МЫ ЖИВЕМ
НАДЕНЬ
БИБЛИОТЕКА СОЛДАТА И МАТРОСА
ВЯЧЕСЛАВ ПРОТАСОВ
Мы живем
на день
раньше
РАССКАЗЫ
ВОЕННОЕ ИЗ
МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СССР
МОСКВА -	1966
Р2
П83
Приходилось ли вам в морозную вьюжную ночь, когда руки
прикипают к металлу, готовить к вылету боевой самолет? Прихо-
дилось ли долгие дни болтаться в море, когда стальная поверх-
ность дыбится могучими валами, а тучи, цепляясь за мачты, тре-
вожно висят над кораблем? Приходилось ли вам отдавать все
силы, когда на это зовет воинский долг, или быть первым, когда
требуется помощь товарищу?
Если вы носите форму солдата или матроса, значит, при-
ходилось. И вы по достоинству сумеете оцепить и почувствовать
стойкость, смелость, величие духа советских людей, которые несут
службу у берегов далекого Тихого океана. Ну а если пе приходи-
лось? Тогда давайте вместе перелистаем эти страницы, и вы уви-
дите своих сверстников — замечательных ребят, у которых под
полосатыми тельняшками бьются добрые отважные сердца. Вы
поймете, что, когда зовет воинский долг и дело чести, они, не за-
думываясь, идут на подвиг, когда в беде друг — они рядом. Гор-
дое, светлое имя носят эти люди — тихоокеанцы.
Тихоокеанцы... Они говорят: «Мы живем в а день раньше».
Говорят так потому, что первыми встречают утро Родины. Они
видят, как яркими сполохами вспыхивает у горизонта рассвет и
солнце, взяв разбег у Тихого океана, начинает свой большой путь
по стране.
Тихоокеанцы зорко стоят на страже этих рассветов.
Автор книги — Вячеслав Иннокентьевич Протасов — сам тихо-
океанец, капитан-лейтенант.
ШТОРМ
О смотрю на Витьку Безручко, и мне становится
жаль его. Ошалелыми глазами он впивается в серые
бугры волн и бежит к обрезу. У обреза Витька останав-
ливается и закладывает в рот два пальца. Потом он пово-
рачивает ко мне побледневшее круглое лицо и виновато
говорит:
— Вот дает, все нутро наизнанку выворачивает...
Витькина голова болтается на тонкой шее, руки бес-
помощно виснут вдоль тела. Я чувствую, что ему тяжело
и он не сможет выстоять вахту. А осталось еще два часа.
Четвертые сутки нас треплет шторм. Волны со всех
сторон набрасываются на корабль, неистово пляшут у бор-
та и дико хохочут. Черные разлохмаченные тучи, цеп-
ляясь за мачты, несутся к далекому тревожному горизон-
ту. На палубе буйствует ветер.
Эскадренный миноносец «Волевой», на котором мы,
курсанты Тихоокеанского высшего военно-морского учили-
ща, проходим штурманскую практику, идет под флагом
командующего флотом. Командующий, невысокий, плот-
ный адмирал, в надвинутой на самые глаза фуражке,
стоит на ходовом мостике и курит трубку. Держится он
спокойно, как будто и нет девятибалльного шторма.
1
3
Иногда адмирал подходит к столику, гдо мы с Вить-
кой ведем прокладку, и спрашивает:
— Ну как дела, флотоводцы?
Витька тычет карандашом в карту. Он показывает
точку, в которой мы находимся, и опускает глаза. Витька
не хочет выдать свою слабость. Эго, конечно, наивно.
Командующий видит, что Витьке плохо, и обнадеживающе
произносит:
— Не горюй, привыкнешь...
А я, непонятно зачем, добавляю:
— И Нельсон страдал от морской болезни.
— Вот видишь, даже Нельсон... — улыбается адмирал.
«Будущий Нельсон» скорбно смотрит на командую-
щего и не совсем твердо отвечает:
— Так точно, привыкну, товарищ адмирал.
Мне кажется, что Витька никогда не привыкнет к мо-
рю. Он держится на одном самолюбии, а на этой штуке
далеко не уедешь.
А может быть, я ошибаюсь? Ведь из нашего отделения
только мы вдвоем остались на ногах, остальных укачало,
и они пластом лежат на койках. Шуточки — четвертый
день шторм.
Меня качка не берет, а Витьку треплет. Но он муже-
ственно борется с морем. Вообще-то он борется с самим
собой. А это очень трудно, я вижу по Витьке. Он повис на
репитере гирокомпаса и мутными глазами смотрит на ме-
ня. Лицо у Витьки позеленело, губы побелели.
— Иди в кубрик, — сказал я.
— А как вахта? — спросил Витька.
— Вахту отстоишь потом.
В Витькиных глазах погасла тоска. Наверное, как
командир отделения, я принял правильное решение.
Безручко отпустил репитер гирокомпаса и по узкс/Му
трапу неловко полез вниз. Я провожал взглядом его
4
сгорбленную неуклюжую фигуру и вспоминал другого
Витьку.
...В зрительном зале курсантского клуба полумрак,
пахнет красками и мужским одеколоном «Шипр». Я стою,
прислонившись спиной к стене, и смотрю на сцену.
Луч прожектора выхватил из темноты ходовой мостик
корабля и море. Море нарисовано и совсем не похоже на
настоящее. Звучат глухие далекие аккорды фортепьяно, и
на мостике появляется Витька Безручко. Он в новень-
кой лейтенантской тужурке, левой рукой небрежно при-
держивает кортик. Вид у Витьки важный, будто бы все
это происходит на самом деле, и завтра ему не нужно
будет драить в кубрике палубу и грызть гранит науки.
Витька прикладывает руку к козырьку фуражки и за-
думчиво глядит за кулисы. Я понял, что он задается. Не-
зачем задумчиво смотреть за кулисы, там никого пет. Но
Витьку это не смущает, и он начинает петь:
Волна разгулялась на вольном просторе,
Кипит и растет за кормой...
— Шаляпин! — восторженно произносит стоящая ря-
дом со мной девчонка.
У нее коротко остриженные коричневые волосы, ма-
ленький вздернутый носик и большие серые глаза, кото-
рые преданно уставились на Витьку. Я понимаю девчон-
ку: слабый пол любит высоких, симпатичных и тех, кто
умеет паясничать на сцене. Хотя, конечно, Витьке до Ша-
ляпина как до луны. Мне становится грустно.
— Пижон, а не Шаляпин, — сказал я.
— Вам завидно? — кинула моя соседка.
Я молчал и смотрел на стену. Там была Доска отлич-
ников. На ней размещены портреты лучших курсантов
училища. Портреты напоминают фотографии на памят-
никах. Курсанты не улыбаются, а о чем-то мучительно и
скучно думают. Наверное, выражение моего лица похоже
5
на один из этих снимков, иначе она не задала бы такой
дурацкий вопрос.
— Нет, я в восторге, — наконец набравшись мужест-
ва, произношу я.
— Это заметно, — сказала девчонка и отвернулась
Упрямая каштановая прядка упала на лоб.
...И в полдень, и в шторм, и в затишье
Я море родное всем сердцем люблю!
— пробасил со сцены Витька.
Смешно, Безручко любит море. Когда это он успел?
— Подумаешь, напялил кортик, чтобы позадаваться,
а сам и моря-то не нюхал, — сказал я.
— Какой вы грубый, — большие серые глаза зло гля-
нули на меня.
Интересно. Раньше я никогда не думал, что такие
воздушные создания могут самоотверженно погибать за
свой идеал. В том, что Витька — ее идеал, я нисколько не
сомневался. Девчонка слушала его затаив дыхание и еще
успевала перевоспитывать меня.
Когда закончился концерт, Витька подошел к нам. Он
уже снял лейтенантскую тужурку и кортик. На левом
рукаве его суконки сиротливо поблескивала одна «галоч-
ка». Витька перегнулся в пояснице:
— Здравствуй, Елка.
Она шагнула к Витьке, больше не обращая на меня
внимания. Витька насмешливо глянул на меня и незави-
симым голосом произнес:
— Пока!
Они уходили вместе. Витька чувствовал себя героем.
Он размахивал длинными руками и вдохновенно «травил»
что-то о голубых парусах, альбатросах, штормах и
штилях.
Я смотрел им вслед, и сердце мое давила невыразимая
тоска: впервые в жизни я пожалел, что не умею петь...
6
Теперь я вижу другого Витьку. Я смотрю на его сгорб-
ленную фигуру и думаю, что человечество устроено еще
не совсем совершенно. Люди создали магнитный компас,
пылесос «Вента» и авторучку «Ленинград», но не побес-
покоились о средствах против качки. Сейчас море мстит
человечеству за такое легкомыслие. Почти половина эки-
пажа корабля пластом лежит на койках. И кажется, в ми-
ре нет силы, которая бы смогла поднять матросов.
Корабль бросает из стороны в сторону, и он похож на
детскую игрушку «Ванька-встанька». Серое зыбкое небо
неторопливо покачивается над нами. Тоскливо, словно без-
домная собака, воет ветер и холодом лижет палубу. Мне
почему-то захотелось на берег.
— Прожогин!
Я оборачиваюсь и вижу заместителя командира кораб-
ля по политической части капитан-лейтенанта Круглико-
ва. Он разговаривает со старшиной сигнальщиков и ма-
шет мне рукой.
Я иду к замполиту и удивляюсь, как это он до сих
пор держится на ногах.
Дело в том, что фигура Кругликова не соответствует
его фамилии. Замполит маленький и тощий, как щепка.
У него желтое болезненное лицо и грустные черные глаза.
Кругликов, конечно, не похож на морского волка, хотя
плавает лет пятнадцать. Он тихий, незаметный и, по-мое-
му, совсем но сильный. Кажется, тряхни море покрепче —
и замполит сдастся. Но он держится. Интересно, на чем?
— Прожогин, нужно дать концерт, — ошарашил меня
замполит.
Концерт?! Смешно. Вокруг такая свистопляска — и
вдруг концерт. Кому нужен он сейчас? Я непонимающе
уставился на Кругликова.
— Надо поднять людей, — сказал замполит.
— Курсантов можно поднять только с пистолетом, —
упавшим голосом ответил я.
7
— С курсантами я поговорю, а вы помогите мичману
Затылкину установить микрофон в кают-компании.
Мичмана Затылкина я нашел в радиорубке. Он сидел
на разножке, полузакрыв глаза, и что-то напевал.
— Микрофон? Это мы мигом, — встрепенулся Затыл-
кин, когда я передал ему приказание замполита.
Вдвоем с мичманом мы тянули кабель, подсоединяли
его к боевой трансляции, устанавливали микрофон. За-
тылкин мурлыкал себе под нос все ту же непонятную ме-
лодию, а я думал о том, что затея замполита потерпит
крах. Во-первых, из нашего отделения только я один был
на ногах, но я не умел петь. Я мог одной левой рукой де-
сять раз поднять двухпудовик, но выдавить из себя хотя
бы несколько правильных нот — выше моих возможно-
стей. В вокальном отношении я был совершенно бездар-
ным человеком. Во-вторых, концерт во время такого штор-
ма я считал просто блажью.
В кают-компанию втиснулись старшина сигнальщиков
и курсанты. У старшины в руках баян. Рядом со старши-
ной я заметил Витьку Безручко. Вид у него был помятый
и измученный. Я не поверил своим глазам. Как же зам-
политу удалось его поднять? Наверное, он знал такое, что
было сильнее пистолета.
— Готово, братцы кролики, — сказал Затылкин и ко-
ротким толстым пальцем щелкнул по микрофону.
«Братцы кролики» глупо улыбнулись. Старшина сиг-
нальщиков надел ремни баяна и подошел к микро-
фону.
— Начинаем концерт. Выступают гости нашего кораб-
ля курсанты Тихоокеанского высшего военно-морского
училища. Композитор Борис Терентьев. «Я море люблю».
Поет Виктор Безручко,— произнес старшина таким го-
лосом, словно открывал заседание Генеральной Ассамб-
леи.
Витька судорожно схватился за стойку микрофона.
8
Пальцы старшины ловко пробежали по клавишам баяна,
и Витька запел:
Волна разгулялась на вольном просторе,
Кипит и растет за кормой...
Шумит и волнуется море,
И ветер гудит штормовой...
Я смотрю на Витьку. Он едва держится па ногах. Лицо
у Витьки осунулось, резко обозначив худые скулы.
И только глаза спокойные и даже дерзкие.
А море действительно шумит. Оно качает эсминец, как
детскую люльку. В борт монотонно стучат волны, и палу-
ба в кают-компании выписывает полуокружности. Но
Витька поет. Он поет, будто до всего этого ему нет ника-
кого дела. Может быть, он нашел второе дыхание и невоз-
можное стало возможным? Или это что-то другое?
Я выскочил на палубу и увидел мичмана Затылкина.
Он стоял, блаженно закатив глаза, и слушал. А песня, ко-
торую пел Витька, билась, как пойманная птица, рвалась
из динамиков. Она неслась над бушующим морем, и я не
слышал моря. Я слышал песню, и все ее слышали. Боевая
трансляция работала на корабле отлично.
...И в полдень, и в шторм, и в затишье
Я море родное всем сердцем люблю!
— пел Витька, и казалось, что его голос упирается в низ-
кое тревожное небо и заполняет все вокруг.
— Песня может и мертвых поднять, — изрек мичман
Затылкин и кивнул мне головой.
И тут я увидел матросов и с ними замполита. Они шли
по палубе. Кругликов, косолапя, широко расставлял ноги.
Он шагал твердо, словно палуба вовсе и не качалась и
мачты нашего корабля не чертили серое зыбкое небо.
И глаза у замполита были совсем не грустные, а скорее
веселые и радостные. Такие глаза бывают у человека, ког-
да он закончит трудное дело.
9
Я смотрел на Кругликова, на матросов, и сердце мое
сжимала тоска: второй раз в жизни я пожалел, что не
умею петь.
Утром шторм стих. Нас вызвали в каюту командующе-
го. Мы сидели на диванчиках, чинно положив руки на ко-
лени, и вертели стрижеными головами.
— Кто из вас старший? — спросил адмирал и вытащил
из кармана тужурки трубку.
Я вскочил. За переборкой послышался звонкий дет-
ский смех. Это смеялся Затылкин. Ему было за сорок.
— Смеются матросы. Это хорошо, — сказал командую-
щий и раскурил трубку.
В каюте вкусно запахло табаком.
— За концерт спасибо, — сказал командующий и по-
жал мне руку.
Я покраснел и отвел глаза в сторону. В иллюминатор
заглянуло выцветшее осеннее небо. Мне стало стыдно,
словно я украл это дружеское спасибо у замполита и у
Витьки Безручко.
Я молчал и плохо соображал, что говорит адмирал.
Я просто сидел как истукан и думал совсем о другом.
Я думал: если встречу Елку, то обязательно скажу ей, что
Витька Безручко, конечно, не Шаляпин. До Шаляпина
ему как до луны. Но все же он хороший парень. Это точ-
но. И еще я расскажу ей про этот шторм и про то, что
Витька в самом деле любит море.
СОВЕСТЬ
1IT ы с Санькой Пузыревым совершенно равные люди.
В этом я убедился еще в первый день нашего зна-
комства.
Поезд Москва — Владивосток мчался по Забайкалью.
У окна вагона стоял парень в ковбойке и синих спортив-
ных шароварах. Он был небольшого роста, с круглой, слов-
но арбуз, головой, на которой смешно торчал соломенный
чубчик. Парень смотрел сквозь серое немытое стекло на
разлапистые ели и восхищался:
— Красотища-то какая!
«Так-так, так-так, так-так, так-так», — поддакивали
ему колеса.
— Подумаешь, обыкновенные елки, — небрежно бро-
сил я.
— А у тебя все в порядке? — парень повернулся ко
мне и пальцем постучал по соломенному чубчику.
«Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха-ха», — противно смеялись ко-
леса.
Мне стало грустно.
— Остряк-самоучка, — сказал я.
Хлопнула дверь. В вагоне запахло углем и снегом.
— А ты в тайге ночевал? — неизвестно почему спро-
сил парень и улыбнулся широким ртом.
11
Я молчал. Мне нечего было ответить, так как я ни-
когда не ночевал в тайге.
— Тайгу понимать надо. Когда узнаешь ее, поймешь,
что она и из окна вагона красивая, — парень произнес это
голосом, которым обычно разговаривает старая учитель-
ница с провинившимся учеником.
— Это ты в книжках вычитал? — ехидно спросил я.
— Зачем в книжках? Своим горбом попробовал, — от-
ветил парень и протянул мне руку: — Санька Пузырей,
бывший строитель Ангарска.
— Игорь Безродин, — буркнул я и пожал руку «быв-
шего строителя».
Поезд Москва — Владивосток мчался по Забайкалью.
Могучие ели и лиственницы бежали мимо окон вагопа.
Справа, провожая нас, петляла прозрачная голубая ре-
чушка.
Бодро стучали колеса. Поезд бежал навстречу солнцу.
Мы ехали на восток, где должна была начаться наша во-
енная служба.
А это вообще-то очень заманчиво — открывать для се-
бя новые города и станции со смешными названиями Мо-
гоча, Сковородино, Магдагачи. Кто придумал эти имена?
Когда? Наверное, тогда, когда на упругую промерзшую
землю тайги ложились первые рельсы. В те времена пар-
ни ломами пробивали сопки, руками валили здоровенные
ели и спали у костра. Это была романтика. Сейчас на по-
мощь людям пришли машины. Прогресс... Так нам гово-
рили в школе. А где романтика? На этот вопрос я отве-
тить не могу, я не знаю, где романтика. А Санька, навер-
ное, знает. Во всяком случае, он делает вид, что знает, и
все время торчит у окна. Первого попавшегося парня он
тащит к окну и, размахивая руками, что-то ему объяс-
няет. Я слышу его любимое:
— Ну и красотища!..
А красотищи-то никакой и нет. Могоча есть. Могоча, а
12
не Москва. Это понял бы и двухлетний ребенок, а Санька
не может.
В одном из городов наш вагон стоит целые сутки. Мы
моемся в бане, а потом смотрим в городском кинотеатре
новый фильм «Америка глазами француза». На экране
показывают женщин. Они похожи друг на друга, словно
изготовленные по стандарту красивые вещицы, даже улы-
баются одинаково.
Я сижу в темном зале рядом с Санькой и во все глаза
смотрю на экран. Женщины мне нравятся. Санька тол-
кает меня в бок и скучно произносит:
— Дежурные улыбки...
А когда в зале вспыхнул свет, Санька сказал:
— Арестанты в белых штанах и пожиратели арбузов.
Мыльный пузырь эта Америка.
Я понял, что фильм ему не понравился.
А вообще ему нравились только елки да сопки.
В этом я убедился несколько месяцев спустя, когда нас
после окончания учебного отряда привезли в часть.
Мы с Санькой стояли на старой, разбитой машинами
дороге. Дорога петляла между сопок и падала в море.
Я тоскливо смотрел на голый серый мыс, где под поры-
вами ветра раскачивались два чудом уцелевших дерев-
ца, на хмурую стальную гладь залива, на оранжевое
солнце.
Солнце было похоже на мандарин и висело над морем.
От него по воде бежала к побережью золотая дорожка.
Дорожка упиралась в несколько домов, разбросанных око-
ло пирса, где стояли подводные лодки. Вся эта картина не
вызывала у меня вдохновения.
— Дыра, — вздохнув, произнес я.
— А совесть у тебя есть? — рассердился Санька и до-
бавил свое знаменитое: — Красотища!
— Совесть. А что это такое? — невинным голосом
спросил я.
13
— Дурак, — сказал Санька и, круто повернувшись, за-
шагал к пирсу.
* и, *
*
Со старшиной второй статьи Нориным мы спускаем-
ся в машинное отделение. Оно расположено внизу, в са-
мом центре «Самары». «Самара» —это бывший грузо-пас-
сажирский пароход, отслуживший свой срок и переобору-
дованный под штаб береговой базы. Штаб стоит на мерт-
вых якорях, приткнувшись кормой к добротному каменно-
му пирсу. У «Самары» совсем не военный вид. Наверное,
это так нужно.
Помещение машинного отделения тускло освещено
электрическими лампочками. Сверху, с подволока, устало
глядят серые глаза иллюминаторов. В них виднеется небо.
Оно тоже серое.
Мы с Нориным стоим у черного блестящего щита и
смотрим на приборы. Старшина — мой командир отделе-
ния. Его недавно назначили на эту должность, и он не-
много важничает.
— А ты правой сколько раз двухпудовик выжима-
ешь? — спрашиваю я.
Норин удивленно смотрит на меня серыми большими
глазами и раздельно произносит:
— Товарищ матрос, где вас так учили разговаривать?
Я краснею. Наверное, мне не стоило задавать ему этот
дурацкий вопрос.
— Вы, Безродин, хорошо усвоили заведование? — про-
износит старшина казенным голосом и шагает по черным
блестящим от соляра паелам к переборке.
Я киваю головой и двигаюсь за старшиной. Наши ша-
ги гулко отдаются в тишине.
По переборке бегут вверх тяжелые магистрали. По
ним идет пар, которым отопляется «Самара». Магистрали
соединяются в разобщительной коробке. Там установлен
14
большой медный клапан. Им регулируется подача пара из
котлов. Клапан едва держится, и Норин это замечает.
— Надо отремонтировать, — говорит он и почему-то
безнадежно смотрит на меня.
Сверху брызгает сноп света. В люк просовывается
круглая Санькина голова.
— Безродин! — кричит он.
— Чего тебе? — спрашиваю я безразличным тоном.
— Айда в баскет погоняем. Капитан-лейтенант Уваров
хочет новеньких посмотреть для сборной, — продолжает
Санька, а я молчу, всем своим видом показывая, что очень
занят и готов сидеть в машине еще двое суток.
— Если капитан-лейтенант Уваров вызывает, иди-
те, — говорит Норин.
Я лезу вверх, к солнцу, по узкому черному трапу.
Я еще пе знаю, кто такой Уваров, но мне очень хочется
поиграть в баскетбол.
С «Самары» мы сходим вместе с Санькой. Санька
идет впереди и смешно семенит ногами. Он то и дело обо-
рачивается. "Я иду не спеша, несу в руке чемоданчик с
формой.
У баскетбольной площадки мы останавливаемся. Не-
сколько крепких парней бросают по кольцу.
Я хочу ошеломить Саньку и небрежно бросаю чемодан
па скамейку. На его верхней крышке изображен белый
пингвин. Пингвин держит большой баскетбольный мяч и
улыбается.
— Помогает талисман? — Санька кивает на пингвина.
— Угу, — бурчу я и неизвестно почему хвастливо до-
бавляю: — А у меня завтра день рождения, так что мы
вам сейчас всыпем.
— Именинники не всегда выигрывают, — Санька трях-
нул стриженой головой.
Я вытаскиваю из чемодана черные шелковые трусики,
новую майку и кеды.
15
— Доспехи чемпиона, — острит Санька.
Я молчу. Я просто хочу показать этому пижону Пузы-
реву, как надо играть в баскетбол, и стягиваю с плеч су-
конку.
Мы разделились на две команды. Санька играет про-
тив меня. В больших до колен трусах, босиком, он, суту-
лясь, бегает по площадке. Трусы раздуваются, как паруса.
Мне становится смешно. И этот парень собирается нас
обыграть! Сейчас я ему покажу. Я иду на Пузырева, но
он ныряет у меня под рукой и левой бросает по щиту.
Мяч, подпрыгивая, вертится на кольце и падает в сетку.
А пижон Пузырев с наглой ухмылочкой смотрит мне в
глаза и нахально спрашивает:
— Безродин, ну как талисман?
Игра продолжается. И продолжается не в нашу поль-
зу. Это крах. Мой спортивный авторитет рушится у всех
на глазах. Пузырев, который босиком носится по площад-
ке, делает со мной все, что хочет, и я не могу его оста-
новить. А ведь на моей суконке блестит значок спортс-
мена второго разряда. Я получил его за баскетбол. Такого
значка у Саньки никто не видел.
Мы проиграли с позорным счетом. Я сел на скамейку
и стал нехотя расшнуровывать кеды. На душе была тос-
ка, хотя капитан-лейтенант Уваров сказал, что я и Пу-
зырев будем играть за сборную. Это меня не трогает.
— Проиграл, именинник. — Санька садится рядом и
насмешливо смотрит на меня.
Мне нечего ему ответить. Я просто пожалел, что ска-
зал ему о своем дне рождения. Какое ему до этого дело.
В ответ на его ухмылочку я кивнул:
— Общий привет! — и пошел к «Самаре».
Мне не хотелось после проигрыша встречаться с ре-
бятами, и я полез в машину. Норин обрадовался.
— Давайте вместе отремонтируем клапан, — сказал он
и потянулся за ключом, — вместе оно сподручнее. — А по-
16
том неожиданно перешел па ты: — Ты, Безродин, со сле-
сарным делом знаком?
Я не был знаком со слесарным делом, но меня злило
обращение старшины, тон, которым он со мной разговари-
вал. Жалеет. Игоря Безродина жалеть не надо. Как-ни-
будь обойдемся сами, без помощников.
— Я исправлю, — сказал я и взял у Норина ключ.
Старшина с минуту молча смотрел на меня.
— Сами?.. Ну что ж, попробуйте.
Норин ушел, вместо него явился Санька. Он уселся
на разножку и нахально уставился на меня.
-- Дуешься?
— Без утешителей обойдемся, — сказал я и, поста-
вив банку из-под смазки ближе к магистралям, полез к
клапану.
Банка была скользкой и шаталась под ногами. Я пой-
мал в прорезь ключа гайку и хотел повернуть ее вниз.
Гайка не поддавалась. Я схватился за ключ двумя рука-
ми. Гайка стояла на месте. Тогда я с силой рванул ключ
вниз. Ключ выскользнул из рук и со стуком грохнулся о
стальной настил палубы.
— Давай я сделаю, — сказал Санька.
Меня это задело, и я зло бросил:
— Валяй.
Сапька полез на банку. Он долго примерялся к гайке,
крутил ключ, осторожно и как-то ловко орудовал руками.
Я видел, что гайка поддавалась. Санька работал спокойно,
будто всю жизнь только тем и занимался, что отвинчивал
гайки.
— Сейчас, Безродин, раз, два — и в дамки. — Санька
повернул ко мне счастливое лицо. Нос у него почему-то
был запачкан сажей.
Я видел сутуловатую спину Пузырева, его неторопли-
вые, рассчитанные движения и старался понять: почему
он все может, а я нет? Кто он, этот парень, с круглой го-
2 Мы живем на день раньше
17
ловой и насмешливыми голубыми глазами? И вообще, что
ему от меня надо? Ха, Игорь Безродин ударился в фило-
софию, хочет познать существо человека. Смешно. Рань-
ше со мной подобного не случалось. Увидела бы меня
сейчас мама, обязательно бы изрекла:
— У Игоря это возрастное.
А может быть, это действительно возрастное? Возраст-
ное... Слово-то какое скучное, сухое.
— А... а ... а... а!!!
Страшный крик наполнил машинное отделение. Я но
столько услышал, сколько ощутил этот рвущийся из глу-
бины души человеческий крик. Я видел, как бьет из маги-
страли белый сноп пара. Саньки у клапана не было. Он
лежал на палубе, уткнувшись в грязную банку из-под
смазки. Глаза у меня стали квадратными. Я вспомнил, что
забыл перекрыть пар.
...Ночью я не мог сомкнуть глаз. На улице гулял ша-
лый ветер, в черном квадрате окна тоскливо висела голу-
бая луна, а я ворочался с боку на бок и думал о Саньке,
о том, что мы с ним совершенно разные люди.
Пузырева увезли на большой зеленой машине с крас-
ным крестом. И сейчас мне вспомнилось бледное вытя-
нувшееся лицо Норина, испуганные глаза и раздражен-
ный голос капитан-лейтенанта Уварова.
— Мальчишки, гайки отвернуть не могут! — ругался
Уваров и ходил по палубе «Самары», большой и злой.
Матросы стояли молча. Никто из них толком не знал,
что произошло с Санькой. Один я мог объяснить, по я
молчал.
Заснул я, когда сырое туманное утро заглянуло в
окно.
После подъема меня окружили ребята. Вперед вышел
Норин. В руках он держал небольшую коробочку. Коро-
бочка была сделана из эбонита, и на ее крышке поблески-
вал силуэт подводной лодки.
18
— Это вам, Безродин, — сказал Норин и протянул
мне. — Пузырен говорил: день рождения у вас, вот мы и
решили...
Пузырен?.. Я не сразу сообразил, что это Санька, а
когда понял, у меня что-то больно стукнуло в груди. Яне
слышал, о чем говорил Норин, я ничего не соображал.
— Возьмите, — Норин тронул меня за рукав.
Я оттолкнул его и бросился бежать.
— Дикарь, — бросил кто-то мне вслед.
Я бежал к командиру, чтобы рассказать ему все.
В светлой палате госпиталя непривычная тишина, пах-
нет лекарствами. Я сижу рядом с Санькой.'У него забин-
тованы руки и грудь, губы чуть припухли, а глаза смот-
рят на меня все так же прямо и насмешливо.
— Ну что, оригинал, познающий мир, пришел? — го-
ворит Санька. — Я знал, что придешь.
— Командир отпустил к тебе... — бормочу я и гляжу
в окно.
Там в голубое высокое небо упираются пирамидальные
тополя. Светит яркое солнце. По ветвям тополей прыга-
ют воробьи.
2*
»Л Е Г Е И Д А“ ВЕНЯВСКОГО
1
|_| а площадке первого этажа мичман Козырев остановил-
ся и посмотрел вверх, в широкий лестничный пролет.
Это вошло в привычку: уходя из дому на корабль, оста-
навливаться здесь. Отсюда, сквозь узорчатые сплетения
перил, хорошо видна обитая черным дерматином дверь.
В подъезде послышались шаги.
— Зачем ты все это говоришь? Ведь ты совсем не
знаешь Венявского, — раздался взволнованный девичий
голос.
— Ну, Тось, я же не хотел тебя обидеть, — оправды-
вался мужской голос. — Не сердись, Тось...
Тени пошатнулись, и звонкий поцелуй раздался почти
одновременно с треском пощечины. Входная дверь рас-
пахнулась, мелькнула белая матросская форменка.
Мимо мичмана промчалась Тося Маркова — дочь его
соседей по квартире. Процокали по лестнице каблучки и
замерли наверху.
«Не поладили, — усмехнулся Козырев. — Ишь ты, ко-
го вспомнила — Венявского... И чего она в этом Говорко-
ве нашла?»
Козырев толкнул дверь и вышел на улицу. Желтый
свет фонарей лежал на черном полированном асфальте,
20
торопливо бежали машины, голубым и красным светом
были озарены витрины магазинов. Мичман зашагал к
пирсу.
Неподалеку от причалов порыв ветра бросил в лицо
знакомые запахи моря, донес гудок невидимого во тьме
парохода. Мичман ускорил размашистый шаг.
2
Эсминец уходил в море рано утром. Над бухтой висел
тяжелый сырой туман; казалось, от его тяжести корабль
покрылся мелкой испариной.
Костя Говорков, невысокий худощавый матрос из боц-
манской команды, вместе с другими выбирал на борт
швартовы. Мокрая палуба была скользкой, и Костя ба-
лансировал, чтобы не упасть. Он крепко сжимал руками
тяжелый трос, ощущая сквозь брезент рукавиц его озноб-
ный холод, а мысли были далеко отсюда: он думал о
Тосе.
...Это было весной. Город просыхал от дождя. Рыжее
солнце прыгало по лужам. Костя остановился. Автобус
был почти рядом, на другой стороне шоссе, но сверху не-
мигающим красным глазом бесстрастно смотрел свето-
фор, и ему не было будто бы никакого дела до того, что
Говорков спешит, что он может опоздать в матросский
клуб.
Недаром говорят, что беда не приходит одна. Едва
милиционер взмахнул жезлом, как из-за поворота выско-
чил мотоцикл и с ног до головы обдал Костю грязью. Раз-
дался свисток, однако мотоциклист уже проскочил крас-
ный свет, и Костя лишь успел заметить голубой берет с
торчащими из-под него соломенными косичками да фут-
ляр скрипки, привязанный к багажнику. В сердцах ругая
незадачливую водительницу, начал счищать грязь с боти-
нок и брюк.
21
Теперь Костю беспокоило уже не то, что он безнадеж-
но опаздывает в клуб. Он думал о взбучке, которую задаст
Минаев, одолживший ему свои парадные брюки.
В клуб Говорков приехал только к началу второго от-
деления концерта. В зал его не пустили, и Костя пошел
за кулисы.
На сцене было прохладно, пахло красками, столярным
клеем и еще чем-то, чем пахнут, кажется, одни только
сцены. Долговязый матрос, ведущий программу, сердито
размахивал руками, втолковывая какому-то рослому стар-
шине, что петь надо именно сейчас, а не через три номера.
Старшину, который исполнил несколько морских пе-
сен, Говорков слушал без особого интереса: ну поет — и
ладно, у них на корабле найдутся певцы не хуже. Но вот
ведущий шагнул на авансцену и объявил:
— Выступает Таисия Маркова. Композитор Веняв-
ский. «Легенда».
С тонкой поэтичностью запела скрипка. Задумчивая
теплота музыки, легкий неясный оттенок грусти — все это
было таким необычным и так поражало отзывчивое вооб-
ражение, что Говоркову вдруг захотелось получше рас-
смотреть скрипачку. Он осторожно отвел в сторону край
бархатного занавеса и увидел... злополучные соломенные
косички!
Когда девушка кончила играть, Костя первым пожал ей
руку. Они разговорились и почти весь вечер были вместе.
А потом Костя провожал ее домой. Темное небо было
усеяно голубыми звездами. Стояла тишина, и лишь лег-
кий ветерок шелестел в листве тополей.
Костя уже знал, что отец Тоси — военный моряк, а
мать читает лекции на вечернем отделении политехниче-
ского института и что сама Тося в этом году заканчивает
десятилетку, больше всего любит скрипку и мотоцикл,
имеет второй разряд по стрельбе, и вообще, если сознать-
ся, завидует мальчишкам.
22
Говорков осторожно, искоса поглядывал на курносый
Тосин профиль. Против обыкновения был ненаходчив и
молчалив. Зато девушка говорила весело и свободно. Она
фантазировала о полетах на Луну, считая, что неплохо
было бы забраться туда первой, и обещала Косте как-ни-
будь еще раз сыграть «Легенду». Она смеялась, забавно
копировала заезжих артистов-гастролеров и все стара-
лась растормошить, развеселить Костю, но он продолжал
молчать. Он шел и прислушивался, как бьется его сердце:
гулко и тревощно. Почему? Этого он не знал.
Они расстались только после того, как выяснилось, что
до конца увольнения Косте остается полчаса.
Через несколько дней он встретил Тосю на улице. Она
не стала скрывать, что рада встрече, называла Костю, как
старого знакомого, на «ты». Ей было приятно вот так,
медленно, идти рядом с ним.
О чем говорят люди, встретившись после того, как оба
втайне мечтали об этой встрече? Так, ни о чем. О море,
о звездах, о всякой всячине.
— Ты, наверное, серчал тогда за брюки? Извини.
— Ничего. Я их отчистил. Но о тебе вспоминал.
— А... что обо мне?
— Так... — Костя почувствовал, что краснеет.
Он боялся сознаться, что часто вспоминал тот первый
вечер.
Она задавала ему множество самых неожиданных во-
просов: что он читает? когда был в театре? любит ли Чай-
ковского?..
Долго не мог заснуть в ту ночь матрос. Ворочался,
вздыхал.
3
Они виделись часто. Но как-то занятый на корабель-
ных работах, Говорков не успел подготовиться к уволь-
нению и стал в строй небритым. Его оставили без берега.
23
Л вечером вахтенный передал Косте небольшой свер-
ток:
— Велено вручить лично.
И усмехнулся.
Костя развернул бумагу, увидел бритву. Тут же была
записка. Все еще недоумевая, Говорков прочитал: «Мне
очень хочется, чтобы тебя всегда отпускали на берег».
Матрос мучительно покраснел.
Как будто ничего и не изменилось после этого, но со-
служивцы стали удивляться, видя Костю всегда в чистом
рабочем платье. Перед увольнением он так надраивал бо-
тинки, пуговицы, бляху, что они ослепительно сияли.
О своей дружбе с Тосей Костя не рассказывал никому.
И о его тайне знал лишь мичман Козырев, который ча-
стенько встречал Говоркова и свою соседку по квартире в
подъезде дома.
Козырев не одобрял этой дружбы. Он очень хотел, что-
бы за Тосей ухаживал «настоящий моряк», а в представ-
лении почти всю свою жизнь проплававшего мичмана
тихоня Говорков, конечно, никогда не смог бы дорасти до
этого «звания».
Шло время. Тося закончила школу, но в институт не
прошла по конкурсу. Она поступила на завод, обрезала
косички. С короткой мальчишеской прической выглядела
как-то вдруг повзрослевшей.
— Ты знаешь, Костя, я только теперь поняла, что
человек, даже такой маленький, как я, должен сам проби-
вать себе дорогу в жизнь. — Она трогала варежкой пуго-
вицы на его шинели. — «Называться человеком легко, а
быть — куда труднее», — так любит говорить мой папа.
С тугим шквалистым ветром ворвалась в наш город
весна. Последние сосульки со стеклянным звоном разби-
вались об асфальт. Горожане выставляли рамы. Бухта
очистилась ото льда и теперь темнела острым клином
между бурыми сопками.
24
А потом зазеленела листва тополей, расцвели на га-
зонах пестрые цветы, небо стало густо-синим и высоким —
пришло лето.
Теплым вечером Костя и Тося шли по улице. На небе
серебрились холодные звезды и, зацепившись за темное
облако, висела серьга луны.
— Был бы жив Венявский, он обязательно бы написал
еще одну «Легенду», — нарушила молчание Тося.
— И обязательно посвятил бы ее тебе, — Костя усмех-
нулся.
— Зачем так, Костя? Водь то, что ты когда-то слышал,
Венявский посвятил именно женщине — своей будущей
жене Изабелле Хэмптон, а такое бывает один раз в жизни.
— Ну уж и один?
— А знаешь ли ты, что «Легенда» — это любовь и что
многие называют ее документом сердца?..
Девушку уже нельзя было остановить. Ей стало обид-
но, что человек, к которому она чувствовала такую тепло-
ту, который, казалось, понимал ее, теперь так пренебрежи-
тельно говорит о музыке, которой она восторгалась, о
любви. И Тося с присущим ей темпераментом принялась
защищать Венявского.
— Ну ладно, Тось... Ну не сердись, — пытался смяг-
чить Костя. — Ну что мы из-за какого-то скрипача ру-
гаться будем! Подумаешь... Венявский...
— «Подумаешь... Венявский...» — передразнила де-
вушка.
Этого она уже не могла вынести. Да он специально
так говорит. Он просто хочет обидеть ее. Тося дернула
дверь и зашла в подъезд. Костя бросился за ней...
4
Две недели назад произошла ссора, две недели назад
Костя впервые поцеловал Тосю и получил первую в своей
25
жизни пощечину. Все это время он жил в тревоге. Не-
сколько раз, бывая в увольнении, подходил к знакомому
дому, но войти не решался. Как-то у подъезда встретил
его мичман Козырев, посмотрел, насупился и прошел
мимо.
Сегодня вечером Костя твердо решил увидеться с То-
сей. Но еще утром корабль неожиданно вышел в море
на обеспечение артиллерийских стрельб, а говоря проще,
таскать на буксире громоздкий щит.
На базу эсминец не возвращался допоздна. Погода
испортилась. Угрюмые облака повисли у горизонта. Мо-
ре грохотало, и тяжелые валы с необузданной силой об-
рушивались на корабль. Потоки воды кипели на палубе,
не успевая сбежать в море. Еще час-другой, и на волны
опустится вечерняя тьма.
И вот тут-то случилось непредвиденное: лопнул бук-
сирный конец. Щит неуклюже затанцевал на волнах.
-- Вот дьявол! — вполголоса выругался мичман Козы-
рев. — Теперь всю обедню испортит! Провозимся до утра...
Остатки троса выбрали на палубу, и миноносец кор-
мой двинулся к щиту. На ют прибежал старший по-
мощник.
— Боцман, добровольцев на щит заводить конец!
Козырев взглядом окинул матросов и увидел Говорко-
ва: «А этот тихоня куда?» Но, в упор посмотрев на Костю,
коротко бросил:
— Минаев, Говорков!
Когда корма эсминца поднялась, Минаев, здоровяк-
матрос, что есть силы оттолкнулся от корабля и прыгнул.
Едва он успел схватиться за стойку, как набежавшей
волной щит отбросило в сторону.
И снова эсминец приближается к пляшущему на вол-
нах щиту. Он подошел бортом. Щит то взлетает над па-
лубой, то проваливается куда-то в бездну. Костя крепко
держится за леера. «Надо прыгать, вот сейчас... Прыгай!..
26
Сорвешься — и конец. Но ведь там уже есть Минаев. Как
же он один?» — сверлят голову тревожные мысли.
Между бортом эсминца и щитом все ширится полоса
кипящего моря. Костя видит, как косматые валы тянутся
отовсюду, чтобы схватить и увлечь его за собой в страш-
ную пучину. Пронзительно свистит ветер, и Косте кажет-
ся, что это не ветер, а тысячи скрипок играют «Легенду»,
что это взволнованная мелодия бьется над штормовым мо-
рем. Откуда-то издалека будто донесся Тосин голос:
«Пры...ы...га...й!»
Костя оттолкнулся и прыгнул на щит. Острая боль
обожгла руки. Не выдержав удара, Говорков разжал
пальцы и выпустил оттяжку стойки. Ноги скользнули по
деревянному настилу щита, и Костя полетел в воду.
Мсхзг лихорадочно работал: выплыть, только бы вы-
плыть!.. Открыл глаза и сквозь темно-зеленую толщу во-
ды увидел обрывок буксирного конца. Сделав несколько
гребков, матрос ухватился за трос.
Когда Говорков выбрался на щит, там уже был мич-
ман Козырев. Они втроем завели буксир.
Позже, стоя на взлетающей палубе корабля, Говорков
почувствовал озноб.
— К доктору, живо! — приказал старпом...
К вечеру Косте стало хуже. Ледяными щупальцами
сжимало тело, на лбу выступил пот. Он попробовал под-
няться, но перед глазами поплыли разноцветные круги, и
он, обессиленный, упал на подушку.
Тяжело разошлись веки. Тишина. Корабль не болтает.
Не слышно шума работающих машин. В кубрик спустил-
ся мичман Козырев. Костя попросил пить. Боцман подал
Говоркову кружку и, широко расставив ноги, сел рядом
на раскладушку.
— Уже пришли?
— Нет, стоим в бухте — в базу не пустили, — мичман
положил широкую ладонь на лоб матроса, его черные гла-
27
за потеплели. — Тосю, наверное, хочешь увидеть? Она
ведь мне все рассказала... И о ссоре вашей. — Две упря-
мые складки, сбежавшиеся к переносице, говорили, что
боцман думает о чем-то, уже давно его беспокоившем. —
Придем в базу, вместе со мной пойдешь, уладим ссору.
Козырев поднялся и включил корабельный динамик.
Веселая, задорная мелодия ворвалась в кубрик. Передава-
ли концерт по заявкам моряков. Костя слушал музыку и
вспоминал Тосю.
Вдруг диктор объявил:
— По заявке матроса Константина Говоркова пере-
даем «Легенду» композитора Венявского.
Костя вздрогнул. По его заявке?! Но ведь он не пи-
сал в радиокомитет.
А из динамика лилась широкая лирическая мелодия.
Вновь, как когда-то на сцене матросского клуба, пела
скрипка, звала, волновала. Костя видел темное небо, го-
лубые звезды и серые Тосины глаза.
Козырев с минуту молча смотрел на Говоркова, затем
осторожно на цыпочках вышел из кубрика.
ЧЕЛОВЕК РАЗГОВАРИВАЕТ С ВЕТРОМ
Сктот остров вы не найдете на карте. Вместо него там
** стоит обозначение маяка — темно-желтый круг. А ост-
ров все же есть. Маленький, отрезанный от материка
узкой полоской воды, он напоминает подкову. На одном
конце подковы высится белая цилиндрическая башня мая-
ка, на другом — бревенчатый кургузый домишко, в кото-
ром живем мы — моряки отдаленного поста.
Берега острова крутые, скалистые и лишь в изгибе
подковы, у двугорбой сопки, зеленеет распадок. Распадок
сбегает к морю. Берег здесь отлогий и песчаный. Когда
светит солнце, мокрый*песок похож на янтарь.
Днем и ночью о серые прибрежные скалы бьется не-
угомонное море. От моря вверх по сопке карабкаются низ-
корослые дубки. Сердитый ветер треплет их голые при-
чудливо изогнутые ветви.
На вершине сопки — мачта и служебное помещение
нашего поста. Отсюда, с побережья острова, мачта напо-
минает спичку. У мачты я замечаю крошечную фигуру
человека. Это наш новый командир мичман Стебелев.
Уже не первый день Стебелев появляется на сопке.
Мне это непонятно. А мой друг Васька Железнов говорит,
что мичман ходит туда разговаривать с ветром. Это, ко-
29
нечно, Васькина философия. Он вообще любит ввертывать
в разговор глубокомысленные фразы. Но почему он повто-
ряет чужие слова? «Разговаривать с ветром» — это люби-
мая фраза мичмана.
Стебелев появился у нас неделю назад ранним утром.
Мы стояли в кубрике, переминаясь с ноги на ногу и изо-
бражали строй. Мичман, высокий, худощавый, с горба-
тым носом на красном обветренном лице, смотрел внима-
тельно, спокойно и, казалось, ощупывал каждого из нас
осторожными голубыми глазами, а потом сказал:
— Моя фамилия Стебелев, назначен к вам командиром
поста, теперь будем служить вместе...
Мы молчали и недоверчиво разглядывали нового
командира. Мы ждали, что скажет мичман.
— Ну, молодцы-гвардейцы, пойдем поговорим с вет-
ром, — наконец произнес он и первым шагнул на улицу.
Мы довольно нестройно двинулись за ним. У курил-
ки, которую представляла врытая в землю бочка и боль-
шой бурый камень, невесть как попавший сюда, мичман
остановился. Большими узловатыми пальцами вытащил
из кармана помятую пачку «Севера» и сказал:
— Закуривайте.
Матросы потянулись за папиросами.
— Хозяев, стало быть, среди вас нет? Все временные,
прикомандированные? — Стебелев глубоко затянулся, и его
голубые глаза насмешливо глянули на нас из-под густых,
словно щетки, бровей.
Мы непонимающе уставились друг на друга, а мич-
ман продолжал:
— Курилку-то для себя можно было по-человечески
сделать. Или боитесь ручки запачкать?..
Нам стало стыдно.
Васька Железнов толкнул меня в бок. На его толстой
курносой физиономии была написана тоска: разговор, на-
чатый Стебелевым, явно не устраивал Ваську.
30
— «Не кочегары мы, не плотники...» — вполголоса за-
пел он.
Мичман смял папиросу, бросил ее в бочку и посмотрел
на Ваську.
— А вы артист, Железнов.
Слова Стебелева удивили Ваську: ему было непонят-
но, откуда новый мичман знает его фамилию. Васька за-
моргал глазами, лицо приобрело глупое выражение.
— И конечно, артист с лопатой не знаком, — сказал
мичман.
Васька молчал и носком ботинка ковырял землю.
— Ничего, сынок, не горюй. Это дело поправимое, на-
учим, — как-то тепло произнес Стебелев и улыбнулся. —
А сейчас засучивайте рукава — будем строить курилку.
Он первым стащил с худых, острых плеч китель, за-
катал рукава тельняшки. Потом взял валявшуюся у дро-
вяной сараюшки лопату и вогнал ее в рыжую землю.
Мы стояли разинув рты.
Для нас это было ново. Раньше у нас все было не так.
Раньше все было по-другому.
Прежний командир поста старшина Тулупов, прозван-
ный нами за то, что ходил переваливаясь с боку на бок,
гусем, поступал иначе. По утрам в кубрике раздавался
его раскатистый бас:
— Па...а...а...дъем!
Мы вскакивали с коек и смешно топтались на холод-
ном дощатом полу, пытаясь быстрее натянуть ботинки.
Васька всегда опаздывал. После физзарядки Тулупов
выводил его из строя.
— Военная служба — это вам не хфунт изюму, —
Тулупов водил короткими толстыми пальцами перед Вась-
киным носом. — Я вас, Железнов, научу, я вам покажу...
А для порядку — пару рябчиков.
«Пара рябчиков» на языке Тулупова — это два наряда
впе очереди.
31
Васька мотал рыжей головой и скучно смотрел на нас.
Собственно, старшину мы мало интересовали. В куб-
рике он бывал редко. Большее время Тулупов проводил
на своем огороде. Ему помогала жена — полная, добро-
душная женщина. Детей у старшины не было. Жена жа-
ловалась нам: «Илюша-то мой детей не схотел, для себя,
говорит, пожить надо». И Тулупов жил для себя. Чего
только не было в его хозяйстве: свиньи, куры, гуси. Слу-
чалось так, что иногда кто-нибудь из нас отрабатывал
«рябчиков» на огороде Тулупова. Мы не понимали, зачем
все это нужно старшине на острове, где, кроме него и
нас, никого не было.
Старшину мы не любили. Особенно недолюбливал его
Васька. Как-то Тулупов обнаружил в неряшливом Вась-
кином рундучке книги. Васька любил читать, и книги у
него можно было найти даже под подушкой. Тулупов со-
брал книжки, аккуратно перевязал их шкертиком и, по-
хлопав по стопке, произнес:
— Вальтер Скотт, понимаете...
Васька молчал, а Тулупов нудным голосом напомнил:
— В следующий раз накажу...
«Накажу» — любимое слово Тулупова. Он произносил
его веско, со смаком, уставившись на провинившегося ма-
ленькими сонными глазками.
— Книжки отдайте, — совсем не по-уставному просит
Васька.
— Верну, когда справным матросом станете, — гово-
рит старшина и уходит.
Тулупов так и не вернул книги Железнову. Видимо, в
глазах старшины Васька все же не дорос до «справного»
матроса.
Но дело было, конечно, не в Ваське. Просто мы не по-
нимали этого человека, а он не понимал нас. Но однаж-
ды... Впрочем, все по порядку.
Как-то с очередным катером на остров пришел началь-
32	Зак. 896
ник политического отдела капитан 1 ранга Чаплинский.
Это был высокий сутуловатый офицер с добродушным ли-
цом и серыми задумчивыми глазами. Черные как смоль
волосы капитана 1 ранга тронула инеем седина.
— Это оттого, что человек много думает, — заметил
Васька.
Мы согласились, так как никто из нас еще не успел
поседеть.
Чаплинский пробыл у нас несколько дней. Он ел и
спал вместе с нами, рассказывал разные интересные исто-
рии. Скоро мы к нему привыкли.
Начальник политотдела подолгу беседовал с матроса-
ми, спрашивал о службе, о доме. Он осматривал наши
рундуки, тумбочки и даже побывал в дровяном сарае и
погребе. В общем, на острове не было уголка, куда бы он
ни заглянул.
Капитана 1 ранга сопровождал Тулупов. Он, казалось,
совсем забыл о пашем существовании. В эти дни старши-
на обходился лишь несколькими словами, при помощи ко-
торых, как он считал, подчиненный должен разговаривать
с начальством.
— Так точно! — губы Тулупова расплылись в угодли-
вой улыбке.
— Никак нет! — подобострастно изгибался старшина.
— О людях, Тулупов, не думаете, — Чаплинский суко-
ризной посмотрел на старшину, а тот приложил руку к
фуражке и механически произнес:
— Так точно!
Нам стало смешно. Старшина оставался верен себе.
— «Так точно!» — повторил начальник политотде-
ла. — В купчика превратились, старшина.
Тулупов молчал. Наверное, он не знал, что ответить
офицеру.
Перед отъездом капитан 1 ранга долго беседовал со
старшиной. Мы не знали, о чем они разговаривали. Толь-
3 Мы живем на день раньше
33
ко Тулупов вышел из кубрика красный, вытащил из кар-
мана большой цветастый платок, вытер лоб и зло посмот-
рел на нас.
Вечером Чаплинский передал мне Васькины книги.
Железнов был на вахте. Узнав об этом, Васька не удер-
жался:
— Справедливость восторжествовала!
На следующий день начальник политотдела уходил на
Большую землю. Мы стояли на берегу и долго махали
бескозырками. Нам казалось, что уезжает кто-то из нас.
А вскоре Тулупова отозвали с острова. Вместо него
прибыл Стебелев.
С самого начала, когда мы с ним строили курилку,
нам чуточку приоткрылась душа этого человека.
Потом мы сажали деревья, комсомольскую аллею. Это
тоже придумал Стебелев. Аллея убегала от кубрика к мо-
рю. Когда она была готова, Стебелев сказал:
— Ну, молодцы-гвардейцы, радуйтесь. Пройдет вре-
мя, разъедетесь вы, а здесь зашумят листвой тополя. Теп-
лыми словами вспомнят вас тогда те, кому доведется
служить на острове. О добрых делах ведь всегда хорошо
говорят...
Впервые за неделю мичман произнес такую длинную
фразу, а мы молчали. Нам было приятно его слушать,
очевидно, потому, что мы сделали доброе дело и сами
того не подозревали.
Но самое интересное — Стебелев начал выводить в лю-
ди Ваську Железнова. Он назначил нашего краснобая вне-
штатным библиотекарем поста. Васька строгал доски для
книжной полки, и его курносая физиономия блаженно
улыбалась. Ему нравилось быть внештатным библиотека-
рем. Васька строгал доски и напевал:
— И садоводы мы, и плотники...
У него было отличное настроение. А когда у человека
такое настроение, ему, конечно, хочется петь.
34
Так прошла неделя. Стебелев нам нравился, а мы нра-
вились ему. Во всяком случае, у всех было такое мнение.
Единственным, кто не высказывался на этот счет, был сам
Стебелев. Но относился он к нам строго и вместе с тем
тепло.
И вот я стою па берегу, вижу на сопке мачту, а ря-
дом с ней крошечную фигуру человека. Это новый коман-
дир нашего поста мичман Стебелев. Кто же он такой, этот
Стебелев? Может быть, мы ошиблись в нем: говорят, пер-
вое впечатление обманчиво. Я снова смотрю на сопку.
Мичман исчез. И тут я замечаю ребят. Они бегут по ком-
сомольской аллее сюда, к морю. Я ничего не соображаю.
Ребята подбежали к шлюпке и схватились за план-
ширь. Васька Железнов повернулся ко мне и ехидно
спросил:
— Боишься руки запачкать?
Я плечом навалился на шлюпку. Подошел Стебелев и
стал рядом со мной.
— Раз, два, взяли! — командует мичман.
Мы напрягаемся изо всех сил. Шлюпка медленно пол-
зет по песку в воду.
Маленькое суденышко под флагом гидрографической
службы качается на волнах недалеко от острова. Мы идем
к нему.
Шлюпка поднимается вверх, и весла загребают воз-
дух, потом она проваливается вниз, весла по валек ухо-
дят в воду. Грести трудно. Стебелев то и дело переклады-
вает руль.
— Два, раз!—командует он, стараясь перекричать ветер.
Шлюпка медленно продвигается вперед. Мы гребем
плохо, и, наверное, нас никогда бы не взяли на сорев-
нования.
У Васьки Железнова нд лбу выступил пот. Мне его
жаль. Внештатный библиотекарь неумело ворочает
веслом.
3*
35
— А ну, молодцы-гвардейцы, навались, поговорим с
ветром! — кричит Стебелев. — Два, раз!.. Два, раз!
Мы наваливаемся на весла. Гребок. Еще гребок. Мы
не жалеем сил. До суденышка осталось не так уж много.
Гребок. Еще гребок. Сейчас мичман узнает, на что спо-
собны парни, если им по двадцать с небольшим.
К суденышку мы подходим с кормы. На палубу летит
носовой. Шлюпка затанцевала у борта. Вахтенный в чер-
ном блестящем реглане перегнулся через леера и басит
в мегафон:
— Принимайте радиоаппаратуру.
С суденышка нам передают ящики. Мы ставим их на
корме. Стебелев трогает ящики большой шершавой ла-
донью.
— Почта! — басит мегафон.
В шлюпку летит туго перевязанная пачка газет.
— Отдать носовой!
Мы отталкиваемся от борта. Впереди на несколько
миль горбатится море. Ветер срывает гребни волн и с си-
лой бьет в лицо.
— Два, раз!.. Два, раз!
Вода окатывает нас и заливает шлюпку. Ящики ста-
новятся мокрыми. Стебелев бросает руль, стягивает ши-
нель, накрывает ею ящики с аппаратурой. Васька Желез-
нов пустил по борту весло и снял бушлат, положил его
рядом с шинелью Стебелева. Мы бросили грести. Матрос-
ские бушлаты полетели в корму. Мичман укутывает ими
ящики. Теперь вода льет на нас и на бушлаты. Сверху
лежит мой. На нем — лужа.
— Два, раз!.. Два, раз!
Мы гребем изо всех сил. Наверное, нас все-таки взяли
бы на соревнования.
Шлюпка прыгает вверх и вниз. Мокрые робы прилип-
ли к спинам.
— Навались! — кричит Стебелев.
36
Мы наваливаемся, и шлюпка носом режет волну. Но
тяжелый вал разворачивает нас лагом. А берег уже близ-
ко, рукой подать.
— Навались...
Мы крутимся в нескольких шагах от побережья и ни-
чего не можем поделать со шлюпкой. Накат. А в накат
трудно подойти к берегу.
— Эх черт, перевернет, попортим аппаратуру! — ру-
гается Стебелев.
Глаза мичмана сузились, потемнели. Он стащил бо-
тинки, сбросил с худых плеч китель и прыгнул в воду.
Шлюпку вновь развернуло. Стебелева мотнуло в сторону.
Раздался всплеск. Рядом с мичманом я увидел рыжую го-
лову Васьки Железнова. Четыре руки впились в план-
ширь.
— Вперед, молодцы-гвардейцы! — кричит Васька и
толкает шлюпку.
Шлюпка выравнивается. Мы прыгаем в воду и почти
на руках выносим ее на берег. Под ногами упруго хру-
стит песок. Мы разгибаем уставшие спины.
Стебелев скачет па одной ноге. Ему в ухо попала во-
да. Я прыгаю рядом.
— Танец туземцев из племени «Там-там», — острит
Васька.
Мичман останавливается. Под ногами у него лужа. До-
стает из-под тельняшки матерчатый конверт, большими
узловатыми пальцами вытаскивает красную книжечку, за-
вернутую в целлофан, и проводит по пей ладонью. Из-за
плеча мичмана я читаю: «Коммунистическая партия Со-
ветского Союза».
Стебелев поворачивается к нам и весело произносит:
— Ну что, молодцы-гвардейцы, поговорили с ветром?..
Мы улыбаемся. С моря дует ветер. Свежий ветер. Нам
хорошо.
ПЕТУШОК
4 Q &
/Сахарный ключ бьет у подножия горбатой сопки. Его
сладковатая и чистая, словно хрусталь, вода не замер-
зает зимой, а летом здесь всегда можно увидеть пышные
яркие ковры цветов. От родника они бегут к шлагбауму,
пробираются через проволочные заграждения к окнам де-
ревянного домика, в котором живем мы.
От домика сквозь поросли кустарника видны будка и
фигура часового, расхаживающего вдоль длинного, как
колодезный журавель, шлагбаума. То, что мы охраняем,
на военном языке называется коротко—«объект».
Моряки у нас на посту дружные, веселые, разве толь-
ко Петухов молчаливый, тихий. Любят над ним пошутить.
Особенно старается Айвазян.
Вот и сегодня. Невдалеке от кубрика, примостившись
вокруг обреза, сидели матросы. Попыхивали самокрутки,
не утихал смех.
Я прислушался.
— А что, ребята, говорят, петухи при царе Додоне на
должностях сигнальщиков состояли, — рассказывал ма-
ленький чернявый Айвазян. Его карие глаза хитро усмех-
нулись, губы разошлись в улыбке. — Ты, Петушок, не
помнишь?
38
Петр Петухов, сидевший рядом с Айвазяном, смутился.
Он не понимал, к чему клонит Карэн, и, уж конечно, не
помнил, чем занимались петухи при царе Додоне.
— Даже Александр Сергеевич Пушкин об этом писал:
Чуть опасность где видна,
Верный сторож как со сна
Шевельнется, встрепенется,
К той сторонке обернется
И кричит: «Кири-ку-ку»...
И Карэн так похоже скопировал петушиный крик, что
моряки рассмеялись.
— Так что тебе, Петя, на корабль надо, в сигналь-
щики.
— Да, брат, — пробасил громада-сибиряк Ломов.
Петухов служил первый год. О том, что у него, кро-
ме бабки, никого из родных нет, мы догадывались по
письмам в голубых конвертах, которые Петя получал ак-
куратно один раз в неделю, да по посылкам, любовно уло-
женным заботливой рукой. «Бабушка у меня душевная,
все беспокоится, гостинцы шлет, будто я малое дитя», —
смущаясь, медленно произносил он, раскладывая на столе
содержимое очередной посылки.
Мы помогали Петухову «истреблять» бабкины гостин-
цы, а он посапывал веснушчатым носом и молчал.
Молчаливость — это, пожалуй, одна из характерных
черт, которая отличала его от остальных матросов поста.
Когда мы чистили оружие, Петухов всегда отставал — за-
канчивал чистку последним. И не оттого, что не было у
молодого матроса сноровки. Он обхаживал каждую деталь,
добирался до едва заметной пылинки. Все Петя делал ста-
рательно и молча.
...У шлагбаума зафыркал знакомый «газик» погранич-
ников. Из него вышел майор Павлов — начальник погран-
заставы.
39
— Ну как, флот, дела? — приветствовал офицер. —
Мичман, играйте большой сбор.
Мы сидим у обреза и слушаем майора. На посту Пе-
тухов, а рядом возится с машиной шофер Коваленко. Из-
под «газика» торчат его длинные ноги.
— Сегодня утром наряд пограничников обнаружил на
прибрежной полосе следы. Здесь же найдены деталь от
скафандра иностранной марки и такая вот флотская пу-
говица. — Офицер кивнул на бушлат Айвазяна. — Сейчас
район прочесывают пограничники.
Майор раскрыл портсигар.
— Курите.
Мы закурили.
— Сколько лет живу, ни одного врага не видел, — с
сожалением произнес Айвазян.
Майор затянулся, окинул нас взглядом.
— Щюшу вас внимательно присматриваться ко всем
проходящим, подо-зрительных задерживать, проверять.
В случае чего — сразу звонить.
Майор затушил папиросу, поднялся и, попрощавшись,
заспешил в машину, а мы пошли отдыхать.
— Эх, мне бы их заловить, я бы!.. — мечтательно
вздохнул Айвазян.
Ночь прошла спокойно, а утром... У шлагбаума стоял
Айвазян, когда в домике загорелась красная лампочка и
загремел сигнальный звонок.
— Новоселов, Ломов, за мной! — крикнул я, на ходу
расстегивая кобуру.
Матросы выскочили следом. Мы бежали напрямик че-
рез кусты по мокрой от росы траве. У шлагбаума, подняв
вверх руки, стоял коренастый мужчина в матросском
бушлате, соломенной шляпе и добротных яловых сапо-
гах. Он смущенно улыбался и пытался успокоить расхо-
дившуюся женщину. Шагах в пяти, выставив вперед ав-
томат, стоял Айвазян, твердил:
40
— Мы уточним, мы проверим...
— Да чего проверять? И что ты прицепился? Ить мы
так на базар опоздаем. Да моего Ивана весь поселок
знает...
Увидев нас, Айвазян качнул в сторону задержанных
автоматом, выдохнул:
— Вот!
— Ты, касатик, ружьем-то не махай, — набросилась на
матроса женщина.
— Айвазян, в чем дело? — спросил я.
— Да вот идут, смотрю — пуговица...
У мужчины на бушлате были такие же пуговицы, как
у Карэна, — выпуклые, без ободка, но одной недоставало.
— Ну вот я и задержал... проверить, — объяснял Ай-
вазян.
— Опустите руки.
Мужчина опустил руки.
— Рыбак я. Иван Тимофеевич Пырин, значит, моя фа-
милия будет, а это моя баба, Лизавета.
И когда мы разобрались, пришлось извиниться.
— Желаем здоровья, — добродушно произнес Пы-
рин, — а вы, молодой человек, — обратился он к Айвазя-
ну, — уж не обессудьте.
Карэн водил носком ботинка по земле, опустив глаза.
...Медленно тикают ходики, медленно бегут часы.
Скоро вечер. Уже третий день длится поиск наруши-
телей.
Забрызганный доверху «газик» майора Павлова не-
сколько раз останавливался у нашего поста. Офицер-по-
граничник, запыленный, небритый, с осунувшимся лицом
и красными от бессонницы глазами, слушал мои доклады,
и брови его сурово сходились на переносице.
Уставшие, мы сидим в домике. Хочется снять ботин-
ки, вытянуть затекшие ноги, забраться под чистую про-
стынь и уснуть, но нельзя.
41
Зазвонил телефон. В трубке послышался знакомый го-
лос майора:
— «Пятерка», «Пятерка»...
Не успел я ответить, как за окном прострекотала дробь
автомата.
— На посту стрельба! — крикнул я в трубку и вы-
скочил из помещения.
Впереди бежали Новоселов и Ломов. От шлагбаума к
кустам метнулась фигура. Петухова на посту не было.
— Новоселов, на пост, Ломов, за мной! — приказал я.
Мы бросились через кусты.
— Стой, руки вверх!
Человек бежал на меня. Мохнатые брови, заплывшие
глаза, в руках блестела вороненая сталь пистолета. Гро-
мыхнул выстрел. Я упал человеку под ноги. Мы подня-
лись почти одновременно. Неизвестный шагнул на меня.
Но в это время на его голову обрушился пудовый кулак
Ломова. Человек как-то странно ухнул, присел и сва-
лился.
— Готов, — сказал Ломов.
— Насмерть?!
— Ни, скоро очухается.
Незнакомец был одет, как обычно одеваются наши тор-
говые моряки: черный китель, капитанская фуражка, бо-
тинки на толстой подошве. Обыскав его, мы обнаружили
паспорт, командировочное удостоверение, деньги. Ломов
рассматривал пистолет.
— Заграничный, — словно эксперт, заключил он.
Мы перетащили неизвестного в караульное помещение,
связали и оставили под охраной Айвазяна, а сами заторо-
пились к шлагбауму. Меня беспокоило исчезновение Пе-
тухова.
А он лежал на дороге, широко раскинув руки; буш-
лат был расстегнут, на животе расплылось большое пят-
но. Над матросом склонился Новоселов.
42
— Почерк... почерк... почерк... — побелевшими губами
шептал Петухов одно слово.
— Петя, Петя, — пытался заговорить с раненым стар-
шина.
Зафыркал знакомый «газик». Из машины выпрыгнули
Павлов и еще два офицера-пограничника.
— Жив?
— Бредит, — ответил Новоселов.
— Где же?
— Вон, — Новоселов кивнул головой.
Только сейчас я заметил на обочине дороги неболь-
шой дорожный чемодан и торчащие из канавы добротные
сапоги.
— Осмотреть местность! — коротко бросил майор. —
Ну что, родной? — наклонился он к Петухову.
Матрос молчал. Вдруг его губы разошлись, курносый,
заострившийся нос полез вверх.
— Пить, — с трудом выдавил Петя, а потом, словно
забывшись, торопливо зашептал: — Почерк... командиро-
вочные... почерк...
Мы бережно положили Петухова в машину, и «газик»
затрясся по ухабистой дороге.
Я доложил майору о происшедшем, и он послал Ломо-
ва в караульное помещение — привести неизвестного.
Лейтенант-пограничник подал Павлову документы и два
пистолета, найденные у убитого. Труп вытащили из ка-
навы. На черном матросском бушлате не хватало пуго-
вицы.
Ломов привел задержанного. Тот хмуро озирался.
Увидев труп своего напарника, отвернулся.
Вскоре с заставы пришла машина, и пограничники
уехали.
Мы молча стояли у шлагбаума. Дул теплый примор-
ский бриз, шевелил траву, листву кустарников. Весело
журчал Сахарный ключ, цветы клонились низко-низко.
43
— Да, брат, здорово, — нарушил молчание Ломов.
...В домике погранзаставы я постучал в дверь. Майор
Павлов поднялся навстречу. В просторном кабинете было
светло. У стены стояли зачехленные стулья, на столе —
знакомый чемодан.
— Иди, мичман, погляди трофеи.
Майор открыл чемодан. Там лежала небольшая порта-
тивная рация, пачки советских денег, какие-то бланки,
паспорта, военные билеты, фотоаппарат, ампулы и про-
чие атрибуты шпионского снаряжения. Все это меня уже
мало интересовало — я пришел узнать о здоровье Пету-
хова.
— Чувствует себя плохо, — сообщил Павлов.
— Товарищ майор, а как же он...
— Разгадал? — подсказал майор. — Вы слышали Пету-
хов бредил: «Почерк... почерк...» Вот, — он подвинул ко
мне два командировочных удостоверения, — читайте вни-
мательно.
Я прочел удостоверения по нескольку раз, но ничего
не понял. Майор заметил мое напряженное выражение.
— Почерк, — подсказал он. — На этот крючок ваш
матрос и подцепил заграничную рыбку.
Как же я не додумался сразу! Оба удостоверения бы-
ли выписаны в один день, в одном и том же учреждении,
но заполнены разными почерками. «Вот тебе и кири-ку-
ку», — подумал я.
— Спасибо за службу, — голос Павлова вывел меня
из раздумья. — О ваших действиях доложено командую-
щему, а от себя благодарю от всей души. Передайте води-
телю, что я приказал подбросить вас на «Пятерку».
В дверях я столкнулся с человеком в белом халате.
— Доктор?!
— Умер. Полчаса назад скончался морячок.
Я выбежал из штаба и бросился напрямик через ку-
старник. Слезы застилали глаза. Над горизонтом сурово
44
сошлись тучи. Блеснула молния, острой иглой прошивая
небо. Грянул гром. А через минуту подул ветер, и по ку-
стам забарабанил дождь. Я бежал, не разбирая дороги.
Остановился только у Сахарного ключа.
...Похоронили Петухова здесь же на побережье, на
вершине кудрявой сопки. А через некоторое время на его
место прибыл новый матрос. Тогда же пришло письмо в
голубом конверте. «Вы у меня теперь одни, — писала Пе-
тина бабушка. — К вам я привыкла, ведь Петюша часто
рассказывал о вас в письмах. Посылаю вам медку све-
женького да теплые носочки, сама вязала...»
Чернила во многих местах расплылись. Видно, не од-
на слеза упала на этот листок, вырванный из школьной
тетрадки.
Теперь у меня вошло в привычку — в свободный час
подниматься по извилистой тропинке на кудрявую сопку
и подолгу стоять у небольшой, усаженной цветами мо-
гилы. Внизу синеет море. В золотистых лучах солнца
снуют пузатые катера, поднимаются дымки из труб ры-
бачьего поселка, бегут по широкой трассе автомобили.
Внизу — жизнь!..
мои
ДРУЗЬЯ
МУЖЕСТВО
О имнее штормовое море покрыто хмурыми холмами волн.
Валит густой снег. Он перемешивается с морской во-
дой и ледяными брызгами бьет в лицо.
Подводная лодка тяжело переваливается с борта на
борт. Корпус покрыт льдом. Его то и дело окатывают хо-
лодные потоки воды. Лодка проходит мимо нас в сторо-
ну берега. В сплошном снегопаде мы едва различаем фи-
гуру сигнальщика. Его куртка белая: наверное, волны за-
ливали мостик.
— Сейчас на якорь становиться будут, — простужен-
ным голосом произносит вахтенный офицер нашего ко-
рабля.
Он подносит к глазам бинокль и наблюдает за лодкой.
Кругом бело. Волны нахохлились, и ветер гонит по
ним снежную пыль. По-разбойничьи свистит ветер.
— Двое вышли на надстройку, — говорит вахтенный и
поворачивает ко мне покрасневшее от воды и мороза ли-
цо: — Видно, стопора примерзли и якорь не отдается. Лед
скалывать будут.
Теперь уже и мы видим: двое показались на верхней
палубе. Темные фигурки подводников согнулись под на-
пором шального ветра и медленно двигаются к носу лодки.
Большая черная волна ударила лодку. Подводники
46
упали. У меня дрогнуло сердце. Но все обошлось благо-
получно. Две маленькие темные фигурки продолжали ид
ти вперед. Остались считанные метры. Но они самые труд-
ные, эти метры.
Вот люди остановились, присели. И мы увидели, как
они ритмично размахивают руками. Подводники начали
работу.
— Смельчаки! — невольно вырвалось у кого-то из ма-
тросов.
Да, не каждый отважится в такую погоду пройти по
обледеневшему корпусу и на пятачке, где и удержаться-то
трудно, выполнять работу. Для этого требуется мужест-
во. Наверное, у тех двоих оно было.
Долго еще подводная лодка металась по снежному мо-
рю. А двое работали на носовой надстройке. Мы видели,
как свинцовые разлохмаченные волны покрывали их с
головой, чувствовали, как холодом обжигал ветер, но они
словно не замечали того, что творится вокруг. Они будто
приросли к корпусу корабля.
Наконец лодка застопорила ход, укрылась от ветра
за тупым, словно обрубленным, мысом.
— Стали на якорь, — облегченно вздохнул вахтенный
офицер.
Мы попросили подводников сообщить фамилии тех, кто
работал на надстройке. Через минуту, разрывая снежную
пелену, оттуда замигал прожектор.
— Лейтенант Тарасенко... Главный старшина Яки-
менко... — читали мы все вместе.
Мы не были знакомы с этими моряками, но знали, что
они сильные люди.
ОДНА НОЧЬ
ТТ очь. Холодно мерцают далекие звезды. Голубой свет
“ луны искрится на поверхности бухты и серебряной
дорожкой бежит от горизонта сюда, к кораблям.
Вахтенный у трапа Геннадий Ланев, высокий, крепко
сбитый матрос, зябко поводит плечами: все прохладнее
становятся ночи. Сейчас бы в кубрик, да в чистую, пах-
нущую теплом постель! Но служба... И вахтенный ходит,
вот уже который раз измеряя широкими шагами стальную
палубу юта.
Вдруг ночную тишину разбудили колокола громкого
боя. Словно потревоженный муравейник, ожил корабль.
— По местам стоять, с якоря и швартовов сни-
маться!
Темными змейками бегут в клюзы швартовые концы.
Громыхая, медленно ползет в цепной ящик якорь-цепь.
Вращаются антенны локаторов, осторожно ощупывая чер-
ное ночное небо. Вспоротая винтами темная вода бурлит
за кормой. И скоро уже едва приметно светятся вдали ог-
ни родной бухты.
Тяжелые волны с силой обрушиваются на тральщик,
разбиваются о надстройки и пенными потоками несутся
по палубе. Серый мокрый туман давит сверху, скрыв и
луну, и звезды.
48
Трудно в море в такую погоду. Кто знает, где ждет
моряков «противник», какие опасности подстерегают впе-
реди? Обо всем этом должен сообщить он — радиометрист
матрос Геннадий Ланев. Ну а если ты день был на вахте,
не спал ночь? Можно и тогда, только надо чувствовать, за
что отвечаешь.
Ланев внимательно смотрит на экран локатора. Весело
бежит по темно-зеленому полю светящаяся нить раз-
вертки. Ей и дела нет, что вокруг такая темень, туман.
Ланев вздохнул — экран чист. Но глаза радиометриста на-
пряжены, к переносице сбежались две упрямые складки.
Белая нитка развертки запнулась о едва различимую
точку, обозначила маленькое светлое пятнышко. Цель.
Ланев нагнулся к микрофону, докладывает. И чувствует:
изменилась качка. Это тральщик свернул на другой курс,
уходя от встречного транспорта, с которым легко столк-
нуться в тумане.
Маленькая точка светится на экране между калибро-
вочными кольцами. Но вот справа, ближе к центру появ-
ляется еще одна. Радиометрист вновь докладывает коман-
диру. И опять отворачивает тральщик, зарываясь носом в
темноту ночи.
Всю ночь корабль бороздил море. И все это время вра-
щалась антенна локатора, ощупывая сырой туманный го-
ризонт, и ни одна цель не проскользнула незамеченной,
ни одна опасность не встала на пути. А когда ветер разме-
тал клочья тумана и забрезжил рассвет, командир подо-
шел к переговорной трубе и как-то очень тепло сказал:
— Молодец, Ланев, спасибо...
Спокойным сном спали сменившиеся с вахты матро-
сы, не слышали этих слов. Да и немногие из них знали,
сколько раз в эту ночь радиометрист отводил от корабля
беду.
4 Мы живем на день раньше
к
ЛЕТНЫЙ ПОЧЕРК
Тестер разорвал в клочья облака, разметал их, оголив
яркую синеву неба.
С группой летчиков мы сидим у приземистого стартового
домика и смотрим в лазурную высь. Я с трудом различаю
в небе серебристые точки истребителей, но по замыслова-
тым узорам, выписанным белыми инверсионными шлейфа-
ми, догадываюсь: самолеты ведут учебный бой.
Вот ведущий делает правый разворот и уходит в сто-
рону. Ведомый стремится атаковать, но «противник» вво-
дит самолет в боевой разворот и выигрывает преимущест-
во в высоте. Снова атака. Две белые дуги тают в безоб-
лачной вышине.
— Никифоров со Стропаловым дерутся, — улыбается
Валентин Кононенко, коренастый, небольшого роста лет-
чик с широким добродушным лицом.
— Кононенко своих и за тысячи метров без оптики
узнает, — замечает кто-то из пилотов.
У стартового домика грянул смех. Все знают слабость
Кононенко. Как только Валентин увидит, что отлично пи-
лотирует летчик, так обязательно с гордостью скажет:
«Наш пишет. Летный почерк». Если на баскетбольной
площадке в корзину команды противника будет заброше-
но больше мячей, он и этого случая не упустит, чтобы
50
подчеркнуть превосходство своих. Кононенко твердо убе-
жден, что летчики его эскадрильи всегда и во всем долж-
ны быть первыми. Не зря же и зовут ее — первая.
Летчики полка иногда острят по поводу этой слабо-
сти Кононенко, а он защищается, отстаивая приоритет
своего подразделения.
Затянутый в противоперегрузочный костюм, похожий
на пришельца из космических далей, он и сейчас разма-
хивает планшеткой:
— А что? Только наши так могут ходить. Сейчас
Никифоров пойдет в пике и будет уводить Стропалова на
косой петле в сторону солнца...
И как бы в подтверждение его слов истребитель ве-
дущего стремительно несется вниз. Петля. Еще петля.
Доли секунд, и «противник» потеряется из виду. Но не
зря в полку говорят, что Стропалов хорошо усвоил основ-
ное правило воздушного боя — всегда хорошо видеть.
Его самолет почти вертикально идет вверх.
— Молодцы, летный почерк! — убежденно произносит
Кононенко и улыбается.
4*
ВЕРА В ЧЕЛОВЕКА
Ц| тормовое море безжалостно швыряет подводную лод-
*** ку. Кажется, что никогда не закончится эта прокля-
тая болтанка, изматывающая вконец даже тех, кто еще
каким-то чудом держится на ногах. Темное ночное небо
тревожно висит над кораблем. Пронзительно свистит ша-
лый ветер.
— Ну и погодка,— чертыхнулся сигнальщик и посмот-
рел на командира, словно желая услышать от него под-
тверждение своих слов.
Но командир не ответил. Он еще раз посмотрел в тем-
ноту тяжелыми от бессонницы глазами и коротко бросил:
— Срочное погружение!
Лодка уходила на глубину.
Когда командир, задраив люк, прыгнул в центральный
пост, из одного отсека донесся тревожный доклад: «По-
ступает вода!» Пришлось всплывать.
И снова рубка подводной лодки воткнулась в ночь.
Командир поднялся наверх и, нагнувшись к переговор-
ной трубе, приказал:
— Мичман Мезенцев, старшина второй статьи Шато-
хин, старший матрос Дерябин — на мостик!
Надо было срочно исправить поврежденную захлопну.'
В штормовых условиях это трудно сделать. Но трудно
52
только для неподготовленных, для слабых духом.
Командир приказал идти наверх сильным. Он хорошо знал
тех, кого посылал навстречу опасности, и был спокоен
за них.
Тревожно молчит ночь. Волны с головой накрывают
смельчаков. Кажется — минула вечность, а прошли счи-
танные минуты.
Трое ползут по мокрой, скользкой палубе. Иногда они
останавливаются, и тогда глаза командира неприятно су-
жаются, а пальцы, ухватившиеся за козырек мостика,
белеют.
Вот с палубы весело замигал фонарик.
— Добрались,— выдохнул сигнальщик.
В борт лодки ударилась волна, тяжело перевалилась
через корпус, скрыв под собой людей. Командир подался
вперед. Мне стало страшно.
Нос лодки вылез из воды, и сердце мое тревожно
стукнуло: трое прижались к палубе, трое были на лодке.
— Нормально,— произнес командир.
Он сказал это спокойно и вместе с тем гордо. И я по-
нял командира — он верил в своих людей, верил, что тем,
троим, по плечу загадка штормовой ночи.
А когда Мезенцев, Шатохин и Дерябин поднялись на
мостик, командир крепко, по-мужски пожал им руки и
сказал свое любимое:
— Нормально.
И еще он посмотрел на них тепло, по-отцовски, и трое
улыбнулись. А я подумал, что хорошая это штука — вера
в человека.
ДВОЕ В ПУРГУ
рейсы бывают разные. Этот совершался в холодную
вьюжную ночь. Ефрейтор Халит Садеков напряженно
всматривается в черный квадрат ветрового стекла. Мотор
захлебывается, грузовик едва протискивается через снег.
Садеков то и дело нажимает педаль газа, иногда погля-
дывая на мичмана Серебрякова. Тот сидит рядом и, слов-
но это зависит от шофера, умоляюще просит:
— Добраться надо. Понимаешь, люди там ждут...
Садеков, конечно, понимает. Если бы не понимал, не
послали бы в рейс. Ребята говорят, что Халит из любой
пурги выберется, у него, мол, железное хладнокровие и
нервы космонавта. Ну насчет нервов космонавта они, мо-
жет быть, и перехватили, а вот хладнокровие у Садекова
есть. Он — шофер, а шоферу без хладнокровия — труба.
Это Садеков тоже понимает.
Свернули с шоссе. Автомобиль дернулся и забуксовал,
дрожит, будто стреноженный конь. Занос. Проскочили
один, а там второй, третий... Кажется, кто-то специально
расставил их на пути.
Через полтора часа подъем. Одолеть его, и там, на соп-
ке,— отдаленный пост, где живут матросы-связисты. С ки-
лометр пути осталось, но какого пути!
54
Садеков остановил машину у подножия сопки, хотел
открыть дверцу кабины, но не тут-то было. Навалились
вдвоем — поддалась. Выпрыгнули в темноту. Вокруг ме-
тет и воет пурга.
— Копать надо, иначе сядем! — стараясь перекричать
ветер, шумит мичману Садеков и берет лопату.
Он подул на озябшие руки и легко вонзил лопату в
белый слежавшийся снег.
Вдвоем они прокопали дорогу на несколько метров.
Потом Садеков залез в кабину, подогнал машину и сно-
ва — за лопату. Медленно, словно крот, вгрызался грузо-
вик в снежную колею. Он упрямо забирался на сопку,
оставляя за собой едва заметный след.
По обочинам голыми ветвями тоскливо стучали деревья,
бешено плясала метель. А двое пробивали дорогу к людям.
И пробили!
Когда грузовик остановился у домика связистов, те вы-
сыпали на улицу и ахнули.
— Как же вы?..
— Это вот... он! — мичман Серебряков кивнул на Ха-
лита.
А тот стоял у машины, трогал озябшей рукой промерз-
шие уши и молчал. Последний километр проехали за два
часа. Никогда еще в своей жизни Садеков не ездил так
медленно. .
ВЕТКА
СИРЕНИ
"D этот день мы просыпаемся рано. В окне висят сере-
" бристые нарядные ветви тополя. На ветках сидят
важные воробьи и лениво переругиваются.
Из-за крыши соседнего дома медленно выползает
солнце и заглядывает к нам в палату. Солнце смеется и,
как мальчишка, прыгает по кроватям. Наверное, солнце
вместе с нами радуется «родительскому дню». На госпи-
тальном языке «родительский день» — это воскресенье.
В этот день с 14.00 до 18.00 разрешено посещение боль-
ных.
Рядом со мной ворочается Чемоданов и, с хрустом по-
тянувшись, произносит:
— Веспа.
Потом Чемоданов долго шарит под подушкой. Голова
у него квадратная, с легкомысленным детским чубчиком, а
глаза похожи на две маленькие узкие щелочки, в которых
торопливо бегают колючие черные шарики. Сейчас эти
шарики сонно и недоверчиво уставились на меня.
Наконец Чемоданов что-то нащупал, и его глаза сразу
стали какими-то далекими и безразличными. Я вижу, как
толстая, покрытая густыми ржавыми волосами рука вытя-
гивает из-под подушки часы. Квадратная физиономия Че-
56
моданова расплывается в нелепой улыбке. Он надевает ча-
сы и, повернувшись ко мне, говорит:
— Ты, Сашка, дурак. Службы не знашь, вот и попор-
тил мотор. Не пропала бы твоя газета без снимка. В тебе
душа еле держится — соплёй перешибешь, а ты зимой во
время шторма брызги полез снимать. Интеллигент...
«Интеллигент» — это слово в понятии Чемоданова ру-
гательное, и он вкладывает в него свой определенный че-
модановский смысл. Оно обозначает человека физически
слабого, без этакой житейской хватки, не приспособлен-
ного и но годного ни на что.
— На службе надо — с головой. Вспотел — покажись
начальству, а без надобности не лезь. Это одни дураки ле-
зут,— крехтя продолжает Чемоданов.
Он свесил с кровати короткие кривые ноги и старает-
ся попасть ими сразу в обе штанины.
— Это что, ваше кредо? — спрашивает Чемоданова лет-
чик Алексей Петрович Брунько.
Брунько лежит у окна, и я хорошо вижу его полное,
немного одутловатое лицо с карими добрыми глазами. Он
садится на кровати, поправляет тронутые сединой волосы
и вопросительно смотрит на Чемоданова.
— Придумал тоже — креда. Мы и без этой креды до
пенсии дотянем,—Чемоданов смеется мелким самодоволь-
ным смешком.
Чувствуется, что он доволен собой. Брунько это злит,
и летчик горячится:
— До пенсии дотянуть — немудреная штука. А вот
по-настоящему жизнь прожить, прослужить так, чтобы
ни разу в штопор не сорваться — посложнее, здесь думать
надо...
— Думать. Ишь ты — философ.— Чемоданов натянул
штаны и, встав с кровати, взял зеркало.
Он открыл рот, высунул широкий, как лопата, язык
и тоскливо произнес:
5?
— Белый.— Потом, вероятно боясь, что мы будем сом-
неваться, добавил: — Язык — зеркало желудка.
Чемоданов уходит умываться. Брунько молчит и сер-
дито смотрит в окно, а я думаю о том, что говорил Че-
моданов. Мне непонятны его рассуждения о службе с точ-
ки зрения выгоды. Человек должен оберегать свое досто-
инство, потому он и человек. И конечно, незачем лезть на
глаза начальству, если ты «вспотел». У Чемоданова это от
угодничества, от недоверия к людям.
Вообще-то Чемоданов сегодня разоткровенничался.
Обычно он молчит и этак насмешливо буравит нас своими
маленькими глазками. Лишь иногда он вставляет в раз-
говор грубые и слишком прямолинейные фразы. Оживает;
Чемоданов только тогда, когда в палату заходит «Царица».
Царица — это наш лечащий врач Тамара Владимиров-
на Быстрова. Она красивая женщина, среднего роста, с
черными, подстриженными под мальчишку волосами, ак-
куратно заправленными под безукоризненно белую шапоч-
ку. На правой щеке у Царицы заманчивая родинка. Глаза
у нашего врача, как две маслины, а зубы белые и ровные.
С больными она разговаривает ласково, как с детьми, и
часто улыбается. Вероятно, это профессиональная при-
вычка.
Быстрова измеряет у Чемоданова кровяное давление, а
он смотрит на нее скорбными глазами и жалуется. Голос
у Чемоданова становится заунывным, как у нищего.
— Спать не могу, бок что-то ноет, желудок, язык бе-
лый, опять же голова болит,— нудно тянет он на одной
ноте.
Мы сдерживаем себя, чтобы не расхохотаться, а Цари-
ца улыбается Чемоданову и успокаивающе произносит:
— Сегодня у нас все хорошо, давление около нормаль-
ного. Скоро плясать пойдем.
— И кто придумал эти болезни! Жил бы человек спо-
койно...— скрипит Чемоданов.
58
Потом Царица осматривает меня. Длинными холодны-
ми пальцами она осторожно щупает грудь. В ногах у ме-
ня свалены истории болезней. Сверху лежит моя. Она то-
щая, как сложенная вдвое газета. Сразу видно, что в го-
спиталь я попал недавно.
Ногами пошевелить нельзя, иначе истории болезней
свалятся на пол. Царица этого не замечает. Ей кажется,
что так удобно. Истории болезней всегда под рукой. А я
молчу и преданно смотрю на две ласковые и добрые ма-
слины.
— Мы — молодцом. Если так дело пойдет, через не-
дельку будем прощаться.
Царица всем говорит «мы». Наверное, это тоже про-
фессиональная привычка. Мне она нравится. По крайней
мере, больной чувствует коллектив.
Дольше всех доктор задерживается у постели Лешки
Максимова — штурмана с ракетоносца. У него бронхиаль-
ная астма, и он самый тяжелый в нашей палате.
Бронхиальная астма — это удушье, тяжелый с надры-
вом кашель, который мучает человека днем и ночью. Че-
ловек не железный и начинает метаться по кровати. Он
хватает открытым ртом воздух, словно рыба, вытащенная
из воды, и смотрит по сторонам дикими глазами. Челове-
ку трудно. Ему нечем дышать. Мы бежим за сестрой и за
кислородной подушкой.
Часто такие авралы случаются ночью, и тогда Чемода-
нов, высунув из-под одеяла один нос, начинает нудить:
— Не могут в другую палату перевести. Спать мешает.
Опять давление подпрыгнет...
Лешка виновато смотрит на нас и хочет подняться.
Брунько, на правах старшего по званию, приказывает:
— Лежи. Здесь не дом отдыха, а госпиталь.
Приходит сестра, и Лешка начинает вдыхать кисло-
род. Кашель утихает. Щеки у Лешки розовеют, и глаза
по-человечески смотрят на мир.
59
Лешку положили в госпиталь недели три назад. Его
принесли на носилках два матроса-санитара. Вместе с ни-
ми в палате появилась женщина. Мы бросили книги и
уставились на нее.
Женщина была молодая и красивая. Волосы цвета спе-
лой ржи крупными волнами лежали вокруг головы. Ма-
ленький аккуратный носик и алые по-детски припухлые
губы гармонировали со строгим овалом лица. Глаза у нее
были шоколадного цвета и глядели на нас приветливо и
чуточку смущенно.
— Здравствуйте, меня зовут Светлана,— сказала она,
и мы почувствовали, как в палате зажурчал ручеек.
— Здравствуйте,— нестройно, но довольно бодро от-
ветили мы и, непонятно зачем, уставились в книги.
Санитары вышли, и Светлана присела на Лешкину кро-
вать. Из-за обложки томика стихов я краем глаза заметил,
как у штурмана вытянулось лицо.
— Как ты узнала...— попытался сказать Лешка и за-
кашлял.
Кашлял он долго и громко, как испорченный паровоз,
а опа трогала рукой его волосы и все время повторяла
только два слова:
— Родной мой... Родной мой... Родной мой...
Мы по одному стали исчезать из палаты. А когда вер-
нулись, Светланы уже не было. Лешка спал и беззаботно
улыбался во сне.
— Везет же человеку. Такая женщина! — не удержал-
ся Брунько.
Я первый с ним согласился. И в душе пожалел, что она
пришла не ко мне. Только Чемоданов буркнул непонят-
ное:
— Конфетка...
Она приходила через день. Присаживалась к Лешке на
кровать, и мы видели, как у штурмана теплели глаза. Ино-
60
гда опа как бы невзначай поглядывала на меня. Я крас-
нел и отводил глаза в сторону.
Признаться, мы немного завидовали им и вместе с тем
радовались за Лешку. Мы знали, как немного нужно чело-
веку для того, чтобы он почувствовал себя счастливым.
К нам приходили только по воскресеньям. Лешка был
тяжелобольным, и для него, наверное, делали исключение.
А может быть, Светлана сама нашла какие-то пути, чтобы
так часто бывать у него? Мы этого но знали. Мы просто
видели, что им хорошо вдвоем и старались не мешать.
Я уходил из палаты последним.
Когда Светлана появлялась, мы собирались в курилке.
И конечно, говорили о ней. Брунько доставал «Беломор»
и первым начинал разговор:
— Хорошая Светлана. С такой женщиной штурман бы-
стро встанет на ноги.
— Любовь — дело большое,— осторожно вставлял я и
думал о Светлане.
Чемоданов молчал. Он сидел на корточках у радиатора
центрального отопления и насмешливо дырявил нас свои-
ми черными шариками. Но однажды не выдержал:
— Бросит она ходить. Разве такой бабе больной муж
нужен? Бросит. Одним словом, конфетка.
— Да как вы смеете, не зная человека, так говорить,—
взорвался Брунько.
Не выдержал и я. Мне показалось, что Чемоданов ос-
корбил меня. Мы говорили слишком резко и громко. На-
верное, мы орали, потому что прибежала Царица. Она
сделала нам замечание:
— Мы слишком шумим, а этого делать не полагается.
— Извините, Тамара Владимировна, когда па земле
устанавливали порядок — авиация была в воздухе,—
мрачно сострил Брунько.
Светлана первой принесла в палату цветы. Я хорошо
помню этот день. Тогда у моей постели сидел Виталька,
61
четырехлетний карапуз, сынишка Царицы. Виталька при-
шел утром, и я уже не чувствовал себя Робинзоном.
Я смотрел, как мальчишка старательно выводит на чистом
листе бумаги силуэт подводной лодки. Как и все примор-
ские мальчишки, он был грамотным в военно-морском от-
ношении человеком и рисовал лодку правильно.
Мне было немножко жаль этого худенького и на ред-
кость смышленого пацана, которого мать не могла устро-
ить в детский садик и часто приводила с собой на работу.
— Худенький ты, Виталька,— сказал я.
Виталька бросил рисовать, хитровато сверкнул глазен-
ками и серьезно ответил:
— Что ли, я, по-твоему, с дырками.
— Ты не с дырками. Ты маленький, худенький и по-
хож на Снегурочку.
— Я мужчина,— солидно сказал Виталька.— А Снегу-
рочка вон.
Я поднял голову, увидел Светлану и онемел. Она стоя-
ла в дверях с большим букетом в руках и улыбалась. Свет-
лана была в белом халатике, из-под которого виднелась
маленькая полоска голубого платья. На голове у нее бы-
ла наброшена голубая газовая косынка с золотыми блест-
ками. И от ее улыбки, от всего облика веяло чем-то из да-
лекого детства, радостным и до боли знакомым. Мне очень
захотелось, чтобы Светлана поставила цветы на мою тум-
бочку. Вообще-то это было с моей стороны нахальство —
требовать внимания от чужой жены. Но я не мог не ду-
мать о ней. А Светлана, наверное, не догадывалась об этом.
Она просто сказала свое привычное: «Здравствуйте» — и
присела к Лешке на кровать, даже не взглянув на меня.
Мы потихоньку вышли из комнаты.
Царица не разрешила поставить сирень на Лешкиной
тумбочке. Больного бронхиальной астмой не должны разд-
ражать посторонние запахи. Лешка слезно выпросил веточ-
ку, а остальные цветы мы поделили между собой. Но все
62
же Царица не упустила случая напомнить Лешке о цве-
тах. Однажды на обходе она кивнула на ветку сирени и
серьезно произнесла:
— Мы — молодцом. Очевидно, лучше всяких лекарств
на нас действует прекрасная половина человечества.
Лешка смутился и зачем-то замотал головой. Я старал-
ся не глядеть на Быстрову — прекрасная половина челове-
чества начинала действовать и на меня.
А потом Светлана исчезла. Мы ходили убитые. Чемо-
данов молча торжествовал. Лешка ничего о Светлане не
рассказывал, а мы боялись тревожить штурмана расспро-
сами. Он теперь только и делал, что кашлял, а в переры-
вах между кашлем жадно читал книги.
Мы старались не говорить о Светлане. Но однажды не
удержались. И как ни странно, первым разговор начал
Чемоданов. Он дождался, когда Лешка вышел из палаты,
и сказал:
— Взял жену не по себе, вот и мучается, интеллигент.
Он так и сказал «взял», как будто жена — вещь и ее
можно, как игрушку, взять с полки. Меня это оскорбило.
— Пошлая философия, — сказал я.
— Чего? — протянул Чемоданов.
— Он сказал, что вы пошляк,— перевел мои слова
Брунько и, кивнув на Лешкину тумбочку, добавил: —
Посмотрите, Чемоданов, настоящую любовь даже цветы
чувствуют — не вянут.
Мы, как по команде, повернулись к Лешкиной тумбоч-
ке. Там, в стеклянной банке из-под варенья, стояла ветка
сирени. Время тронуло листья. Они немного почернели, но
цветы были свежие, яркие и поблескивали капельками
росы. Казалось, что их только что сорвали в саду и поста-
вили сюда.
Я не поверил своим глазам. Я не соображал, почему
такое может быть, ведь моя сирень завяла ровно через три
дня.
63
Тишину нарушил Чемоданов. Он ехидно заметил:
— Любовь... А все-таки не ходит девица, бросила. Боль-
ной-то ей не нужен.
— Придет. Я верю, Чемоданов, в то, что жена штур-
мана придет. Такие, как у нее, чистые глаза не могут
лгать,— убежденно произнес Брунько.
Я слушал их спор и почему-то боялся высказать свое мне-
ние. Наверное, я еще плохо разбирался в людях. А может
быть, потому, что мне очень захотелось иметь в жизни свою
ветку сирени, которую бы согревали теплые руки друга.
После ссоры с Чемодаповым Брунько ходил злой. Это
сразу отметила Царица:
— У нас скверное настроение. А нам волноваться
нельзя, — сказала она, постукивая пальцами по широкой
волосатой груди летчика.
Брунько, насупившись, смотрел на Лешку. Тот тихо
лежал на кровати и скучно поглядывал на тумбочку. Вет-
ки сирени там уже не было. Она завяла.
Мне стало жаль штурмана и себя. Я слышал, как за
стенкой звучит грустный, немного тревожный вальс Про-
кофьева, и думал о верности. Мне казалось, что эта штука
совершенно необходима человечеству.
А на следующий день на Лешкиной тумбочке в сте-
клянной банке из-под варенья вновь появилась ветка сире-
ни. Ее принес Брунько. Он торжественно вручил цветы
штурману и, многозначительно подмигнув, сказал, что это
от друга.
— От Светланы? — недоумевающе спросил я.
— От нее, конечно,— авторитетно заявил Брунько, и,
очевидно думая, что ему не поверят, взглянул на Чемода-
нова, и произнес: — А от кого же еще, от нее.
Сердце мое сдавила тоска. Чемоданов отвернулся, а
Лешка просиял и ничего не сказал. Наверное, ему очень
хотелось помолчать. Мы понимали штурмана. Не каждый
же день нашему брату передают цветы от друга.
64
И вот сегодня «родительский день». Солнце нахально
лезет в окно. На ветках тополя сидят важные воробьи и
лениво переругиваются. Им нет никакого дела до того,
что происходит в нашей палате.
Брунько соскочил с кровати, сделал несколько резких
движений руками и подошел к Лешке.
— Вставай, штурман, солнце проспишь,— сказал он
и дернул одеяло.
Лешка присел, сонно посмотрел на нас:
— Светлану во сне видел.
Я насторожился. Мне хотелось, чтобы штурман видел
во сне свои карты. Но Лешка заговорщически помалкивал.
Тогда мы стащили его с койки.
В «родительские дни» мы особенно тщательно занима-
емся своим туалетом. В этот день палата напоминает мат-
росский кубрик перед праздничным парадом. Больные
суетятся, по нескольку раз перешивают белые подворот-
нички у курток, с особым шиком ухитряются застелить
постели, прибрать тумбочку. В помещении висит густой и
приторный запах парфюмерии, звучат электробритвы, и
мы, словно нашкодившие школьники, стараемся не гля-
деть друг на друга. Потому что каждому хочется к прихо-
ду близких выглядеть па рубь двадцать, причем сделать
это так, словно никто и не собирался прихорашиваться.
Когда ритуал подготовки к встрече был закончен, в па-
лату пришел Виталька. Царица сегодня дежурила по от-
делению, и мальчишка самостоятельно наносил визиты
знакомым.
Виталька забрался ко мне на колени и приказал:
— Рисуй матросов.
Я выводил на бумаге уродливых человечков и думал о
Светлане. А мальчишка, видимо сомневаясь в моих спо-
собностях художника, допрашивал:
— Это наши или фашисты?
— Наши,— не совсем твердо отвечал я.
5 Мы живем на день раньше
65
— Наши не такие. Они, как дядя Леша, высокие и
сильные,— убежденно сказал Виталька и обратился за
подкреплением: — Правда, дядя Леша?
Лешка рассмеялся. Я заметил, что сегодня он какой-то
веселый. Отчего бы это? А штурман, как ни в чем не бы-
вало, кивнул Витальке:
— Пошли гулять.
Мы с Виталькой стоим в госпитальном дворе около ок-
на нашей палаты и ждем Лешку.
Виталька нерешительно дернул меня за рукав и спро-
сил:
— Дядь Саш, а Снегурочка больше не придет?
Как-то странно глянули на меня черные глаза маль-
чишки, улыбнулись, а потом, словно вспугнутые, спрятали
улыбку.
Мне, конечно, хотелось, чтобы Светлана пришла, и при-
шла не к Лешке, а ко мне. Наверное, я был эгоистом и не
решался сказать правду малышу. Я просто молчал и смот-
рел на серебристый тополь, который так часто видел из
окна госпитальной палаты. Он стоял на склоне, гордый и
неприступный.
Мне почему-то показалась фальшивой эта красота.
Я окинул дерево взглядом и заметил, что земля на склоне
осыпалась, обнажив кривые и слабые корни. То, чем то-
поль держался за землю, оказалось чахлым и непрочным.
Мне стало немножко жаль дерево. Но что поделаешь, так
всегда, если земля осыпается, корни лишаются жизни.
— Нет, малыш, Снегурочка не придет,— убитым голо-
сом сказал я.
— Снегурочка придет, Виталька! — громыхнул кто-то
у меня за спиной.
Обернувшись, я увидел Лешку. Он улыбнулся до ушей
и вытащил из кармана телеграмму.
— Читай.
Я пробежал глазами казенные телеграфные строчки:
66
«Я Москве. Была институте. Через день вылетаем тетей.
Светлана».
— Светланка — моя сестренка,— ошарашил Лешка.—
Не поверила в местные силы и помчалась к тетке в Мо-
скву. А тетка — известный терапевт, в научно-исследова-
тельской клинике работает. Вот Светка и мотнула за ней.
Скоро примчится.
Сердце у меня тревожно стукнуло.
— Она с Дедом Морозом приедет? — Виталька вопро-
сительно глянул на штурмана.
— Нет, со злой Бабой Ягой,— таинственно прошептал
Лешка.
Виталька растерянно заморгал глазами, а я упавшим
голосом спросил:
— А как же сирень?
— Это фокус Светланки. Чтобы сирень не завяла, нуж-
но цветы на ночь опускать в холодную воду,— сказал
Лешка.— А за ту ветку, что вы с Брунько принесли, спа-
сибо. И за все спасибо, ребята.
Он взял Витальку за руку, и они тихо зашагали по
желтой, присыпанной песком аллее.
Хлопнуло окно в нашей палате. Я обернулся и за стек-
лом увидел квадратную физиономию Чемоданова. Его гла-
за зло уставились на меня. Я не отвернул взгляда и смот-
рел прямо в эти узкие маленькие щелочки, где торопливо
бегали колючие черные шарики. Это длилось мгновение.
Затем толстая, покрытая густыми ржавыми волосами рука
задернула занавеску.
Мне стало весело. Я подпрыгнул, как мальчишка.
— Нам подарили ветку сирени? — послышался зна-
комый голос Царицы.
Тамара Владимировна смотрела на меня из окна де-
журного по отделению.
— Подарили, доктор! — беззаботно крикнул я и с не-
свойственной мне прытью побежал догонять Лешку.
5*
ЕСЛИ БЫ, КАК ВС Е...
Р<ема Шапкин — мой друг. Это высокий нескладный па-
рень. На его сутулой фигуре матросская роба болтает-
ся, как на вешалке. У Семы голубые доверчивые глаза,
большие оттопыренные уши и курносый нос, усыпанный
веснушками.
Сема родился на два месяца раньше, чем я, и поэтому
считает своим долгом меня перевоспитывать.
— Степанов, ты не любишь физический труд,— тоном
ментора произносит Шапкин и берет из моих рук шваб-
ру.— Этот инструмент достался нам в наследство. С тех
пор прошло достаточно времени, чтобы им овладеть...
Я не умею так длинно и красиво говорить, поэтому
молча наблюдаю за Шапкиным. А он изгибается в вопро-
сительный знак и начинает швабрить.
Швабра ловко летает по палубе, оставляя чистый след.
Под робой ходуном ходят Семины лопатки. Он работает в
поте лица, а я стою рядом и беззаботно насвистываю ме-
лодии из нового французского кинофильма.
— Преклоняешься перед Западом,— Сема сверху смот-
рит на меня,— а между прочим, эксплуатация чужого тру-
да преследуется законом.
Шапкин вручает мне швабру и ехидно говорит:
68
— Ну-ка, размахнись.
«Размахиваться» мне не хочется, и я глазею на море.
Наш корабль стоит на якоре, и отсюда, с верхней палубы
эскадренного миноносца, мне хорошо видна вся бухта и
маленький, притулившийся к берегу островок со смеш-
ным названием Заячьи уши. Островок соответствует свое-
му названию. Когда на него смотришь, создается впечат-
ление, будто бы заяц прыгнул в бухту и присел, чуть-чуть
высунув из воды голову.
Над островком кружатся чайки. Там много рыбы. От
островка к горизонту убегает зеленое море. Оно часто бы-
вает таким. Никогда еще я не видел голубого моря. А в
детстве почему-то представлял его только голубым. Оче-
видно, в детстве многое кажется голубым.
— Изучаешь пейзаж? — произносит Шапкин.— Рабо-
тать надо, а не ворон считать. Все матросы давно при-
борку закончили, а ты...—Он безнадежно махнул рукой.
Подумаешь, все. А если все будут прыгать с пятого
этажа, я тоже должен так поступать? Дудки. Не хочу, как
все. Я нахально смотрю на Шапкина и выпаливаю:
— Я индивидуалист.
Сема краснеет. Мои слова — удар по самому больному
месту Шапкина. Помимо всего прочего Сема — секретарь
комсомольской организации. Как и все комсорги, он тер-
петь не может индивидуалистов. Шапкин любит коллек-
тив, поэтому в его глазах я сейчас — нуль.
— Дырка от бублика ты, а не индивидуалист,— Сема
почему-то улыбается, а потом уже серьезно добавляет: —
За такую приборку попадешь в «Трал», понял?
«Трал» — это сатирическая газета, которая выходит на
нашем корабле один раз в месяц. В «Трале» меня уже
рисовали, поэтому популярность меня не пугает.
— Валяй в «Трал»,— беззаботно отвечаю я.
Сема сердится.
— Старпому доложу,— говорит оп.
69
Старпом — это хуже. Старпом — это не «Трал». Много
разговаривать он не любит.
Я нехотя беру швабру и тащу ее по палубе. Швабра
оставляет мокрый след.
— Труд создал человека,— философски изрекает Шап-
кин.
Я искоса поглядываю на Сему. Он стоит у лееров и
критическим взглядом оценивает мою работу.
Сема не уйдет, пока я не закончу приборку. Это — ме-
тод. Шапкин стойко его придерживается. Наверное, Ма-
каренко поступал так же. Макаренко — любимый писатель
Семы, и он старается ему во всем подражать. Иначе Шап-
кин не стал бы заниматься моим перевоспитанием.
Кроме Макаренко Сема любит собак и стихи Иосифа
Уткина. Это я обнаружил совсем недавно, когда Шапкин
притащил на корабль старого ободранного пса.
Пес был такой же тощий и нескладный, как Сема.
Большими, почти человечьими глазами он смотрел на вах-
тенного у трапа и прижимался к Семиным ногам. Вах-
тенный не пускал собаку на корабль.
— Сенбернар? — с видом знатока осведомился я.
— Сам ты сенбернар,— огрызнулся Шапкин и доба-
вил: — Это же друг человека.
«Друг человека» высунул длинный красный язык и не-
доверчиво уставился на меня, будто бы я мог положитель-
но решить его дальнейшую судьбу.
— Шарик, стоять! — крикнул Сема.
Пес мгновенно вскочил и стал на задние лапы.
— Алле, гоп! — крикнул Шапкин.
Пес, как заправский акробат, сделал заднее сальто и
сел на палубу. Мы онемели. А Сема вдруг начал читать
стихи:
Пусть молодость — нараспашку,
Но даже и молодость — ждет.
Я жду.
70
По знакомству, дворняжка
Меня в ожиданье займет...
Лицо у Шапкина было словно у ребенка, которому по-
дарили давно обещанную игрушку.
— Это что еще за самодеятельность?
Мы обернулись и увидели корабельного боцмана мич-
мана Плитко. Боцман стоял, широко расставив ноги, за-
ложив правую руку за борт кителя, и строго смотрел на
нас.
— Это Иосиф Уткин,— невинным голосом ответил
Сема.
— Какой еще Уткин, из какой бэче?
— Он не из бэче, он поэт.
— Я не про поэта спрашиваю, а про собаку,— чертых-
нулся Плитко.
— Собачка моя,— сказал Сема скучным голосом.
— Кто разрешил? — спросил мичман.
— Командир,— ответил Шапкин.
— Ну раз командир разрешил, ведите песика,— сба-
вил на полтона боцман.
Сема торжественно зашагал по палубе, далеко вперед
выбрасывая длинные ноги. За ним покорно плелся «друг
человека».
А вскоре после этого случая я поссорился с ребятами
из нашего отделения. Во всем был виноват Сема и его
любимый поэт Иосиф Уткин.
Мы разгружали вагон. Разгружали самым примитив-
ным образом: таскали на плечах тяжелые длинные ящи-
ки, изредка вспоминая, что в мире существуют такие не-
совершенные машины, как автопогрузчики. Наверное, об
этом же думал Шарик. Он сидел у вагона и, свесив голо-
ву набок, тоскливо смотрел на нас.
У меня ныли плечи, но я мужественно таскал ящики
и не подавал виду, что устал.
71
Шапкин старался больше всех. На его спине роба по-
крылась темными пятнами. Сему это не беспокоило, и оп
продолжал показывать личный пример — носил по два
ящика сразу. Очевидно, в этом была прелесть физического
труда, о котором так любил твердить Шапкин. Лично я
подобной прелести не ощущал. Я чувствовал, как у меня
подгибаются ноги.
— Перекур! — крикнул Сема.
Он был старшим и объявлял перерыв, когда ему взду-
мается. Это меня злило. Человек видел только вагоны, а
людей не замечал.
Я бросился на траву.
И он погиб, судьбу приемля,
Как подобает молодым:
Лицом вперед,
Обнявши землю...
— послышался насмешливый голос Шапкина.
Я поднял голову и увидел Сему. Он стоял рядом со
мной и вытирал платком потное лицо. Глаза у него за-
дорно блестели.
— Опять Уткип? — ехидно спросил я.
— Он,— улыбнулся Сема.
— А Галкина ты не знаешь?
Шапкин перестал улыбаться.
— Не знаешь? — переспросил я. — Ну так и заткнись
со своим Уткиным. Понял? И вообще я больше не наме-
рен вкалывать, разгружай сам, зарабатывай благодар-
ность...
Я поднялся и крикнул ребятам:
— Пошли на корабль.
Матросы встали, но за мной не пошли. Наверное, я
не внушал им доверия.
— Стой! — Сема бежал за мной, смешно размахивая
длинными руками. Рядом с ним мелкой рысцой трусил
Шарик.
72
Я остановился.
— Испугался! Струсил! — Шапкин уставился на меня
круглыми глазами.
Наверное, в трудную минуту все комсорги должны по-
ступать так. Я усмехнулся:
— Слышали мы эти проповеди. Ты придумай что-ни-
будь поновей.
Подошли матросы и стали рядом с Шапкиным. Они
выжидающе смотрели на меня.
— Проповеди! — Шапкин смерил меня презрительным
взглядом.— А знаешь ли ты, что за простой вагонов при-
дется платить большие деньги?
Матросы повернулись к Семе.
— Подумаешь, не из твоего же кармана,— легкомыс-
ленно брякнул я.
— Я бы мог доложить старпому, но не хочу, думаю,
что и без этого сам поймешь...— произнес с сожалением
Шапкин и медленно пошел назад, к вагонам. Шарик плел-
ся рядом с ним.
— А ну пошли работать,— сказали матросы.
Я потянулся за ними.
Странности у людей бывают разные. У Семы они осо-
бенные. Например, он не умеет долго сердиться. На сле-
дующий день, после того как мы разгрузили вагоны, Шап-
кин подошел ко мне и миролюбиво спросил:
— А ты знаешь, кто такой Уткин?
— Бог,—ухмыльнулся я.
— Чудак. Уткин писал хорошие стихи и погиб во
время войны. Его нашли под обломками самолета с то-
миком Лермонтова в руках.
— Теперь ты хочешь, чтобы меня нашли на верхней
палубе со шваброй в руках? — спросил я.
— Я хочу, чтобы ты стал человеком,— сказал Сема.
Это уже начинался Макаренко. Наверное, Сема все
же пе зря родился на два месяца раньше меня. Сейчас он
6 Мы живем на день раньше
73
хочет, чтобы я стал Уткиным, а завтра пожелает сделать
из меня Эдисона. Я не хотел, чтобы из меня делали Эдисо-
на и сказал:
— Сходи к врачу.
— Вечером на бюро выясним, кто должен идти к вра-
чу первым,— сказал Сема и, круто повернувшись, зашагал
прочь.
Вечером меня прорабатывали на бюро за то, что я
плохо работал на разгрузке вагонов.
Сначала члены бюро дружно молчали. Они ждали,, что
скажет Шапкин. Шапкин сказал, что я уже не ребенок и
хватит со мной нянчиться, надо принимать крутые меры.
Мичман Плитко тоже сказал о крутых мерах, причем до-
бавил, что я отъявленный бездельник и таких, как я, дав-
но рисуют в «Трале». После этого членов бюро прорвало.
Они ругали меня и были согласны с Шапкиным.
Я сидел молча и смотрел в иллюминатор. Я думал, что
меня пожурят и отпустят. Ведь взыскание по строевой
линии — месяц без берега — я уже получил. Но вопреки
ожиданиям мне влепили строгий выговор. Начинались
крутые меры.
После заседания бюро настроение у меня испортилось.
Мне хотелось побыть одному, и я медленно брел по палу-
бе. Наверное, раньше так входили на эшафот.
На полубаке меня догнал Шапкин.
— Допрыгался,— сказал он.
— Таскать ящики каждый дурак сможет,— сказал я
л непонятно почему хвастливо добавил: — Вот будет вре-
мя, я покажу...
— Ничего ты не покажешь. К этому готовиться надо,
а ты — хлюпик,— убежденно произнес Шапкин.
— Хлюпик? — не совсем твердо переспросил я.
— Он самый,— уточнил Шапкин.
— Ну и катись тогда...— Я отвернулся.
Над морем висело фиолетовое небо. У горизонта блес-
74
тел желтый осколок луны. Белый хвост метеора прочер-
тил темноту. Метеор падал в неизвестность. Я тоже падал
в неизвестность. А то, что падать — плохо, понятно даже
пятилетнему ребенку. Мне было за двадцать.
— Ты, Степанов, действительно индивидуалист и ни-
чего не понимаешь,— сказал Шапкин и безнадежно мах-
нул рукой.
После этого разговора мы с Шапкиным старались не
замечать друг друга. Наверное, это чувствовалось со сто-
роны, потому что мичман Плитко спросил меня однажды:
— Степанов, а как друг?
— Разошлись, как в море корабли,— сказал я.
— Бить вас некому,— беззлобно проворчал мичман и
зачем-то добавил: — Мальчишки.
— Обойдемся и без друзей,— бодро произнес я.
Вообще-то я немного кривил душой. Все эти дни мне
явно чего-то не хватало.
Я уже стал подумывать, что Шапкин прекратил свои
педагогические опыты и причислил меня к разряду не-
исправимых. Но я ошибся. Семен, очевидно, решил дове-
сти дело до конца. Сегодня он пришел на ют, где я делаю
приборку, и стоит у лееров, критическим взглядом оцени-
вая мою работу.
Я неумело ворочаю шваброй. Швабра не поддается.
Я тащу ее изо всех сил.
— Работничек!
Это голос Шапкина. Сейчас он опять будет показывать
личный пример. У него это здорово получается. Сема бе-
рет у меня швабру. Но в эту трагическую минуту загре-
мели колокола громкого боя.
Корабль чуть подался вперед, на баке выбирали якорь-
цепь. Шапкин побежал туда. Он был расписан на баке.
— По местам стоять! На бочку становиться! — прогро-
хотал по палубам усиленный динамиками голос вахтенно-
го офицера.
6*
75
С левого борта сиротливо свесилась шлюпка. Ее спу-
скали на воду. На палубе толкались гребцы, одетые в
ядовито-зеленые «паникерки». Они должны были завести
на бочку перлинь.
Шлюпка отвалила от борта, и на фалах эсминца, слов-
но вспугнутая птица, взметнулся шар. За кормой винты
вспороли зеркальную гладь моря. Корабль дрогнул и дал
ход.
На середине бухты в рыжем солнце купалась черпая
точка. Это была бочка. Мы шли к ней.
Непонятно почему, но мы чуть ли не на корпус проско-
чили бочку, и теперь она лениво покачивалась на волнах
недалеко от кормы по правому борту. Около бочки крути-
лась шлюпка. В шлюпке я заметил Шапкина. Он пытался
выскочить на бочку. Это ему не удавалось. Была большая
волна.
Наконец Шапкин изловчился и прыгнул на бочку.
Шлюпку волной отбросило в сторону. Эсминец дал малый
назад. Бочка стала медленно приближаться к нам. Она
качалась на волнах, как поплавок. На бочке артистически
балансировал Шапкин. Я бы так не смог.
Шапкин ловил отпорный крюк, который подавали со
шлюпки. Волна накрыла бочку. Она накренилась. Сема
неловко схватил отпорный крюк, но тот полетел в воду.
С моря дунул ветер. Он шало загулял по бухте и озор-
но свистнул в снастях. Эсминец бортом навалило на боч-
ку. Заскрежетал металл. Шапкин быстро присел и обеими
руками схватился за рым.
Я перегнулся через леера. Подо мной проплывала
взлохмаченная Семина голова.
На фалах кубарем полетел вниз шар. За кормой вски-
пело море — эсминец отработал машинами, но поздно.
Сдержать инерцию не удалось, и бочка продолжала дви-
гаться вдоль борта.
Жалобно взвизгивал металл. Бочка шла к носу кораб-
76
ля, где, грозно свесившись из клюза, торчал чуть вытрав-
ленный двухтонный якорь. Сейчас бочка поравняется с
якорем, и он, как песчинку, сбросит Шапкина в море. Гла-
за у меня стали квадратными. Я бросился па бак.
На баке я увидел старпома. Он застыл у шпиля, схва-
тившись за маховик фрикционной муфты. Рядом стояли
матросы. Они молчали и не двигались с места. У артилле-
рийской башни скулил Шарик. Наверное, и люди и пес
понимали, что сейчас должно произойти что-то страшное.
Бочка, как пробка, выскочила из воды. Шапкина на
пей не было. Я почувствовал, что мои ноги прилипли к па-
лубе, и посмотрел на старпома. У старпома побелели
пальцы.
Кто-то из матросов тяжело вздохнул. И вдруг, радост-
но залаяв, Шарик бросился к клюзу. Он остановился у
борта, воткнул худую острую морду в голубое небо и бод-
ро замахал облезлым хвостом.
Из-за борта показалась взлохмаченная Семина голова.
Старпом разжал пальцы и отпустил маховик муфты. Я вы-
тер потные руки.
Шапкин забрался на палубу, отряхнулся, потом подо-
шел к старпому и совсем по-граждански доложил:
— Якорь шел прямо на бочку... Лапы мокрые бле-
стят... Пришлось прыгать на якорь... Вот только ноги под-
мочил малость...
Старпом улыбнулся и хлопнул Сему по плечу. Меня
бы он отправил па гауптвахту.
Вечером пас построили на юте. Старпом вывел Шапки-
на из строя и сказал:
— За отличную морскую выучку матросу Шапкину
объявляю десять суток отпуска с выездом на родину.
Сема выпрямился и четко ответил:
— Служу Советскому Союзу!
В эту минуту я хотел быть на его месте. Но меня по-
чему-то не замечали. Матросы поздравляли Шапкина. Они
77
жали ему руки и пели разные дифирамбы. Я стоял в сто-
роне и смотрел, как красное солнце медленно падает в
море.
У борта лениво плескались волны. Им не было никако-
го дела до того, что произошло на нашем корабле. В пле-
ске волн чувствовалась тоска. Наверное, плохо, когда тебе
нет дела до того, что творится вокруг.
Солнце упало в море. Мачты эсминца воткнулись в
черное рыхлое небо. На палубе уже никого не было.
Я спустился в кубрик и рухнул на койку. В иллюминатор
хитро подмигнула желтая луна. Я засыпал...
д
О Р О Г А.
ТТейтенант медицинской службы Валентин Бугров ехал
уже второй час. Согнувшись в скрипичный ключ, он
неловко сидел на маленькой приземистой лошаденке и
прятал промерзшее лицо в воротник шинели.
Лошадь шла осторожно, ощупывая копытами обледене-
лые камни. Доктора это злило. Он дергал поводья, и тогда
лошадь, прибавляя шаг, скользила. Длинные ноги лейте-
нанта цеплялись за блестящие валуны, и он ругался. Ру-
гался беззвучно, едва шевеля окоченевшими губами.
Вид транспорта явно не устраивал доктора. Но что по-
делаешь? По побережью крутила, вьюжила метель. Хо-
лодное зимнее море взбунтовалось и лезло на берег. В та-
кую погоду вертолет не пошлешь. А ехать надо. Где-то
там, за этой снежной круговертью, тяжело заболел чело-
век. Вот и приходится добираться верхом.
Лейтенант медицинской службы ехал уже второй час
и ворчал себе под нос разные ругательства. Он, например,
принципиально считал, что порядочные люди в такую пар-
шивую погоду не болеют.
Вообще-то доктор слегка кривил душой. Он знал, что
порядочные люди могут болеть в любую погоду. Дело бы-
ло не в погоде и не в лошади, на которую Бугров сел впер-
79
в».? о в жизни. Дело было в том, что дома в холодной ком-
нате офицерского общежития на его столе осталась теле-
грамма: «Встречай сегодня. Скорым. Галка». Сегодня —
это значит через два часа. И конечно, он ее не сможет
встретить. И она будет одна.
Сквозь снежную пелену Бугров смотрел на белое
взлохмаченное море, па темно-синее и совсем не зимнее
небо. Оно висело низко над морем, и казалось, его можно
было потрогать руками.
Однажды Бугров уже видел такое небо. Это было ле-
том далеко на Севере в прибрежном поселке со смешным
названием Пазуха. Тогда они с Галкой сидели у моря и
философствовали о жизни.
— Валька, ты непрактичный мужчина,— сказала Гал-
ка и ткнула веткой в прохладную синеву.— Ну скажи, за-
чем тебе понадобился этот Тихий океан?
На слове «Тихий» она сделала ударение и сердито
глянула на Вальку. Он молчал и смотрел па небо. Оно бы-
ло низким и прохладным, и до него можно было дотро-
нуться руками.
— Тебе нравится такое небо? — спросил он.
— Мне нравится Тихий океан,—сказала Галка и смеш-
но сложила губы.
Когда она злилась, она всегда складывала губы так —
трубочкой.
— Человека издавна тянет к неизведанному,— не со-
всем твердо произнес Бугров.
Трубочка исчезла. Губы стали сердитыми.
— Первооткрыватель!
— Конечно,— беспечно брякнул Бугров и лег на спину.
Он видел, как вверху плещется тревожная синь. На
небе висит раскаленное добела солнце. Тысячи таких
солнц купаются в море, и от этого оно стало белым.
Л еще он видит Галкин профиль. У нее небольшой, с
едва приметной горбинкой нос, маленький подбородок и
80
высокий белый лоб. Галка иногда хвастает, что у нее про-
филь мадонны. У мадонны черные вьющиеся волосы и
большие голубые глаза. Говорят, что такое сочетание
встречается у итальянок. Галка родилась тут, на Севере.
— Ты просто хочешь уехать, а я тебя люблю,— в го-
лосе мадонны слышатся капризные нотки.
Бугрову, конечно, не хочется расставаться с Галкой, и
он знает, что она его любит, но уехать все же придется.
На Тихий океан он попросился сам. Ему, как лучшему
слушателю академии, было предоставлено право выбора.
И он выбрал. После государственных экзаменов Бугров
должен «убыть в Приморск для дальнейшего прохожде-
ния службы». Так выразился начальник факультета. Он
остановил Бугрова и сказал:
— Я рад, Бугров, что вас привлекает Тихий океан.
С хорошей дороги вы начинаете путь врача...
А потом начальник факультета добавил про дальней-
шее прохождение службы.
Сейчас Бугров думает: сказать об этом разговоре Гал-
ке или промолчать? Сказать ли ей, что все уже решено и
изменить назначение невозможно?
— Галка, я еду в Приморск,— наконец, набравшись
мужества, произносит он.
— Ты никуда не поедешь. Ты останешься в Ленингра-
де. Я поговорю с папой, и он позвонит Аркадию Алексее-
вичу,— отвечает Галка и, повернувшись к Бугрову, убеж-
денно добавляет: — Тебе найдут место в Ленинграде. Мы
будем вдвоем...
Бугров хотел быть вдвоем, но он не желал, чтобы Гал-
кин папа звонил Аркадию Алексеевичу, начальнику ака-
демии. Всякими поблажками, с его точки зрения, могли
пользоваться только дураки или нечестные люди. Поэто-
му предложение девушки кольнуло его самолюбие.
— Свои услуги ты предложи Юрке,— сказал он.
81
Юрка — это брат мадонны, которого она безумно лю-
бит. Он девятнадцатилетний, интеллектуально закончен-
ный балбес. Юрка часами может слушать джаз Дюка
Элингтопа, по по понимать, о чем говорит музыка, зачиты-
ваться Ремарком и не вникать в социальную глубину
книг. Он может долго пялить глаза на пачкотню абстрак-
ционистов и восхищаться ею, хотя о живописи имеет весь-
ма примитивное представление. Все это Юрка делает, по
его глубокому убеждению, для того, чтобы «топать» в но-
гу с веком.
Юрка носит зеленую с красными пальмами рубашку и
темно-синие с медными заклепками джинсы. На левой ру-
ке у него ехидно поблескивает дамский перстенек.
Бугрова Юрка недолюбливает. Ему не нравится, что у
будущего доктора все в жизни ясно и просто, что есть ка-
кие-то свои устремления, мечты. Юрка считает такое по-
ложение дел банальным. Вот если в жизни все не просто
и все но ясно, тогда ты — человек, а не амеба.
Иногда, когда Бугров заходит к Галке, Юрка развали-
вается в мягком кресле, дымит сигаретой и философствует:
— Женщины сладкие и холодные, как мороженое, и,
между прочим, одинаковые — любят деньги. А их у меня
нет...
Бугрову хочется встать и дать Юрке по нахальной фи-
зиономии, но мешает академическое воспитание, и, сдер-
живая себя, он говорит:
— Деньги платят за работу. А ты даже не знаешь, что
это такое.
— Зато знают другие,— легкомысленно произносит
Юрка и дует на перстенек.
— Люди едут на стройки, поднимают целину, города
создают, а ты шляешься по Невскому, орешь похабные
песни и хихикаешь...
Бугров разошелся. Он не заметил, как в комнату во-
шла Галка. Опа остановилась у двери, облокотившись на
82
туалетный столик, и испуганно поглядывала то на Юрку,
то на Вальку. А будущий доктор, забыв об академическом
воспитании, продолжал нравоучение в несколько повышен-
ном тоне:
— Человек обязан точно знать, зачем он живет, а ты
ни черта не разбираешься в жизни, порхаешь по ней, как
бабочка, хотя ты должен...
— Не надо лозунгов,— перебил Юрка и, невозмутимо
глянув на Бугрова, сказал: — И потом я никому и ничего
не должен. Я топаю по своей дороге, ты — по своей.
— Сопляк! Тебе надо дать по морде, тогда ты пой-
мешь, по какой дороге следует топать.
В комнате стало тихо. Лишь монотонно и совсем не
воинственно тикали часы. Жалобно взвизгнуло стекло.
С туалетного столика упал флакон.
Бугров обернулся и увидел Галку. Опа стояла бледная
и как-то жалко смотрела на него. Сейчас она была совсем
не похожа на мадонну.
— Что ты сказал? — тихо спросила Галка.
— Доктор забыл одну истину: если бы человеку вби-
вали знания палкой, то ишак давно бы стал профессо-
ром,— издевательским тоном произнес Юрка и, ехидно хо-
хотнув, вышел из комнаты.
Бугров молчал. Он схватился за спинку стула и уста-
вился в пустоту. Он чувствовал ее, эту пустоту, и не мог
найти там ни одного слова.
В окно брызнуло солнце. Оно золотом заплясало в ос-
колках разбитого флакона. В форточку ворвался ветер.
Запахло зимой.
— Что ты сказал? — тихо спросила Галка.
Ее голос звучал из пустоты. Бугров чувствовал этот
тихий и сразу ставший чужим голос.
— Юрка — подонок. Ест чужой хлеб и не желает
знать, как он достается. Мне кажется, это пошло,— ска-
зал Валька.
83
— А хамить в присутствии девушки это не пошло? —
Помолчав, Галка насмешливо добавила: — Карась-идеа-
лист.
Бугров поднял голову. Перед ним вновь стояла мадон-
на. Царственно откинутая назад головка, римский про-
филь, большие голубые глаза задорно поблескивают изу-
мрудными искринками. Губы у мадонны сложились в тру-
бочку и чуть-чуть подрагивают.
Тогда Бугров не понимал, что таких, как Юрка, нель-
зя бить кулаком. Надо словом, надо убеждением, надо
чем-то другим, но не кулаком. Но слов не было. Бугров
просто не знал этих слов и злился. Он злился на Юрку,
на мадонну, на себя, злился на весь свет. А когда чело-
век злится, он всегда говорит грубости.
— «Хамишь, парнишка, — сказала Эллочка», — Бугров
произнес это нарочито громко, глядя на подрагивающие
губы мадонны.
— Не паясничай. Это тебе не к лицу,— спокойно ска-
зала Галка.
Бугрова взорвало. Он вскочил и заговорил горячо и
бестолково...
В тот день они поссорились, и Бугров впервые ушел не
попрощавшись. Он дал слово, что больше никогда здесь но
появится. Будущий доктор решил быть мужчиной.
Мужчиной быть трудно. Особенно, если у тебя необуз-
данный характер и тебе очень хочется повидать ее. Когда
Бугров проходил мимо Галкиного дома, ему хотелось зай-
ти к ней, но он сдерживал себя и мужественно шлепал по
лужам мимо, проклиная сырую ленинградскую погоду.
А потом Бугрова отправили на стажировку. Он уехал,
так и не повидав Галку.
И вот она примчалась в Пазуху. Сказала, что приеха-
ла повидать папу, а сама потащила Бугрова к морю.
О ссоре Галка но вспоминала. Они просто, словно рас-
стались только вчера, сидели у моря, говорили о любви
84
и философствовали о жизни. Собственно, философствовала
Галка, а Бугров молчал. Он ломал голову, стараясь разо-
браться в такой сложной штуке, как женская психология.
Женская психология была для него темным лесом. Он,
например, не понимал, почему Галка появилась в Пазухе?
Почему ни словом не обмолвилась о ссоре? И наконец за-
чем потащила его к морю и затеяла этот осторожный раз-
говор?
Бугров смотрел на ее лицо. Ветер лениво шевелил
Галкины волосы и убегал к морю. У моря кричали чайки.
Лицо мадонны было непроницаемым. И толькр когда она
спросила о Тихом океане, он насторожился. Бугров ви-
дел, как в больших голубых глазах заплясали хитрова-
тые огоньки. Тайна женской психологии перестала суще-
ствовать.
«Позвонит мой папа... Место в Ленинграде...» Она хо-
чет, чтобы он стал шкурником. Догадка больно кольнула
самолюбие Бугрова. Он хорошо знал, что человек сам дол-
жен пробивать дорогу в жизнь.
— Между прочим, я уже не ребенок и могу распоря-
жаться своей судьбой без посторонней помощи...
— Дурак, — сказала мадонна профессорским голосом.
Они поссорились. И опять расстались не попрощавшись.
Кажется, все это было только вчера. А прошло уже
два года. Два года Бугров живет далеко от Ленинграда,
исполняя обязанности врача в глухом, притулившемся
среди сопок гарнизоне. Два года он не получает от нее
ни строчки. И вот сегодня, когда его срочно вызвали на
отдаленный пост, пришла телеграмма.
Почему она приезжает? Зачем так сразу, без предуп-
реждения? Это похоже на запрещенный прием. Бугров
упрятал промерзшее лицо в колючий воротник шинели,
дернул поводья и, причмокнув губами, как заправский
ездовой, зло крикнул:
— Но...о...о... пшла, хорошая!
85
Он не заметил, как стемнело. Утих ветер. Перестал ид-
ти снег. Только море не успокоилось. Оно ворочалось и
вздыхало, облизывая побережье.
Лошадь шла, покачивая головой. Бугров уже не ру-
гался. Сгорбившись, он неуклюже сидел в седле и устав-
шими глазами вглядывался в ночь, боясь потерять из ви-
ду мерцавший впереди огонек.
Ему хотелось быстрей добраться до этого манящего
огонька. А огонек был еще далеко. Он то растворялся в
ночи, то, дразня, хитро подмигивал из темноты. И Бугров
уже не думал о телеграмме, о Галке, о себе. Он думал
только об этом огоньке, затерявшемся на холодном побе-
режье, о человеке, который ждет его помощи. Все осталь-
ное для лейтенанта медицинской службы перестало суще-
ствовать.
У домика, где жили матросы отдаленного поста, Буг-
рова встретил маленький юркий лейтенант.
— Командир поста лейтенант Богатырев, — солидно
представился он.
Бугров улыбнулся:
— Показывайте, товарищ командир, где ваш больной.
Богатырев помог доктору слезть с лошади, отвязал от
седла блестящую банку со стерильными материалами и
крикнул в темноту:
— Коротаев, ко мне!
Подошел высокий плечистый матрос. Лейтенант при-
казал ему отвести лошадь, а сам потащил Бугрова в дом.
— Днем приключилась беда, вот какое дело. Занемог
матрос. За горло хватается. Побелел, молчит. Приказал в
койку лечь, а он на пост, вот какое дело. Сказал — нака-
жу. Вернул в койку, а сам думаю, как без радиотелегра-
фиста крутиться буду. Один-то в отпуске, а этот того... к
вечеру хуже стало. А через неделю еще на смотре само-
деятельности выступать, а он у нас лучший матрос поста
и главный закоперщик, песни поет, вот какое... — лейте-
86
нант словно горох сыпал слова, и Бугров с трудом разби-
рался в том, что он говорил.
У входа в дом Богатырев тщательно очистил о ре-
шетку ботинки и, как бы извиняясь, сказал:
— Борьба за чистоту у нас, вот какое дело.
Бугров вытер ботинки и следом за лейтенантом шагнул
в дверь. Комната была чистой и светлой. Это Бугров опре-
делил сразу своим строгим медицинским взглядом.
— Это у нас прихожая, а рядом кубрик. Да вы раз-
девайтесь, — лейтенант выхватил у Бугрова чемоданчик и
бережно поставил его на стул.
Бугров снял шинель, надел халат и, подув на негну-
щие ся пальцы, спросил:
— Где больной?
— Здесь. Пожалуйста, доктор, — Богатырев толкнул
дверь в соседнюю комнату.
Кровать стояла у окна. Сквозь темные стекла в кубрик
заглядывали сонные звезды. На кровати лежал худой осу-
нувшийся матрос с коротко остриженными черными во-
лосами. Он судорожно хватался за горло и вертел голо-
вой. Лицо у матроса было бледное, на лбу выступила ис-
парина, а в больших голубых глазах застыл немой испуг.
Бугрову показалось, что он уже где-то видел это лицо,
эти большие голубые глаза. Бугров шагнул ближе и оне-
мел — в кровати лежал Юрка.
— Здравствуйте, — глухим голосом произнес Бугров.
Юрка повернулся к доктору, и глаза у него стали круг-
лыми.
— Здравия желаю, товарищ лейтенант, — с трудом от-
ветил Юрка.
Он впервые так назвал Бугрова. Но доктор не слышал
его слов. Он просто молчал и ничего не соображал. Луч-
ший матрос поста. Активист. И это все Юрка. Пижон Юр-
ка, который в жизни «топал» только по своей дороге и не
87
признавал никаких других. Этого не может быть. Бугров
не верил своим глазам.
— Земляк, стало быть, вот какое дело, — удивленно
произнес командир поста.
Бугров пришел в себя и сразу стал серьезным. Он по-
мог больному подняться на подушках и приказал открыть
рот. Потом доктор долго и профессионально осматривал
матроса и наконец бесстрастным голосом оповестил:
— Паратонзиллярный абсцесс.
— Что в переводе на русский обозначает — прощай,
мама, — попытался сострить Юрка.
Богатырев наморщил лоб и часто заморгал глазами.
— В переводе на русский это обозначает — нагноив-
шаяся ангина, — строго сказал Бугров и отвернулся.
И тут он увидел письмо. Оно было написано знако-
мым почерком и заманчиво поглядывало с тумбочки.
А Юрка лежал притихший и спокойно смотрел в поти-
лок. И глаза его были не испуганные, а какие-то удив-
ленные и озабоченные.
— Когда тебе кто-то скажет, что ты — дурак, в это
не веришь, — заговорил он. — Когда об этом говорят не-
сколько человек — начинаешь сомневаться. Но если дура-
ком тебя называют все — собирай чемодан и иди в сумас-
шедший дом, примут без очереди. Это истина. Я понял ее,
когда меня выперли из университета. Наверное, это позд-
но. Потом был фельетон в газете, был товарищеский суд,
были слезы. Плакали мама и Галка. Меня хоронили, а я
впервые серьезно думал о жизни и почему-то вспоминал
ваши слова. Я не мог найти ответа на эти слова...
Юрка повзрослел. Это Бугров почувствовал сразу. Его
потрепала жизнь, и он понял, чего стоит человек. Те-
перь впереди у парня интересная жизнь. Бугров был рад.
Юрка замолчал. Бугров тепло пожал ему руку и вы-
шел в прихожую. Пока кипятились инструменты, он долго
мыл руки. В помещении запахло нашатырным спиртом и
88
йодом. Рядом с доктором стоял Богатырев. Он смотрел,
как подрагивает в кипящей воде шприц, и просил:
— Вы уж постарайтесь для земляка. А то как я без
радиотелеграфиста, да и самодеятельность скоро, вот ка-
кое дело...
Бугров молчал. Он думал о Юрке.
Операция заняла несколько минут. Юрка держался
мужественно, как и подобает мужчине. Больше всех вол-
новался лейтенант Богатырев. Бугров понимал коман-
дира поста.
Как только доктор, выбросив в таз последний окро-
вавленный тампон, несколько торжественным голосом про-
изнес: «Готово», Богатырев облегченно вздохнул и на цы-
почках вышел из комнаты.
Когда за командиром поста закрылась дверь, Юрка
пытался что-то сказать. Это у него получалось с трудом.
Бугров протирал руки марлей, смоченной в спирте, и
молча слушал тихий, немного взволнованный шепот Юрки.
— Я целыми днями бродил около академии, хотел
извиниться. Но вас не было, сказали, уехал. Потом — по-
вестка из военкомата. Служба. И вот болезнь... — шептал
Юрка и как-то разом смолк и с надеждой посмотрел на
Бугрова.
— Ты понял, зачем живет человек. А это главное. Че-
ловек — не амеба, он должен мыслить. Без этого нет че-
ловека, — сказал Бугров. Он говорил без всякого назида-
ния. Он понимал, что Юрка в этом уже не нуждался.
Быстро пролетел остаток почи, и Бугров не заметил,
как в окно вылился фиолетовый рассвет, а у горизонта
алым вымпелом полыхнула полоска зари. Бугров поднял-
ся, устало повел плечами и вновь заметил письмо. Оно
лежало на тумбочке и притягивало, как магнит.
Бугров увидел всего несколько строчек, торопливо на-
писанных круглым прыгающим почерком: «...приеду без
7 Мы живем на день раньше	49
мужа. Дам телеграмму Бугрову. Оп поможет добраться
до тебя...» Бугров вздрогнул и отвел взгляд в сторону.
— Прочитайте, товарищ лейтенант, — Юрка взял
письмо с тумбочки и протянул его Бугрову.
Доктор мотнул головой и едва слышно произнес:
— Не надо.
Бугров попрощался и вышел из домика. Его прово-
жал командир поста. Он долго благодарил Бугрова, при-
глашал выпить чаю, но лейтенант медицинской службы
корректно отказался, так как решил тотчас же уехать.
Тогда Богатырев помог ему взгромоздиться на лошадь и
подал чемоданчик.
— Не забывайте, доктор.
— Загляну, — пообещал Бугров и тронул поводья.
Застоявшаяся лошаденка бодро зашагала к морю, ту-
да, где просыпалось солнце. Бугров ехал не оборачиваясь.
Он смотрел, как просыпается солнце. Оно вылезло из во-
ды, уселось на море и, посмеиваясь, затанцевало на вол-
нах. И море сразу стало не злым и холодным, а веселым
и теплым. Небо поднялось выше, отливая нежно-голубой
далекой прохладой. Не крутила по побережью метель, не
выл ветер. Все это было в прошлом, во вчерашнем дне.
И еще Бугров видел дорогу. Она петляла вдоль побе-
режья, исчезала за серыми, нахохлившимися мысами и
пряталась за горизонт. Она была длинная, эта дорога. До-
рога, которая ведет к людям, никогда не бывает короткой.
СТО ШАГОВ
ТТрожекторы продырявили ночь. Голубой свет рассыпал-
-*1- ся по посадочной полосе, выхватив из темноты две
человеческие фигуры. Дозорные шли навстречу друг
другу.
— Ноль пятый идет на посадку! Дежурному инже-
неру подать тягач к северному старту! — прогремел в мо-
розном воздухе усиленный динамиками голос руководите-
ля полетов.
Двое остановились в ста шагах от посадочной полосы,
на узкой тропке, пробитой в темном слежавшемся снегу.
— Как, Лымарь, жарит? — похлопывая себя по бо-
кам, произнес один из них, среднего роста худощавый па-
ренек, одетый в большую, явно не по росту куртку.
— Это, брат, не беда, — ответил Лымарь. Он был зна-
чительно выше своего товарища и смотрел на него свер-
ху. — А ты, Стриганов, думаешь, служба дозора — так се-
бе: прошел до середины полосы, побалакал с дружком,
подымил цигаркой —и дальше. Нет, брат, шалишь! На то
ты и матрос — ходи, покрякивай да на железку погляды-
вай, как бы с ней, разлюбезной, чего не приключилось.—
Лымарь кивнул на посадочную полосу и басовито рас-
смеялся.
— Да, служба наша трудная, — согласился Стри-
ганов.
7*
91
Стриганов почувствовал, как впились в него насмешли-
вые цыганские глаза. Они всегда задорно блестят. Толь-
ко изредка в самой глубине их нет-нет да и мелькнет ка-
кой-то беспокойный огонек. Интересно, есть ли он сейчас?
Лымарь повернулся к свету, но Стриганов ничего но
заметил. Лымарь спокойно смотрел, как мчится по метал-
лической полосе истребитель, поднимая за собой вихри
снега.
— На две точки, у огонька, — с видом знатока про-
комментировал он посадку самолета.
Прожекторы погасли. Желтым осколком блеснула на
темном небе луна.
«Иван — парень что надо. Ишь, как подметил: на две
точки, у огонька, — думал о товарище Стриганов. — И ха-
рактер у него правильный, веселый. Ребята уважают. Вот
только Толя Кравченко почему-то говорит, что у Лымаря
все это показное, наигранное. Может быть, завидует или
мстит? Рассказывают, что они до службы были друзьями,
а потом вроде Лымарь отбил у Толи девчонку, они поссо-
рились. И надо же было случиться — попали служить в
одну часть!»
— Ну что, малыш, двинем? — Лымарь похлопал Стри-
ганова по плечу. — А то ведь за железкой смотреть надо.
Он круто повернулся и пошел медленной валкой по-
ходкой. Высокая неуклюжая фигура таяла в темноте.
— Двадцать пятый заходит на посадку! — простужен-
но прохрипели динамики.
Вспыхнули прожекторы. Стриганов остановился, при-
сел, чтобы лучше наблюдать. Окинул взглядом полосу, и
сердце его тревожно сжалось. На середине полосы черным
рваным краем билась о землю металлическая плита.
Стриганову стало жарко.
Тревожно молчала ночь. Свысока холодно смотрели
звезды. Ветер донес далекий гул. Самолет...
Стриганов, сам того не замечая, расстегнул куртку.
92
Сейчас истребитель приземлится, побежит по полосе и
наткнется на выбитый край плиты, который летчик, ко-
нечно, не видит. А может случиться и так: срежет перед-
нюю ногу, и самолет пушками упрется в землю; вылетят
из плит, не выдержав напряжения, чеки, лопнет полоса,
и истребитель вползет под металлический настил, заго-
рится. В железной клетке будет заживо гореть человек.
Человек и самолет.
— Лы...ы...ы...ма...арь! — крикнул Стриганов в мороз-
ную ночь.
Послышался топот, и рядом пробасил Лымарь:
— Чего орешь?
— Полоса!.. Видишь?!.
— Двадцать пятый идет па посадку! — вновь прохри-
пели динамики.
— Двадцать пятый... — прошептал Стриганов. Он по-
чувствовал, что его трясет. Матрос запахнул куртку,
взглянул вверх. С неба неслись к земле два разноцветных
огонька. Истребитель резко снижался.
Стриганов оглянулся. Сзади неподвижно застыл Лы-
марь. В руке он держал чекодер.
— Бежим! — Стриганов выхватил у Лымаря ломик и
бросился навстречу голубому свету прожекторов.
Двое бежали по скользкому снежному насту к поса-
дочной полосе.
Молчала ночь. Лишь злая поземка вилась у ног, гна-
ла по земле серый снег. До полосы было сто шагов. Сто
шагов, которые могли стоить жизни.
Упругий ветер хлестал по лицу. Стриганов задыхался.
Добежать!.. Только бы добежать!.. Только бы успеть...
Стриганов поскользнулся, выронил чекодер. Мимо,
смешно разбрасывая руки, пробежал Лымарь. Твердый
снег ухал у него под ногами.
Жизнь. Бывает, что она проверяет человека на проч-
ность, и тогда надо поступать так, как подсказывает серд-
93
це. В такие минуты раскрывается человек, в такие мину-
ты сто шагов подчас становятся длиннее десятка лет.
Сослуживцы уважали Лымаря за силу и бесшабаш-
ный характер. Он это знал и старался в кругу товарищей
казаться рубахой-парнем. Ему удавалось привлечь вни-
мание матросов на спортплощадке, где он ловко переки-
дывал двухпудовик, или в курилке, где рассказывал ве-
селые побасенки. Матросы смеялись. Смеялись они и тог-
да, когда Лымарь посылал новичков сдать в баталерку
износившиеся сопла или принести старшине «железку».
Но так поступал Лымарь только тогда, когда вокруг него
были люди. Они-то и давали ему силу, разжигали само-
любие, и Лымарь играл.
Сейчас же играть не перед кем, он бежит к полосе
один — Стриганов отстал. Сейчас Лымарь должен взгля-
нуть’опасности в глаза. Такое с ним уже случалось од-
нажды. Об этом знает только Кравченко.
«Не беги. Ведь можно сказать, что не заметил выбитой
плиты. Остановись, на полосе тебя ждет смерть, Стрига-
нов-то схитрил — отстал», — стучат беспокойные мысли в
лымаревской голове, и, как в калейдоскопе, перед ним
проносятся картины одна страшнее другой: бешено мчит-
ся истребитель, на полосе он один, летит в сторону изу-
родованное человеческое тело, вспыхивает яркое пламя...
Это конец.
Мысли сковывают движения. Страшно смотреть опас-
ности в глаза, когда ты с ней остаешься один на один,
когда каждый шаг припечатывает к снежному насту одно
только слово: «Смерть, смерть, смерть».
Ноги скользнули, но Лымарь удержался. И в это мгно-
вение в голове мелькнуло: «Упасть». Лымарь неловко
взмахнул руками и повалился на бок, впился разгорячен-
ным ртом в грязный холодный снег.
К выбитой плите Стриганов подскочил один. Он во-
гнал чекодер в круглое отверстие, дернул ломик вниз и
94
нечеловеческим усилием двинул край плиты под крючко-
ватые зацепления.
А из голубого света прямо на матроса с воем несся
истребитель. Стриганов вскочил, но сильный поток воз-
духа сбил его с ног и отбросил в сторону. Самолет про-
мчался мимо.
Стриганов с трудом поднялся, вытер с лица снег.
Прожекторы погасли, стало темно. Глаза постепенно
привыкли к ночи. Вот уже видны силуэты самолетов,
стартовые домики. Вдоль посадочной полосы медленно
движется одинокая неуклюжая фигура. Человек идет, не
разбирая дороги.
...Стриганов разыскал Толю Кравченко в мастерской
и рассказал ему о происшествии на полетах. Толя слушал
внимательно, но по его скуластому, с большим лбом ли-
цу трудно было понять, о чем он думает.
— Струсил, говоришь? — Серые Толины глаза непри-
ятно сузились. — Может быть. Однажды с ним было та-
кое, еще на «гражданке» — друга в тайге бросил.
— Почему же ты молчал? Боялся? — Стриганов во-
прошающе посмотрел на Толю. — А ведь говорили — дев-
чонка...
— О девчонке Лымарь сам придумал. А его я не бо-
ялся, думал, пройдет это у него, человеком станет, а ока-
зывается — нет, со ржавчиной он, чистить надо.
Солнечный луч пробился в двери мастерской, запры-
гал по серебристому фюзеляжу самолета. Два матроса
стояли у истребителя и молчали. Молчали, но думали об
одном.
ПОСЛЕДНИЙ ДИСК
Л паленная огнем и солнцем, земля была сухая, в тем-
” ных подпалинах. Тимофей тронул ее большой шер-
шавой ладонью и почувствовал, как земля сыплется под
рукой.
— Водицы бы ей, — тяжело произнес он и сухим язы-
ком облизал горячие потрескавшиеся губы.
Потом Тимофей стянул с крутых упругих плеч су-
конку, оторвал от нее широкий лоскут и вытащил флягу.
Костя Ряховский удивленно посмотрел на Тимофея.
— Ты что, Батурин, купаться захотел?
Тимофей не ответил. Он отвинтил крышку фляги,
смочил лоскут и по-хозяйски, не торопясь обернул им
ствол пулемета. От тряпки пошел пар. Земля под пуле-
метом стала темной.
— Словно дитя малое пеленаешь. А к чему? Все рав-
но крышка, — сказал Ряховский и выглянул в щель.
Он увидел черные, обуглившиеся стволы деревьев, ры-
жую, вспоротую взрывами землю и кусочек далекого про-
хладного неба. В небе кружили чайки. Было тихо. Све-
жий ветер донес с моря знакомые запахи соли и водо-
рослей.
— Эх, сейчас бы с Танюшкой по бережку пройтись в
обнимочку! Ветер клешами разогнать, чтобы ножки не за-
96
мочила, мечтательно произнес Ряховский и, стянув со
смоляного курчавого чуба бескозырку, вытер худощавое,
темное от загара и копоти лицо.
— Тебе бы, Костя, все за юбками бегать, — беззлобно
заметил Батурин и тоскливо посмотрел на тощий, выго-
ревший па солнце матросский вещевой мешок, в котором
еще недавно хранились патроны.
Патроны кончались. Остался последний снаряженный
диск к пулемету и несколько патронов в магазине вин-
товки. Не хватит даже на пять минут боя. Батурин вздох-
нул и тронул рукой теплый, нагретый солнцем и чело-
веческим телом приклад пулемета.
— Без юбки, братишка, мне — труба, — отозвался Ря-
ховский и, видимо боясь, что его слова мало подействуют
на Тимофея, добавил: — Характер у меня веселый, по всей
флотской форме. Его на крепком шкерте держать надо.
Батурин поднял голову, посмотрел на Ряховского и ни-
чего не сказал. Он вспомнил дом...
От села до станции они шли пешком. Вечерело. Словно
просеянный сквозь сито, сыпал холодный мелкий дождь.
Впереди темнел мокрый лес. Над лесом висели грязные
обтрепанные тучи. Под ногами всхлипывала грязь. В лу-
жах, будто осколки битого стекла, поблескивала желтая
луна.
Тимофей шагал спокойно и торжественно. Всем своим
видом и даже походкой он хотел сказать жене: «Не горюй,
Ксюша, ничего особенного не произошло. Разобьем нем-
ца, вернусь домой, и заживем мы с тобой, ласточка, как
и раньше».
Тимофей сердцем чувствовал эти слова, но не мог их
произнести. Он шагал по раскисшей от дождя дороге и
крепко прижимал к себе Аленку. Иногда Тимофей бросал
взгляд на жену. Ксюша шла рядом, осунувшаяся, строгая,
опустив выплаканные глаза. Тимофей видел это, и ему
хотелось как-то подбодрить ее.
97
— Ты, Ксюша, брось. Не дело это по здоровому мужи-
ку слезы лить, — сказал Тимофей.
— Тимоша, голубь ты мой, чует душа, не свидимся
мы, — тихо и как-то покорно произнесла жена.
Тимофей понял, что она не слышала его слов.
Аленка прижалась к небритой щеке отца, и Тимофей
почувствовал се тепло. От дочки пахло молоком и свежим
сеном. Эти знакомые с детства запахи взволновали Тимо-
фея, и сердце его тревожно стукнуло...
— Батурин, а ты в Ялте был? — голос Ряховского вы-
вел Тимофея из задумчивости.
— Не довелось. Я с Тихого оксана, — ответил он.
— А я в Ялте жил. И Танюшка там. Маленький зеле-
ный городишко. Летом в нем курортников — уйма... За
шашлыками очередь... Нам бы сейчас харчей подброси-
ли. — Костя смешно причмокнул губами.
— Подбросят свинцовых пышек, — Тимофей кивнул в
сторону щели и полез в карман.
Он достал сухарь, подул па него, потом бережно вытер
ладонью, разломил пополам и протянул Ряховскому.
Костя сунул сухарь в рот и беззаботно опрокинулся на
спину.
Есть не хотелось. Тимофей жевал нехотя, чувствуя во
рту горьковатый привкус. Память вновь вернулась к то-
му осеннему, продрогшему от дождя вечеру. Но сейчас
Тимофей видел Ксюшу уже не такой, как несколько ми-
нут назад: сгорбленную, с бесцветными от слез глазами, а
круглолицую и веселую, с золотистыми тугими косами.
Ксюша грустно смотрела на Тимофея серыми строгими
глазами, и ее губы прятали вспыхнувшую было
улыбку.
— Тимофей, — Костя дернул Батурина за рукав тель-
няшки. — Как наши, наверное, далеко?
— Далеко, — согласился Тимофей и посмотрел на небо.
Солнце приближалось к зениту. Осталось уже немного
98
сидеть здесь, под серым инкерманским камнем. Осталось
немного ждать.
...Отряд отступал. Измотанный боями с отборными гит-
леровскими головорезами, которых на каждого матроса
было едва ли не больше двух десятков, отряд уходил к
морю. Фашисты гнались по пятам.
От врагов матросов могла скрыть только ночь, но ее
не было, и отряд петлял по выжженной крымской земле.
А когда наконец, выбившись из сил, люди подошли к
балке, командир сказал:
— Чтобы спасти отряд, нужно прикрытие. Четверо
добровольцев. Здесь, у балки, мы поставим два пулемета
и задержим фашистов. Четверо должны продержаться до
полудня. Этого достаточно, чтобы уйти.
Командир говорил глухо, оглядывая матросов красны-
ми, воспаленными от бессонницы глазами.
Тимофей шагнул вперед. Он видел, как дрогнули губы
командира, а под желтой кожей на осунувшихся щеках
заходили желваки. Трудно было командиру принимать
такое решение. Трудно было ему оставлять людей наеди-
не со смертью. Но иного выхода он не видел. Четверо
должны были пожертвовать собой ради спасения отряда,
ради жизни других. И четверо стояли перед командиром,
и он смотрел на них и молчал. А потом вдруг, словно
опомнившись, крепко пожал четверым руки и приказал:
— Батурин и Корольков — старшие расчетов. Дер-
жаться, пока солнце не выйдет в зенит.
Взвилось в небо жидкое облако пыли и растаяло. От-
ряд уходил к морю.
Они устроились в яме, сдвинув на нее огромную пли-
ту из серого инкерманского камня. Костя Ряховский мах-
нул бескозыркой Королькову, который свой пулемет поста-
вил на выходе из балки, и, похлопав по выщербленной
временем плите, произнес:
— Вполне приличная огневая точка.
99
Тимофей по-хозяйски приготовил позицию, аккуратно
сложил диски и, развязав выжженный солнцем матрос-
ский вещмешок, раскрыл его пошире, чтобы удобнее бы-
ло доставать патроны.
Четверо готовились к бою. Впереди были враги, поза-
ди, в нескольких сотнях метров, — море, дорога, по кото-
рой ушел отряд. Над морем висело белое солнце. Четверо
должны были держаться, пока солнце выпишет на небе
полукруг. Так приказал командир.
Несколько часов два матросских пулемета сдерживали
натиск врага. Они насквозь прошивали балку смертель-
ными нитями, и ни одно живое существо не могло прой-
ти. И когда захлебывалась очередная атака гитлеровцев,
Костя Ряховский радовался, как ребенок, и срывающимся
мальчишеским голосом кричал:
— Давай, Батурин, давай, сыпь им, гадам, до жвака-
галса!..
Батурин, припав к пулемету, стрелял короткими точ-
ными очередями и видел, как падают на рыжую, вспоро-
тую взрывами землю темно-зеленые фигуры с засученны-
ми по локоть рукавами.
— Бегут, драпают фрицы, аж дым из подметок! —
кричал Костя и хватался за винтовку.
Батурин видел и сам, что фашисты бегут, и злобная
усмешка трогала его сухие потрескавшиеся губы. Рядом,
примостившись поудобнее, вел огонь из винтовки Костя.
Ряховский стрелял медленно, на выбор и после каждого
удачного выстрела приговаривал:
— Это вам не с милкой целоваться, а с русскими ма-
тросиками встречаться!
На исходе полудня замолчал пулемет Королькова. Сна-
чала он захлебнулся, потом рванул тишину лающими оче-
редями и смолк.
Батурин взглянул на небо, вытер бескозыркой пот-
ный лоб и увидел, что солнце еще не добралось до зенита.
100
Он вздохнул и подумал, что теперь придется отбиваться
одним.
— Все. Нет больше Королькова, — чужим голосом глу-
хо произнес Ряховский. — Нет у братишек могил, и неку-
да будет положить цветы...
Батурин зло выругался и впервые подумал о смерти.
Ему стало страшно.
— Ползут, сволочи, — бросил Костя.
Страх исчез, как только Тимофей поймал в прорезь
прицела грязные темно-зеленые мундиры. Страх превра-
тился в ненависть, и Батурин, крепко прижав вздрагиваю-
щий пулемет, вкладывал эту ненависть в каждую очередь.
Они с трудом отбили атаку, и тогда Тимофей большой
шершавой ладонью тронул сухую, в темных подпалинах
землю, почувствовал, как она сыплется под рукой.
— Водицы бы ей, — тяжело произнес он и сухим язы-
ком облизал горячие потрескавшиеся губы.
...Костя перестал жевать сухарь, присел на корточки и
настороженно прислушался. Было тихо, и он внимательно
слушал эту звонкую непривычную тишину.
— Молчат фрицы. На кофейной гуще гадают: сунуть-
ся к нам или нет? — сказал он и, помолчав, добавил: —•
А наши уже далеко, не затралить их фашистам.
— Не затралить, — согласился Батурин.
— Жаль, Тимофей, что ты в Ялте не был, — сказал Ря-
ховский и поднялся: — Танюшку бы посмо...
Он не договорил — упал, поджав под себя ноги, и су-
дорожно ухватился рукой за землю. Остановившиеся чер-
ные глаза безразлично смотрели в высокое голубое небо.
Батурин увидел, как по щеке ползет тонкая струйка
крови.
— Сволочи! Гады! — закричал Тимофей и, потрясая
кулаками, добавил несколько крепких русских слов.
Что-то сильно толкнуло в руку, но Батурин не почув-
ствовал боли, схватил винтовку, разрядил ее в пустоту и,
101
обессиленный, присел у пулемета. Только сейчас, заметив
кровь, он понял, что ранен.
Тимофей хотел перевязать руку и вдруг увидел, как
солнце жмется к зениту. Оно весело подмигивало ому из
далекой голубой выси. «Дошли, — радостно стукнуло
сердце, — дошли!» Тимофей думал об отряде. Человек в
тяжелую минуту всегда думает о самом главном.
Потом отвернул тельняшку, отстегнул сшитый из креп-
кой парусины карман и вытащил из него партийный би-
лет. На колени упала фотография. Со снимка на Тимофея
глянули строгие глаза жены.
— Рус, капут! Рус, сдавайся! — донеслись голоса.
Тимофей глянул в щель. От черных, обуглившихся
стволов деревьев на него двигались фашисты с засучен-
ными по локоть рукавами.
Батурин положил фотографию в партийный билет и
бережно завернул его в чистый носовой платок. Потом
ножом вырыл ямку и, положив в нее партийный билет,
плечом сдвинул тяжелую плиту.
Тимофей вставил в пулемет последний диск, сорвал со
ствола тряпку и вылез из укрытия. Он выпрямился во
весь рост и шагнул навстречу темно-зеленым фигурам.
Тимофей шел, широко расставляя ноги, словно чувст-
вовал под собой не эту рыжую, с темными подпалинами
землю, а шатающуюся палубу миноносца. Он шел, гордо
запрокинув голову и крепко прижимая к себе пулемет.
Судорожно вздрагивал последний диск, отдавая пуле-
мету оставшиеся патроны, но Тимофей не ощущал этого.
Он видел голубое небо и солнце в зените. И еще он видел
черные, обуглившиеся стволы деревьев и грязные темно-
зеленые фигуры.
Но вдруг сдвинулось высокое голубое небо, заворачи-
ваясь медленно и спокойно в гигантскую спираль. И эта
гигантская голубая спираль почему-то запела на высокой
стонущей ноте. Исчезли черные стволы деревьев, исчезло
102
солнце. Тимофей видел теперь только это разматывающее-
ся голубой лентой небо и слышал высокий, стонущий звук.
Он сделал еще несколько шагов и упал, широко раз-
бросав в стороны руки. Падая, Тимофей не видел, как
остановилось небо, не слышал, как в вышине больно
вскрикнула чайка, не заметил, как тревожно прошелся по
морю свежий ветер и дохнул на землю знакомыми запа-
хами соли и водорослей. Он не видел, как радостно за-
сияло в зените солнце. Тимофей лежал, крепко обняв род-
ную землю, и, казалось, даже мертвый не хотел отдавать
ее врагу.
СОДЕРЖАНИЕ
Стр.
Шторм ..................................................  3
Совесть ................................................. И
«Легенда» Венявского.....................................20
Человек разговаривает с ветром...........................29
Петушок..................................................38
Мои друзья...............................................46
Мужество............................................—
Одпа ночь..........................................48
Летный почерк......................................50
Вера в человека....................................52
Двое в пургу.....................................  54
Ветка сирени.............................................56
Если бы, как все........................................ 68
Дорога...................................................79
Сто шагов......................................... ...	91
Последний диск...........................................96
Вячеслав Иннокентьевич Протасов
МЫ ЖИВЕМ НА ДЕНЬ РАНЬШЕ
М., Воениздат, 1966, 104 с.
Редактор Н. В. Логиноа
Художник Л. Ф. Шканов
Художественный редактор Г. В. Гречихо
Технический редактор Л. Г. Репнина
Корректор И. Т. Алешина
Сдано в набор 24.5.65 г.	Г-23274.	Подписано к печати 8.12 65 г.
Формат бумаги 70X108*^ — 31/4 печ. л. = 4,453 усл. печ. л. «» 4,466 уч.-изд. л.
Тираж 65 000
Изд № 4/7625.	Цена 13 коп.	Зак. 896.
1-я типография
Военного издательства Министерства обороны СССР
Москва. К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3
Цена 13 коп.