобретает
предложение как таковое, особенно на гипотетико-дедук-
тивном этапе развития позитивизма, когда
признание невозможности абсолютной эмпирической
интерпретации теории привело к различению
предложений «теоретического опыта», не имеющих
непосредственной интерпретации, предложений
«языка наблюдения», обусловленных семантикой
«вещного языка» и интерпретативных
предложений. Искусственный язык-модель, базирующийся
на предложениях «языка-наблюдения», в конечном
счете ориентированный на «непосредственно
данное», проявляет себя в качестве действительного
«предельного основания» в доктрине
неопозитивизма ".
98 Р. Карнап. Значение и необходимость. М., 1959,
стр. 300.
99 Дальнейшее развитие данной «языковой»
тенденции связано с лингвистической философией, где на место
«непосредственно данного» встает так называемое
«обыденное употребление» языка. Тогда окончательно исчезает
5—162 65

В неопозитивистскую концепции* языка логики
науки конкретно эта проблема возвращается как
проблема научного понятия, специфического
содержания «теоретического термина», имеющего «над-
эмпирическое значение». Оба варианта решения
этой задачи — как попытка представить
теоретическое знание простым сокращением,
суммированием эмпирического знания, так и попытка
представить это знание в качестве сводки чисто
формальных средств оперирования с «предложениями
наблюдения» — не дали результата. «Будучи
вынуждены отказаться от "радикального
редукционизма" и признать несводимость теоретических
понятий к предикатам наблюдения, логические
позитивисты не в состоянии дать
удовлетворительное гносеологическое объяснение природы
теоретического знания и процессов его функционирования.
Предполагаемые современным логическим
эмпиризмом варианты такого объяснения либо
внутренне противоречивы, не связывают концы с концами,
либо представляют собой компромиссы с
прагматическим, конвенционалистским и прочими
субъективистскими подходами»100. Классическая
проблема эмпиризма, на новый лад сформулированная
неопозитивизмом, — каким же образом
абстрактное теоретическое знание может быть
расшифровано как знание об эмпирическом мире — так и
осталась неразрешенной. Наиболее характерны для
позитивистского отношения к категории
субстанции учения логического атомизма и физикализма
с их крайним номинализмом и плюрализмом. Так,
физикализм — учение, выдвинувшее программу
создания «Энциклопедии унифицированного зна--
ния» — проделал любопытную эволюцию, вырог
дившись из радикального учения, требовавшего
сведения описательных термов наук к термам фи-
целеыаправленная теоретическая позиция исследования, и
анализ занимается языком как «игрой», теорией
«семейных сходств», т. е. вообще игнорируется внеязыковая
действительность, третируемая как «метафизика».
100 В. С. Ш в ы р е в. Неопозитивизм и проблемы
эмпирического обоснования науки. М., 1966, стр. 196—197.
66

зики, iB положение «по (возможности» рассуждать
на языке физики.
В различных вариантах антропоцентристской
философии подходы к критике этого понятия
также существенно различны. В прагматизме
субстанция истолковывается как сочетание полезных
свойств вещи: «Всякая субстанция известна нам
лишь как некоторый комплекс атрибутов, которые
и составляют ее единственную наличную
стоимость» 101. Для фикционализма (Г. Файхингер) это
понятие есть лишь персоникативная «фикция». По
Ницше, мысль о субстанции возникает как
продукт воображения. В основе всего нет ничего
пребывающего, есть только становление, непрерывный
поток сознания, но вследствие недостаточности
наших органов чувств мы не можем всегда
замечать движение и поневоле ищем нечто устойчивое.
Этот порок, характерный для всей традиционной
философии, — разделение единого потока
сознания на субъект и объект — должен быть изжит, а
с ним исчезнет и понятие субстанции.
Для Гуссерля, берущего феномены сознания в
качестве изначально данного, ориентирующегося
на психические переживания индивида, понятие
субстанции связано с онтологизацией сознания,
его субстантивированием, которое есть следствие
кризиса наук о духе, связанного с «радикальным
жизненным кризисом европейского человечества».
Понятие субстанции есть реакция на неверие в
«разумный смысл человеческого бытия», невольный
поиск устойчивого. Аналогично рассуждают и
экзистенциалисты 102, для которых понятие
субстанции связано с тенденцией прежней
метафизики вещественно истолковывать все явления, в том
числе и самого человека. Для Хайдеггера оно есть
«экзистенция», способ трансцендентального
существования человека, вытекающий из «онтологиче-
ской первичности человеческого бытия».
101 Д. Джемс. Прагматизм. СПб., 1910, стр. 57—68.
102 См.: Э. Соловьев. Экзистенциализм и научное
познание. М., 1966.
67

Понятие субстанции сохраняется также в
философии Бергсона, неореализме и других течениях,
где преимущественно отождествляется с
активностью, постоянным движением индивида. В
неотомистской онтологии под субстанцией
понимается постоянное в бытии, благодаря которому
продолжает иметь причину существование в себе
самом, несмотря на акцидентальные изменения. Так,
разум есть акциденция души — субстанции,
имеющей в качестве последнего необходимого принципа
понятие бога — чистой, абсолютной формы,
приводящей в действительность всякое бытие.
Пестрота гносеологических учений
современной буржуазной философии, возникающая
вследствие абсолютизации отражения отдельных сторон
процесса познания, не позволяет дать
единообразную оценку эклектичной буржуазной философии
современности. Начиная с абсолютного идеализма,
выдвинувшего в качестве центрального понятие
Абсолюта как главного принципа и цели
человеческого познания, сквозь школы американского
неореализма и критического реализма,
критиковавшие теологичность и статичность абсолютного
идеализма и выдвинувшие «позитивные»
принципы «эпистемологического монизма»,
«нейтрализма», также не выдержавшие критики и вызвавшие
позитивистскую реакцию со стороны различных
течений философского эмпиризма, буржуазная
философия приходит к различным направлениям
философского клерикализма и иррационализма.
Однако общим моментом в отношении к
понятию субстанции является неприятие его как
синонима объективной реальности, противостоящей
субъекту в акте познания, будь то субъективизм в
трактовке логико-лингвистических категорий как
формальных и произвольных конструкций в
неопозитивизме, либо «имманентная предметность»
Брентано, интенциональная «ноэза» Гуссерля или
«экзистирование» Хайдеггера.

Глава
вторая
Проблема субстанции
в естествознании
XVII—XVIII вв.*
«Золотым веком» субстанции считают
XVII в. Но ознаменованный появлением фун-*
даментальных «субстанциальных» систем
Декарта, Спинозы, Лейбница и других, он был и веком
возникновения науки как социального
института, т. е. вышеупомянутые системы явились
определенной опосредованной реакцией на
реальные проблемные ситуации науки, отражая ее
логико-гносеологические затруднения. Тогда
оказывается, что проблема отношения мыслящей и
материальной субстанций, т. е. проблема
познавательная, присутствует на всем протяжении истории
науки, выступая в первую очередь как проблема
типов духовно-теоретического осмысления
действительности.
В первой главе было выяснено, что
субстанциальные определения принадлежат природе самой
по себе, но не мышлению как таковому. Они
вырабатываются в сфере культуры, в «очеловеченной
природе», «в уме» общественного субъекта, в
системе общественной практики. Этот мир культуры, ха-
* Глава представляет собой опыт философской
интерпретации методологических вопросов классической
механики.
69

рактеризующийся прежде всего определенным
типом практически-преобразовательной
деятельности, и проявляет себя как «субстанция»,
конструирующая и регулирующая всю типологию деятель-
ностей развивающейся культуры, в том числе
духовно-теоретическое отношение к
действительности. Мир культуры есть единая основа,
субстанция, которая в теоретической проекции
оборачивается теоретическими определениями вещей,
а в практической — определениями деятельности.
Только из анализа этой реальности можно понять
интерпретацию субстанциальных качеств вещей,
определенную на каждом историческом этапе.
«Это своего рода исторический формализм
сознания, который представляет внутреннее строение
интеллектуального труда, механизм духовного
производства на уровне функционирующего
(феноменологического) сознания мыслителя, являясь в
*то же время продуктивным моментом познающего
сознания, стиле- и формообразующим фактором
его содержаний, одной из
содержательно-структурирующих его сил» 1. Следовательно,
необходимость «субстанциализирования» явлений (их
теоретического объединения и объяснения) вытекает
непосредственно не из вещей «самих по себе», но из
характера культуры, а еще точнее — из
своеобразной роли теории в составе этой культуры (это и
создает возможность чисто формальных
толкований «субстанции» и «субстанциализирования»).
Вследствие же историчности самой культуры
реализация субстанциального объяснения
действительности по своему практическому
осуществлению всегда ограничена, т. е. на первый план
выдвигается определенное, ограниченное
содержание, в свете которого предстают все явления
данной области знания.
1 М. К. Мамардашвили, Э. Ю. Соловьев,
В. С. Ш в ы р е в. Классическая и современная
буржуазная философия. — «Вопросы философии», 1970, № 12,
стр. 25.
70

Применение диалектики как логики в
практике научного познания — а проблема субстанции
является прерогативой диалектической логики —
имеет, по-видимому, два аспекта. В нашей задаче
они предстают следующим образом. Первый из
них, поскольку диалектическая логика
рассматривает методологию науки как «бесконечное
введение» в нее, не подменяя ее в разрешении
конкретно-методологических вопросов, но акцентируясь
на анализе философско-методологических проблем,
соответствующе преломленных в этой науке,
заключается в том, что субстанциальный подход
требует анализа той «конкретно-всеобщей материи»,
внутри которой уже постигающее мышление
должно зафиксировать различные эмпирически-фикси-
руемые моменты данной предметной области как
формы проявления, «модификации» этой всеобщей
сущности. А способ выдвижения этой «материи»,
то есть идеализация всеобщей сущности, всегда
историчен, основан на выборе некоего
определенного, ограниченного содержания и зависит он от
типа практической деятельности, превалирующей в
эту эпоху.
Второй аспект состоит в том, что диалектика
как логика исследует научное знание с точки
зрения его становления, генезиса, восхождения от
фактов к теории, причем механизмы логической
деятельности направлены на выявление
принципиально нового содержания знания, на выработку
синтетического знания, т. е. диалектика как
логика рассматривает знание с точки зрения его
содержательного развития. Тогда субстанция как
методологический принцип есть известный логический
«схематизм», играющий роль в познании развития
явлений в зависимости от зрелости данной сферы
явлений и науки как теоретической дисциплины,
ее отражающей, поскольку ясна известная
неравномерность в развитии различных областей
научного познания.
Рассматривая этот «схематизм», можно
сказать, что первоначальной задачей исследования,
ориентированного на принцип субстанции,
является вычленение исходного тождества, имеющего ха-
71

рактер объективно-реальной всеобщности, внутри
которого отыскиваются различения, т. е. понятия
науки предстают в свете этого тождества как его
формы проявления. Поиск причинных отношений
между сохраняющимися, постоянными
субстанциальными элементами составляет следующий этап
субстанциального исследования, этап
исследования изменяющихся, развивающихся величин.
Анализ причинных отношений необходимо приводит к
исследованию отношений взаимодействия, где и
появляется категория противоречия, отражающая
аспекты развития, содержательного изменения
знания, на базе «имманентной причинности», т. е»
внутренней противоречивости как основы
развития.
Эти три основных этапа исследования
содержательно-генетических компонентов знания,
по-видимому, и составляют суть субстанциального
«схематизма».
Безусловно, излишнее стремление к
схематизации конкретно-научного мышления страдает
тенденцией к телеологизации логики научного
исследования и потому принципиально не может
разрешить задачу постижения как динамики развития
знаний, очищенных от частно-научного
содержания, так и логики развития научного знания со
всем ее богатством собственно научных методов и
приемов.
Однако диалектику в ткани частно-научного
анализа интересуют преимущественно
категории мышления, задачей ее является выявление
всеобщих, категориальных характеристик, т. е.
построение определенной последовательности,
схемы развития категориального строя мышления.
Именно эту, объективно существующую логику
развития научного знания вычленяет диалектика
как логика, абстрагирующаяся как от внутринауч-
ных логических приемов исследования, так и от
социально- и индивидуально-психологических
аспектов научного творчества. Потому кажется
правомерной ориентировка на выдвижение диалектикой
определенной логики развития научного знания,
развертывающейся как некоторая теоретическая
72

модель, схема, выражающая движение категорий
познания 2.
Познающее мышление, постигая свой предмет
как целостное единство сохраняющихся и
изменяющихся элементов, вычленяет все новые, более
существенные и объемлющие характеристики
действительности. Идеализация,
«субстанциализирование» предмета знания всегда проходит ряд
этапов выяснения искомой «сущности», начиная
с концепции элементаризма и переходя к более
глубинным и всеобъемлющим характеристикам
предметной области знания.
Исходная идеализация механического
движения и ее влияние на создание
категориального строя науки
Поиск некоторых инвариантов, чего-
то постоянного, на базе и в свете чего
постигается «сущность» явлений данной сферы,
является первоначальной характеристикой всякой
теоретической дисциплины. «Инварианты суть
величины, которые имеют одно и то же значение для
любой системы отсчета и поэтому независимы от
преобразований» 3. На основе однородного
пространства, противопоставленного перипатетической
концепции «естественных мест» тел 4, выводится
2 Г. Курсанов справедливо указывает: «Сила и
эффективность диалектики как методологии научного познания
с необходимостью заставляет современных логиков и гно-
сеологов, не стоящих на позициях марксизма, применять
ее к анализу познания, использовать ее принципы и идеи
для понимания сложного и противоречивого
познавательного процесса». (Предисловие в кн.: Н. My л у д.
Современный структурализм. М., 1973, стр. 17—18).
3 М. Б о р н. Физика в жизни моего поколения. М.,
1963, стр. 275.
Важно заметить, что критерий инвариантности сам по
себе недостаточен для активного воссоздания предмета
знания, он нуждается в дополнении методологическими
требованиями причинности, углубления сущности и т. д.
Однако мы постараемся показать, что и они необходимо
входят в принцип субстанции.
4 Строго говоря, мысль об однородности пространства
содержится и в аристотелевом представлении о движении
73

принцип инерции 5, непрекращающегося движения
предоставленного самому себе тела, вытекающей
из отсутствия в пространстве привилегированных
точек. Все точки пространства равноправны, в нем
нет привилегированного начала отсчета, т. е.
положение тела всегда имеет относительный смысл,
на базе чего строится принцип относительности,
состоящий в признании возможности
правомерного перехода от одной инерциальной системы
координат к другой. Идеи однородного пространства,
инерциальности движения, относительности
положения тел и возникающее отсюда
дифференциальное представление о движении, поскольку теперь
приобретает значимость для определения
перемещения тела его поведение в каждой точке
траектории, приводят к взгляду на мир как на систему
дискретных тел, движущихся одно относительно
другого в однородном пространстве, причем эти
тела понимаются как себетождественные,
инвариантные в отношении своих внутренних свойств и
структуры, т. е. субстанциально неизменные.
Однородное пространство в механико-математическом
естествознании XVII в. предстает в качестве
абсолютного отношения материального, всеобщего
основания механических явлений.
В механике Галилея, еще недостаточно
адекватно отразившей эту исходную идеализацию класси-
ко-механической концепции, однородное
пространство сохраняется криволинейно-замкнутым; пока
нет движения тел в плоском однородном
пространстве, как у Декарта и Ньютона, отсутствует
воздействие тел друг на друга. Галилей дает лишь
качественную характеристику движения тел,
избегая говорить об уходе движущихся тел
по прямой, приводящем к оперированию
бесконечными величинами, что свидетельствует о
несовершенных тел» по двумерным сферическим
поверхностям неба, однако она не относилась к перемещению тел в
земной механике, где функционировал закон занятия
телом своего «естественного места».
5 Ср.: «Механика: точкой отправления для нее была
инерция». (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20,
стр. 343).
74

достаточности его исходной позиции. Однородное
пространство у него предстает как совокупность
траекторий; вопросы размеров тел и их
взаимодействия объявляются несущественными. Этим
вскрывается близость галилеевой концепции к
атомизму Демокрита: важным для тела оказывается
только траектория его движения, понимаемая как
форма бытия тела. Однако Галилей создает
основную идеализацию механики нового времени: тело
как протяженность, пространственная
организация 6. Отличительным свойством телесных вещей
становится их способность располагаться, при этом
тело понимается как сгусток пространства, его
ограниченная часть. Сведение природы вещества к
его протяженности приводит к тому, что в теле не
остается ничего, кроме его величины, формы,
положения и движения. Дальнейшее развитие
классической концепции идет по этому руслу: тело и
его движение оказываются теоретически
освоенными лишь через отнесение тела к пространству,
благодаря «сопричастности» пространству.
Физическая концепция Декарта,
постулировавшего непрерывность материи, зиждется на прямом
отождествлении материи и протяженности, иные
характеристики для телесного не признаются:
«...имеется некоторая субстанция, протяженная в
длину, ширину и глубину, существующая в
настоящее время в мире и обладающая всеми свойствами,
о которых нам известно, что они присущи
протяженной вещи» 7. Тем самым отрицается значимость
качественных характеристик — черта,
существенная для всей классической науки. Для нас важно
отметить, что в физике Декарта в систему научно-
понятийного осмысления действительности
включается второе всеобщее отношение телесной сферы,
основанное на понятии плоского однородного
пространства, — отношение причинности. Частицы
вещества, находясь в известном движении, воздейст-
6 У Галилея в противоположность Декарту тело как
протяженность еще не содержит в себе источника своего
движения.
7 Р. Декарт. Избр. произв. М., 1950, стр. 465.
75

вуют друг на друга либо давлением при
непосредственном соприкосновении в течение длительного
времени, либо мгновенными столкновениями.
Отношение причинности базируется на
исходном понятии картезианской физики — понятии
тела. Отсюда и вытекает отличие картезианской
физики от ньютоновской. Можно сказать, что в
отождествлении пространства и материи Декарт
отталкивается от понятия материи, тела и лишь
затем обнаруживает природу телесного в
протяженности, а для Ньютона исходным является
пространство, тело же есть сгусток пространства,
результат его ограничения 8. Хотя и оказывается, что
исходная идеализация механического движения
как пространственного перемещения внешне
одинакова у обоих мыслителей, мы видим, какое
огромное воздействие на логику построения
физической концепции производит первоначальная
«точка роста» идеализации. В физике Декарта из
этого вытекает непрерывность материи,
повсеместная заполненность ею пространства. Истинная
идея тела состоит «в одном том, что мы отчетливо
видим в нем субстанцию, протяженную в длину,
ширину и глубину ; то же самое содержится и в
нашей идее о пространстве, причем не только о
пространстве, заполненном телами, но и о
пространстве, которое именуется пустым» 9. При этом тела
уже в отличие от Галилея характеризуются
объемом и формой, в совокупности составляя
пространство, совпадающее с суммой мест, занимаемых
телами. Разницу же между местом тела и
пространством вообще следует усматривать в
определенности пространственной ориентации тела:
«Разница между ними только в том, что телу мы
приписываем определенное протяжение, понимая, что
оно вместе с ним изменяет место всякий раз, когда
8 Однако Ньютон вводит понятие массы, не
определяемое посредством пространства, чем сохраняет
плодотворность своей методологической программы. Из этой
двойственности, кстати, вытекает внутренняя антиномдчность
ньютоновской кинематики и динамики.
9 Р. Декарт. Избр. произв. М., 1950, стр. 470.
76

перемещается; пространству же мы приписываем
протяжение столь общее и неопределенное, что,
удалив из некоего пространства заполняющее его
тело, мы не полагаем, что переместили и
протяжение этого пространства, которое, на наш взгляд,
пребывает неизменным» 10.
На базе непрерывности материи в
картезианской физике возникает специфическая теория
вихрей, суть которой состоит в движении материи по
кругам, которые, впрочем, могут иметь
неправильную форму. Эта концепция основана на постулате
отсутствия пустого пространства, и поэтому она
приводила к идее эфира, которая послужила
основой построения картезианской волновой теории
света. В пределах данного исходного пункта
вполне естественно появились также теория
центробежных сил, теория удара, послужившая идеалом
механического объяснения мира, кинетическая
теория тяготения и многие плодотворные гипотезы;
все это свидетельствует об исключительной
плодотворности исходного принципа Декарта,
нацеливающего на изучение тела, интерпретированного
геометрически.
Декартов замысел математизации физики
послужил базой развития точных наук на долгое
время, поскольку он ориентировал естествознание
на геометрическое истолкование телесного. Однако
в корне своем он исходил из тела с его
способностью перемещаться относительно других тел и
затем уже интерпретировал его пространственным
образом. Поэтому принцип первичности
пространства по отношению к телу принадлежит скорее
Ньютону и отсюда вытекает вся разница между
этими учениями. Хотя ньютонианству
принадлежит главенствующая роль в прогрессе механико-
математического естествознания дальнейшего
периода, этот прогресс осуществляется в ходе
постоянной борьбы картезианской и ньютониан-
ской точек зрения, причем на долю картезианства
выпадает роль ориентирующей и регулирующей
критики, не говоря уже о том, что с точки зрения
10 Р. Декарт. Избр. произв., стр. 469.
77

современной физики не так уж нелепо выглядит
концепция повсеместной заполненности
пространства и криволинейно-ускоренного движения.
Тем не менее Декарт входит в историю науки
как создатель идеализации отождествления тела с
его пространственной конфигурацией, продолжая
в этом смысле линию Галилея. Уже у Декарта
обнаруживаются трудности, связанные с этим
отождествлением. Оказывается невозможным,
исходя из одного лишь признака протяженности,
логически последовательно объяснить принцип
оформленности материальных вещей и их
многообразие. Проблема множественности телесного
встает препятствием на пути к полной
геометризации материального мира. Подтверждением этому
служит то, что Декарт сам вынужден вводить
различения между элементами мира, постулировав
по признаку светопроницаемости вещества три его
формы: солнечную (звезды), небесную (мировое
пространство) и собственно земную, наиболее
грубую.
Как известно, Декарт окончательно
сформулировал понятие прямолинейного инерционного
движения: «Второй закон природы: каждая частица
материи в отдельности стремится продолжать
дальнейшее движение не по кривой, а
исключительно по прямой, хотя некоторые из этих частиц
бывают вынуждены от нее отклоняться,
встречаясь на своем пути с иными частицами...» п. Это
понятие, основанное на идее плоского однородного
пространства, сыграло огромную историческую
роль, послужив базой построения всей
классической механики вообще. Но Декарт его фактически
не использует, вернее, оно служит у него
отрицательной характеристикой, ибо прямолинейно
движется лишь тело, предоставленное самому себе, а
в системе мироздания, по Декарту, нет
изолированных тел, и реальное движение тел является
криволинейно-ускоренным. У него прямолинейное
движение становится лишь компонентом
реального движения: «Из всех движений только одно дви-
11 Р. Декарт. Избр. произв., стр. 487.
78

жение по прямой совершенно просто. Его природа
может быть понята сразу... Для того, чтобы
представить круговое или какое-нибудь другое
возможное движение, необходимо вместо этого
рассмотреть по крайней мере два таких момента, или
лучше две из его частей, и отношение, существующее
между ними» 12. В теории вихрей не нашлось
места для рационального освоения идеи
прямолинейного инерционного движения.
Ньютоновская система сыграла огромную роль
в создании механической картины мира, которая
теперь уже, базируясь на точных количественных
соотношениях, отличается строгим и однозначным
характером, теряет свою прежнюю расплывчато-
качественную форму. Законы природы и законы
механики становятся равнозначными понятиями,
построение основных понятий классической
механики оказывается базой для создания первой
научной картины мира. Математико-механическое
знание объявляется синонимом объективного знания,
а все непопадающее под эти рамки признается
субъективным, не имеющим достоверности,
следовательно, значимости.
По Ньютону, существуют три абсолютных
параметра — пространство, время, масса ; причем
абсолютно пустое пространство, вмещая материю,
от нее самой не зависит, абсолютное время
безотносительно к реальным событиям, масса тела
абсолютна, таким образом, независима от его
движения, неизменна и самотождественна. Изучаемое
естеетво, тело абстрагируется от всех связей с
окружающим миром, который предстает лишь как
некоторые точки отсчета, относительно которых
определено положение тела, таким образом,
создается так называемый эффект полного вакуума.
Поскольку же самое время в математическом
формализме механики интерпретируется как
пространственная величина, то остаются две
независимые — пространство и масса, могущие
претендовать на роль субстанции материального мира, той
12 Р. Д е к а р т. Избр. произв., стр. 202—203.
79

всеобщей сущности, лишь путем сведения к
которой можно объяснить механические явления.
В ньютоновской кинематике, анализирующей
перемещения тел в трехмерном пространстве вне
исследования собственно физических причин этого
движения, искомой сущностью объявляется
пространство. «Для механики характерно такое
мысленное продолжение реального механического
эксперимента, которое позволяет, во-первых, построить
(мысленно, конечно) абсолютный вакуум, пустоту
вокруг изучаемого явления («эффект полной
изоляции»), а, во-вторых, позволяет свести само это
явление к бескачественной геометрической
величине» 13. Любое явление вещественно-телесной
сферы может быть адекватно истолковано лишь как
измерение его пространственного расположения.
Движущиеся массы — тела — при этом
понимаются в качестве дискретных сгустков того же
пространства, доминирующим свойством которых
оказывается принципиальная возможность их
пространственной ориентации. На базе этой
идеализации можно строить классическую динамику,
исходя из кинематики. «Классический переход от
кинематики к динамике, по существу, содержит в
себе гипотезу о том, что локализация физических
объектов в некоторой абстрактной области
трехмерного пространства и времени возможна вне
зависимости от внутренних свойств самих
физических объектов, например, от их массы» 14. Так,
динамическая величина импульс производна от
кинематического понятия скорости, а динамическая
величина энергия выводится из скорости и
динамических понятий массы и потенциала. Даже
такое динамическое понятие, как сила,
обнаруживает здесь лишь пространственную сущность,
будучи истолковано как определенная функция
координат и времени. Геометрическая трактовка
движения материальных масс на долгое время становится
13 А. С. Арсеньев, В. С. Б и б л е р, Б. М.
Кедров. Анализ развивающегося понятия. М., 1967, стр. 110.
14 Л у и де Б р о й л ь. Революция в физике. М., 1965,
стр. 17.

превалирующей (правда, никогда она не была
реализована полностью, находя принципиальные
трудности), пока в рамках квантовой теории не
будет показано, что кинематика вовсе не является
основой динамики, что «физический мир нельзя
описать без использования в той или иной степени
какого-либо из этих двух противоречащих друг
другу понятий» 15. Не случайно Ньютон сам
подчеркивал, что анализируемые им силы являются
не физическими величинами, а математическими
понятиями: «Название же притяжение (центром),
натиск или стремление (к центру) я употребляю
безразлично одно вместо другого, рассматривая
эти силы не физически, а математически, поэтому
читатель должен озаботиться, чтобы в виду таких
названий ке думать, что я ими хочу определить
самый характер действия или физические
причины происхождения этих сил, или же приписывать
центрам (которые суть математические точки)
действительно и физически силы, хотя я и буду
говорить о силах центров и о притяжении
центрами» 16.
Механика Ньютона принесла с собой идею
взаимной связи предметов, в понятийной форме
высказала то, что тела могут не только входить
в непосредственные силовые взаимодействия, но и
включаться во взаимодействия на расстоянии.
Плоское однородное расстояние Ньютона
составляют не только тела, но и совокупность расстояний
между телами, обладающими гравитационной
массой. Отношение взаимодействия прочно входит в
механику, базируясь на отношениях пространст-
венности и причинности, и становится третьим
всеобщим отношением телесной сферы. С точки
зрения взаимодействия материальных масс оказалось
возможным создать систему механики,
органически «сняв» в этом принципе отношения простран-
ственности и причинности, приобретшие
количественную определенность.
15 Луи де Бройль. Революция в физике, стр. 8.
16 И. Ньютон. Математические начала
натуральной философии. Пг., 1916, стр. 29,
6-162
81

Как известно, содержательный метод
теоретического воспроизведения действительности должен
анализировать простейшую конкретность,
элементарное бытие данной эмпирической реальности,
имеющее в этой системе всеобщее значение. Такую
роль в классической механике играет понятие
массы, на основе которого строятся понятия импульса,
энергии и другие вместе с сопровождающими
массу понятиями скорости, ускорения и т. д.
Основным компонентом массы остается простран-
ственность, не случайно скорость определяется
как первая производная расстояния, а
ускорение — как вторая производная того же пути.
Абстрактнейшее понятие, «исходная клеточка»
механики — масса (количество материи) —
интерпретируется как пропорциональная весу
количественная определенность : «Определяется масса по
весу тела, ибо она пропорциональна весу, что мною
найдено опытами над маятниками,
произведенными точнейшим образом...» 17. На основе этой
пропорциональности, лежащей в основе теории
тяготения, открывается широкая дорога для
математической разработки экспериментального
естествознания. Уже этим устраняется
возможность невесомых флюидов или всякого рода
«субстанциальных качеств».
Всеобщим субстанциальным отношением,
пронизывающим всю сферу телесного, оказывается
однородное и изотропное пространство, на базе
чего формулируется первый закон Ньютона :
«Всякое тело продолжает удерживаться в своем
состоянии покоя или равномерного и прямолинейного
движения, пока и поскольку оно не понуждается
приложенными силами изменять это состояние» 18.
Отсюда вытекает, что в любых системах отсчета
сохраняется инвариантность физических
соотношений, выражающаяся прежде всего в принципе
17 И. Ньютон. Математические начала натуральной
философии, стр. 22.
Здесь сразу же вскрывается двуединость понятия
массы: с одной стороны, она и «сродни» пространству, с
другой — не определяется через его параметры.
18 Т а м же, стр. 36.
82

инерции и в сохранении импульса. Принцип
инерции позволяет понять в качестве простейшего
отношения тел их массу, истолкованную
геометрическим образом. Если предположить, что тело
покоится или движется прямолинейным и равномерным
образом, то воздействие некоторой силы на него
сведется к изменению его скорости, т. е.
мгновенное приращение скорости тела будет прямо
пропорциональным величине воздействующей силы, а
изменение скорости тела будет зависеть от
коэффициента инертности тела, которая
характеризуется понятием массы.
Второй закон Ньютона, гласящий, что
«изменение количества движения пропорционально
приложенной движущей силе и происходит по
направлению той прямой, по которой эта сила
действует» 19, является математическим выражением
всеобщего отношения причинности к механике.
Согласно ему, поведение тела может быть наперед
предсказано однозначным образом, если известны
параметры предшествующего состояния.
Третий закон — равенство действия и
противодействия — означает, что между телами
существует отношение взаимодействия. Поскольку это
взаимодействие относится не только к
непосредственным силовым воздействиям тел друг на друга,
но и к притяжению их, то отсюда вытекает
принцип действия на расстояния. Противоречиво
отношение Ньютона к этому принципу: с одной
стороны, он не может от него отказаться, так как этот
принцип позволяет адекватно отразить сущность
тяготения ; с другой же стороны, согласно механи1
стической логике, необходим материальный
посредник для передачи воздействия. Хотя учение о
пустоте торжествует, но последовательность
рассуждения требует наличия опосредствующего
звена, которое отыскивается в боге: «У него (т. е.
Ньютона. — М. О.) были сомнения, может ли он
выразить последний вопрос так: чем наполнено
пространство, свободное от тел? Полная истина в
том, что он верит в вездесущее божество в букваль-
19 И. Ньютон. Математические начала натуральной
философии, стр. 37.
83

ном смысле... Он полагает, что бог присутствует в
пространстве как свободном от тел, так и там, где
тела присутствуют» 20. Если нет абсолютного
субстрата, передающего действие на расстоянии,
то таковую роль приходится играть самому богу;
такова субстанциалистская логика
воспроизведения действительности. Небезынтересно вспомнить,
что действие на расстоянии, казалось бы, наделяет
вещество скрытыми качествами на манер
«субстанциальных форм», что послужило причиной
неприятия тяготения многими передовыми
физиками, узревшими в нем перипатетическое
страшилище.
Подзодя некоторые итоги рассмотрению
субстанциальной логики Ньютона, следует отметить,
что масса тела, которая в классической механике
получила пространственную интерпретацию и,
собственно говоря, благодаря этому была впервые
научным образом освоена, таила в себе помимо
пространственной сущности еще и силы, сущность
которых не может быть исчерпана
пространственной трактовкой. Но для этого этапа отражения
объективной действительности сила могла быть
использована таким образом и в этой
интерпретации она функционировала в механике до тех пор,
пока «не было найдено существенное ограничение
применяемости понятия ньютоновской механики,
которое нельзя усмотреть в самой этой
замкнутой системе понятий или посредством наблюдений
только над механическими системами» 21. У
Ньютона в общем не остается физической субстанции,
остается лишь один атрибут — пространство как
ракурс, в котором является субстанция 22.
Геометрическая, пространственная трактовка
тел по-новому ставит проблему их движения. В ме-
20 Исаак Ньютон. М. — Л., 1943, стр. 46.
21 В. Гейзенберг. Физика и философия. М., 1963,
стр. 73.
22 Субстанция оказывается «бестелесным телом»,
«формой тел» ; напрашивается аналогия с философией
Демокрита, показавшей, что редуцирование тела к его
вещественному сочетанию необходимо приводит к
постулированию атома как чистого отношения, голой формы.
84

ханике Аристотеля, согласно закону занятия
телом своего «естественного места», движение тела
определяется его абсолютным расположением и не
зависит от соседних тел. В механике нового
времени значение приобретает поведение тела в каждой
точке движения, отсюда возникает
дифференциальное представление о движении, поскольку
теперь важно относительное расположение тел.
В картезианской физике «движением в
истинном смысле» признается перемещение тела из
непосредственного соприкосновения с одними
телами в соседство с другими телами. На базе
картезианского варианта идеализации механического
движения, отталкивающейся от тела и его
индивидуальности, возникает специфическое
представление о движении. «Если... мы пожелали узнать, что
такое движение в подлинном смысле, то мы
говорим, чтобы приписать ему определенную природу,
что оно есть перемещение одной части материи
или одного тела из соседства тех тел, которые
непосредственно его касались и которые мы
рассматриваем как находящиеся в покое, в соседство
других тел» 23. Материя сама по себе обладает
способностью к движению, поэтому для
картезианской физики характерно объяснение самих
сложных явлений путем их сведения к простому
перемещению, удару, толчку. Эта кинетическая
тенденция связана с самой сутью декартовского
понимания тела как способного к движению.
В ньютоновской механике, исходящей из
однородного и изотропного пространства как
субстанциального отношения телесного, одним из
основных понятий является пустое пространство, в
котором движется изолированное тело. На базе
этого отрицается картезианский тезис об истинном
движении как о движении относительно
соприкасающихся тел, отыскивается абсолютное тело
отсчета — абсолютное пространство, которое
возглавляет иерархию тел отсчета при переходе к
абсолютному движению от относительного.
«Следовательно, все движения, совершающиеся от
23 Р. Декарт. Избр. произв., стр. 477.
85

подвижных мест, суть лишь составные части
полных абсолютных движений и всякое полное
движение составляется из движения тела от первого
места своего, из движения этого первого от его
места и так далее, пока не достигнем до места
неподвижного...» 24. При этом движение тела,
предоставленного самому себе, относится не к
соприкасающимся телам, как у картезианцев, а к
абсолютному пространству, которое предстает как
некоторый фон, инвариант, «третье», благодаря которому
и становится возможным изучение механического
перемещения тел. Непосредственно же абсолютное
пространство есть сумма абсолютно покоящихся
мест, относительно которых выделяются
абстрактные изолированные тела, движущиеся равномерно
и прямолинейно.
Итак, исходный принцип оказывает решающее
воздействие на создание определенной системы
механического объяснения мира. Помимо тех
моментов, которые излагались выше, аналогичное
рассмотрение формирующего влияния исходной
идеализации во взаимодополняющих системах Декарта
и Ньютона можно было бы провести
относительно свойства инерции, которое для картезианства
есть отрицательное свойство, характеризующее
изолированность тела, а для ньютонианства
превращается в положительное свойство материи, как
ее способность удерживать состояние покоя или
равномерного движения, приводящее к
динамической концепции материи. Различение далее идет
по таким линиям, как корпускулярная теория
Ньютона и признание бесконечной делимости
материи у картезианцев, абсолютность движения
планет по криволинейным орбитам Ньютона и
гипотеза Декарта о движении Земли в небесном флюиде
и т. д. Энгельс писал, что «вихри старого Декарта
снова находят почетное место во все новых
областях знания» 25. В борьбе этих двух вариантов
24 И. Ньютон. Математические начала
натуральной философии, стр. 32—33.
25 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 438.
86

исходной идеализации механического движения и
развивалась классическая механика.
! Итак, попытка пространственного
«субстанциализирования», лежащая в основе декартовского
замысла математизации физики, приносит
большой успех. Однако обнаруживается физический
феномен — масса, не интерпретируемая
исключительно пространственным образом, и Ньютон
вынужден вводить ее как особую сущность. Сразу же
вырастает параллельный строй понятий:
кинематические (инерция, ускорение, вектор...) и
динамические (масса, сила, вес...), отражающие друг в
друге противоречивую сущность механического
движения, обнаруживающего две «ипостаси» :
пространственную и динамическую. Тогда
оказывается, что точка зрения Ньютона более верно
отражает действительную сущность механической
сферы явлений, признавая то, что механические
явления не «покрываются» полностью
пространственными характеристиками. Декарт же,
постулировавший в своей теории вихрей деятельную
сущность материи, отказавшийся от божественного
первотолчка, реализовать эту программу не может,
поскольку его точка зрения, сводя все явления к
абстрактной тождественности — пространству,
выбрасывает из своей понятийной структуры все
особенное, все частные случаи, выходящие за
пределы пространственной трактовки, а вместе с ними
и то, ради чего она была создана — изначальную
способность к движению.
Первая «замкнутая система понятий» (В. Гей-
зенберг), классическая механика появляется,
следовательно, в результате длительного процесса
выработки адекватной исходной идеализации
механического движения. Строго говоря, и
Аристотель признавал инерциальность
(самосохраняющееся движение) вращающейся сферы звезд, о чем
говорилось выше, однако в движении земных тел,
согласно Стагириту, следует исходить из
эмпирически наблюдаемого факта ускорения или
замедления движения тел по наклонной плоскости в
зависимости от его направления. Галилей задает
идеализацию однородного и изотропного пространства :
87

« Когда тело движется по горизонтальной
плоскости, не встречая никакого сопротивления, то...
движение его является равномерным и
продолжалось бы бесконечно, если бы плоскость
простиралась в пространстве без конца» 26. Декарт вводит
понятие прямолинейного инерционного движения и
соответственно — плоского однородного
пространства. Галилей противопоставляет движение
пространству, тем самым задавая необходимый момент
внутреннего расчленения пространства и
движения, пространства и тела, который предопределил
возможность рассмотрения движения в
пространстве, что послужило плодотворным принципом
развития всей классической механики и было «снято»
лишь в теории относительности. Декарт,
истолковавший инерцию чисто геометрически, не смог
вычленить тело из пространства, вследствие чего
его концепция оказалась исторически менее
плодотворной. Ньютон, вслед за Галилеем не
трактовавший центр инерциальной окружности в
качестве силового, различал тело (массу) и пространство,
постулировал инерцию как положительное
свойство тела. Он создал стройную, математически
непротиворечивую систему механики, построенную
на отношениях субстанциальности (однородного и
изотропного пространства), причинности и
взаимодействия.
Геометрическая трактовка
механических сил
и проблема активности материи
Лейбниц видел недостаточность
геометрической интерпретации тела и вынужден был
постулировать особую нематериальную
субстанцию — монады, которая сообщает телам свойства,
не вытекающие из их тождественности
пространству — непроницаемость, инертную массу
и т. д.
26 Галилео Галилей. Соч., т. 1. М. — Л., 1934,
стр. 417—418.
88

Дело в том, что чисто геометрическая
трактовка телесного приводила к тому, что физические
понятия лишались реального физического смысла,
теряли свою содержательную интерпретацию,
превращаясь в формальные понятия системы. При
таком понимании механическая теория не имела
связи с экспериментом, не подтверждалась
эмпирически. А ведь всякое физическое понятие,
основанное на определенной концептуальной
идеализации, должно иметь совершенно определенный
физический смысл, оно не есть лишь
математический символ, который еще нужно содержательно
интерпретировать. Закон инерции, например,
никак не может быть выражен в теоретическом языке
механики и лишь формально обнаруживается в
утверждении о том, что некоторая переменная,
называемая скоростью, приобретает постоянное
значение внутри уравнения, выражающего
свободное движение механической системы в инерциаль-
ной системе отсчета. То, что классическая
механика до сих пор не формализована, говорит о многом,
хотя попытки аксиоматизации и формализации ее
предпринимаются довольно продолжительное
время 27, причем симптоматично, что усилия
исследователей преимущественно направлены на
вычленение так называемых «неопределяемых понятий»
механики. Не случайны сильные расхождения в
мнениях даже по поводу числа этих элементарных
понятий 28. В интересной работе Г. П. Дишканта
«Формальная система элементарной механики»
опубликованы довольно богатые результаты,
полученные в области формализации классической
механики, однако и сам автор признает, что «по-
27 В статье G. H a m е 1 „Die Axiome der Mechanik"
(«Handbuch der Physik», № 5, Berlin, 1927) приводится
перечень работ, посвященных этому вопросу.
28 См. : Н. Hermes. Eine Axiomatisierung der
allgemeinen Mechanik. — «Eorschungen zur Logik und zur
Grundlegung der exakten Wissenschaften». Neue Folge, H. 3,
Leipzig (1938); J. С. С. Mc kin se у, А. С. Sugar,
P. S и р р е s. Axiomatic foundation of classical particle
mechanics. «Journal of rational mechanics and analysis»,
1953, 2, N° 2; R. M о n t a q u e. Deterministic theories.
Decision, values and groups. Oxford, 1962.
8»

строенная нами формальная система M включает
некоторую часть механики» 29.
Тем и отличается математическая теория от
любой другой, даже такой, как механическая,
снабженной высокоабстрактным математическим
аппаратом, что в терминах и понятиях механики,
помимо формальных связей между понятиями
внутри системы, заложен еще определенный
конкретно-научный смысл, связанный с исходной
идеализацией предмета науки и диктуемой ею
внутренней логикой построения науки.
Пространственная же интерпретация тела постепенно лишает
механическую теорию ее связей с эмпирией,
превращая ее в формальный математический
аппарат. В первую очередь это касается проблемы
активности материи, которая в механистическом
миропонимании предстает как проблема силы, и
особенно в тех случаях, когда возникает вопрос о
переходе механической формы движения в другие.
С именем Лейбница связано введение в
механику понятия «живой силы», по современной
терминологии — меры кинетической энергии. Вводя это
понятие, он вплотную подошел к формулировке
закона сохранения энергии при взаимодействии
тел: «Я утверждал, что деятельные силы
сохраняются в мире. Мне возражают, что два мягких или
неупругих тела при столкновении теряют свою
силу. На это я отвечаю, что это не так... Потеря...
имеет место только по видимости; силы не
уничтожаются, а лишь рассеиваются в чрезвычайно
мелких частях» 30. Велась оживленная дискуссия
между единомышленниками Лейбница,
считавшими мерой движения тела «живую силу» —
произведение массы тела на квадрат его скорости, и
картезианцами, полагавшими таковой
произведение массы на его скорость, т. е. количество
движения по современной терминологии. Движение тела
29 Логическая структура научного знания. М., 1965,
стр. 333.
Здесь же дана обширная библиография по проблемам
формализации классической механики.
30 Полемика Г. Лейбница и С. Кларка. Л., 1960,
стр. 91.
90

в одних случаях описывалось первой формулой,
в других случаях — второй. Даламбер же,
придерживавшийся картезианской методологии, вообще
решил элиминировать понятие силы как
схоластическую традицию: «Я полностью изгоняю
присущие движущемуся телу силы, как понятия
неясные и метафизические, способные лишь
распространить мрак над ясной самой по себе наукой» 31.
Кардинальный ответ на спор ученых о мере
движения дал Ф. Энгельс, согласно которому при
сохранении механической формы движения верна
формула картезианцев. Когда же в результате
процесса движения его механическая форма
переходит в иные формы движения, мерой движения
служит формула лейбницианцев, позволяющая
отразить переход механического движения в
другие формы движения 32. Для нас здесь важно
отметить, что исходная методологическая установка
Лейбница, ориентирующаяся на обладающую
способностью к движению материю, позволяет понять
явления, выходящие за пределы геометризованной
формы механического движения.
Понятие силы вообще явилось стержнем
длительного спора, участники которого то стремились
исчерпать ее чисто пространственной трактовкой,
то обнаруживали в ней отличную от этого
сущность. Лишь геометрическая интерпретация
телесного приводит к тому, что основное понятие
механики — масса — лишается реального физического
смысла, поскольку фактически элиминируется
понятие силы. Так, в механике Кирхгофа масса
является всего лишь множителем в равенстве,
определяющем величину силы. Примечательно,
что, несмотря на стремление Кирхгофа
представить понятие силы вспомогательным, подобно
импульсу, он вынужден использовать его в
обычном ньютоновском смысле.
31 Ж. Даламбер. Динамика. М. — Лм 1950, стр. 24.
Широко известно «суверенное решение» Даламбера,
согласно которому обсуждение проблемы меры движения
есть бесполезный спор о словах.
32 См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20,
•стр. 418.
91

Формалистическое понимание силы лишает
подобную идеализацию ее эвристической функции,
«... остается неразвитым чутье конкретного
отдельного случая, а вместе с тем и способность
действительно подойти к данной частной механической
проблеме и овладеть ею. В этом смысле Поске
говорит "... о тонком яде математического
образования" для физика. Действительно, физик для своих
задач может извлечь из этих теорий лишь очень
немного, а инженер — ничего» 33, — так писал о
Кенигсберской школе механиков, увлекающейся
идеей создания «чистой науки», математик и
известный историк науки Ф. Клейн. Тенденция к
элиминированию содержательно-интерпретативно-
го момента привела к разрыву механики на два
течения — аналитическую механику и
индустриальную, причем последняя занималась
исключительно прикладными проблемами. В свете этого
нетрудно понять, почему малозначительным
показалось вначале открытие всеобщего закона
сохранения энергии, совершенное Р. Майером.
Как известно, в механической физике XVII—
XVIII вв. можно различать три мощных
методологических течения: чисто кинетическую физику
картезианцев, ориентировавшуюся на наличие
движения в материи, но не направленную на изучение
количественных характеристик материи вследствие
своей качественной расплывчатости;
динамическое направление ньютонианцев, поднявшее
проблему силы и интерпретировавшее ее
геометрическим образом; и направление, связанное с
именами Лейбница и Гюйгенса, вытекавшее в корне
своем из картезианских представлений, но
количественно освоившее проблему движения материи в
виде понятия живой силы. Последнего
направления придерживались также Кориолис, Врен,
И. Бернулли, Валлис и другие. И. Бернулли прямо
говорил о неисчезающей способности тела
производить работу — facilitas agenti.
33 Ф. Клейн. Лекции о развитии математики в
XIX столетии. М. — Л., 1937, стр. 149.
92

В классической физике строго различались
вещество и энергия, фактически за массой не
признавалось способности к движению. Подтверждением
этому служит наличие двух законов сохранения:
массы (импульса) и энергии. Закон сохранения
массы в своем общефилософском аспекте означает,
что материя несотворима и неуничтожима, что в
самом процессе взаимопревращения
материальных объектов сохраняются определенные
параметры этих объектов. Впрочем, и само это
взаимопревращение возможно постольку, поскольку нечто
всегда сохраняется, остается неизменным.
Как известно, закон сохранения и
превращения энергии, сформулированный Р. Майером,
открывает собой новую эпоху в познании природы,
когда естествознание исследует уже
немеханические формы движения материи. Однако следует
отметить, что этот принцип вплоть до середины
XIX в. рассматривался как механический, а сама
энергия интерпретировалась в качестве
механического понятия, т. е. методологическая экспансия
механического образа движения сохранялась еще
долго. Даже в конце XIX в. объяснение любой
формы движения сводилось к выражению ее в
терминах классической механики. Как сказал В. Том-
сон: «Истинный смысл вопроса: понимаем ли мы
или мы не понимаем физическое явление? —
сводится к следующему : можем ли мы построить его
механическую модель или нет?» 34. Вследствие
этого важно проследить генезис принципа
сохранения энергии —этого трамплина от механики и
механической физики XVII—XVIII вв. к физике
XIX в., отчасти эмансипировавшейся от
механического миропонимания.
Генетическим основанием проблемы энергии
служит вопрос о сохраняющейся мере движения,
схематично обрисованный выше. В классической
механике эта мысль выражена уже Галилеем при
констатации того факта, что в каждой точке
скорость падающего тела определяется лишь расстоя-
34 Цит. по кн.: А. Пуанкаре. Эволюция
современной физики. СПб., 1910.
93

нием по вертикали между данной точкой и
начальной. При этом оказывается возможным, если
скорость определена неоднозначно, поднятие тела
на уровень выше изначального. У Гюйгенса эта
идея о невозможности подъема центра тяжести
тел выше изначального за счет одного лишь веса,
помимо дополнительного импульса, служит базой
теории маятника.
Сам термин «энергия» как физическое понятие
•—■ »
встречается уже у Аристотеля (evepveia). Однако
в современном смысле оно могло быть определено
лишь при учете немеханических величин,
например, температуры, поэтому собственно
механическое понятие живой силы столкнувшихся тел
(Лейбниц), либо живой силы невидимых частиц —
молекул газа (Д. Бернулли) не могли служить
непосредственной основой закона сохранения и
превращения энергии. Таким промежуточным звеном
послужило понятие работы, под тем или иным
именем фигурировавшее во всех трудах по
механике, начиная с произведений Гюйгенса (сам термин
«работа» был введен лишь Понселе в 1826 г.).
Наиболее удачное определение дал Л. Эйлер, под
понятием «effort» понимая приращение живой
силы, измеряемое произведением силы на путь,
пройденный материальной частицей.
Методологической экспансии механицизма,
везде стремившегося отыскать абсолютное
первоначало — субстрат, правещество, из изменений
которого все бы вытекало, первый удар был нанесен
в сфере тепловых явлений. Вначале и здесь,
согласно логике механицизма, тепловой процесс
рассматривался как движение тел, невидимых из-за
малых размеров, но вещественных — теплового
вещества (калорий, теплород). При анализе
явлений нагревания тел при трении и ударе
предполагалось, что теплоемкость тел изменяется при
трении, и одно и то же количество теплоты (теплового
вещества) при этом дает более высокую
температуру. Однако после опытов Румфорда, Дэви, Юнга
было показано, что количество тепла,
выделяющегося при каком-нибудь термохимическом процессе,
94

постоянно вне зависимости от пути процесса. Все
это привело к краху субстанциалистской теории
теплорода.
В открытии закона сохранения и превращения
энергии решающую роль сыграла термодинамика,
тесно связанная с появлением паровых машин. В
«Размышлениях о движущей силе огня и о
машинах, способных проявить эту силу» Сади Карно
писал: «Никто не сомневается, что теплота может
быть причиной движения, что она даже обладает
большой двигательной силой: паровые машины,
ныне столь распространенные, являются этому
очевидным доказательством» 35. Карно,
придерживавшийся гипотезы теплорода, считал, что
механическая сила возникает не вследствие затраты
тепла, а что происходит истечение тепловых
флюидов из котла в конденсатор. Однако Карно
отступает от традиционных установок теории теплорода,
полагая, что температура есть свойство теплового
флюида особой формы, подобно силам
притяжения обычного вещества. Это привело его к мысли
об эквивалентности тепла и механической работы,
к установлению механического эквивалента тепла.
До Карно считали, что взаимоотношение между
теплом и температурой то же самое, что и между
массой и скоростью ее движения, и что для
определения механической работы, производимой
машиной, необходимо вычислить произведение тепла
на его температуру, как при исчислении импульса
умножали массу тепла на его скорость. Джоуль
же показал, что одна калория тепла
эквивалентна 370 кгм и не нужно умножать тепло на его
температуру; таким образом он вплотную
подошел к открытию принципа сохранения энергии.
Р. Майер исходил в своих исследованиях из
единого гносеологического принципа: «...если бы
удалось связать между собой бесчисленные
явления природы и из них вывести одно верховное
основоположение, едва ли можно было бы
упрекнуть нас за то, что мы после тщательной проверки
35 Второе начало термодинамики. М. —Л., 1934,
стр. 17.
95

воспользовались бы таковым основоположением,
как компасом, под надежным руководством
которого нам было бы легче продвигаться в море
единичных фактов» 36. Разрешая проблему: куда
переходит энергия движущегося тела при неупругом
ударе, — Майер пришел к выводу, что теплота есть
невесомый объект, невесомая субстанция, «сила»,
эквивалентная движению тела: «Как возникает
тепло в качестве действия при уменьшении объема
и прекращающемся движении, так же исчезает
тепло в качестве причины при появлении его
действий — движения, увеличения объема, поднятии
груза» 37. Итак, ясно проглядывает мысль о
сохранении энергии, и отличие от цикла Карно состоит
в том, что у Карно флогистон не превращается в
механическую работу, но лишь движение
теплорода способно в нее превратиться. А у Майера тут
взаимообратимый процесс. Хотя Майер и не
говорит об энергии (этот термин был введен лишь в
1853 г. Ранкиным), однако его теория утвердила,
что всякое количество теплоты эквивалентно
работе, производимой ею, тем самым показав, что
теплота не есть неуничтожаемый субстрат, а есть
форма выражения наряду с механической работой
чего-то «третьего», всеобщего, т. е. энергии.
Следовательно, механистическое учение о
теплороде как себетоясдественном теле с
определенными координатами, гласившее, что тепловое
вещество перемещается из одного резервуара в
другой, сводившее всякое изменение в поведении
физического объекта к его перемещению в
пространстве, терпит крах. Гипотеза невесомых
тепловых флюидов, созданная на основе субстанциали-
стской методологии, оказывается неверной: «Ибо
разве не было бы совершенно бессмысленным
искать природу движения и пространственного
расстояния между массами в невесомой
жидкости или стремиться установить попеременно то
материальное, то нематериальное бытие одного и
36 Р. Майер. Закон сохранения и превращения
энергии. М., 1933, стр. 90.
37 Т а м же, стр. 84.
96

того же объекта? Выскажем великую истину:
"Не существует никаких нематериальных
материй". Мы прекрасно осознаем, что мы ведем
борьбу с укоренившимися и канонизированными
крупнейшими авторитетами гипотезами...» 38.
Для естественнонаучного знания важным
методологическим выводом из краха
механистической гипотезы теплорода оказалось то, что за
пределами механической формы движения
материи сведение изменения объекта к его
пространственным, «пребывающим» параметрам
неадекватно в теоретико-познавательном отношении,
помимо самого вещества начинают играть роль
всеобщие инвариантные объективные отношения
системы субстратных тел, абсолютные величины,
не сводимые к координатным свойствам. Не
только и не столько сам по себе субстрат, вещество, но
it отношения, в свете которых субстрат предстает
как определенным образом интерпретированное
тело, играют роль для адекватного отражения
существа дела. Если в основе механики и
механической физики XVII—XVIII вв. лежала идея
универсальности механического объяснения, идея
того, что все явления мира можно познать
посредством анализа пространственного
перемещения материальных частиц, то в физике XIX в.
таковую роль играет закон сохранения и
превращения энергии, который утверждал как идею
количественной эквивалентности, так и мысль о
качественном многообразии и трансформациях
энергии из одной формы в другую. «При такой
трактовке уже не станут удовлетворяться
знанием численного значения энергии, но
попытаются доказать существование различных видов
энергии в различных элементах системы в
отдельности и проследить их переход в другие формы и
к другим элементам так же, как это делается по
отношению к движению некоторого количества
вещества в пространстве» 39.
38 P. M а й е р. Закон сохранения и превращения
энергии, стр. 130.
39 М. План к. Принцип сохранения энергии. М. —
Л., 1938, стр. 107.
7-162 97

Маркс писал, что «экономические категории...
носят на себе следы своей истории» 40. Это
относится и к понятиям механики и физики, и многие
свои действительные «тайны» механистическое
миропонимание раскрывает в начале XX в. при
создании теории относительности. «Новая теория:
выявляет как достоинства, так и ограниченность
старой теории и позволяет нам оценить старые
понятия с более глубокой точки зрения» 41.
Кажется целесообразным затронуть проблему массы,
энергии и пространства в специальной теории
относительности, применяемой к инерциальным
системам координат, где справедлив закон
инерции, как он был сформулирован Ньютоном.
К 80-м гг. XIX в. после опытов Физо и Май-
кельсона стало ясно, что классико-механическая
концепция движения, требующая перемещения
тел в эфире, отнесенных к эфиру как особому
телу отсчета, не «работает» в сфере оптических
процессов. Ньютоновская механика навязывала
классическое правило сложений скоростей и
галилеевы преобразования, при которых
расстояния и промежутки времени при переходе от одной
инерциальной системы к другой остаются
неизменными, а скорость света не является константой.
Но эти опыты показали, что независимо от
увлечения или неувлечения эфира скорость света
остается постоянной во всех инерциальных системах.
Окончательный удар по механистическим
воззрениям был нанесен в области электродинамики.
Стало ясно, что в природе существуют явления,
несводимые к движению отдельных
материальных частиц, которые нельзя понять путем анализа
движения одного лишь субстрата. В физику
начинает входить представление о непрерывности,
континуальности, о наличии объективных
закономерностей хода процессов в макроскопически
непрерывной среде, неприменимых к самим
дискретным телам. Вместе с электродинамикой в
40 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 180.
41 А. Эйнштейн и Л. Инфельд. Эволюция
физики. М., 1948, стр. 144.
98

науке приобретает превалирующее значение идея
континуальности, дальнодействия, которая, по
существу, решающим образом влияет на генезис
электродинамики уже начиная с опытов Ампера и
Вебера, допускавших действие электрических
зарядов через пустоту. После исследований Фара-
дея и Максвелла, открывших взаимосвязь
электрического и магнитного полей, регламентируемую
так называемыми уравнениями Масквелла, было
показано, что фазовая скорость электромагнитных
волн равна скорости света, тем самым была
сформулирована электромагнитная теория света.
Электромеханика Максвелла построена на
принципе близкодействия, в этом смысле она
продолжает картезианские традиции, однако само
близкодействие понимается далеко не так. По
Декарту, между частицами А и В существует
абсолютно жесткий стержень, и импульс или энергия,
передаваемые от А к В, передаются мгновенно,
время не играет здесь роли. У Максвелла налицо
«четырехмерный» характер близкодействия, иначе
говоря, действие поля на частицу определяется
состоянием поля в месте расположения этой
частицы-заряда в этот промежуток времени. Роль
картезианского стержня здесь играет поле, и импульс и
энергия зависят от него, определяются его
уравнениями. Сама же энергия делокализована и в
каждой точке обладает определенной объемной
плотностью, т. е. каждая частица-заряд обладает
собственной мерой энергии, мерой наличного или
реально возможного движения. В этой делокали-
зованности энергии, связи ее с
частицами-зарядами нетрудно усмотреть предтечу основных
положений теории относительности.
История с теплородом (калорием) повторяется
в злоключениях с эфиром. Еще Максвелл писал:
«С какими трудностями в наших попытках
выработать состоятельное представление о строении
эфира ни приходилось нам сталкиваться, но
несомненно, что межпланетное и межзвездное
пространства не суть пространства пустые, но заняты
материальной субстанцией, или телом, самым
обширным и, нужно думать, самым однородным,
99

какое только нам известно» 42. Тот факт, что
уравнения электричества, магнетизма и
распространения света, открытые Максвеллом, изменялись при
переходе от одной инерциальной системы к другой,
наводили на мысль о возможности нахождения
системы, покоящейся относительно «световой
среды», эфира, т. е. являющейся привилегированной.
Попытки найти такую абсолютную систему
отсчета, несмотря на многократное повторение,
не увенчались успехом. Наоборот, многочисленные
опыты, предпринятые с целью показать движение
Земли относительно эфира, терпели крах.
Электронная теория Лоренца, казалось, обосновала
гипотезу неподвижного эфира, показав отсутствие
любых эффектов первого порядка (первой степени
отношения скорости движения среды к скорости
света), связанных с эфиром.
Однако опыт Майкельсона — Морли,
выполненный более точно, продемонстрировал
несовпадение теории Лоренца с явлениями второго порядка,
когда ожидаемый эффект должен выражаться
квадратом отношения скорости движения системы
к скорости света. Майкельсон писал: «В
результате ожидаемое смещение стало равным 0,4 ширины
интерференционной полосы (если бы Земля
двигалась относительно эфира). Фактическое смещение
оказалось заведомо меньше двадцатой части
ожидаемой величины, а возможно, и меньше
сороковой части. Поскольку смещение
пропорционально квадрату скорости, относительная скорость
Земли и эфира, вероятно, меньше одной шестой
орбитальной скорости Земли и определенно
меньше одной четвертой этой скорости... если и
существует смещение, вызванное относительным
движением Земли и светоносного эфира, оно не
может быть существенно больше 0,01 расстояния
между интерференционными полосами» 43.
Позднее отрицательный результат данного опыта пыта-
42 Д. К. Максвелл. Статьи и речи. М., 1968,
стр. 206.
43 A. A. M i с h е 1 s о п, Е. W. M о г 1 е у. «American
Journal of Science», 34, № 333 (1887).
100

лись опровергнуть Герц, полагавший, что эфир
полностью увлекается движущимися телами,
Ритц, постулировавший изменение скорости света
вследствие движения самих его источников, что,
однако, противоречило экспериментальным
данным. По поводу данных опытов М. Лауэ писал:
«Для обоснования принципа относительности этот
ряд опытов играет ту же роль, какую сыграли для
обоснования принципа сохранения энергии
попытки построить perpetuum mobile 44.
Исторически последним рецидивом применения
гипотезы эфира была попытка Фицджеральда и
Лоренца, которые предположили: когда твердое
тело движется относительно эфира, оно
сокращается в направлении своего движения на
величину, приводящую к отрицательному результату
опыта Майкельсона-Морли. Г. Минковский писал:
«Согласно Лоренцу, любое движущееся тело
должно сокращаться в направлении своего движения и,
если скорость тела равна v, это сокращение
пропорционально множителю I: VI—v2/c2» 45.
Преобразования Лоренца, учитывающие эти эффекты,
привели к мысли о том, что абсолютное движение
существует, однако его влияние на различные тела
компенсируется взаимно таким образом, что
наблюдатель, подверженный влиянию того же
движения, принципиально не может его обнаружить.
Оценивая попытки спасти гибнущую гипотезу
эфира, Эйнштейн писал: «Примеры подобного
рода, как и неудавшиеся попытки обнаружить
движение Земли относительно «светоносной среды», еэ-
дут к предположению, что не только в механике,
но и в электродинамике никакие свойства явлений
не соответствуют понятию абсолютного покоя, и
даже, более того,— к предположению, что для всех
координатных систем, для которых справедливы
уравнения механики, справедливы те же
электродинамические и оптические законы... Это предпо-
44 М. Лауэ. Принцип относительности. — «Новые
идеи в математике», 1914, № 5, стр. 31.
45 H. M ink о w ski. Address on «Space and Time»,
1908, in the Principle of Relativity, Methuen, London.
1923, p. 81.
101

ложение (содержание которого в дальнейшем
будет называться «принципом относительности»)
мы намерены превратить в предпосылку и сделать,
кроме того, добавочное допущение, находящееся с
первым лишь в кажущемся противоречии, а
именно, что свет в пустоте всегда распространяется с
определенной скоростью, не зависящей от
состояния движения излучающего тела» 46.
Исходным пунктом взглядов Эйнштейна было
положение об изменении расстояния и
промежутков времени и неизменности скорости света при
переходе от одной инерциальной системы к другой,
а также замена галилеевых преобразований
преобразованиями Лоренца. Субстанциальное
постоянство скорости света приводит к устранению
положения об абсолютной одновременности отдаленных
событий, тем самым влечет за собой исключение
эфира из научной картины мира. Оказывается, что
вследствие ограниченности скорости
распространения всякого воздействия вообще скоростью света
нет гарантии тождественного хода времени в
различных системах отсчета, что говорит об
относительности одновременности вообще, отсутствии
привилегированной системы отсчета. В мире
существует лишь взаимное относительное
движение тел, а инвариантными, абсолютными
величинами предстают так называемые четырехмерные
интервалы между событиями.
Аналогично и масса, которая в классической
физике была постоянной, независимой от
изменений, происходящих с ней, оказывается
изменчивой, зависящей от скорости движения. Более того,
не только электромагнитная масса, но и любая, в
том числе незаряженная, частица подчиняется
закону изменения массы со скоростью. Дореляти-
вистское различение массы и энергии как
взаимоисключающих и различных категорий бытия
также оказывается неверным. «Классическая
физика допускала две субстанции: вещество и
энергию. Первое имело вес, а вторая была невесома. В
46 А. Эйнштейн. Собрание научных трудов, т. 1.
М., 1965, стр. 7.
102

классической физике мы имели два закона
сохранения... Согласно теории относительности нет
существенного различия между массой и энергией.
Энергия имеет массу, а масса представляет собой
энергию. Вместо двух законов сохранения мы
имеет только один: закон сохранения
массы-энергии. Этот новый взгляд оказался очень
плодотворным в дальнейшем развитии физики» 47.
Взаимопревращение массы и энергии говорит о
том, что они являются различными аспектами
единой физической сущности, обладающей массой,
измеряемой пространственно-временными
параметрами, т. е. способностью «пребывать», и энергией,
способностью к движению, мерой наличного и
реально возможного движения. Взаимосвязь массы
как меры инерции тела и энергии как меры
способности тела к превращению движения, его
энергетической характеристики, позволяет прийти к
выводу, что физическое тело как таковое должно
рассматриваться в двуединости своих аспектов —
«пребываемости» и «изменчивости». Иными
словами, масса покоя тела пропорциональна его
внутренней энергии точно так же, как масса движения
пропорциональна энергии движения тела. «Таким
образом, мы достигли огромного единения наших
знаний о материальном мире: материя в наиболее
широком смысле этого слова (в том числе свет и
другие формы чистой энергии на языке
классической физики) имеет два фундаментальных
качества: инерцию, измеряемую ее массой, и
способность совершать работу, измеряемую ее энергией.
Эти два качества строго пропорциональны друг
другу» 48.
Этот закон позволяет выявить глубокую
внутреннюю диалектику, присущую основным
физическим понятиям. Понятия массы и энергии,
исторически выработанные раздельно и отражавшие
односторонне выделенные моменты : момент устой-
47 А. Эйнштейн и Л. И. Инфельд. Эволюция
физики, стр. 178.
48 М. Б о р н. Эйнштейновская теория относительности.
М., 1964, стр. 345.
103

чивости и момент движения, «субстратности» и
«субъективности»,— оказались глубоко
взаимосвязанными и отразили внутреннее единство этих
двух, ранее казавшихся совершенно
независимыми, фундаментальных характеристик физических
объектов.
Важно отметить, что закон взаимосвязи массы
и энергии, приведший к столь серьезным
результатам в современной физике, породил иллюзию
возникновения нового абсолюта. Субстанциалист-
ская логика требования непременного
редукционизма оказалась весьма живучей. В. Гейзенберг
пишет : «Элементарные частицы современной
физики имеют массу. По теории относительности масса
и энергия, в сущности, одно и то же, и поэтому
можно сказать, что все элементарные частицы
состоят из энергии. Таким образом, энергию можно
считать основной субстанцией, первоматерией» 49.
Наиболее резко эту тенденцию выделения новой
субстанции выразил М. Джеммер: «В дорелятиви-
стской физике особенно важное значение имели
три основных закона сохранения... В теории
относительности взамен этого имеет только один закон
сохранения: сохранение четырехмерного вектора
энергии-импульса Р^. Это равносильно четырем
уравнениям или условиям. Так, вместо двух
отдельных дорелятивистских законов сохранения
массы и энергии в теории относительности имеет*
ся только один закон сохранения массы или
энергии (масс-эргии)» 50. Однако и эта гипотеза энергии
как субстанции, восходящая к известному
«энергетизму» Оствальда, терпит крах, поскольку,
во-первых, закон пропорциональности массы и энергии
лишь предопределяет возможность выражения
массы в энергетических единицах и энергии в
единицах массы, что говорит о количественной
эквивалентности, а не о качественной однородности, т. е.
попросту утверждается невозможность существо-
49 В. Г е й з е н б е р г. Физика и философия. М., 1963,.
стр. 48.
50 М. Джеммер. Понятие массы в классической и
современной физике. М., 1967, стр. 189—190.
104

вания массы без энергии и энергии без массы, аг
во-вторых, данный закон действует не везде,
например, в виртуальных процессах.
Специальная теория относительности, показав
логическую взаимосвязанность массы и энергии
как характеристик единой физической материи, не
выходит за пределы геометрического истолкования
физико-механического движения. Она вместо
абсолютного пространства вводит другой абсолютный
параметр, к которому должны сводиться
физические явления, — пространственно-временной
континуум. Субстанциальность пространства-времени
еще сохраняется, вместо фундаментальных
геометрических характеристик длины и временного
промежутка вводятся новые геометрические
параметры — скорость света и пространственно-временной
интервал. Исследование остается принципиально-
ориентированным на отыскание различного рода
метрик, к которым можно было бы свести
физические явления.
Эйнштейн писал: «Точно так же, как с
ньютоновской точки зрения оказалось необходимым
ввести постулаты tempus est absolutum, spatium
est absolutum (время абсолютно, пространство
абсолютно. — M. О.), так с точки зрения
специальной теории относительности мы должны объявить
continuum spatii est tempores est absolutum
(пространственно-временной континуум абсолютен. —
M. О.). В этом последнем утверждении absolutum
означает не только "физически реальный", но
также "независимый по своим физическим
свойствам, оказывающий физическое действие, но сам от
физических условий не зависящий"51. Однако,
продолжает Эйнштейн, «представление о чем-то
(пространственно-временной континуум), что
воздействует само, но на что нельзя воздействовать,
противоречит присущему науке методу
мышления» 52.
!В общей теории относительности было
показано, что исходным пунктом исследования является
51 А. Эйнштейн. Сущность теории
относительности. М., 1955, стр. 52.
52 Там же, стр. 53.
105

распределение материальных масс, для описания
чего строится метрика пространства-времени в
виде компонентов фундаментального метрического
тензора. Значения этих компонентов
определяются гравитационными потенциалами, вернее, они
есть описание гравитационного поля. Гравитация
и метрика оказываются двумя различными
описаниями одной и той же сущности. Следовательно,
структура пространства-времени, ранее бывшая
субстанциальной, теперь оказывается зависящей
от распределения масс материи, т. е. исходным,
первичным оказывается физическое тело как таковое.
Неоднородность структуры, метрики пространства-
времени, обусловленная различностью
распределения материальных масс, является особой
отличительной чертой общей теории относительности.
Метрика оказывается зависящей от физических
условий. Происходит «физикализация» геометрии.
«Если мы представим себе, что поле удалено, то
не останется и "пространства", так как
пространство не имеет независимого существования» 53.
Весьма приближенный и схематичный анализ
некоторых фрагментов истории физических
воззрений все же позволяет установить, что для науки
вообще характерен поиск логического поля, на
«фоне» которого предстают явления, исследуемые
данной наукой. Сам же выбор этого поля, так
сказать, идеализация сущности явлений, исторически
зависит от определенного конкретно-научного
содержания, выдвигаемого на первый план.
Познающее мышление, осуществляя эту
функцию, исследует процессы и явления прежде всего
с точки зрения их устойчивости, вычленяя все
более объемлющие характеристики
действительности. В этом смысле познание проходит путь от
концепции элементаризма, постижения неких
абсолютных основ бытия, абсолютной физики к
выражению устойчивости в законах как отражению
сохраняющихся связей, отношений и далее к отыс-
53 А. Эйнштейн. Сущность теории
относительности, стр. 147.
106

киванию симметрии, принципов инвариантности 54,
как сущностных связей, лежащих в основе
исследуемых «законов бытия». Переход от поиска
«фундаментальных частиц», от разложения сложной
системы на составные части, поведение которых
доступно более простому анализу, к
представлению о взаимодействиях, самосогласованности
элементарных образований, смещение центра
исследований на рассмотрение различного рода
взаимодействия семейств частиц составляет,
по-видимому, одну из характерных черт новейшей физики.
Логико-методологические аспекты
принципа субстанции
Сейчас дисциплина, именуемая
«логико-методологическим анализом науки»,
выделяется в отдельную отрасль знания со своим
предметом и специфическими методами
исследования. В настоящее время она, по мнению В. С. Швы-
рева, является «относительно самостоятельной
методологической дисциплиной со своей особой
проблематикой, вытекающей из специфики
научного знания, из необходимости детального
изучения его форм и приемов в конкретности их
многообразия...» 55. Однако исторически
логико-методологическая проблематика рассматривалась в
рамках философии, в том числе в работах
основоположника диалектического материализма Ф.
Энгельса. Оправданным выглядит следующее
утверждение: «...мы прежде всего отстаиваем
историческую справедливость и подчеркиваем приоритет
Энгельса в разработке логико-методологической
проблематики, которая стала объектом
усиленного внимания со стороны логики научного познания
значительно позже, и это само по себе имеет
большое значение» 56. Одной из центральных задач
54 Подробно о принципах инвариантности см.:
Е. W i g n е г. Simmetrie and Conservation Laws. «Physics
Today», 1964, vol. 17, p. 36.
55 Ф. Энгельс и современные проблемы философии
марксизма. М., 1971, стр. 236.
56 Там же, стр. 237.
107

диалектики как логики и методологии науки
является адекватное разрешение проблемы субстанции,
которая претерпевает определенную деформацию
в частной науке, приобретая вид
конкретно-научной модификации ее.
Сущность субстанциального подхода в
теоретическом познании составляет требование
рассмотрения изучаемых явлений в их внутреннем
единстве, анализа реальной основы взаимосвязи явлений
предметной области знания. Первичное
определение субстанции есть субстрат, т. е. некая наличность
определенным образом построенная, вещественное
содержание, имеющее всеобщее значение в данной
сфере. Субстрат как форма наличности субстанции
оказывается способным выступить в качестве
субстанции, если он, будучи исходной
определенностью данной совокупности явлений, обладает
способностью к самополаганию, развертыванию
себя в последовательных структурах. В этом
процессе каждый этап развития субстанции реализуется
в виде соответствующей формы, видообразования,
которое есть исторически конкретный способ су-
щестования субстанции в данных условиях.
Следовательно, субстанция выступает как
непосредственное тождество субстрата и функции, в котором
субстрат составляет форму предметности, а
функция осуществляет способ деятельности. «По
какому же окончательному, наиболее надежному
признаку мы отличаем одно лицо от другого? По
признаку тела» 57. В практике научного познания
требование анализа явлений в их внутреннем
единстве выливается в идею инвариантности.
По-видимому, само становление науки тесно
связано со становлением идеи инвариантности,
первичной формой обнаружения которой явились
законы сохранения 58. С принципа инерции
механического движения Галилея — первого принципа
57 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 264.
58 Само понятие инвариантности является, видимо,
обобщением понятия сохранения, поскольку содержание
идеи инвариантности не исчерпывается законами
сохранения, некоторые из которых по происхождению
эмпирические.
108

сохранения, начинается классическая механика.
Этот принцип, в XX в. осмысленный как
классический принцип относительности, утвердил
инвариантность законов механического движения тел при
переходе от систем, движущихся равномерно и
прямолинейно, к покоящимся, и наоборот. В
специальной теории относительности принцип
относительности утверждал инвариантность законов
механики и электродинамики в различных инер-
циальных системах, движущихся относительно
друг друга равномерно и прямолинейно.
Существует много законов сохранения, утверждающих
инвариантность того или иного аспекта
физических явлений. Так, в сфере механики это законы
сохранения энергии, импульса, момента
импульсов. Еще больше этих принципов функционирует
в квантовой физике и физике элементарных
частиц, из чего вытекает несомненная эвристичность
этой идеи. «Законы физического мира суть
собственные его свойства и подчинены постулату
инвариантности» 59.
Классическая трактовка принципа инерции
преследовала идею вычленения лишь одной
стороны движения материи — неизменность и
сохранение ее свойств. В свете более поздних данных
выясняется, что подлинный смысл понятия инерции
раскрывается посредством обращения к
противоположному атрибуту материи — ее изменению,
движению. Оказывается, что сама инерция есть
проявление движения материи, выражение того,
что материя не нуждается во внешней причине
движения, хотя бы для инерционной его формы.
Закон инерции, базирующийся на концепции
однородного и изотропного плоского пространства,
явился всеобщей основой системы законов механики.
Он обосновал возможность прямолинейного и
равномерного движения, которое послужило базой
для всей кинематики, благодаря чему исторически
была построена классическая динамика. Лишь
позднее было выяснено, что принцип инерции не-
59 А. А. Фридман. Мир как пространство и время.
М„ 1965, стр. 67.
109

сет в себе не только утверждение постоянства и
неизменности механических явлений, но и идею
о том, что инвариантность как таковая есть
единство сохранения и изменения, проявление закона
единства и борьбы противоположностей.
«Подлинный смысл свойства инерции может быть раскрыт
только путем обращения к противоречивому
единству природы — сохранение неотделимо от
изменения» 60. Идея сохранения своеобразным образом
предполагает идею изменчивости, лишь на базе
идеи постоянства, неизменности возникает мысль
об изменчивости, движении. Само движение
научного познания как отыскание закономерных
связей и отношений изменяющихся вещей есть в
определенном отношении поиск регулярностей,
устойчивых моментов в непрерывно изменяющемся
потоке явлений.
В этой связи интересно, что последовательно
механистическая программа приводит к мнению,
что принцип инерции есть лишь следствие второго
закона механики. Э. Мах писал: «Не трудно
заметить, что закон инерции вовсе не есть какой-то
особый закон, а входит уже как составная часть в
воззрение Галилея, что все определяющие движение
условия (силы) создают ускорение... Представлять
инерцию, как нечто само собой понятное, или
выводить ее из общего положения "действие какой-
нибудь причины сохраняется" во всяком случае
совершенно ошибочно»61. Можно сказать, что
здесь все дело в определенной физической
содержательности этих законов, и тогда неминуемо
закон инерции должен быть предпослан второму» 62.
В первом из них раскрывается всеобщность
свойства инерции, которая, будучи «отрицательным
выражением неуничтожимости движения» 63, вы-
60 Н. Ф. Овчинников. Принципы сохранения. М.,
1966, стр. 55.
61 Э. Мах. Механика. СПб., 1909, стр. 117.
62 См. : Н. Ф. Овчинников и А. И. У е м о в..
«Является ли первый закон Ньютона следствием
второго?».— В сб.: Философские вопросы естествознания. М.,
1959.
63 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 343.
ПО

ражает собой саму возможность движения. Теперь
субстанциальный подход выдвигает задачу
причинного выведения явлений из их всеобщей
основы. Так, в классической механике ее
субстанциальное отношение — однородность пространства и
времени — развивалось в тесном сращении с
принципом причинности, отрицательной формой
которого был закон инерции, а положительной —
закон сложения сил, на базе которых были
получены основополагающие принципы сохранения
импульса и энергии.
В классической механике абсолютными,
инвариантными величинами являются жесткая
пространственная схема и абсолютный временной
интервал. Величины, производные от них, являются
инвариантами координатных преобразований.
Однако уже в принципе инерции заложено
определенное понимание принципа причинности,
состоящее в том, что первый закон может быть получен
математически как следствие из второго.
Получается своеобразная «обратная связь», в частичной
выводимости первого закона из второго можно
видеть внутреннюю связь принципа инерции с
принципом причинности в механическом движении,
поскольку второй закон Ньютона является
математическим выражением принципа причинности
в механическом движении.
Все три закона механики суть специфические
законы сохранения. Так, первый трактует о
сохраняющемся движении, третий — о сохранении
количества движения. Второй закон говорит о
величинах, вытекающих из этих двух законов, и силе,
которая характеризует интенсивность и
направление взаимодействия, исходящего из инерционного
противодействия. Следовательно, вся система
основных законов механики тесно связана с
соответствующими законами сохранения и по
существу построена на их основе. Сохранение и изменение
в сфере механики выступают слитно, в единстве.
Сама по себе выполнимость законов сохранения
обеспечивается единством сохранения и
превращения. Если налицо несохранение кинетической
энергии вследствие неупругого удара в данной системе,
ill

то анализ взаимодействия с другими системами
позволяет отыскать несохранившуюся энергию в
другой системе. «В тех случаях, когда, несмотря на
пространственную изоляцию системы, мы
встречаемся с кажущимся нарушением того или иного
закона сохранения, мы обязаны обратиться к мысли
о качественном превращении материальных
объектов и их свойств и, вернувшись снова к
сохранению, понять это сохранение в более широком и
более строгом смысле» 64. Следовательно, уже в
понятии сохранения заложена идея о превращении
материальных объектов, идея движения. Реально
переход от сохранения к превращению
осуществляется на базе отношения причинности.
На основе понятия инерции Ньютон ввел
понятие силы как причины, которая вызывает
изменение движения тел: «Причины происхождения,
которыми различаются истинные и кажущиеся
движения, суть те силы, которые надо к телам
приложить, чтобы произвести эти движения» 65.
Причинные отношения у Ньютона выводятся из
пространственных, причем различается движение
абсолютное и относительное. «Истинное
абсолютное движение не может ни произойти, ни
измениться иначе как от действия сил, приложенных
непосредственно к самому движущемуся телу,
тогда как относительное движение тела может быть
и произведено и изменено без приложения сил
к этому телу, достаточно, чтобы силы были
приложены к тем телам, по отношению к которым это
движение определяется» 66. Итак, налицо примат
пространственных отношений над причинными,
что дает возможность говорить о выведении
динамики из кинематики.
Однако эту зависимость Ньютон рассматривает
и в обратном плане, демонстрируя влияние
причинных связей на пространственные отношения,
когда исследует движение свободно падающего
64 Н. Ф. Овчинников. Принципы сохранения,
стр. 64.
65 И. Ньютон. Математические начала натуральной
философии. Пг., 1915, стр. 33.
66 Там же.
.112

камня в системе, связанной с вращающейся
каруселью. Тогда это движение оказывается
зависящим от того, в каком отношении рассматривается
падение камня. Зависимость между силой,
непосредственно приложенной к телу, и изменением
движения этого тела в инерциальных системах
подчиняется второму закону Ньютона,
содержащему ту важную мысль (собственно
динамического толка), что результат, вызываемый
определенной причиной, зависит не только от этой причины,
но и от массы тела, подвергаемого воздействию,
что дает возможность отразить необходимую связь
между исходным состоянием системы и
последующими ее состояниями при заданных внешних
воздействиях на систему. Отсюда возникает понятие
классического детерминизма — из одного и
того же начального состояния при одинаковых
внешних воздействиях проистекает один и тот же ряд
состояний системы. Следовательно, идея
сохранения внутренне связана с идеей причинного
характера природных процессов.
Деятельная сущность субстанции имеет своим
следствием чрезвычайно напряженную
диалектику. На базе взаимодействия как всеобщего
отношения системы возникают субстанциальные цепи
причинения, которые в своей сущности
характеризуют определенную сферу явлений, начиная от
конкретно-всеобщего основания данной системы,
разворачивают понимание предмета во всей его
конкретности, во внутреннем сцеплении всех
особенностей форм его существования, движения,
развития от простого к сложному,
конкретно-расчлененному. Отношение взаимодействия прочно
входит в арсенал методологических средств
субстанциального подхода 67.
67 Современная физика показывает, что картина
внутреннего строения элементарной частицы зависит от того,
по отношению к каким взаимодействиям эта частица
рассматривается. Так, изучение взаимодействия данной
частицы с гамма-квантами дает сведения об ее
«электромагнитной» структуре, а взаимодействие этой частицы с пиме-
зонами, нуклонами определяет ее структуру с точки
зрения сильных (ядерных) взаимодействий.
8-162
113

На основе отношения взаимодействия понятие
движения, уже „работавшее" в концепции
субстанциальности, перерастает в теорию движения.
Понятие движения, возникая на базе понятия
субстанции посредством привлечения отношения
причинности, начинает вполне теоретично
функционировать в тождестве с отношением
взаимодействия.
Сама субстанция раскрывается в этом плане
как связь однопорядковых элементов, которая
начинает развиваться согласно «имманентной
причинности», т. е. строго детерминированным
образом, а затем уже, взаимодействуя с другими
явлениями, выражением чего, например, в
органических системах служит принцип обратной связи,
образует субстанциальные цепи причинности,
которые дают целостную картину развивающегося
объекта.
Роль субстанции теперь начинает играть не
некоторый абстрактный объект, не нечто само по
себе тождественное и всеобщее, а конкретная
система взаимодействия, внутри которой уже
снята непосредственность субстратных элементов.
В свете этой органически целостной субстанции,
постоянно саморазвивающейся посредством
сохранения и воспроизведения своих необходимых
условий и переориентации их движения через
тотальное взаимодействие, оказывается возможным
раскрыть вслед за субстратным освоением
предметной области знания структурные и
генетические ее характеристики.
Субстанциальный подход выдвигает на базе
теоретически освоенного факта снятия
непосредственной значимости субстратного в лоне новой
системы конкретного взаимодействия требование
объяснения новых явлений предметной сферы через
структурно-функциональную интерпретацию. Если
раньше исследователи «думали, что объяснили все
необъясненные еще явления, подставив под них...
какое-нибудь неизвестное вещество: световое,
тепловое, электрическое и т. д.», то «эти
воображаемые вещества теперь можно считать устраненны-
114

ми...» 68. Возникает необходимость применить для
объяснения форм развития объекта науки
принцип движения высшей цепи взаимодействия,
внутри которой этот объект развивается. Так, в
истории химических воззрений считалось, что
различия свойств сложных веществ вытекают из
различия их состава. В 1823 г. Либих показал, что
изомерные, т. е. одинаковые по своему
химическому составу вещества могут обладать
совершенно различными свойствами, из чего следовало,
что для понимания химических свойств
существенно не только вычленение их субстратных
характеристик, но и структурной дифференцирован-
ности, т. е. способа внутренней организованности
предмета, его внутренней оформленности. В
квантовой химии было установлено, что для выявления
химических свойств вещества необходимо еще
исследовать способы его функционирования,
поскольку в различных ситуациях эти свойства
проявляются по-разному, т. е. субстратный и
структурный способы анализа теперь должны быть сняты,
переориентированы на основе нового, более
высокого типа анализа —
структурно-функционального.
Субстанциальный анализ в отличие от
структурно-функционального несет в себе
необходимость генетического подхода. Это вытекает из того,
что субстанция, реально порождая отдельные
частные вещи, производит их посредством причинных
связей и отношений. Как известно, в логике науки
различаются генетические и
причинно-следственные законы, поскольку под генетическим подходом
обычно понимают анализ состояния объекта
посредством обращения к предыдущему его
состоянию, а под причинным подразумевается анализ
объекта с точки зрения закономерности,
порождающей этот объект. Однако нетрудно показать,
что причинно-следственный подход также
является генетическим, так как причина не только
вызывает следствие, но и «потухает» в нем, т. е.
реально переносит на свое следствие свои сущест-
68 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 12.
116

венные черты и отношения, запечатлевается в нем,
передавая ему действительно необходимые
условия своего же воспроизводства.
Причинно-следственный анализ представляет
собой высокую степень генетического подхода,
поскольку в генетическом анализе самом по себе
лишь констатируется факт изменения в объекте, а
причинно-следственный подход преследует цель
выявления внутреннего механизма порождения
нового в объекте. Однако и этот подход является все
еще недостаточным, ибо объект раскрывается как
нечто производное, пассивное, дериват.
Адекватной формы воспроизведения
действительности генетический анализ достигает лишь при
подходе с точки зрения взаимодействия
материальных систем, поскольку внутри субстанции
причина не только вызывает следствие и
перерождается в нем в новую причину, но и сама
испытывает ответное воздействие. Причина и
следствие постоянно меняются местами и потому
изменяющийся объект не есть лишь нечто
«страдательное», но он и сам активно воздействует на
окружающую среду, модифицируя ее для
дальнейшего развития.
Следовательно, анализ с точки зрения
взаимодействия, взаимозависимости объектов составляет
важную черту субстанциального подхода. Не
случайно в последнее время причинность все более
интерпретируется не как односторонне
направленное отношение, а как взаимодействие между
материальными образованиями или сторонами одного
и того же образования.
Фундаментальной идеей механики и физики
нового времени, ее субстанциальным отношением,
в свете и сквозь призму которого предстают все
физические явления, выступает однородность и
изотропность пространства и времени.
«Стержневой идеей всей новой физики, освободившей
естествознание от теологического авторитета,
разбившей антропоцентризм и креационизм, идеей
развитой и подтвержденной (всем прогрессом науки,
можно считать мысль об однородности и изотроп-
116

ности пространства и времени» 69. На базе этой
идеи оказалось возможным высказать мысль о
движении тела без поддерживающей это движение
силы, что позволило отказаться от
перипатетической концепции «естественных мест тел», где
под движением подразумевался естественный
переход тела из области пространства, в которой оно
не может оставаться без принуждения
неподвижным, в область, в которой тело достигает покоя.
Мысль о неоднородности, неравноценности частей
пространства, вытекающие отсюда положения об
естественном месте и естественном движении тел
были основой античной физики. Роль исходного
пункта играло положение об оптимальном
разделении материи, оптимальном месте тела,
доходившее временами до приписывания пространству
собственно физических свойств. В центре античной
физики находится тело.
В классической физике исходным явилось
понятие однородного пространства, приведшее к
представлению о космической инерции у Галилея
(однородное пространство), к прямолинейной
инерции и сохранению импульса Декарта (однородное
плоское пространство), к принципу
относительности инерционного движения Ньютона. Здесь
фигурирует однородное, кинематически
непредставимое пространство, которое лишено
естественной метрики, абсолютных точек отсчета, ао
отношению к которым можно было бы
кинематически и геометрически определить естественное
место тел. Система тел, обладающая собственным
относительным пространством, простейшим
случаем которой является пространственный интервал
между двумя телами, оказывается основным
объектом исследования. Этот интервал и есть
исходное понятие ньютоновской концепции
относительного движения и однородного пространства. В
пределах этой концепции были высказаны
положения о сохранении скорости и импульса, что не
выходит за рамки физики однородного простран-
69 Б. Г. Кузнецов. Принципы классической
физики. М., 1958, стр. 137.
117

ства. В 1918 г. Э. Неттер показала, что сохранение
импульса связано с инвариантностью
относительно пространственныхv смещений, т. е. с
однородностью пространства; сохранение же момента
количества движения выражает изотропность
пространства 70.
Начиная с Лейбница, с его меры движения,
физика выходит за пределы вышеупомянутой
концепции и исследует явления, для которых
существенна однородность времени, т. е.
немеханические явления, характеризующиеся выходом за
пределы геометризованной формы движения.
Термодинамические явления, существенно
поколебавшие механическое миропонимание, уже нельзя
было непосредственно свести к изменению
координат, здесь реально физический смысл приобретает
понятие времени, которое трактуется как
изменение физического состояния в одной и той же
области пространства, направленное вдоль
временной оси. Происходит обобщение идеи
однородности, теперь оно применяется и к времени. В
физике, постепенно эмансипирующейся от
механического миропонимания, переходящей к новой,
многокрасочной картине различных форм
движения, вместе с законом сохранения энергии,
ознаменовавшим собой начало новой, немеханической
физики, появляется идея однородности времени,
лежащая в основе этого закона. В
вышеупомянутой работе Неттер было продемонстрировано, что
сохранение энергии тесно взаимосвязано с
инвариантностью относительного сдвига во времени,
т. е. однородностью во времени.
В специальной теории относительности было
показано, что и электродинамические процессы
демонстрируют однородность и изотропность
евклидова пространства. Здесь уравнения
электродинамики Максвелла — Лоренца, не ковариантные
относительно галилеевых преобразований,
приводят к выводу о постоянстве скорости света при
замене галилеевых преобразований лоренцевыми.
Происходит дальнейшее обобщение идеи однород-
70 Е. N о е t h е г. Götting. Nachr., 1918, № 235.
118

лости, которая отныне распространяется на
пространство-время, доказательством чего служит
установленная Эйнштейном релятивистская связь
энергии и импульса, при которой сохранение
импульса, связанное с однородностью
пространства, и сохранение энергии, связанное с
однородностью времени, сливаются воедино, в общий закон
сохранения энергии-импульса. «Нет абсолютного
(независимого от пространства отсчета)
соотношения в пространстве и нет абсолютного
соотношения во времени, но есть абсолютное (независимое
от пространства отсчета) соотношение в
пространстве и времени...» 71. В этом плане специальная
теория относительности предстает как обобщение
идеи однородности на четырехмерный
пространственно-временной континуум, определенный
синтез идей однородности пространства и
однородности времени.
Научное познание, по-видимому, вообще
зиждется на возможности инвариантного
представления объектов познания. В нашем случае это
предстает как возможность инвариантного
представления физических объектов независимо от
выбора системы отсчета, когда системы отсчета,
сами по себе придающие количественную
определенность многообразиям предметной области
знания, остаются постоянно равноправными, и в этих
многообразиях отсутствуют привилегированные
координатные системы. Тогда понятие
однородности обобщается при появлении принципиально
нового объекта знания, при последовательном
уточнении физических данных происходит перенос
представления об однородности с одного
многообразия на другое.
Диалектико-материалистическая рефлексия
над наукой обращена преимущественно на анализ
качественной трансформации коренных научных
понятий, когда обнаруживаются принципиальные
пределы непрерывного развития данной теории,
т. е. осуществляется «прорыв в безмерное». Фор-
71 А. Эйнштейн. Сущность теории
относительности. М., 1955, стр. 30.
119

мулирование новых идеализации, основных
понятий предстает как последовательная смена
определенных содержаний, причем такая смена, где
всеобщее, субстанция составляет основу данного
движения; потому каждая новая теория
включает в себя в снятом Еиде основные понятия
предшествующих теорий. Начиная с понятия
однородного и изотропного пространства в механике
Галилея — Ньютона через понятие
электромагнитного поля в электродинамике физическое познание
приходит к понятиям пространства-времени в
специальной теории относительности и тождества
гравитационной и инертной массы в общей теории
относительности. Интенция на историко-генети-
ческий анализ основных научных понятий и их
развитие составляют характерную особенность
диалектико-логических принципов методологии
науки, поэтому им глубоко чужд «статический»
подход к знанию, изобретение идеализированных
формализованных конструкций, выступающих в
качестве некой «идеальной нормы» знания, как
это имело место в методологической программе
логического позитивизма.
В современной философии науки имеются
направления, для которых свойствен историцизм,
обращение к реальным процессам научного
мышления. Т. Кун в книге «Структура научных
революций» ввел понятие парадигмы, т. е.
устойчивой, получившей признание системы понятий,
законов, методов определенной науки или системы
наук вплоть до понимания картины мира в целом.
«Нормальная наука», т. е. наука,
ориентирующаяся на господствующую в данное время
парадигму, развивается в плане ее экспансии,
становится логически строгой, замкнутой. Однако «в
период нормального развития науки ученые не
ставят своей целью находить новые факты и строить
новые теории. Тем не менее в ходе научного
исследования постоянно обнаруживаются новые и
неожиданные явления, и учеными снова и снова
изобретаются новые теории» 72. Вследствие этих
72 Т. Kuhn. The Structure of Scientific Revolution.
Chicago, 1962, p. 53.
120

«неожиданностей» в определенный момент
времени парадигма низвергается, и затем появляется
новая парадигма, не соизмеримая с прежней.
Необходимо отметить внезапность, по Т. Куну, смены
парадигмы и ее принципиальную несравнимость с
прежней, поскольку каждая из них имеет
собственные критерии. Получается, что научная
революция, заключающаяся в смене парадигмы, т. е.
узаконении тех отношений, которые прежде
выглядели аномальными, выглядит как
социально-психологический феномен. Не случайны ссылки Т.
Куна на интуицию, гештальт-психологию по вопросу
смены парадигмы. Безусловно, наука проявляет
себя как устойчивый набор теорий перед лицом
различных «аномалий», кроме того, импонирует
привлечение Т. Куном социально-психологических
факторов, которые имеют место в реальном
историческом развитии науки: «Ученые часто говорят,
что у них "пелена упала с глаз" или о "вспышке
света", которая "озаряет" ранее загадочную и
темную область, заставляя видеть ее компоненты
нрвым образом, таким, который впервые приводит
к решению. В некоторых случаях прояснение
происходит во сие» 73. Однако историцизм Т. Куна
зиждется на предпосылке отрицания единства и
преемстЕекиости знания в процессе развития
науки, что неправомзрно.
Б последние годы широкое распространение
получила концепция И. Лакатоса, которая
основана на идее о возможности нормативного
исследования процесса развития. Лакатос отталкивается
от мысли о внутреннем единстве «логики
открытия» и «логики оправдания», поэтому движение
научного познания трактуется в качестве
некоторого процесса выдвижения идеализации,
перспективных и результативных гипотез, которые в
целом предстают как набор предположений,
уточняемых, конкретизируемых, пересматриваемых в ходе
анализа исходного допущения. Вырабатываются
плодотворные «стратегемы» действий, некоторые
73 I. Kuhn. The Structure of. Scientific Revolution,
p. 121—122.
121

методологические нормативы получения новых
результатов74. В ходе развертывания,
выдвижения, обоснования и конкретизации данных
исходных принципов, опосредующих все
исследование, происходит уточнение самих этих
принципов. «Лакатос вводит в связи с этим
понятие «жесткого ядра» исследовательской
программы, на которое не должна
распространяться фальсификация и которое должно быть
ограждено «защитным поясом» промежуточных
утверждений, гипотез ad hoc и т. д.»75. В своих
последних работах он также выдвинул идею
сериальности теорий, где объектом
методологического анализа оказывается уже не отдельная
гипотеза или теория, а серия теорий, т. е.
некоторый тип развития знания 76. Тогда логика
открытия, по Лакатосу, выступает как методология
исследовательских программ, включающая
негативную (оборонительную) и позитивную
(наступательную) эвристики, которые функционируют, с
одной стороны, сохраняя «жесткое ядро»
исследовательской программы (инвариантный аспект),, с
другой же стороны — направляя поиски в рамках
программы по пути критического испытания
выдвигаемых идеализации и допущений
посредством выявления и снятия возникающих
противоречий, что говорит о сильной диалектической
тенденции в концепции Лакатоса о природе научного
знания.
74 См. : И. Лакатос. Доказательства и
опровержения. М., 1964, стр. 59.
75 В. С. Швыре в. Кант и неопозитивистская
доктрина научного знания. — В кн. : Философия Канта и
современность. М., 1974, стр. 456.
76 См. : I. L a k a t о s. Falsification and the
Methodology of Scientific Research Programms. — In. : Criticism and
the Growth Knowledge. Ed. by J. Lakatos and A. Musgrave,
Cambridge, 1970.

Глава
третья
Проблемы субстанции
в экономической теории
Маркса
В «Капитале» идеи диалектики как
логики представлены в практике
конкретно-научного анализа, абстрактные философские вопросы
поставлены и разрешены как практические задачи
научного познания. Поэтому настоятельно
необходимо исследование логико-философских аспектов
проблемы субстанции экономических феноменов,
выявление системы логических рекомендаций,
обнаруженных в частной дисциплине,
анализируемой специфическими средствами диалектики как
логики.
Редукционизм классической
буржуазной политической экономии
Предметная область познания
вначале предстает пестрым многообразием вещей и
явлений, которые сами по себе суть нечто
особенное, качественно различное, самостоятельное. Их
можно вполне исследовать, не «привязывая» друг
к другу, оставляя взаимовнешними, однако,
«чтобы дать связную научную картину...
многообразия эмпирически данного, требуется введение
некоторой теоретической картины, некоторого
понятийного образа (не обязательно наглядного),
который бы связывал эти разноречивые сведения в
123

единую систему. Так появляется теоретический
уровень знания. Как мы видим, специфическая
функция теоретического знания заключается в
опосредовании таких переходов мысли, которые
не могут быть осуществлены прямо, в нахождении
некоторого „замыкающего" познавательную цепь
звена» К Иначе говоря, вещь должна быть понята
как синтез всеобщего и особенного, субстанции и
ее меры.
В истории политической экономии первыми
исследователями капиталистического способа
производства были меркантилисты, экономисты эпохи
первоначального накопления капитала. Вполне по
логике всякого научного исследования они начали
с описания внешней видимости явлений.
Поскольку производство еще не имело решающего
значения, торговый же капитал был преобладающей
формой капитала вообще, анализ был ограничен
описанием процессов обращения капитала.
В условиях мануфактурного разделения труда,
когда производство уже не может рассматриваться
как момент обращения капитала, зарождается
буржуазная политическая экономия, исследующая
процесс производства как определяющий фактор.
Извечный вопрос экономики — получение
прибыли — начинает трактоваться таким образом, что
различные «фиксированные формы богатства»
сводятся к прибыли, а решение вопроса ее
максимального извлечения отыскивается в сфере
производства. «Классическая политическая экономия
старается посредством анализа свести различные
фиксированные и чуждые друг другу формы
богатства к их внутреннему единству ,и совлечь с
них ту форму, в которой они индифферентно стоят
друг возле друга; она хочет понять внутреннюю
связь целого в отличие от многообразия форм
проявления. Поэтому она сводит ренту к добавочной
прибыли, вследствие чего рента исчезает как
особая, самостоятельная форма и оказывается
отделенной от ее мнимого источника — земли. Она
1 В. С. Швырев. Неопозитивизм и проблемы
эмпирического обоснования науки. М., 1966, стр. 129.
124

точно так же срывает с процента его
самостоятельную форму и показывает, что он есть часть
прибыли» 2. Итак, источник прибыли как всеобщей
формы дохода начинает отыскиваться в сфере
производства, где интерпретируется как
прибавочная стоимость 3.
Уже у В. Петти, «отца» политической
экономии, в «Трактате о налогах и сборах» (1662 г.)
имеются зачатки трудовой теории стоимости. Хотя
для Петти прибавочная стоимость выступает еще
в виде земельной ренты, он ставит вопрос о ее
природе: «...мы должны попытаться объяснить
таинственную природу как денежной ренты,
называемой процентом (usury), так и ренты с земель и
домов» 4. Петти формулирует, по существу, закон
стоимости: «Если кто-нибудь может добыть из
перуанской почвы и доставить в Лондон одну
унцию серебра в то же самое время, в течение
которого он в состоянии произвести один
бушель хлеба, то первая представляет собою
естественную цену другого...» 5. Итак, уже
начинает осуществляться программа приравнивания
различных вещей, обнаружения в них чето-то
общего, «третьего». Выполняется исходное
требование теоретического анализа : явления, образующие
объект непосредственного созерцания, в теории
должны быть поняты как различные выражения
одной и той же субстанции.
У А. Смита уже есть четкое признание
равнозначности всех видов производительного труда,
основанное на учении о разделении труда, а также
разграничение потребительной и меновой
стоимости. Таким образом, он вплотную подошел к
пониманию того, что в основе меновых стоимостей
лежит всеобщая субстанция стоимости — труд,
2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. III,
стр. 525.
3 Строго говоря, надо различать прибыль и
прибавочную стоимость: прибыль есть отношение прибавочной
стоимости ко всему авансированному капиталу.
4 В. Петти. Экономические и статистические
работы. М., 1940, стр. 33.
5 Т а м же, стр. 40.
125

производящий ценности, что величина стоимости
товара зависит от общественно необходимых
затрат труда, а не от фактических затрат труда
частного производства. Отсюда Маркс заключает,
что «у А. Смита стоимость создается всеобщим
общественным трудом,— в каких бы потребительных
стоимостях он ни был представлен,— создается
исключительно только количеством необходимого
труда» 6.
Как известно, философская атмосфера эпохи
оказывает известное влияние на современные ей
конкретные науки в том смысле, что задает им
определенный категориальный аппарат, в рамках
которого осмысливаются эмпирические факты, тем
самым воздействуя на способ постановки
конкретно-научных задач, на методологическую
ориентацию науки. Для английской политэкономии это
тем более справедливо, поскольку одним из ее
первых подвижников оказался классик эмпиризма
Д. Локк. «Взгляды Локка имеют тем более
важное значение, что он является классическим
выразителем правовых представлений буржуазного
общества в противоположность феодальному;
кроме того, его философия служила всей позднейшей
английской политической экономии основой для
всех ее представлений» 7. В первую очередь, это
локковская теория индуктивного обобщения,
основанная на отвлечении абстрактно-одинакового от
всех частных случаев ; стоимости — от
промышленного, торгового, ростовщического, банковского
капиталов, от всех экономических явлений.
Сразу же у Смита обнаруживается
двойственность логики построения экономической теории;
как ученый, понявший, что стоимость, опредв'
дяется количеством заключенного в товаре общест*
венно-необходимого труда, он вполне теоретично
прослеживает связь экономических категорий;
как эмпирик-индуктивист он скатывается на
простое описание видимости экономических явле-
6 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. I,
стр. 60.
7 Т а м же, стр. 371.
126

ний, как они даны, например, в конкуренции,
«Сам Смит с большой наивностью движется в
постоянном противоречии. С одной стороны, он
прослеживает внутреннюю связь экономических
категорий, или скрытую структуру буржуазной
экономической системы. С другой стороны, он
ставит рядом с этим связь, как она дана видимым
образом в явлениях конкуренции и как она, стало
быть, представляется чуждому науке
наблюдателю, а равно и человеку, который практически
захвачен процессом буржуазного производства и
практически заинтересован в нем. Оба эти способа
понимания, из которых один проникает во
внутреннюю связь буржуазной системы, так сказать в
ее физиологию, а другой только описывает,
каталогизирует, рассказывает и подводит под
схематизирующие определения понятий то, что внешне
проявляется в жизненном процессе, в том виде, в
каком оно проявляется и выступает наружу,— оба
эти способа понимания у Смита не только
преспокойно уживаются один подле другого, но и
переплетаются друг с другом и постоянно друг другу
противоречат» 8.
Эта дуалистичность выражается уже в
многозначности понимания стоимости. Наряду с
интерпретацией ее как выражения общественно
необходимого труда для производства данного товара 9,
стоимость еще определяется как количество труда,
которое можно купить на данный товар.
Попытавшись применить это определение к
капиталистическому способу производства, Смит пришел к
выводу, что капиталист, купив труд рабочего*
получает большую стоимость, нежели платит за
него, что приводило к нарушению закона
стоимости. Тогда Смит относит это понимание к
«первобытному состоянию общества» и примени«
тельно к условиям капитализма предлагает третье
8 К. Маркс и Ф. Энегельс. Соч., т. 26, ч. II,
стр. 177.
9 «Таким образом труд представляет собою действи«
тельное мерило меновой стоимости всех товаров». (А.
Смит. Исследование о природе и причинах богатства
народов. М. — Л., 1931, стр. 36).
127

определение, где под стоимостью товара понимает
сумму «издержек производства» — зарплату
рабочего и прибыль капиталиста, т. е. отождествляет
стоимость с ценой производства. Кроме того, у
него еще есть понимание стоимости как
субъективной обремененности трудом.
С внешней точки зрения, эмпирически товары
противостоят друг другу как различные
потребительные стоимости, которые необходимо каким-то
образом объединить, свести в единую систему, что
является первостепенной задачей собственно
теоретической ступени познания. Однако «объединять»
можно по-разному. Можно обобщить наиболее
«примелькавшиеся» свойства и черты,
совпадающие у разнородных явлений. Этот способ
систематизации эмпирических .фактов, получивший
наименование локковской теории абстракции, не
приводит к теоретическому пониманию
действительности, поскольку в таком случае
преимущественно рассматривается внешняя видимость
явлений, причем «освоенная» субъективными
соображениями исследователя. На системе А. Смита этот
метод сказался пагубным образом, не позволив
различить собственно теоретическую взаимосвязь
фактов и внешнее, хаотичное рядоположенное
пребывание этих явлений. Маркс
охарактеризовал подобный метод систематизации как
«словесное бытие поверхности явления» 10.
Необходимость жесткого различения задачи
теоретического рассмотрения эмпирических
фактов от задачи описания и каталогизирования
явлений впервые в политэкономии была высказана
Д. Рикардо. Наука требует анализа явлений с
10 Позднее Маркс, говоря о вульгарных экономистах,
заметил: «Эти парни, в отличие от Рикардо, не
отождествляют прибыль с прибавочной ^стоимостью, — однако только
потому, что они вообще не ощущают потребности объяснить
прибыль на основе стоимости: они ту форму, в которой
прибавочная стоимость проявляется на поверхности, —
прибыль как отношение прибавочной стоимости к
авансированному капиталу, — принимают за первоначальную форму.
Фактически они только облекают в слова ту форму,
которая выступает на поверхности явлений» (К. Маркс и
Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. III, стр. 191).
128

точки зрения их внутренней связи: каково то
всеобщее основание, внутри которого эти вещи могут
быть поняты как их определенности. Ведь «для
того чтобы два количества различных
потребительных стоимостей могли быть приравнены друг
к другу как эквиваленты, уже предполагается, что
в некоем третьем они равны, качественно
одинаковы и являются лишь различными
количественными выражениями этого качественно
одинакового» п. Итак, оказывается, что лишь снимая и
растворяя во всеобщем особенность и
самостоятельность вещей, можно теоретически отразить их
внутреннее единство, систематичность. Точка
зрения всеобщей сущности данной сферы явлений
оказывается единственно возможной для
теоретического понимания предмета.
«Появляется Рикардо и кричит науке: «Стой!».
Основа, исходный пункт для физиологии
буржуазной системы — для понимания ее внутренней
органической связи и ее жизненного процесса — есть
определение стоимости рабочим временем. Из этого
Рикардо исходит и заставляет затем науку
оставить прежнюю рутину и дать себе отчет в том,
насколько остальные категории, развиваемые и
выдвигаемые ею,— отношения производства и
обмена — соответствуют или противоречат этой
основе, этому исходному пункту; вообще, насколько
наука, отражающая, воспроизводящая внешнюю
форму проявления процесса, а, стало быть, также
и сами эти проявления — соответствуют той
основе, на которой покоится внутренняя связь,
действительная физиология буржуазного общества, и
которая образует исходный пункт науки; дать себе
отчет в том, как вообще обстоит дело с этим
противоречием между видимым движением
системы и ее действительным движением. В этом
именно и состоит великое историческое значение
Рикардо для науки...» 12.
Рикардо четко проводил линию теоретичности
11 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. Ш,
стр. 136.
12 Там же, ч. II, стр. 178.
9-162
12»

исследования, линию основания всеобщей
сущности данной совокупности явлений, лишь исходя
из которой и можно адекватно их познавать. В
общефилософском плане подобная методология
была предложена Спинозой, и она отражена в
системе Рикардо в большей степени, нежели
взгляд Локка на природу научного исследования.
То, что выступает в экономической теории как
трудовая теория стоимости, является главным
завоеванием мысли Рикардо, с нею связаны все
достоинства его системы. «Любую частную,
особенную форму отношений производства и
распределения богатства Рикардо хочет вывести из
трудовой теории стоимости, из теории, выражающей
всеобщую субстанцию, реальную сущность всех
экономических явлений» 13. Следовательно,
необходимо для теоретического анализа
действительности вначале выработать всеобщее
основоположение системы, которое обеспечивает
соответствующее отношение к эмпирии.
Надо вычленить внутренне присущее всем
явлениям данной сферы основание, внутри которого
было бы обусловлено различие вещей, причем само
это различие предполагает установление единства.
Тогда снятие определенности вещи оказывается
снятием непосредственной определенности ее, «как
она предстает внешне», и теория осмысливает
определенность вещей как определенность внутри
единства. Потому это единство само по себе
представляет критерий отделения внутренних,
действительных, логических связей вещей от их
внешних предпосылок, эмпирических, негетерогенных
природе данной вещи зависимостей, что позволяет
абстрагироваться от эмпирического и рассмотреть
логические связи сами по себе.
Согласно Рикардо, положение о том, что
стоимость определяется трудом, имеет для
политической экономии в высшей степени важное
значение: ничто не порождало так много ошибок и
разногласий в этой науке, как именно неопреде-
13 Э. В. Ильенков. Диалектика абстрактного и
конкретного в «Капитале» Маркса. М., I960, стр. 170.
130

ленность понятий, которые связывались со словом
"стоимость"»14. Монистичность метода Рикардо
позволила ему избежать противоречий теории
Смита, который так и не сумел разрешить
проблему исходного пункта экономической теории и
был вынужден видеть в фундаментальном
определении стоимости товаров рабочим временем,
затраченным на их производство, лишь закон
меновых отношений товаров. Для Рикардо же это
определение — «исходный пункт для физиологии
буржуазной системы». Поэтому его метод глубоко
теоретичен, он означает «решительный разрыв с
присущим А. Смиту и пронизывающим все его
произведение противоречием между
эзотерическим и экзотерическим способом
рассмотрения...» 15.
Метод Рикардо представляет собой в целом
впервые примененный в практике политэкономии
метод восхождения от абстрактного к
конкретному, хотя и в неразвитой и непоследовательной
форме. «Метод Рикардо состоит в следующем:
Рикардо исходит из определения величины
стоимости товара рабочим временем и затем исследует,
противоречат ли прочие экономические отношения
(прочие экономические категории) этому
определению стоимости, или в какой мере они
модифицируют его» 16. Эта установка позволила
достигнуть ему поразительных научных результатов, в
том числе он обнаружил экономические
противоречия между основными классами буржуазного
общества. «В результате этого в политической
экономии ухватывается и вскрывается самый
корень исторической борьбы и исторического про-1
цесса развития» 17.
Рикардо выдвигает определение стоимости ра'
бочим временем как абсолютный, всеобщий закон.
«ТруД ЯВЛЯеТСЯ ОСНОВОЙ ВСЯКОЙ СТОИМОСТИ И... OTHOv
14 Д. Рикардо. Соч., т. 1. М., 1955, стр. 35.
15 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. II,
стр. 182.
16 Т а м же, стр. 177.
17 Там же, стр. 179.
131

сительное количество его определяет (почти
исключительно) относительную стоимость товаров...» 18.
Потому он отвергает точку зрения, считающую
полезность, потребительную стоимость товаров
источником стоимости, четко различая
потребительную и меновую стоимость: «...полезность не
является мерой меновой стоимости, хотя она
существенно необходима для этой последней» 19.
Рикардо также отвергает как ненаучную теорию
«субъективной ценности». Так, в одном из писем
Мальтусу он пишет: «Когда мы говорим, что
ценность должна измеряться удовольствием,
доставляемым пользованием товаром его собственнику,
то мы более, чем когда-либо, далеки от того, чтобы
иметь мерило ценности, ибо два человека от
пользования одним и тем же предметом могут
получать в высокой степени различное
удовольствие» 20.
Рикардо различает абсолютную стоимость как
заключенное в товаре количество труда от меновой
стоимости — того количества труда, которое
должно быть обменено на базе законов обращения
на другое количество труда. Но он даже не
пытается проникнуть в загадку абсолютной
стоимости, его интересует лишь количественная
сторона дела: «...анализ, на который я хочу обратить
внимание читателей, ставит себе целью
исследовать влияние изменений не абсолютной, а
относительной стоимости товаров...» 21. Называя
стоимость как таковую то «абсолютной стоимостью»,
то «действительной стоимостью», то просто
«стоимостью», Рикардо ищет «идеальную меру
стоимости» в меновой стоимости, не исследуя
действительной основы последней, отношения ее к
общественному труду как к своей субстанции. Он
не может найти реально-всеобщую основу меновых
стоимостей, выработать конкретно-всеобщее
понятие их основы.
18 Д. Рикардо. Соч., т. 1, стр. 40.
19 Там же, стр. 33.
20 Цит. по кн. : В. Р. Ч е р н ы ш е в. Рикардо и Маркс.
М., 1925, стр. 37. >
21 Д. Р и к а р д о. Соч., т. 1, стр. 41.
132

Отталкиваясь от локковской теории
абстракции, Рикардо предполагает, что стоимость есть то,
что непосредственно заключено во всех
экономических феноменах, что им всем обще и вполне
может быть непосредственно вычленено из каждой
экономической категории. То есть стоимость есть
то, что абстрактно обще и проценту, и ренте, и
прибыли, и деньгам и т. д. А, например, процент есть
стоимость плюс некоторый иррациональный
остаток, специфицирующий процент как таковой. Но
откуда же взялся этот остаток? Тогда Рикардо,
оставляя собственно теоретический аспект
исследования, вынужден обратиться к эмпирической
индукции, сравнивать различные формы
рыночной индустрии.
Наиболее роковым образом это скатывание к
методологии А. Смита сказалось на рикардовской
теории денег, где он был вынужден объявить
законами движения денег законы движения
банковского капитала. Эта установка на индуктивное
отвлечение и приводит к тому, что для
объяснения стоимости как таковой «предполагается
существование не только товаров,— а ведь никаких
дальнейших предпосылок не должно быть при
рассмотрении стоимости как таковой,— но
предполагаются как нечто данное еще и заработная
плата, капитал, прибыль, даже... общая норма
прибыли, различные формы капитала в том виде, в
каком они проистекают из процесса
обращения...» 22.
На прослеживание собственно теоретической
связи явлений наслаиваются эмпирические
проявления специфического движения капитала. Это
приводит к тому, что прямо противоречат друг
другу дедуктивный метод исследования Рикардо и
постоянная необходимость апелляции к законам
обращения, т. е. к внешней сфере, противоречат
стоимость как всеобщее понятие, и прибыль, как
особенное понятие. Пытаясь насильно втиснуть в
рамки трудовой теории стоимости факт равной
22 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. II, стр.
180—181.
133

прибыли на равный капитал, Рикардо стремится
приумножить значение различий в составе и
обороте капитала.
Оказалось, что свести все экономические
категории в одну — стоимость, выступающую
всеобщим принципом капиталистического способа
производства,— это лишь начало пути, теперь
необходимо было вывести другие категории из этого
всеобщего понятия. Тут-то и обессилела хваленая
рикардовская дедукция, поскольку само исходное
обобщение позволяло отыскивать в особенных
категориях лишь определения, свойственные этому
всеобщему. Необходимо было представить
стоимость как развивающееся начало, переходящее в
другие экономические феномены, а получалось
так, что вместо конкретных, особенных категорий,
основанных на стоимостных отношениях,
пребывала «дурная бесконечность» стоимости; анализ
присовокуплял к этому какие-то случайные
характеристики, лишь скатываясь в плоскость
непосредственной эмпирической индукции.
Каковы же принципы, позволяющие уже в
самом исходном понятии видеть ключ к
разрешению проблемы исторического анализа
экономических реальностей? Что позволяет разрешить те
теоретические трудности, в которые неминуемо
попадает трудовая теория стоимости при
последовательном проведении ее? Рассмотрим вначале эти
трудности.
Наиболее остро для Рикардо, исследовавшего
преимущественно явления меновой стоимости и
обращения товаров, встало противоречие между
всеобщим законом стоимости и образованием
средней нормы прибыли. Поскольку Рикардо не
находил в прибыли ничего, что выходило бы за
определения стоимости, он смешивал эти два понятия.
Отсюда необходимо вытекало утверждение, что
величина создаваемой наемными рабочими
прибыли необходимо должна быть пропорциональна
величине капитала, затраченного на наем труда.
Действительное же положение дел было таково,
что прибавочная стоимость (прибыль) оказывалась
пропорциональной величине всего вложенного ка-
134

питала. А ведь Рикардо как крупный
практик-экономист понимал, что капитал, вложенный в
средства производства, никакой стоимости не
создает.
Иначе говоря, если стоимость создается лишь
трудозатратами и продукты труда обмениваются
по стоимости, то различные отрасли производства
должны были оказаться в совершенно
неравноправном положении. Капитал, вложенный в
отрасли с высоким процентом наличных средств
производства, неминуемо должен был
переливаться в отрасли с широким применением рабочей
силы. То есть отрасли с высоким, быстрым
оборотом капитала должны приносить прибыль
большую, нежели отрасли с более медленным оборотом
капитала.
Однако хорошо известно, что равные капиталы
имеют тенденцию приносить равные прибыли.
Итак, закон трудовой стоимости прямо
противоречит реально действующему закону средней нормы
прибыли.
А. Смит обошел это противоречие тем, что
практически отказался от трудовой теории
стоимости, признав одним из видов стоимости сумму
доходов, компонентом которой была средняя
прибыль. Последовательность Рикардо дорого
обходится ему в этом вопросе — он то пытается
приуменьшить значение различий в составе и обороте
капитала, то говорит, что если средняя норма
прибыли и изменяет всеобщность закона, то лишь
на самую малость, которой можно пренебречь.
Рикардо даже пытается различить действие закона
стоимости для отраслей с дорогостоящим
машинным оборудованием и отраслей с широким
применением рабочей силы тем, что в первом случае
прибыль считает пропорциональной величине
вложенного капитала, а во втором — зависимой от
количества примененного труда. Относительно
этой непоследовательности Рикардо Маркс
замечает, что «если признать вообще "равенство
прибылей", то как может он проводить различие
между одними отраслями, "где прибыли
пропорциональны капиталу", и другими, где прибыли про-
135

порциональны количеству применяемого
труда?» 23.
Главной же была проблема объяснения факта
обмена между рабочими и капиталистом. Следует
отметить, что ©тот феномен не лежал на
поверхности явлений, как эмпирический закон средней
нормы прибыли, и поэтому он не был удостоен
такого внимания. К этой проблеме буржуазные
экономисты подошли с точки зрения объяснения
прибыли, смешивая саму прибыль с прибавочной
стоимостью. Откуда же берется прибавочная
стоимость? Если труд, купленный капиталистом,
производит товар, то в соответствии со всеобщим
законом стоимости в обмен на этот товар рабочий
должен получить его эквивалент, равный всей
созданной стоимости. Тогда возникновение прибавочной
стоимости можно объяснить лишь нарушением
закона стоимости. То есть, только тем, что в обмен
на свой труд рабочий получает в виде заработной
платы меньшую стоимость. В случае
последовательного выполнения этого закона прибавочная
стоимость была бы невозможна. Напрашивается
вывод: или закон стоимости вообще неверен, или
он постоянно нарушается в сфере обмена.
Величие Рикардо как классика политической
экономии и оказалось как раз в том, что, несмотря
на противоречия трудовой теории стоимости, он
сохранил верность своему монистическому
принципу. В письме к Мак-Куллоху он признает нераз-
решенность задачи построения теории стоимости:
«Я не удовлетворен моим изложением вопроса о
стоимости... Я вполне убежден, что,
останавливаясь на количестве труда, воплощенного в
товарах, как на законе, регулирующем их
относительную стоимость, мы находимся на правильном
пути... если бы я мог льстить себя надеждой, что
при бдительном размышлении я пришел бы к
более удовлетворительным выводам; но я уверен,,
что это мне не удастся: я так много размышлял
об этом, что теряю надежду разглядеть этот
предмет яснее собственными силами, без помощи дру-
Т а м же, стр. 414.
136

гих» 24. Глубоким убеждением Рикардо осталось
то, что «великий регулятор ценности есть то
количество труда, которое требуется для производства
оцениваемого товара... Я не удовлетворен тем
объяснением, которое дал в «Началах» и которое
определяет ценность...» 25.
Ограниченность логики теоретического
анализа, принципиальная неспособность преодолеть
некоторые собственные логические затруднения
привели классическую политэкономию к тому,
что она не смогла свести воедино, дать
удовлетворительное решение противоположности трудовой
теории стоимости (теоретических принципов и
понятий сферы экономических явлений) и
непосредственно эмпирических форм и законов движения
капитала. Она «запуталась... в неразрешимых
противоречиях, дав в то же время прочный
операционный базис для пошлостей вульгарной
политической экономии, принципиально признающей
лишь одну внешнюю видимость явлений» 26.
Субстанция экономических
реальностей в теории Маркса
Маркс создал теорию единого, естест-
венноисторического процесса саморазвития
общества, которое есть целостная органическая
система. Этот процесс детерминирует, «выводит»
из себя каждую свою функцию, целиком
придавая ей вполне определенное содержание. Поэтому
движение мысли в «Капитале» есть выведение
особенного и единичного из всеобщего, из
некоторого общего понятия, отражающего определенную
реальность.
В классической политэкономии проблема
общего понятия, единого принципа теории и частных,
многообразных форм существования экономи-
24 Д. Рикардо. Соч., т. 5. М., 1961, стр. 210.
25 Цит. по кн. : В. Р. Чернышев. Рикардо и Маркс,
стр. 38.
26 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 649.
137

ческих явлений была доведена до антиномич-
ности, фатальной несовместимости закона
стоимости и реальных фактов. Экономическая
действительность выступала как сложное многообразие,
сцепление независимых, самостоятельных
элементов, а теория пыталась применить
полумистическую «стоимость», якобы объединяющую see эти
разноликие сущности. Ей удалось ib определенной
степени свести к стоимостным отношениям
различные экономические явления, но вывести их из этой
«стоимости», представив их как ее модификации,
отыскать в них нечто принципиально отличное от
нее и в то же время необходимо вытекающее как
продукт развития,— оставалось недостижимым.
Политэкономия встала перед задачей единого
понимания многообразных форм стоимости,
непосредственно несоизмеримых друг с другом.
Необходимо было в рамках тождества, единства
всех форм стоимости понять их как различные
«модусы» единой субстанции. Посредством
анализа классической политэкономии был открыт закон
стоимости, он продемонстрировал эту категорию
как нечто всеобщее для экономических явлений,
выработал представление о стоимости как
проявлении труда вообще. Однако, понимая всеобщее
как «положенную абстракцию», не имеющую
действительности вне и независимо от мышления,
немую общность, «не эмпирический, а
мыслительный, логический факт» 27, нельзя было отыскать
в проценте, прибыли, ренте ничего, кроме
стоимости как таковой. Тогда необходимо приходили к
воззрению, например, что «заработная плата»
есть «цена труда», или к тому, что «земельная
рента», например, «является лишь выражением
того, что при данных отношениях собственность
на квадратные футы земли дает земельному
собственнику возможность улавливать определенное
количество неоплаченного труда» 28. Но все это
27 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II,
стр. 468.
28 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. И,
стр. 340.
138

столь же иррационально, как и «желтый
логарифм» 29.
Проблема обоснования всеобщего принципа
любой теории показывает коренное отличие ди-
алектико-логического подхода от формальных и
эмпирических методов построения знания,
поскольку задача целостного построения
теоретического знания не решается посредством
формальной логики. Последняя, когда ставит вопрос
о теоретическом воспроизведении объекта, сводит
данную задачу к выявлению общего,
существенного признака посредством сравнения
единичности данного класса с другими, что сразу же
обнаруживает ущербность такого подхода по
сравнению с действительной ролью понятия в ткани
конкретного знания. Самое большее, на что может
претендовать формальное обобщение,
формальная выработка понятия — функция различения
видов предметов, пригодная лишь для
классификации и упорядочения 30.
Следовательно, вопрос состоял в понимании
исходного всеобщего, т. е. в конечном счете о
методе мышления, логике саморазвивающейся
целостной системы, полагающей органы и функции
процесса развития из самого себя. «Теоретическое
мышление каждой эпохи, а значит и нашей эпохи,
это — исторический продукт, принимающий в
различные времена очень различные формы и вместе
с тем очень различное содержание. Следовательно,
наука о мышлении, как и всякая другая наука,
есть историческая наука, наука об историческом
развитии человеческого мышления» 31. В ней так
же, как и в конкретном знании, предшествующее
знание расценивается как более «поверхностное»;
в самой логике традиционное понимание законов
и форм мысли снимается в более развитом пони-
29 Т а м же, стр. 385.
30 См. : Ж. М. А б д и л ь д и н, A. H. H ы с а н б а е в.
Диалектико-логические принципы построения теории. Алма-
Ата, 1973, стр. 89.
31 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр.
366—367.
139

мании. Поэтому марксова логика,
ориентированная на собственно диалектическую интерпретацию
узловых трудностей науки, является «высшей
логикой», нежели рикардианская, представляя
общее понятие, абстракцию как «практически исти-
ную», которая не только по своему содержанию,,
но и по специфически логической форме
отражает конкретные, исторически определенные
отношения производства.
Переворот, совершенный Марксом в логике,
как раз и состоит в предметно-объективном
понимании категорий логики и теории познания, когда
специфические определения постигающего
мышления оказываются специфическими
определениями предмета. «!Все своеобразие и величие логики
автора «Капитала» состоит в том, что он
рассматривает логические операции как отражение
реальных процессов...» 32.
Абстрактно-всеобщие понятия должны
выражать исторически вполне конкретные и особенные
условия развивающегося предмета. «В забвении
этого заключается, например, вся мудрость
современных экономистов...» 33. Поэтому для Маркса,
рассматривавшего целое капиталистического
производства в динамике его развития, всеобщее
представляет собой не только определение мысли, но
и определение действительности; реально оно
существует как особенное, исторически простое,
неразвитое, из которого развивается все богатство
данного круга явлений. В этом случае логически
исходное, абстрактно-общее понятие оказывается
отражением исторически бедного предмета,
абстрактности знания соответствует неразвитость
предмета. При таком понимании всеобщее,
представляющее собой объективную закономерность
развития, дает в руки науки метод, позволяющий
представить все особенные явления как
структурированные формы развития простейшего
исторического отношения сложного развитого цело-
32 Л. К. H а у м е н к о. Монизм как принцип
диалектической логики. Алма-Ата, 1968, стр. 292.
33 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 711.
140

го идентичного с исходной абстрактной
категорией.
Товар есть простейшая экономическая
реальность, элементарное бытие капитала, и он есть
исходная абстракция марксовой экономической
теории, «практически-истинная» абстракция.
«Политическая экономия,— писал Энгельс в рецензии
на книгу Маркса «К критике политической
экономии»,— начинает с товара, с того момента, когда
продукты обмениваются друг на друга отдельными
людьми или первобытными общинами. Продукт,
вступающий в обмен, является товаром. Но он
является товаром только потому, что в этой вещи,
в этом продукте, завязывается отношение между
двумя лицами или общинами, отношение между
производителем и потребителем, которые здесь
уже более не соединены в одном и том же
лице» 34.
Попытаемся проанализировать это положение.
Товар кладется в основу анализа именно потому,
что товарная-форма, товарное отношение является
как исходным пунктом, всеобщим основанием
капитализма, так и его конечным продуктом.
«Богатство обществ, в которых господствует
капиталистический способ производства, выступает как
"огромное скопление товаров", а отдельный
товар — как элементарная форма этого богатства.
Наше исследование начинается поэтому анализом
товара»35. Следовательно, объективным
критерием вычленения исходной абстракции
оказывается самообоснование, возврат к ней же самой,
когда вся теория предстает как конкретизация,
развитие этого начала теории, ее сущностного
понятия. Забегая вперед, можно сказать, что вся/
логическая структура «Капитала» предстает как
отражение абстрактных потенций, заложенных в
отношении товара к самому себе.
Вернемся к положению Энгельса. Товар
изучается не сам по себе, но в связи с другими
товарами, вне этой способности к обмену он не есть товар.
84 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 498.
35 Там же, т. 23, стр. 43.
141

«Товарная форма продукта труда, или форма
стоимости товара, есть форма» экономической
клеточки буржуазного общества.» 36. Товар есть не только
исходная абстракция, но и элементарная
конкретность, предполагающая связность, наличие по
крайней мере двух противоположностей, наличие
противоречия в исходном пункте теории,
отражающем простейшую экономическую конкретность.
Исходный пункт логического движения,
рассмотренный с точки зрения его формы,
представляет собой абстрактнейшую определенность
логического. При ближайшем рассмотрении
абстрактная всеобщность его формы есть выражение
содержательной односторонности и частности его
содержания. Это противоречие (несовпадение)
между абстрактной всеобщностью формы исходно-,
го пункта и его содержательной односторонностью
(частностью) образует основание и стимул
дальнейшего логического движения, в ходе которого
происходит преодоление как абстрактной всеобщности
формы, так и односторонности (частности)
содержания 37.
Наличие противоречия как принципа развития
объективной реальности и теории, ее отражающей,
является центральным пунктом марксовой логики.
Товар противоречит себе как потребительная
стоимость и стоимость меновая. Маркса занимает
вопрос: что же означает приравнивание совершенно
несравнимых между собой по природным
свойствам вещей и почему определенное количество
одного товара обменивается на определенное
количество другого товара? И если буржуазные
экономисты заняты преимущественно количественной
стороной этого равенства, то Маркс ставит вопрос
о том логическом пространстве, внутри которого
можно количественно сравнить обмениваемые
товары: «Обыкновенно же поступают как раз наоборот
и видят в стоимостном отношении только
пропорцию, в которой приравниваются друг другу опре-
36 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 6.
37 См. : М. И. Б а к а н и д з е. Проблема субординации
логических форм. Алма-Ата, 1968, стр. 84.
142

деленные количества двух различных сортов
товара. При этом забывают, что различные вещи
становятся количественно сравнимыми лишь после
того, как они сведены к одному и тому же
единству» 38. Следовательно, противоречие не есть
самоцель, фиксируемая само по себе, оно должно быть
представлено как отношение в пределах некоторого
единства, природа которого должна
содержательно исследоваться. Оборачиваемость
диалектического метода и состоит в том, что посредством
выявления противоречия в исходном пункте
теории, «раздвоения единого» товара, отыскивается
та всеобщая сущность, субстанция, внутри которой
встает данное противоречие, а эта субстанция
задает сферу и пути разрешения данного
противоречия, порождения нового.
Маркс, отказываясь от присущей классикам
политэкономии идеи о том, что сущность,
отражаемая научно-теоретическим принципом,
непосредственно совпадает с формой обнаружения,
эмпирическим положением вещей, ищет ту
конкретно-всеобщую реальность, продуктом которой предстают
все экономические явления, и прежде всего товар.
Важно указать, и это необходимо вытекает из
марксова тезиса о предметно-объективном
характере категорий 39, что не происходит саморазвития
стоимости как таковой, равно как и саморазвития
субстанции как абстракции. Маркс писал: «De
prime abord (прежде всего. — M. О.) я исхожу не
из "понятий", стало быть также не из "понятия
стоимости", и потому не имею никакой нужды в
"разделении" последнего. Я исхожу из простейшей
общественной формы, в которой продукт труда
представляется в современном обществе, это —
"товар". Я анализирую последний...» 40. Исследуя
38 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23,
стр. 58—59.
39 Маркс неустанно персонифицирует категории, как бы
заставляя их высказываться о себе: «Но здесь дело идет о
лицах лишь постольку, поскольку они являются
олицетворением экономических категорий....» (К. Маркси Ф.
Энгельс. Соч., т. 23, стр. 10).
40 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 383—
384.
143

движение товаров, а не стоимостей, Маркс
приходит к адекватному объяснению природы товарно-
капиталистических отношений. Именно это имея
в виду, Маркс писал, что не происходит
саморазвития стоимости как понятия, в результате которого,
например, якобы появляются деньги, но что
«загадка денежного фетиша есть лишь ставшая видимой,
слепящая взор загадка товарного (разрядка
наша. — М. О.) фетиша» 41. В силу чего возможно
приравнивание совершенно несравнимых между
собой по своим природным качествам вещей, —
так ставит Маркс проблему загадочного равенства
различных товаров как потребительных
стоимостей. Исходя из субстанциального принципа
«...различные вещи становятся количественно
сравнимыми лишь после того, как они сведены к известному
единству»,— Маркс анализирует меновую
стоимость товаров, поскольку «как меновая стоимость
они могут иметь лишь количественные различия».
Однородность товаров как меновых стоимостей
необходимо приводит к выводу, что они — продукты
труда. Их равенство в этом смысле означает и
равенство самого труда, т. е. все виды труда сводятся
к абстрактному человеческому труду. Сами
товары как продукты абстрактного труда
«представляют собой теперь лишь выражения того, что в
производстве затрачена человеческая рабочая
сила, накоплен человеческий труд. Как кристаллы
этой общей им всем общественной субстанции, они
суть стоимости — товарные стоимости» 42.
С точки зрения логики интересно, что Маркс,
говоря об отвлечении от потребительных
стоимостей товаров, характеризует полученный результат
как отрицательное выражение абстрактного труда,
поскольку эта категория выводится здесь как
«труд, от которого отвлечены все конкретные
формы и полезные свойства товаров» 43. Но затем
Маркс характеризует абстрактный труд как
реальное общественное явление, открывает его «собст-
41 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 103.
42 Там же, стр. 46.
43 Там же, т. 13, стр. 17.
144

венную положительную природу». Сведение
разных видов конкретного труда к единой основе —
абстрактному труду — совершается самим
объективным ходом производства товаров при
капитализме, когда труд нивелируется и абстрактный
труд становится реальным фактом. «Это сведение
представляется абстракцией, однако это такая
абстракция, которая в общественном процессе
производства происходит ежедневно» 44.
Противоречие между частным и общественным
характером труда, конкретным и абстрактным
трудом выражается в том, что потребительная
стоимость становится формой проявления своей
противоположности, стоимости. Происходит не только
сведение конкретного труда к абстрактному,
реализующееся в форме приравнивания одного вида
труда к другому, но и наоборот, абстрактный труд,
субстанция стоимости, получает свое конкретное
воплощение. «Конкретный труд становится здесь
формой проявления своей противоположности,
абстрактно человеческого труда» 45. Конкретный
труд есть труд, производящий товары как
потребительные стоимости, поэтому он является частным
трудом, но поскольку его продукты обмениваются
на продукты другого вида частного труда, то
частный труд приобретает непосредственно
общественный характер, выступает как форма проявления
своей противоположности — общественного труда.
Это противоречие находит свое относительное
разрешение, которое отыскивает сам товарный
рынок, в деньгах как всеобщем эквиваленте.
Деньги противостоят всем потребительным
стоимостям в качестве всеобщей потребительной
стоимости, выражающей меновую стоимость каждого
товара. На данном этапе это противоречие находит
свое разрешение в том, что деньги выступают при
анализе эквивалентной формы стоимости как то
единство, тот товар, потребительная стоимость
которого выражает стоимость других товаров. Деньги
как товар выступают в качестве вещей, но в их
44 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 76.
45 Там же, стр. 68.
10-162
145

общественной функции — как синтез природного*
и социального.
Возникает проблема : как спаять, найти то
единое пространство, субстанцию, в которой оказались
бы совместимыми, сопоставимыми товар как
вещь и товар как экономическое явление, товар
как потребительная стоимость и товар как
стоимость, товар как продукт частного труда и товар
как продукт общественного производства, товар
как воплощение конкретного, полезного труда и
товар как воплощение абстрактного труда, т. е.
возникает проблема нахождения субстанции как
всеобщего основания, базы саморазвития всей
системы экономических явлений.
В качестве всеобщей субстанции
экономических феноменов выступает труд как та конкретная
всеобщность, которая присутствует в каждом акте
производства и обращения товаров, та реальность,
формами проявления которой оказываются
особенные, отдельные экономические явления, сами
различия между которыми суть имманентные
саморазличения труда, «Понятие труда выражает
нечто большее, чем просто то одинаковое, что
можно отвлечь от трудовой деятельности отдельных
лиц. Это реальный всеобщий закон, который
тяготеет над единичным и особенным, определяет их
судьбы, управляет ими, превращает их в свои
органы, заставляет их выполнять именно такие
функции, а не иные» 4б.
Проблема объяснения прибавочной стоимости
в логическом плане адекватна проблеме дедукции
модусов из единой субстанции/Самовозрастающая
стоимость, будучи формой проявления труда как
субстанции, в капиталистическом производстве
являет себя как абсолютная субстанция. Она
понимается Марксом как causa sui,
самовоспроизводимая реальность. Прибавочная стоимость есть
специфически экономическая, субстанциальная форма
капиталистических отношений. Товарные
отношения в простом товарном обращении выступают
46 Э. В. Ильенков. Диалектика абстрактного и
конкретного в «Капитале» Маркса. М., 1960, стр. 69.
146

как взаимодействие, которое есть только момент
субстанциальности. При капитализме же они
снимаются, перерастают в отношения прибавочной
стоимости, сами себя обосновывающие и сами себя
воспроизводящие. Капитал как абсолютное
отношение капиталистического способа производства
выступает в качестве causa sui экономических
формообразований, как субстанция.
Анализ проблемы прибавочной стоимости
составляет краеугольный камень экономической теаи
рии Маркса. Формулируя вопрос о возникновении
прибавочной стоимости, детерминированной прит
родой товарного обращения, Маркс пришел к
выводу, что при объективном анализе этой сферы
исследователь приходит к двойственному
результату: «Итак, капитал не может возникнуть из
обращения и столь же не может возникнуть вне
обращения. Он должен возникнуть в обращении и
в то же время не в обращении... Таковы условия
проблемы. Hic Rhodus, hic salta!» 47. Посредством
анализа товаров как стоимостей, т. е. в сфере
обращения, невозможно понять возникновение
прибавочной стоимости, так как при наличии обмена
эквивалентов (равно как и неэквивалентов) она не
возникает. Вне сферы обращения прибавочная
стоимость также не может возникнуть, так как
товаровладелец создает собственным трудом
стоимость, но никак не самовозрастающую стоимость,
а следовательно, вне товарообмена он не может
превратить деньги в капитал, создать
самовозрастающую стоимость.
Маркс вычленяет эту реальность в обращении
товаров, на базе которой возможно
самовозрастание стоимости. Продемонстрировав невозможность
изменения величины стоимости как в деньгах, так
и в акте перепродажи товара, поскольку при этом
происходит лишь превращение стоимостей формы
товара (переход его из натуральной формы в
денежную и наоборот), Маркс приходит к выводу,
что необходимо «открыть в пределах сферы обра-
47 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 176—
177.
147

щения, т. е. на рынке, такой товар, сама
потребительная стоимость которого обладала бы
оригинальным свойством быть источником стоимости,—
такой товар, действительное потребление которого
было бы овеществлением труда, а следовательно,
созиданием стоимости» 48. Мысль Маркса
необходимо направляется здесь к товару как
потребительной стоимости, как субстрату, но такому
субстрату, который обладает возможностью создавать
товары как стоимости. Товар выступает как единство
потребительной стоимости и стоимости, как
непосредственное тождество этих противоположностей.
«!В этом решающем пункте анализа мысль
вновь обращается к эмпирии
товарно-капиталистического рынка. Именно в эмпирии отыскивается та
экономическая реальность, которая превращает
движение товарно-денежного рынка в процесс
производства и накопления прибавочной стоимости»49.
Товаром, который подпадает под действие закона
стоимости и в то же время создает большую
стоимость, нежели та, которой он оценивается,
является рабочая сила. Потребление этого товара как раз
и заключается в созидании стоимости, т. е.
рабочая сила выступает как непосредственное единство
потребительной стоимости и стоимости, в процессе
реализации которой потребительная стоимость
проявляется как созидание стоимости.
Субстанция как логическая проблема
присутствует на каждом этапе содержательного
дедуцирования экономических категорий, выражаясь в том,
что начиная с исходного пункта экономической
теории — товара, каждая экономическая
реальность представляется как единство потребительной
стоимости и стоимости. По мере развития
капитализма эта взаимозависимость антагонизмов —
потребительной стоимости и стоимости —
выступает все более усложняющимся процессом
взаимопревращения потребительной стоимости и
стоимости с увеличивающимся числом опосредствующих
48 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23,
стр. 177—178.
49 Э. В. Ильенков. Диалектика абстрактного и
конкретного в «Капитале» К. Маркса, стр. 267.
148

звеньев, развиваясь от простого товарообмена к
товарно-денежному обращению, а от него к товарно-
капиталистическому обращению и включая в себя
в качестве опосредствующего звена вначале
деньги, а затем и рабочую силу.
В «Капитале» заключена скрытая полемика
против гегелевского положения о том, что
материальное не может выступить как субъект
самодвижения, что материальное не есть
саморазвивающаяся реальность, поскольку, по Гегелю, лишь
логическая идея наделена качеством развиваться
посредством разрешения имманентных
противоречий. Наглядно показав, что субстанцией
экономических феноменов является труд, Маркс вместе с
тем убедительно доказывает, что субъектом
саморазвития мира экономических явлений выступает
стоимость, составляющая содержание исходной
клеточки экономической сферы — товара.
В товарно-капиталистическом производстве
«стоимость становится... субъектом некоторого
процесса, в котором она, постоянно меняя денежную
форму на товарную и обратно, сама изменяет свою
величину, отталкивает себя как прибавочную
стоимость от себя самой как первоначальной
стоимости, самовозрастает. Ибо движение, в котором она
присоединяет себе прибавочную стоимость, есть ее
собственное движение, следовательно, ее
возрастание есть самовозрастание» 50. Стоимость
представлена как субъект, реальность, саморазвивающаяся
в систему экономических явлений посредством
того, что она «раскрыта как конкретно-всеобщая
категория, отражающая совершенно конкретную
экономическую реальность (обмен товара
непосредственно на товар), содержащую в себе
противоречие» 51. Стоимость, как всеобщая категория
экономической сферы капитала, проникает во
все области экономической жизни общества,
становится вершителем судеб
товарно-капиталистического производства.
50 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 165.
51 Э. В. Ильенков. Диалектика абстрактного и
конкретного в «Капитале» Маркса^ стр. 273.
149

В экономической теории Маркса субстанция
как абстрактный образ реального движения
товаров развивается в конкретное экономическое
целое, в само реальное движение экономических
явлений. При таком подходе встает проблема
соотношения сущности и субстанции сферы
экономических феноменов.
Существо категориальных различий
субстанции и сущности состоит в том, что сущность есть
конкретизация субстанции, этого абстрактного
образа реального многообразия вещей и явлений.
Сущность отражается рядом категорий
диалектической логики, начиная с категории субстанции,
конкретизируясь, обрастая новыми определениями
и в итоге представляя собой конкретизированное
понимание субстанции, субстанцию как реальное
многообразие. Субстанция становится
определимой в качестве сущности в некоторой реальной
форме движения материи, где происходит
развитие феноменов данной совокупности явлений.
Субстанция оказывается предстагаимой как сущность
некоторой сферы явлений, в качестве внутреннего
реального основания этой совокупности явлений,
как некоторая тотальность, развертывающаяся в
этой сфере.
Однако сущность, будучи внутренним
основанием определенной области явлений, проявляет
себя как субстанция лишь при условии
рассмотрения ее как активной самополагающей сущности.
Определение сущности-субстанции оказывается
вопросом определения способа деятельности,
функционирования системы явлений. Тогда ©та
сущность, наделенная субстанциальными качествами
и выступающая как внутреннее генетическое
основание данной. совокупности явлений, становится
базой саморазвития этой системы, ее всеобщим
основанием, формами проявления которого
предстают отдельные, частные продукты развития
этой сферы.
Субстанцией экономических реальностей
выступает труд, понимаемый как всеобщее основание
экономических явлений. Но не всякий труд, труд
вообще есть сущность области экономических фе-
150

иоменов, а лишь труд в конкретно-исторической
обстановке, труд в условиях
товарно-капиталистического производства. Труд как таковой
безразличен, безотносителен к бытию капитала; и только
такой труд, который преследует самовозрастание
стоимости, расширенное воспроизводство
капитала, есть всеобщая субстанция. На данном этапе
развития производства сама экономическая жизнь
сводит к труду, лишенному различий, все
экономические феномены, а такой труд есть всеобщая
сущность экономических явлений.
Труд предстает как субстанция, т. е. активная
самополагающая сущность, в форме стоимости.
Стоимость, составляя содержание продукта
труда — товаров, в товарно-капиталистическом
производстве является самовозрастающей величиной,
субъектом развития экономических отношений.
«Если в простом обращении стоимость товаров в
противовес их потребительной стоимости получала
в лучшем случае самостоятельную форму денег, то
здесь она внезапно выступает как
саморазвивающаяся, как самодвижущаяся субстанция, для
которой товары и деньги суть только формы» 52.
Стоимость становится субъектом экономических
реальностей, имея в основе своей труд как
всеобщее основание системы экономических
феноменов.
Логико-философские аспекты
субстанции как диалектического
принципа
Безграничный мир явлений
предметной области знания стоит перед исследователем, и
задача заключается в распознавании
скрывающейся за видимостью явлений сущности. В
субстанциальном аспекте данная проблема встает еще и как
задача отыскания единой, всеобщей сущности
данного круга явлений, которые должны быть поняты
как структурированные модусы этой субстанции.
«Таким образом в конкуренции все проявляется в
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 165.
161

искаженном виде. Тот сложившийся уже вид
экономических отношений, который выступает на
поверхности, в их реальном существовании, а
следовательно и в тех представлениях, при помощи
которых пытаются уяснить себе эти отношения их
носители и агенты, весьма сильно отличается ог
их внутреннего, существенного, но скрытого
основного содержания и на деле искажает его и
противоречит как ему самому, так и соответствующему
ему понятию» 53.
Весь мир экономических наличностей
оказалось возможным свести к тому, что все они суть
товары, меновые стоимости. Именно в способности
к обмену состоит однородность товаров. «Как
меновая стоимость, одна потребительная стоимость
стоит равно столько, сколько и другая, если только
они взяты в правильной пропорции. Меновая
стоимость дворца может быть выражена в
определенном количестве коробок сапожной ваксы.
Наоборот, лондонские фабриканты сапожной
ваксы выразили стоимость множества коробок сЕоей
ваксы в дворцах» 54. Итак, и сапожная вакса, и
дворцы загадочным образом приравнены, имеют
какую-то общую сущность, являются формами
проявления чего-то «третьего», политическая
экономия должна в своих определениях
зафиксировать и отразить ваксу и дворцы как различия
внутри одного и того же.
Непосредственно эмпирическое существование
форм капитала отрицает их единство,
взаимообусловленность. Действительность сама по себе
предстает в плюралистическом виде: «Это обособление
формы отдельных частей прибавочной стоимости
и их противопоставление друг друга как
самостоятельных форм, находят свое завершение в том, что
каждая из этих частей сводится к некоторому
особому элементу как к своей мере и своему особому
источнику, или в том, что каждая часть
прибавочной стоимости представляется действием
некоторой особой причины, акциденцией некоторой осо-
53 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. I»
стр. 228.
54 Т а м ж е, т. 26, ч. II, стр. 176.
152

бой субстанции. А именно : прибыль — капитал,,
рента — земля, заработная плата — труд... В
качестве таковых они практически определяют
поведение отдельных капиталистов, служат для них
мотивами и т. д., и как таковые мотивы
отражаются в их сознании» 55. Задача теории состоит в
адекватной оценке этих разноликих факторов. И
единственный возможный путь, если наука не хочет
довольствоваться лишь описанием и
классификацией, — выявление их внутреннего единства.
Труд создал товар как стоимость, стоимость
измеряется рабочим временем, следовательно, труд
есть всеобщая сущность, субстанция
экономических явлений — это сказал уже Рикардо и вполне
логично стал непосредственно сопоставлять
различные отношения с принципом трудовой
стоимости, придя к отождествлению стоимости и ее
модификации — цены производства. Рикардо не
смог рационально вывести различные
экономические категории из стоимости, в деньгах он не
обнаруживал ничего, доказывающего, что они именно
деньги, а не лишь стоимость. К тому же он
занялся исключительно проблемой определения
величины стоимости: «Форма же — особое определение
труда, как создающего меновую стоимость, или
выражающегося в меновых стоимостях, —
характер этого труда у Рикардо не исследуется. Рикарда
поэтому не понимает связи этого труда с
деньгами...» 56.
Таким образом, встал вопрос о природе труда
как всеобщности, о самом понимании всеобщности
как таковой. «Между тем,— справедливо
указывает Э. В. Ильенков,— именно здесь обозначаются
две несовместимые позиции в логике, в том числе
и в понимании общего (всеобщего),— позиция
диалектики и законченно формальное понимание►
Последнее не желает впускать в логику идею
развития, органически — и по существу, и по
происхождению — связанную с понятием субстанции,
т. е. принцип генетической общности явлений,.
55 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. III,
стр. 176.
56 Там же.
155

представляющихся на первый взгляд совершенно
разнородными (поскольку абстрактно-общих
признаков между ними обнаружить не удается)» 57,
Совершенно по-новому трактует Маркс
феномен всеобщности, утверждая ее как объективную
реальность, но не в смысле средневекового
реализма и не в духе Платона — Гегеля, а в качестве
объективной закономерной связи многообразных
форм проявления одной и той же субстанции.
Особенно наглядно это видно на примере
капитала: «Капитал, поскольку мы рассматриваем его
здесь как такое отношение, которое надлежит
отличать от стоимости и денег, есть капитал
вообще, т. е. совокупность тех определений, которые
отличают стоимость как капитал от нее же как
простой стоимости или денег. Стоимость, деньги,
обращение и т. д., цены и т. д. предполагаются
данными, равно как и труд и т. д. Но мы не имеем еще
здесь дела ни с какой-нибудь особой формой
капитала, ни с отдельным капиталом, отличающимся
от других отдельных капиталов, и т. д. Мы
присутствуем при процессе его возникновения. Этот
диалектический процесс возникновения капитала есть
лишь идеальное выражение того действительного
движения, з котором возникает капитал.
Позднейшие отношения надлежит рассматривать как
развитие этого зародыша. Необходимо, однако,
фиксировать ту оюределенную форму, в которой капитал
выступает в том или ином конкретном пункте.
Иначе получится путаница» 58.
Вопрос уперся в исходное понятие — труд как
субстанция стоимости. Заслуга Маркса в деле
развития диалектики как логики и состоит в
открытии им противоречия в исходном пункте теории.
Благодаря противоречию, заложенному в нем
самом, труд становится «производящей»
субстанцией; в лоне субстанции противоречие становится
действительным источником развития. «Эта
двойственная природа содержащегося в товаре труда
впервые критически доказана мною... этот пункт
57 Э. В. Ильенков. Диалектическая логика, стр. 251.
58 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр.
263—264.
154

является отправным пунктом; от которого зависит
понимание политической экономии...»59.
«Самое лучшее в моей книге,— писал К. Маркс
Ф. Энгельсу в связи с выходом в свет первого тома
"Капитала",— 1) подчеркнутый уже в первой
главе двойственный характер труда, смотря по
тому, выражается ли он в потребительной или в
меновой стоимости (на этом основывается все
понимание фактов); 2) исследование прибавочной
стоимости независимо от ее особых форм:
прибыли, процента, земельной ренты и т. д.» 60.
Марксов метод, нацеленный на обнаружение и
отражение в понятиях той конкретно-всеобщей
«материи», субстанции, в рамках которой
исследуется товар, обязывал уже в пределах этой
субстанции — труда найти корни двойственности и
противоречивости товара. И Маркс установил, что
двойственная природа товара проистекает из
двойственного характера труда, производящего товар.
Конкретный труд как полезная форма создает
потребительную стоимость, абстрактный труд как
затрата человеческой физической и умственной
силы создает стоимость товара. Тогда оказывается,
что в силу двойственного характера труда в одном
и том же производственном процессе, в одно и то
же время создается как стоимость товара, так и
его потребительная стоимость, т. е. товар есть
противоречивое единство стоимости и
потребительной стоимости.
Вскрытие двойственности товара и труда
доводится Марксом до анализа противоречивой
природы товара и труда, взаимопроникновения
потребительной стоимости и стоимости, конкретного и
абстрактного труда при исследовании
эквивалентной формы стоимости. Противоречивая
природа труда оказывается основой всех
противоречий товарной формы61. Труд, являющийся суб-
59 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 50.
60 Т а м ж е, т. 31, стр. 277.
61 Глубокий анализ понятия диалектического
противоречия дан в кн.: Г. С. Б а т и щ е в. Противоречие как
категория диалектической логики. М., 1963.
155

станцией стоимости, независимой от всех
частичных форм своего проявления, оказывается внутри
себя необходимо противоречивым, «производящей
мощью», способным к развитию именно
вследствие своей имманентной противоречивости. В
качестве всеобщей основы товаров он проявляется
как тождество различного, способное к
выявлению и фиксированию имманентных товарной
форме различий и противоположностей, т. е. как
субстанция, чьими компонентами существования
оказываются все реальные экономические
явления. Противоречие труда (субстанции) выявляет
его как causa sui, причину самого себя,
«последнюю» причину движения: для того, чтобы
представиться меновой стоимостью, товар должен
реализоваться как потребительная стоимость, для
того, чтобы реализоваться как потребительная
стоимость, товар должен наличествовать как
меновая стоимость.
Это самообоснование приводит к тому, что все
другие противоречия товарной формы
понимаются производными от исходного: «Поэтому
одно и то же отношение должно быть отношением
товаров как величин, по существу равных и лишь
количественно различных;... вместе с тем оно
должно быть отношением товаров как
качественно различных вещей, как особенных
потребительных стоимостей... Но это равенство и неравенство
взаимно исключают друг друга. Таким образом
обнаруживается не только порочный круг
проблем, поскольку разрешение одной из них уже
предполагает разрешение другой, но и
совокупность противоречивых требований, поскольку
выполнение одного условия непосредственно
связано с выполнением другого, ему
противоположного.
Процесс обмена товаров должен быть как
развертыванием, так и разрешением этих
противоречий, которые, однако, не могут представляться
в нем в такой простой форме» 62.
62 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 30—31.
Курсив наш. — М. О.
153

Благодаря противоречию субстанция
становится действительной «порождающей» силой,
внутри себя несущей источник своего движения.
Задача состояла в том, чтобы не только
определить товары как стоимости со стороны их
субстанции, но и в том, чтобы эту субстанцию
представить как внутренне противоречивую и,
вследствие этого, ее продукты — различные
специфицированные категории стоимости — также
оказываются конкретными, развитыми формами,
проявлениями той же субстанции. Внутри самой
исходной абстракции фиксируется противоречие,
приводящее к обнаружению и оказывающееся
следствием противоречивости субстанции — этой
активной причины всех своих формообразований.
Дух монистичности, единообразного объяснения
пронизывает всю экономическую теорию Маркса.
Отсюда каждый новый уровень экономических
явлений характеризуется как конкретизация,
спецификация стоимостных отношений.
Необходимость всех основных противоречий развитых
логических форм в неразвитом виде содержится
уже в понятии исходного пункта. Поскольку
логическое развитие есть возникновение и
разрешение антиномии, постольку его исходный пункт,—
начало — есть постановка первой логической
антиномии (в форме проблемы-задачи) и первое
решение (точнее, первый вариант ее решения)63.
В работе «ДС критике гегелевской философии
права» Маркс Еыдвинул, полемизируя с Гегелем
по поводу тезиса о разрешении противоречия,
важную идею о том, что в единстве
противоположностей всегда наличествует определяющая,
доминирующая сторона. «Сколь бы обе крайности ни
выступали в своем существовании как
действительные и как крайности,— свойство быть
крайностью кроется все же лишь в сущности одной из
них, в другой же крайность не имеет значения
истинной действительности. Одна из
крайностей берет верх над другой... Действительного
63 См.: М. И. Баканидзе. Проблема субординации
логических форм, стр. 83.
Ï57

дуализма сущности не бывает» 64. В этом
принципиальное отличие марксистской диалектики от
гегелевской, считающей, что одна сторона не
берет верх над другой, но обе они в «снятом» виде
сохраняются как моменты основания: «Главная
ошибка Гегеля заключается в том, что он
противоречие явления понимает как единство в
сущности, в идее, между тем как указанное
противоречие имеет, конечно, своей сущностью нечто
более глубокое, а именно — существенное
противоречие» 65. Поэтому во всех противоречиях
товарной формы стоимость проявляет себя как и
саморазвивающаяся, самодвижущаяся субстанция. В
философско-методологическом аспекте данный
момент выливается в требование определить ту
форму движения мысли теоретика, которая
оказывается ведущей, доминирующей на всем
протяжении дедуцирования категорий и понятий
науки, начиная с исходной абстракции теории.
Анализируемый в таком аспекте процесс
движения экономических явлений выявляет
исходную абстракцию знания 66 как абстрактную
всеобщность, присущую каждому явлению сферы.
Исследование данной абстракции позволяет
выявить противоречия внутри нее, приводящие к.
обнаружению всеобщего основания этой сферы, ее
субстанции, в свете которой оказывается
возможным единообразно истолковать все явления
этой области. Субстанция предстает как та
реальность, внутри которой возникают различения и
разновидности исходной абстракции знания.
Происходит оборачивание метода, приводящее к тому,
что противоречия «клеточки» теории перерастают
в противоречия субстанции, обнаруживая в них
свой корень.
Субстанция вследствие имманентного
противоречия конкретизируется, становясь активной про-
64 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 322.
65 Там же, стр. 324.
66 Специально исследование критериев и приемов
выработки исходной абстракции науки дано в кн.: Ж. А б-
д и л ь д и н. Проблема начала в теоретическом познании.
Алма-Ата, 1967.
168

изводящей причиной, выдвигая как свой продукт
субъект всех формообразований данной области
явлений. Благодаря субстанции противоречия
этой сферы жестко фиксируют свою предметную
область и обнаруживают ведущую,
определяющую сторону всех противоречий внутри этой
области. Благодаря субстанции исходная
абстракция превращается из мертвой общности
различного рода явлений в действительное начало
теоретического знания, проявляя себя как
тождество различного, способное к многомерному
развитию, превращающее условие своего
возникновения в свои следствия, т. е. структурирующие
формы своего движения как модификации той
же субстанции, возвращающееся к себе на
каждом принципиально новом этапе
развития и отдаляющееся от себя в различных
особенных модусах, вновь необходимо
возвращаясь к себе на этом спиралевидном пути,
расширяющем масштабы движения. Поэтому
критерием «верификации» данной исходной
абстракции оказывается постоянное сохранение и
воспроизведение ее внутри богатства развитого
целого как необходимого компонента. Именно такую
роль играет стоимость в марксовой теории: «Мы
берем отдельные продукты и анализируем те
определенности формы, которые они имеют как
товары, т. е. которые накладывают на них печать
товара» 67. Капитал как «автоматически
самовозрастающая стоимость» подчиняет себе и
превращает в формы собственного движения, в
собственный продукт все современные ему экономические-
условия.
Субстанция, которая в общем и целом
возникает и на первоначальных этапах движения
научного знания, необходимо выступает как
редукционистский принцип, довольно быстро
обнаруживает свое принципиальное отличие от него,
заключающееся в признании различных этапов,
уровней познания, не сводимых друг к другу
67 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. III,
стр. ill.
159

непосредственно. «Перейти от труда прямо к
капиталу столь же невозможно, сколь невозможно
от различия человеческих рас перейти прямо к
банкиру или от природы — к паровой
машине» 68. Субстанциальная концепция сама по себе
предстает как принцип, требующий реального
существования сущностей различного рода,
непосредственно не сводимых друг к другу. И если в
общем капитал может быть сведен к труду, то это
потребует прослеживания значительного
количества переходов, в которых специфически
преломляется сама природа капитала. Даже деньги,
первая экономическая реальность после товара,
нуждаются в скрупулезном анализе затруднений
обмена, противоречий эквивалентной и
относительной форм стоимости, чтобы свести их к роли
посредника продуктов абстрактного труда.
Каждая из последующих экономических
реальностей — заработная плата, прибавочная
стоимость, прибыль, рента, процент и т. д.—
нуждаются в еще более тщательном анализе тех
противоречий товарной формы, путем разрешения
которых они возникают. Поэтому принцип
субстанции, нацеливая на понимание различных явлений
данной сферы как на формы проявления одной и
•той же всеобщности, настаивает на
аргументированной последовательности развития научных
определений, на выявлении сложной системы
абстракций, выражающих явление в
совокупности условий его возникновения.
Отсутствие субстанциального анализа
неминуемо обрекало теорию на простую фиксацию
явлений в их случайной и внешней связи. Связь
совершенно разнородных категорий,
отражающих поверхностное явление экономических
реальностей привела вульгарную политическую
экономию к знаменитой «триединой формуле»
(труд — заработная плата, капитал — процент,
земля — рента). Несмотря на целый ряд
«революций», происшедших в буржуазной политэко-
68 К. Marx. Grundrisse der Kritik der politischen
Ökonomie. Berlin, 1953, S. 170.
160

номии («революция Кейнса», «революция
Леонтьева» и т. д.), она не смогла выйти за пределы
безвыходного эмпиризма, заставляющего
связывать экономические явления с различными
факторами, например, с теорией «факторов
производства». Маркс писал, критикуя (по аналогичному
выводу) основоположника вульгарной школы
Ж. Б. Сея: «Две путаницы характерны здесь для
метода экономической апологетики. Во-первых,
отождествление обращения товаров и
непосредственного обмена продуктов путем простого
отвлечения от их различий. Во-вторых, попытки
отрицать противоречия, присущие
капиталистическому процессу производства; последнее достигается
тем, что отношения между капиталистическими
агентами производства сводятся к простым
отношениям, вытекающим из товарного
обращения» б9. Поэтому для Кейнса кризис
перепроизводства есть «простое следствие нарушения
деликатного равновесия самопроизвольного
оптимизма. Оценивая перспективы инвестиций, мы
поэтому должны принимать во внимание нервы,
склонность к истерии и даже несварение желудка
и реакцию на перемену погоды у тех, от
самопроизвольной деятельности которых они, главным
образом, зависят» 70. Вырождение теоретической
мысли в оценке экономических явлений привело
к психологизации экономической теории,
возникновению субъективно-психологической школы,
различным теориям «предельной полезности»
и «предельной производительности»,
микроэкономическому анализу, выходящим за рамки
собственно экономической трактовки исследуемых
процессов. Неумение объяснить внешне
наблюдаемое явление с позиции его скрытого
внутреннего закона привело буржуазную политэкономию
и к институционализму, подменяющему анализ
экономических законов описанием и
систематизацией различных общесоциальных явлений и
69 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 124.
70 Дж. М. К е й н с. Общая теория занятости, процента
и денег. М., 1918, стр. 196.
11-162
161

процессов. Лидер институционализма Т. Веблек
выдвинул идею, трактовавшую в качестве
источника экономических явлений иррациональную
психологию конкурирующих социальных групп:
«Жизнь человека в обществе, точно так же как
жизнь других видов, есть борьба за
существование и, следовательно, представляет собой процесс
отбора и приспособления. Эволюция
общественной структуры есть процесс естественного отбора
институтов»71.
Создание Марксом нового диалектико-логи-
ческого метода развития теоретической мысли
обусловило коренной переворот во взглядах на
категории логики и теории познания. Способ
субстанциального анализа, реально
развернутый Марксом как восхождение от абстрактного к
конкретному, позволил в равной мере постигнуть
и логику предмета, и логику познающего
мышления. Тщательное рассмотрение марксова метода
анализа в аспекте субстанции как «общего
предка» многообразных модификаций существенно
различного уровня, несомненно, представляет
собой тему особого, объемного исследования.
71 Цит. по кн.: J. Schumpeter. Ten. Great
Economists. New York, 1951, p. 220.

Заключение
Анализ проблемы субстанции как в
философии, так и в частных науках представляет
собой весьма сложную задачу. Нами была
предпринята попытка показать, опираясь на анализ
истории философии и некоторых проблем
классической механики и политэкономии капитализма,
что подлинное разрешение проблемы субстанции
неразрывно связано с преодолением
метафизической и идеалистической точек зрения и
необходимо предполагает последовательно
материалистическую трактовку проблемы, согласно которой
в мире есть лишь одна материальная субстанция,
материя как единственно пребывающая
объективная реальность, включающая в себя все свои
различения и модификации, в том числе
«осознанное бытие».
Целью исследования также было выяснение
логической природы принципа субстанции,
ориентированное преимущественно на вычленение
категориальных особенностей этого понятия и
методологической его роли в философии и специальных
науках. Анализ субстанции как категории
диалектической логики проводился также в пла*
не критики метафизического понимания ее
природы, особенно в пределах гносеологии, где данная
проблема встает как вопрос об идеализации исход-
163

ного категориального отношения, о деятельности
познающего субъекта, которая направлена по
пути выявления все более объемлющих
характеристик предметной области знания К Мы
пытались провести определенные логические
параллели между развитием философского и
естественнонаучного знания, прошедшего путь от концепции
«субстративизма», направленной на постижение
«вещества», до идей причинности и
взаимодействия, отразивших деятельную сущность
многоразличных типов и уровней материальных
объектов.
В целом мы пытались показать, опираясь на
философию марксизма-ленинизма, что проблема
субстанции необходимо встает перед всякой
теоретической дисциплиной, и категория субстанции
является орудием конкретно-научного анализа,
применимым для построения науки как
внутренне целостной теории, ветвящейся системы
определений.
Многие, весьма важные вопросы, связанные с
разрешением проблемы субстанции, по
необходимости пришлось оставить. Укажем хотя бы на
круг вопросов, связанных с феноменом
предметной обусловленности субстантивирования, т. е.
выдвижения некоей «всеобщей сущности»
изучаемых явлений, когда наука предстает в качестве
духовной потенции чувственно-практической
деятельности. Наш анализ «не дошел» до
рассмотрения постановки и разрешения проблемы
субстанции в таких современных научных теориях,
как квантовая механика, физика элементарных
частиц, эволюционная теория, молекулярная
биология, психология мышления и политэкономия
социализма, в которых данная задача предстает
существенно многоразличным и потому весьма
интересным образом. Особую задачу составляет
исследование категории субстанции как одной
из ведущих в создаваемой системе категорий ма-
1 См. : В. А. Лекторский. Проблема субъекта
и объекта в классической буржуазной философии. Mi,
1965.
164

териалистической диалектики, где данное
понятие предстает субъектом развития,
взаимоперехода других категорий, которые в этом аспекте
суть предикации субстанции.
Данные циклы вопросов могут быть
предъявлены как возможные направления дальнейшего
анализа проблемы субстанции в философии и
науке, а эта работа предложена в качестве
некоторого введения в данную проблему.

ЛИТЕРАТУРА
Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних
произведений, М., Госполитиздат, 1956.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 1.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 2.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 12.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 13.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 19.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 20.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 23.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 25, ч. I.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 25, ч. П.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 26, ч. I.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 26, ч. П.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 26, ч. III.
Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 46, ч. I.
Маркс К. Форма стоимости. «Вопросы философии»,
1967, № 9.
Ленин'В. И. Полное собрание сочинений, т. 18.
Ленин В. И. Полное собрание сочинений, т. 29.
Ленин В. И. Полное собрание сочинений, т. 45.
Ленин В. И. Полное собрание сочинений, т. 50.
Абдильдин Ж., Касымжанов А., H а у м е н-
ко Л., Баканидзе М. Проблемы диалектики и логики
познания. Алма-Ата, «Наука» КазССР, 1963.
Абдильдин Ж. Проблема начала в теоретическом
познании. Алма-Ата, «Наука» КазССР, 1968.
Абдильдин Ж. TVÎ., H ы с а н б а е в А. Н. Диалекти-
ко-логические принципы построения теории. Алма-Ата,
«Наука» КазССР, 1973.
Авенариус Р. Философия как мышление о мире
сообразно принципу наименьшей меры силы. Спб., 1899.
166

Айер А. Философия и наука. «Вопросы философии»,
1962, 3S6 1.
Акчурин И. А., Веденов М. Ф., Сачков Ю. В.
Проблемы математического моделирования в
естествознании. «Вопросы философии», 1966, № 2.
Александров А. Д. Теория относительности как
теория абсолютного пространства. В кн. : Философские
вопросы современной физики. М., Изд-во АН СССР, 1959.
А р с е н ь е в А. С, Б и б л е р В. С, Кедров Б. М.
Анализ развивающегося понятия. М., «Наука», 1967.
Аристотель. Аналитики. Первая и вторая. Л., Гос-
политиздат, 1952.
Аристотель. Метафизика. М.—Л., Соцэкгиз, 1934.
Баканидзе М. И. Проблема субординации
логических форм. Алма-Ата, «Наука» КазССР, 1988.
Батищев Г. С. Противоречие как категория
диалектической логики. М., «Высшая школа», 1963.
Батищев Г. С. Деятельная сущность человека как
философский принцип. В кн.: Человек в социалистическом
и буржуазном обществе. М., 1966.
Барашенков В. С. Развитие физики и законы
сохранения. «Вопросы философии», 1967, № 6.
Бергсон А. Собрание сочинений. В 5-и т. Спб., 1914.
Беркли Д. Трактат о начале человеческого знания.
Спб., 1905.
Беркли Д. Три разговора между Гиласом и Филону-
сом. М., Соцэкгиз, 1937.
Бозанкет Б. Основания логики. М., 1914.
Б о р н М. Эйнштейновская теория относительности.
М., «Мир», 1972.
Б о р н М. Физика в жизни моего поколения. М., ИЛ,
1963.
Бройль Луи де. Революция в физике. М., Атом-
издат, 1965.
Бруно Д. О причине, начале и едином. М., Соцэкгиз,
1934.
Бруно Д. Диалоги. М., Госполитиздат, 1949.
Бэкон Ф. О принципах и началах. М., Соцэкгиз,
1937.
Бэкон Ф. Новый Органон. М., Соцэкгиз, 1938.
Вавилов С. И. Сочинения, т. 3. М., Изд-во АН
СССР, 1956.
В и г н е р Е. Симметрия и законы сохранения.
«Успехи физических наук», 1964, т. 86, вып. 4.
Виндельбанд В. Прелюдии. Философские статьи
и речи. Спб., 1904.
Витгенштейн Л. Логико-философский трактат.
М., ИЛ, 1959.
Второе начало термодинамики. М.—Л., Гостехиздат,
1934.
Вяккерев Ф. Ф. Диалектическое противоречие и
марксистская политическая экономия. М., «Высшая
школа», 1963.
167

Галилей Г. Сочинения, т. I. М.—Л., Гостехиздат,
1934.
Гегель Г. В. Ф. Сочинения. М.—Л., Госполитиздат,
1930—1959.
Гейзенберг В. Физика и философия. М., ИЛ, 1963.
Гоббс Т. Избранные сочинения. М.—Л., Госиздат,
1926.
Гоббс Т. Избранные произведения. В 2-х т. М.,
«Мысль», 1964.
Г р у ш и н Б. А. Очерки логики исторического
исследования. М., «Высшая школа», 1961.
Гуссерль Э. Логические исследования. Спб., 1909.
Д а в ы д о в В. В. Виды обобщения в обучении. М.,
«Педагогика», 1972.
Давыдов Ю. Н. Труд и свобода. М., «Высшая
школа», 1962.
Даламбер Ж. Динамика. М.—Л., Гос. изд. техн.-
теорет. лит., 1950.
Декарт Р. Избранные произведения. М.,
Госполитиздат, 1950.
Декарт Р. Геометрия. М.—Л., ГОНТИ, 1938.
Демокрит в его фрагментах и свидетельствах
древности. М., Соцэкгиз, 1935.
Джеммер М. Понятие массы в классической и
современной физике. М., «Прогресс», 1967.
Джемс В. Прагматизм. Спб., «Шиповник», 1910.
Жданов Т. Б. Концепция причинности и ее
значение в физике. «Вопросы философии», 1968, № 2.
Ильенков Э. В. К вопросу о противоречии в
мышлении. «Вопросы философии», 1957, № 4.
Ильенков Э. В. Диалектика абстрактного и
конкретного в «Капитале» Маркса. М., Изд-во АН СССР, 1960.
Ильенков Э. В. Понимание абстрактного и
конкретного в диалектике и формальной логике. В кн.:
Диалектика и логика. Формы мышления. М., Изд-во АН СССР, 1962.
Ильенков Э. В. Логическое и историческое. В кн.:
Вопросы материалистической диалектики. М., Изд-во АН
СССР, 1962.
Ильенков Э. В. Всеобщее. Философская
энциклопедия, т. 1. М., 1960.
Ильенков Э. В. Вопрос о тождестве мышления и
бытия в домарксистской философии. В кн. : Диалектика —
теория познания. Историко-философские очерки. М.,
«Наука», 1964.
Ильенков Э. В. Предмет логики как науки в новой
философии. «Вопросы философии», 1965, № 4; 1966, № 1.
Ильенков Э. В. Об идолах и идеалах. М.,
Политиздат, 1968.
Ильенков Э. В. Диалектическая логика. Очерки
истории и теории. М., Политиздат, 1974.
Исаак Ньютон. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1943.
Кант И. Сочинения. В 6-и т. М., «Мысль», 1963.
К а р н а п Р. Значение и необходимость. М., ИЛ, 1959.
168

Кассирер Э. Познание и действительность. Спб.,
1912.
Кедров Б. М. Единство диалектики, логики и
теории познания. М., Госполитиздат, 1963.
Кедров Б. М. О природе научного понятия.
«Вопросы философии», 1969, № 8.
, Кейнс Д ж. М. Общая теория занятости, процента и
денег. М., ИЛ, 1948.
Клейн Ф. Лекции о развитии математики в XIX
столетии. М.—Л., ОНТИ НКТП СССР, 1937.
К о п н и н П. В. Диалектика как логика. Киев, Изд-во
Киевского ун-та, 1961.
К о п н и н П. В. Введение в марксистскую гносеологию.
Киев. «Наукова думка», 1966.
К о н т О. Курс позитивной философии. Спб., 1912.
Кузнецов Б. Г. Принципы классической физики.
М., Изд-во АН СССР, 1958.
Кузнецова А. П. Проблема субстанции в
философии Декарта. Канд. дисс. [М.], 1968.
Лакатос И. Доказательства и опровержения. М.,
«Наука», 1967.
Ланжевен П. Избранные произведения. М., ИЛ,
1949.
Л а у э М. Принцип относительности. «Новые идеи в
математике», 1914, № 5.
Лейбниц Г. В. Избранные философские сочинения.
М., 1890.
Лейбниц Г. В. Новые опыты о человеческом разуме.
М.—Л., Соцэкгиз, 1936.
Лекторский В. А. Проблема субъекта и объекта в
классической и современной буржуазной философии. М.,
«Высшая школа», 1965.
Лекторский В. А. Современные проблемы
диалектической логики. «Вопросы философии», 1967, № 10.
Логическая структура научного знания. «Наука», М.,
1965.
Л о к к Д. Избранные философские произведения.
В 2-х т. М., Соцэкгиз, 1960.
Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом
развитии. М., Учпедгиз, 1957.
Лосев А. Ф. История античной эстетики. М.,
«Высшая школа», 1963.
M а и л о в А. И. Категория субстанции как ступень
познания. Канд. дисс. [М.], 1966.
M а й е р Р. Закон сохранения и превращения энергии.
М., ОНТИ, 1933.
Максвелл Д. К. Статьи и речи. М., «Наука», 1968.
Мамардашвили М. К. Анализ сознания в работах
Маркса. «Вопросы философии», 1968, № 6.
Мамардашвили М. К., Соловьев Э. Ю., Ш в ы-
р е в В. С. Классическая и современная буржуазная
философия. «Вопросы философии», 1970, № 12.
169

Маньковский Л. А. Логические категории в
«Капитале» К. Маркса. М., 1962.
Материалисты древней Греции. Собрание текстов
Гераклита, Демокрита и Эпикура. Госполитиздат, 1955.
M а х Э. Анализ ощущений и отношение физического
к психическому. М., 1908.
M а х Э. Механика. Спб., 1909.
M и л л ь Дж. Ст. Система логики силлогистической
и индуктивной. М., 1914.
Нарский И. С. Проблема противоречия в
диалектической логике. М., Изд-во Моск. ун-та, 1969.
Нарский И. С. Критика концепций науки в
буржуазной философии. М., «Знание», 1969.
Науменко Л. К. Монизм как принцип
диалектической логики. Алма-Ата, «Наука» КазССР, 1968.
Науменко Л. К., Ю г а й Г. А. «Капитал» К.
Маркса и методология научного исследования. М., «Знание»,
1968.
Ницше Ф. Полное собрание сочинений. М., 1910.
Ньютон И. Математические начала натуральной
философии. Пг., 1915.
Овчинников Н. Ф. Понятия массы и энергии в
их историческом развитии и их философское значение. М.,
Изд-во АН СССР, 1957.
Овчинников Н. Ф. Принципы сохранения. М.,
«Наука», 1966.
Ойзерман Т. И. К вопросу об истоках и специфике
философских проблем. «Вопросы философии», 1968, № 6.
Оруджев 3. М. Диалектика как система. М.,
Политиздат, 1973.
П е т т и В. Экономические и статистические работы.
М., 1940.
П л а н к М. Принцип сохранения энергии. М.—Л.,
ГОНТИ, 1938.
Платон. Сочинения. В 3-х т. М., «Мысль», 1963.
Полемика Г. Лейбница и С. Кларка по вопросам
философии и естествознания. Л., Изд-во Ленингр. ун-та, 1960.
Пристли Д. Избранные сочинения. Соцэкгиз, 1934.
Пуанкаре А. Наука и гипотеза. М., 1904.
Пуанкаре А. Эволюция современной физики. Спб.,
1910.
Рассел Б. Человеческое познание, его сфера и
границы. М., ИЛ, 1957.
Рикардо Д. Сочинения. М., Соцэкгиз, 1955—1961.
Риккерт Г. Границы естественнонаучного
образования понятий. Спб., 1903.
Розенталь M. М. Диалектика «Капитала» К.
Маркса. М., «Мысль», 1967.
Соловьев Э. Ю. Экзистенциализм и научное
познание. М., «Высшая школа», 1966.
Сорокин А. А. Субстанция и принцип монизма.
В кн.: История марксистской диалектики. М., «Мысль»,
1971.
170

Спенсер Г. Основные начала. Спб., 1886.
Спиноза Б. Избранные произведения. В 2-х т. М.,
Госполитиздат, 1957.
Таннери П. Первые шаги древнегреческой науки.
Спб., 1902.
Т о л а н д Д. Избранные сочинения. М.—Л., Соцэкгиз,
1902.
Ф. Энгельс и современные проблемы философии
марксизма. М., «Мысль», 1971.
Фихте. Избранные сочинения. Спб., 1916.
Фридман А. А. Мир как пространство и время. М.,
«Наука», 1965.
Чернышев В. Р. Рикардо и Маркс. Л., изд-во
-«Прибой», 1925.
Швырев В. С. Неопозитивизм и проблемы
эмпирического обоснования науки. М., «Наука», 1966.
Швырев В. С. Кант и неопозитивистская доктрина
научного знания. В кн.: Философия Канта и
современность. М., «Мысль», 1974.
Шеллинг Ф. В. И. Система трансцендентального
идеализма. М.—Л., ОГИЗ, 1936.
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление,
т. 1. М., 1900.
Эйнштейн А. Собрание научных трудов. В 4-х т. М.,
♦ Наука», 1965—1967.
Эйнштейн А. Сущность теории относительности. М.,
ИЛ, 1955.
Эйнштейн А. Физика и реальность. М., «Наука»,
1965.
Эйнштейн А. и Инфельд Л. Эволюция физики.
М., «Молодая гвардия», 1966.
Ю г а й Г. А. О категории субстанции в марксистской
философии. В кн.: Проблемы диалектической логики.
Алма-Ата, «Наука» КазССР, 1968.
Marx К. Grundrisse der Kritik der politischen
Ökonomie. Berlin, 1953.
Althusser L. Sur le travail the.oretique. Difficultés
et ressources. «La Pensee», N° 132, 1967.
Benjamin F. Science in Antiquity. London, 1936.
Bochner S. The Role of Mathematics in the Rise of
Science. Princeton, 1966.
Boecara P. Quelques hypothises sur le development
du «Capital». «Economie et Politique», 1961, № 79—80.
Borchert E. Die Lehre von der Bewegung bei Nicolaus
Oresme. Aus: Beiträge zur Geschichte der Philosophie und
Theologie des Mittelalters. Bd. XXXI. H. 3. Münster i. W.,
1934.
171

С a r n a p R. Logische Syntax der Sprache. Wien, 1934.
D a v i d I. F. Two studies in the Greek Atomists.
Princeton, 1967.
Feather N. The Physical Basiis of Newtonian
Mechanics. «Contemporary Physics». Vol. 2, 1965.
Gordon Stipe J. The Development of Physical
Theories. London, 1968.
H a m e 1 G. Die Axiome der Mechanik. «Handbuch der
Physik», № 5. Berlin, 1927.
Heisenberg W. Das Naturbild der heutigen Physik-
Hamburg, 1955.
Heisenberg W. Physics and Phylosophy. The
Revolution in Modern Science. London, 1958.
Hermes H. Eine Axiomatisierung der allgemeinen
Mechanik. «Forschungen zur Logik und zur Grundlegung der
exakten Wissenschaften. Neue Folge». H. 3. Leipzig, 1938.
Hesse Mary. The Concept of Action at Distance in
History of Physics. London, 1961.
Heunemann von. Bemerkungen zur Entwicklung des
physikalischen Kraftbegriffs. In: «Philosophia naturalis».
Vol. 7. № 1, 1965.
Husserl E. Logische Untersuchungen. Halle, 1922.
Jammer Max. Concepts of Force. Cambridge, 1957.
К о y r e A. Newtonian Studies. London, 1965.
Kuhn T. The Structure of Scientific Revolution.
Chicago, 1962.
Lakatos I. Falsification and the Methodology of
Scientific Research Programms. In: Criticism and the Growth
Knowledge. Ed. by I. Lakatos and A. Musgrave. Cambridge,
1970.
L о t z e G. Logik. 2-te Auflage. Leipzig, 1880.
M с К i n s e y J. С. С, S u g a r A. C, S u p p e s P.
Axiomatic foundation of classical particle mechanics. «Journal
of rational mechanics and analysis», 1953, 2, № 2.
Michelson A. A., M о r 1 e y E. W. «American
Journal of Science», 34, 333 (1887).
Minkowski H. Address on «Space and Time»,
1908. In: The Principle of Relativity. Methuen.
London, 1923.
Montaque R. Deterministic theories. Decision, values
and groups. Oxford, 1962.
N о e t h e r E. «Götting. Nachrichten», № 235, 1918.
Ostwald W. Vorlesungen über die Naturphilosophie.
Leipzig, 1902.
Rosdolsky R. Zur Entstellungsgeschichte des Marx-
schen «Karital». Frankfurt am Main, 1968.
Rosenfeld L. Matter and Force. In: Physics in
sixties. London, 1963.
Rosenfeld L. Newton and Law of Gravitation. In :
Archiv. History of Exact. Sciences. 1965, № 5.
S a r t о n G. Introduction to the History of Science. VoL
2. Baltimore, 1932.
172

Schumpeter I. Ten Great Economists- New York,
1951.
Schrödinger F. Nature and the Greeks. London,
1954.
Solmsen F. Aristotle's System of the physical World.
New York, 1960.
T h e о b a 1 d D. W. The Concert of Energy. London, 1966.
Turning Points in Physics. Amsterdam, 1959.
Whewell W. The Philosophy of the Inductive Sciences.
Vol. 1, London, 1967.
Wigner E. Simmetrie and Conservation Laws. «Physics
Today». 1964, vol. 17.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение ........ 3
Глава первая
ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИИ В ИСТОРИИ
ФИЛОСОФИИ 13
Генезис понятия субстанции в античности . . 1В
Проблема субстанции в философии нового
времени ........ J0
Проблема субстанции в немецкой классической
философии ....... 43
Проблема субстанции в буржуазной философии
эпохи империализма ...... 61
Глава вторая
ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИИ В ЕСТЕСТВОЗНАНИИ
XVII—XVIII вв. 69
Исходная идеализация механического движения
и ее влияние на создание категориального строя
науки ........ 73
Геометрическая трактовка механических сил и
проблема активности материи ... 88
Логико-методологические аспекты принципа
субстанции 107
174

Глава третья ,
ПРОБЛЕМА СУБСТАНЦИИ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ
ТЕОРИИ МАРКСА 123
Редукционизм классической буржуазной
политической экономии ...... 123
Субстанция экономических реальностей в теории
Маркса ........ 137
Логико-философские аспекты субстанции как
диалектического принципа .... 1б"1
Заключение . . . 163
Литература . . . . . 166

Орынбеков
Муханмадияр Серикбекович
ПРОБЛЕМА
СУБСТАНЦИИ В ФИЛОСОФИИ И НАУКЕ
Утверждено к печати Ученым советом
Института философии и права АН КазССР
Академии наук Казахской ССР
Редактор Е. И. Резник
Худож. редактор И. Д. Сущих
Художник Н. Ф. Чурсин
Техн. редактор Л. И. Шашкова
Корректор Л. И. Пушкина