\

Сергѣй Анисимовъ
Л/JOA/X

йШ

л V м^
иг

111
Iii:
да

*

J?

Y

'

a пути

да
ШЙЙ.'

І

нъ смерти
^

ІШ

\

\

f о у,. •,

4

щт

lg
Iii

Л

V^ - / #

!

J -Г
-Л"

Y

К-во

„ЗАДРУГА"

М О С К В А - П Е Т Р О Г Р А Д Ъ .

1 9 17

г.

О Г Л А В Л Е Н И Е .

Стр.

1) Отмѣна смертной казни (вмѣсто предисловія)
2) На пути къ смерти

.

3) Какъ это было
4) Приговоръ

.

.
.

.
.

.
.

5) Изъ записокъ военнаго судьи

2012401489

.

.
.

.

.

5
9

„

95

.

206

.
.

.

.

. 233

Отмѣна смертной казни
(Вмѣсто

предисловия).

Восемьдесятъ два раза я выступалъ защитникомъ въ
военныхъ судахъ и утверждаю, что послѣ роспуска первой
Гос. Думы правительство Николая II сознательно установило прямой и отвратительный культъ смертныхъ казней. В ъ теченіе ьсего премьерства Столыпина люди нерѣдко шли на висѣлицу за самыя маловажныя преступленія, иногда даже за такіе проступки какъ пьяное
буйство. Правительство, негодуя' на протесты, гордо
кричало тогда всей странѣ— «не запугаете!»—а само
расчитывало
довести
всю
Россію до состоянія
моральнаго оглушенія смертными казнями. Пять-шесть
лѣтъ подрядъ оно послѣдовательно давило на совѣсть
военныхъ судей циркулярами и отставками, подстрекая
ихъ на безпощадность, и разнуздывало злобу палачей
всѣхъ положеній и ранговъ, пока политика казней проникла даже въ самыя глухія и мирныя углы страны и
«висѣльныя дѣла», «смертники», «военные суды», «палачи» и «самыя висѣлицы» стали повсемѣстно „бытовыми явленіями".
Суды практиковали звѣрства по казенному заказу,
и смертные приговоры подписывались судьями походя

и выносились цѣлыми пачками. В ъ Екатеринославѣ, напримѣръ, временные военные суды засѣдали безъ перерывовъ цѣлыми мѣсяцами и бывали случаи, когда по
три военныхъ суда работали одновременно. Осужденные
у висѣлицъ ждали очереди, и въ томъ же Екатеринославѣ
съ 1906 по 1910 годъ было перевѣшено такимъ путемъ
216 человѣкъ *) на балкахъ пожарнаго сарая при четвертой полицейской части. Дровяныя телѣги свозили на
зарѣ трупы за городъ, и случалось, что по дорогѣ конвоировавшіе ихъ стражники отвлекались для ловли новыхъ „экспропріаторовъ", т. е. новыхъ кандидатовъ на
висѣлицы и на мѣста въ такихъ возахъ съ трупами.
Дѣло было поставлено такъ омерзительно, что его нельзя разсматривать иначе, какъ прямой заговоръ противъ
самой души народа, съ расчетомъ прочить его къ жизни въ кровавомъ кошмарѣ казней. В ѣ д ь не даромъ же
плодила ихъ власть, захватившая тогда все поле и внутренней, и внѣшней политики Россіи. И понятно, что
нашимъ лучшимъ умамъ, людямъ свѣтлой совѣсти становилось страшно тогда за гибель самаго цѣннаго, что
выносило въ себѣ наше народное сознаніе, за гибель
нашего великаго всенароднаго чувства человѣчности. И
не даромъ изъ глубины этого темнаго времени доносятся къ намъ два пламенныхъ, пророческихъ протеста
въ голосахъ Л. Н. Толстого и В. Г. Короленко, которые
едва всколыхнули тогда тупѣвшую общественную совѣсть
Людскія сердца тогда рѣдко и скупо подавали вѣсти
другъ другу, и самые обыкновенные средніе люди, а не
*) ІІримѣчаніе. Не считая казненныхъ по приговорамъ военно-нолевыхъ с у д о в ъ .

какіе-нибудь особые злодѣи по циркулярамъ изъ Петербурга топтали въ грязь самыя лучшія и нѣжныя ростки
своей и чужой совѣсти, рвали шеи, бросали трупы въ
безкрестныя могилы и обрекали на сплошныя терзанія
неповинныхъ дѣтей и женщинъ изъ семей осужденныхъ
Мы пережили неистовства еврейскихъ и интеллигентскихъ погромовъ, которые творились по подстрекательству правительства во имя самодержавія Николая II. Мы
видѣли усмиренія, карательныя экспедиціи и бойню безоружныхъ послѣ московскаго возстанія 1905 г. И все-таки
политика казней неизмѣримо хуже ихъ по силѣ своего
разрушительнаго удара нашей нравственной культурѣ.
В ъ погромахъ дѣйствовала толпа, всегда порабощающая
своихъ участниковъ до потери критическаго сознанія.
При усмиреніяхъ страсть политической борьбы и страхъ
неудачи туманили разсудокъ усмирителей. Въполитикѣ
казней правительственные люди много лѣтъ подрядъ
ежедневно пускали въ ходъ „работу висѣлицъ", перемѣшивая ее съ политическими и карьерными расчетами
или съ бугтербродами и сальными анекдотами въ
буфетахъ разныхъ канцелярій, полицейскихъ, тюремныхъ
и военно-судебныхъ помѣщеній. Болѣе сквернаго преступленія противъ нравственнаго чувства народа незнаетъ наша исторія. И оно творилось въ интересахъ кучки людей династіи и бюрократіи—этихъ царственныхъ каторжанъ безъ стѣнъ, роединенныхъ между собою
только общностью злоупотребленій своей самодержавной властью.
Событія показали, какъ это покушеніе было поли-

тически безсмысленно. Нынѣ великая всенародная россійская революція свергла эту нравственно-отвратительную власть. И не случайно первымъ государственнотворческимъ актомъ революціоннаго народнаго правительства явился законъ объ отмѣнѣ навсегда смертной
казни.
Отмѣна казни—это прежде веего торжество культуры народа надъ животной дикостью самодержавія.
Отмѣна казни во время войны и революціи—это
великая исповѣдь вѣры народа въ стихію жизни, любви
и творчества, а не смерти, ненависти и разложенія.
Сознанію народа отвратительна казнь. Оно горитъ
идеей братства людей. Его неудержимо влечетъ впередъ
подвигъ строительства новой свѣтлой жизни.
И первый великій, красный всемогущій призывъ
нашей революціи всему человѣчеству, призывъ къ воскрешенію ч е л о в ѣ ч н о с т и : — „ у н и ч т о ж а й т е г н у с н ѣ й шее
изъ
золъ старой
ж и з н и—с м е р т н у ю
к а з н ь!".

Сергей Анисимовъ.

НА ПУТИ КЪ СМЕРТИ,
I.
Провели подсудимыхъ, скованныхъ наручниками
по двое, окруженныхъ конными стражниками. Прошли
военные судьи и молодой
помощникъ
прокурора.
Съѣхались адвокаты. Пришелъ нестарый еще генералъпредсѣдатель суда, и взводъ почетнаго караула встрѣтилъ его обрывистымъ смотровымъ крикомъ:—„Здражла-ваш-пре-сход-ство".
Началось судебное засѣданіе, и въ толпѣ женщииъ
у воротъ казармы стало еще тоскливѣе и страшнѣе...
Онѣ заметались по улицѣ, испуганныя, отупѣвшія
отъ страха за ихъ мужей, дѣтей, братьевъ и сестеръ,
которыхъ сегодня, казалось, навсегда увели отъ нихъ
подъ лязгъ оружія и' рЬзкій перезвонъ кандаловъ въ
это запертое, угрюмое зданіе.
В ъ щегольскомъ экипажѣ подъѣхалъ запоздавшій
защитникъ, и всѣ женщины гурьбой бросились къ нему
съ мольбами устроить такъ, чтобы ихъ пропустили,
какъ будто ихъ присутствіе на судѣ должно было спасти подсудимыхъ.
— Мы просили уже всѣхъ,

пустить

насъ,—жало

валась защитнику дѣвушка въ сѣрой шапочкѣ, съ
печальнымъ лицемъ. - - Всѣ
обѣщаютъ
намъ,
но
никто за нами не приходитъ. А судъ начался, и мы не
знаемъ, что тамъ дѣлается. Пожалуйста, скажите, чтобы пропустили насъ! Мы сестры и жены. Устройте!
Пожалуйста, скажите! Мы сестры и жены.
— Господинъ защитникъ! И что же это? И моего
сына судятъ, и я его мать, и меня не пускаютъ! И —
Боже мой! И я его мать! И что же это?—плакалась
сзади дѣвушки старая еврейка со сбившимся на шею платкомъ,
съ растрепанной сѣдой головой, склоненной
на бокъ.
Старуха, крича, нажала на дѣвушку, высунулась
впередъ и схватила адвоката за рукавъ пальто. Всѣ
причастные къ суду господа скрылись уже въ казарму,
и этотъ пожилой нарядный адвокатъ былъ послѣднимъ, кому еще можно было жаловаться, кого еще
можно было просить и молить о пропускѣ въ судъ.
И ошеломленная страхомъ

за жизнь

сына

мать,

заливаясь слезами, съ визгомъ кричала прямо въ лице
защитнику:
— И можно трехъ на каждаго, а я одна, и его
мать, и меня не пускаютъ! И Боже мой! И горе мое!
И что же это!
Защитникъ, осторожно пытаясь освободиться, виновато глядѣлъ на нее и старался объяснить ей, что
переговоритъ съ предсѣдателемъ. Но обезумѣвшая старуха не слышала, не понимала его, плакала, жаловалась и кричала...

На шумъ рысыо выѣхали изъ-за угла конные
городовые.
Наваливая грудями
сомкнутыхъ
лошадей на толпу женщинъ, они оттѣснили ихъ и старуху отъ воротъ казармы и отъ защитника, и онъ
быстро скрылся у крыльца,
гдѣ
виднѣлись
ча.
совые...
В ъ залѣ суда прямо по срединѣ у стола съ огненнокраснымъ сукномъ стояли судьи въ мундирахъ и орденахь, а противъ нихъ лицомъ къ лицу за длинными скамьями стояли подсудимые въ пять рядовъ, какъ ученики
въ школѣ. Ихъ окружали конвойные солдаты съ шашками на-голо, блестѣвшими
надъ головами цѣлой
каймой отточенной стали. Всю первую скамью занимали дѣвушки и женщины хрупкія, худыя, и миніатюрныя,
какъ подростки. Изъ-за головъ женщинъ на фонѣ
арестантскихъ халатовъ глядѣли блѣдныя, желтыя тюремныя лица и горящія, потемнѣвшія глаза подсудимыхъ мужчинъ. И совсѣмъ неожиданно въ этомъ сѣромъ затхломъ залѣ эти страшныя лица и головы
подсудимыхъ, и мундиры судей, и сабли конвойныхъ
освѣщали косые веселые лучи зимняго утренняго солнца,
проникавшіе сюда сквозь большія боковыя окна. И какъ
бы убѣгая отъ тьмы и тягости зала, всѣ невольно заглядывали въ окна. А тамъ развертывалась красивая
радостная картина: въ покрытыхъ снѣгомъ берегахъ
блестѣла темной синевой, широкая, мощная незамерзшая рѣка. На ея островахъ чернѣли полоски лѣсовъ и
уходили въ легкія, нѣжныя, бѣло-синія дали холмы
противоположнаго берега. И весь этотъ просторъ рѣки

и снѣжныхъ полей былъ залить тѣми же золотыми веселыми лучами

солнца,

что неожиданно

пробрались

и

сюда в ъ эту печальную залу временнаго военнаго суда.
Стоявщій за особымъ столомъ секретарь, читалъ
длинную бумагу судебнаго приговора. Онъ плохо и не
сразу разбиралъ неровный почеркъ своего генерала,
поминутно останавливался, запинался, откашливался, и
его чтеніе было похоже на церковное бормотаніе псаломщика надъ часословомъ. Это судъ отправлялъ военно-судебный обрядъ объявленія въ окончательной
формѣ смертнаго приговора двумъ молодымъ людямъ—
анархистамъ изъ состава наличныхъ подсудимыхъ—
Сергѣю Демидову и Алексѣю Петрову, осужденнымъ
к ъ смерти этимъ же самымъ судомъ два дня назадъ въ
этомъ самомъ залѣ.
Передъ выходомъ судей, осужденный Демидовъ
велъ тихую бесѣду с ъ красивой дѣвушкой, сидѣвшей
предъ нимъ на первой скамьѣ—Маріей
Николаевой.
Склонивши свою кудрявую черную голову
близко
близко къ ея головѣ съ каштановыми волосами, совсѣмъ забывшись, онъ говорилъ ей мягкія ласковыя
слова съ милой любовной улыбкой, игравшей на его
губахъ и въ складкахъ около носа, сіявшей въ его глазахъ.
Когда началось чтеніе онъ веталъ вмѣстѣ со всѣми, оторвавшись отъ Николаевой, но его лицо было
еще все покрыто выраженіемъ этой ясной улыбки. Затѣмъ улыбка
вдругъ сбѣжала съ него и смѣнилась сосредоточеннымъ
строгимъ, выраженіемъ,
а

глаза Демидова расширились, потемнѣли и устремились в ъ окна на просторъ полей и рѣки.
Потомъ онъ повернулъ голову къ суду, и в ъ его
взглядѣ на судей не только не было ненависти илираздраженія къ нимъ, но даже и обычнаго возбужденія фанатиковъ уже не оставалось въ немъ, какъ въ человѣкѣ,
пережившемъ всѣ испытанія своей вѣры, освѣтившей и
опредѣлившей всю его жизнь. Блѣдный с ъ темными
глазами съ выдвинутымъ впередъ подбородкомъ Демидовъ держался прямо, когда всѣ в ъ залѣ переминались, горбились, опускали головы отъ усталости и
внутренняго угнетенія. Тяжелая цѣпь его кандаловъ
была выбѣлена объ штаны при долгой ходьбѣ по камерѣ
и блестѣла, подтянутая ремнемъ к ъ самому поясу.
Руки его бѣлыя съ длинными пальцами были схвачены
у кистей наручниками кандаловъ и также скованы
цѣпью. Но несмотря на то, что лицо и глаза Демидова
свѣтились лишь пытливой мыслью и спокойной вѣрой,
всѣ видѣли, какъ на его открытой шеѣ, выходившей
изъ подъ халата, надѣтаго прямо безъ рубашки на
голое тѣло, судорожно вздрагивали сухожилія и мышцы, точно онъ старался и никакъ не могъ проглотить
что-то, застрявшее въ его горлѣ. И на всѣхъ, кто замѣтилъ это судорожное движеніе въ его шеѣ, оно на
водило тоску и страхъ, хотя самъ Демидовъ совсѣмъ не
замѣчалъ у себя этихъ привычныхъ ему внезапныхъ
вздрагиваній шеи, оставшихся у него послѣ былыхъ
ночныхъ кошмаровъ.
Другой осужденный къ смерти, другъ и сподвиж-

никъ Демидова—Алексѣй Петровъ держался въ судѣ
тоже твердо и на видъ совсѣмъ спокойно, но какая-то
землистая тѣнь покрывала его молодое, скуластое лицо
и застилала его расширенные неподвижные глаза, такъ
что встрѣтившись съ нимъ взглядомъ всякій спѣшилъ
опустить глаза съ жуткимъ ощущеніемъ боли и остраго
стыда. Казалось, что у Петрова не хватало силы разстаться
съ жизнью, и его мысль напряженно билась, силясь въ предсмертной тоскѣ отгадать, что будетъ по
ту сторону ея. Свой остановившійся взоръ Петровъ тоже
вперилъ прямо въ лицо предсѣдателя, словно за судейскимъ столомъ стоялъ не генералъ въ мундирѣ, а сама
его смерть, которую онъ хотѣлъ разсмотрѣть своимъ
ничего невидящимъ предъ собою взоромъ „смертника".
Николаеву чтеніе приговора сразу повергло въ
полный ужасъ, и она стояла предъ судомъ, какъ въ столб н я к съ широко открытыми сѣрыми глазами, смотря ими
не мигая съ выраженіемъ недоумѣнія въ сторону генерала, какъ будто за его спиной тоже видѣла что-то страшное, сковавшее ея движенія.
Но не одна Николаева, а и всѣ подсудимые остро
чувствовали присутствіе среди нихъ двухъ
„смертниковъ" и невольно старались отогнать отъ себя
холодящее
испуганное
сознаніе,
что среди нихъ,
среди
живыхъ людей уже поставлены судомъ два
гроба. И не вслушиваясь въ слова приговора, всѣ
невольно слушали хриплый, навязчивый голосъ секретаря, какъ на похоронахъ слушаютъ священника,
читающаго послѣднюю предъ опусканіемъ въ могилу разрѣ-

шительную молитву. И какъ при похоронахъ привычные
къ нимъ люди — священники,
дьякона,
пѣвчіе и
могильщики,—только глазами видять покойниковъ, привычкой отмахивая отъ себя всякую мысль о смерти,
заботясь лишь о механической сторонѣ погребенія}
такъ и здѣсь смотрѣли на двухъ обреченныхъ къ казни
и видѣли ихъ только глазами писаря—солдаты, конвойные, помощникъ прокурора, защитники и судьи. И какъ
передъ раскрытой могилой близкіе умершему люди не
только видятъ гробъ и покойника, но и чувствуютъ смерть
и роковую и невознаградимую утрату близкаго еще
недавно бывшаго съ ними человѣка, такъ и здѣсь подсудимые чувствовали ужасъ предъ казнью и жалость къ
обреченнымътоварищамъ, и страхъихъ гибели и окружавшее ихъ жестокое вѣяніе смерти, и для нихъ ощущеніе
неминуемости казни сопровождало каждое движеніе, каждую мысль и слово приговоренныхъ.
И ужасъ, и безобразіе, и важность явленія казни
чувствовали въ залѣ всѣ, кто не привыкъ къ нему, какъ
секретарь, помощникъ прокурора, судьи, солдаты и
адвокаты.
II.
Едва началось засѣданіе и секретарь сталъ читать, откашливаться и нелѣпо выкрикивать отдѣльныя
слова и номера статей изъ приговора, судьи постарались
придать своимъ лицамъ выработанное смиренно-важное
выраженіе.
И всѣмъ судьямъ, кромѣ предсѣдателя, это сразу
удалось. Неподвижно сохраняя его и дѣлая видъ, что

слушаютъ, они переминались, вздыхали, взглядывали на
потолокъ и незамѣтно разсматривали женщинъ подсудимыхъ.
На председателя же напала неудержииая икота, и
онъникакъ не могъ справиться съ ней и беззвучно
дергалъ головой и шеей. Случилось это съ нимъ потому,
что утромъ передъ судомъ въ полковомъ буфетѣ онъ
пилъ водку, по привычкѣ, созданной еще съ 1906 года
выпивать по-немногу, предъ разборомъ каждаго „висѣльнаго" дѣла, какъ назывались въ его средѣ всѣ дѣла
съ угрозой 279-й статьей и смертной казнью. И теперь
несмотря на то, что смертный приговоръ Демидову и
Петрову былъ вынесенъ судомъ еще два дня назадъ и
уже пережитъ сломанной душой генерала, онъ снова
былъ пьянъ. Обреченные къ казнн Демидовъ и Петровъ
были снова въ судѣ и оба стояли прямо передъ нимъ,
а одинъ изъ нихъ Демидовъ былъ душевно такъ спокоенъ, такъ красивъ и такъ высокъ въ своемъ настроены, далекомъ отъ всего мелкаго и злого въ человѣкѣ,
что предъ его взглядомъ опускались даже пьяные глаза.
Впереди же Демидова стояла миловидная, располагающая симпатіей къ себѣ дѣвушка, очевидно любившая
его и безысходно страдавшая въ тоскѣ за его жизнь,
товарка по высшимъ курсамъ дочери генерала, которую
онъ видѣлъ раньше не разъ у себя въ домѣ въ гостяхъ
у своей дочери тоже эсдечки, какъ и сама Николаева.
Икота, муть въ головѣ и отвращеніе ко всему
вокругъ подняли въ генералѣ смѣшанныя чувства жалости
къ Демидову, къ Николаевой и, главное, къ самому себѣ
и вылились въ неудержимое раздоаженіе.

И обычно сдержанный генералъ неожиданно сорвался и высокимъ теноромъ закричалъ на секретаря.
— Да что вы читаете какъ безграмотный! Чего вы
тянете!
Но вдругъ встрѣтивъ взоръ Петрова, онъ замолкъ,
какъ человѣкъ начавшій скандалить на похоронахъ и
вдругъ понявшій, гдѣ онъ находится...
— Дайте мнѣ!—сдержанно продолжалъ онъ и взялъ
у секретаря бумагу, перевернулъ послѣднюю страницу
и громко и отчетливо самъ прочелъ:
— „А по совокупности сихъ наказаній приговорилъ:
Сергѣя Демидова 25 лѣтъ и Алексѣя Петрова 27 лѣтъ
лишить всѣхъ правъ состоянія и подвергнуть смертной
казни чрезъ повѣшеніе. Вещественный доказательства
по сему дѣлу уничтожить. Приговоръ въ отношеніи
обоихъ осужденныхъ представить на утвержденіе командующаго войсками округа".
— Садитесь!—приказалъ генералъ.
Раздался лязгъ кандаловъ, послышался
сдержанный шопотъ. Всѣ въ залѣ усѣлись.

кашель и

— Демидовъ и Петровъ!—обратился председатель.
Оба осужденные встали.
— По закону вы имѣете право принести
ціонную жалобу. Срокъ для нея однѣ сутки.
Генералъ вынулъ часы,
и продолжалъ:

касса-

опустилъ въ нихъ глаза

— Теперь десять съ половиной часовъ утра.
пишите,—обратился онъ къ секретарю.
Всѣ адвокаты
провѣрили время.

и

судьи

достали

За-

свои часы и

— Завтра къ этому часу—объяснилъ генералъ—
должны поступить ваши жалобы. Если этотъ срокъ будетъ пропущенъ, то приговоръ немедленно вступитъ
въ законную силу. Затѣмъ завтра же дѣло во всякомъ
случаѣ будетъ послано командующему войсками округа.
Ему принадлежитъ право пропустить ваши жалобы въ
главный военный судъ или оставить ихъ безъ послѣдствІй. Онъ же можетъ по закону замѣнить приговоръ болѣе мягкимъ наказаніемъ. Поэтому къ нему
же надо обращаться съ просьбами о смягченіи вашей
участи. Прошенія эти надо подать тоже завтра же, чтобы они попали къ командующему войсками вмѣстѣ съ
дѣломъ.
— Я отказываюсь,—спокойно заявилъ Демидовъ.
— И я отказываюсь—дрогнувшимъ голосомъ почти крикомъ заявилъ Петровъ.
— Это ваше дѣло,—какъ бы успокаивая его отвѣтилъ предсѣдатель.—Но кассаціонныя жалобы вы должны подать непремѣино завтра же не позже десяти съ
половиной часовъ утра.
—Я отказываюсь отъ жалобы,—спокойно возразилъ
Демидовъ.
— И я отказывась отъ жалобы,—овладѣлъ собой
И какъ эхо, иовторилъ Петровъ.

— Это ваше право,—растерянно разводя руками,
сказалъ председатель.—Садитесь. Объявляю засѣданіе
по этому дѣлу закрытымъ.
Раздался лязгъ кандаловъ и все стихло.
— Судъ переходитъ къ слушанію слѣдующаго дѣла
о 21-мъ подсудимомъ, по обвиненію по 102 ст. Уголовнаго
Уложенія въ принадлежности къ боевому отряду Демидова партіи анархистовъ-коммунистовъ,—громко объявилъ председатель.
— Подсудимые Демидовъ и Петровъ!—опять обратился къ имъ генералъ.—Вы оба обвиняетесь и по
этому дѣлу. Но здѣсь вамъугрожаютъ лишь каторжный
работы. Если вамъ тяжело, вы можете не присутствовать на судѣ.
— Нѣтъ! Я желаю остаться—просто и твердо отвѣтилъ Демидовъ.—Я хочу добиться установленія истины въ этомъ дѣлѣ, и буду объяснять суду то, что знаю
Всѣ судьи съ удивленіемъ посмотрѣли на него,
председатель даже мотнулъ головой и сказалъ:

а

— Это, конечно, ваше право. Оставайтесь, если
хотите. Въ свое время я предоставлю вамъ слово.
— И я тоже желаю остаться, присутствовать

на

судѣ,— заявилъ Петровъ.
— Хорошо. Оставайтесь, и вы,—отвѣтилъ

предсе-

датель и объявилъ перерывъ.
Тотчасъ же генералъ одѣлся въ пальто, и выйдя
на широкіи дворъ, свернулъ за уголъ казармы и на-

чалъ быстро ходить изъ конца въ конецъ вдоль стѣны
по дорожкѣ натоптанной часовыми. Всѣ же судьи, секретарь и адвокаты прошли въ буфетъ полкового собранія и тамъ смѣшались у стойки съ офицерами мѣстнаго
полка.
Такъ прошло с ъ полчаса. Наконецъ, председатель, какъ будто справившись съ мучившими
его
мыслями,
пересталъ
тревожно
шагать
по
сво]
ей дорожкѣ, и точно вспомнивъ что-то круто повер»
нулъ и направился въ буфетъ.
— Господа! готовьтесь! Сейчасъ возобновимъзасѣданіе,—сказалъ онъ судьямъ и адвокатамъ.
Не раздѣваясь въ пальто съ красными лацканами
с ъ фуражкой въ рукѣ, онъ прошелъ къ стойкѣ и молча указалъ рукой. Прислуживавшій солдатъ, тоже молча,
налилъ водки. Генералъ, думая о чемъ-то, какъ бы нечаянно взялъ рюмку и опрокинулъ ее въ ротъ, и поставилъ обратно, недопивъ немного до дна, и снова о чемъ-то задумался. Потомъ, точно очнувшись, онъ опять молча
показалъ рукой и опять выпилъ. Подождавъ немного,
онъ выпилъ третью рюмку, откусилъ кусочекъ булки и
быстро пошелъ въ помѣщеніе суда. За нимъ торопливо
одѣлись и прошли туда-же судьи, секретарь и адвокаты.
III.
В ъ тѣсной комнатѣ

подъ лѣстницей,

отведенной

для подсудимыхъ, въ „конвойкѣ", какъ они ее называли,

въ перерывѣ засѣданія

Подсудимые, двое

шла своя особая

изъ ихъ

жизнь.

защитниковъ и конвой-

ные солдаты смѣшались здѣсь вмѣстѣ, разговаривали
и отчаянно въ засосъ курили папиросы. Шумъ голосовъ и табачный дымъ сразу наполнилъ тѣсную съ
косымъ потолкомъ „конвойку" и согналъ прочь сгустившееся надъ всѣми въ залѣ страшное ощущеніе нависшихъ казней, и всѣ вернулись къ своимъ заботамъ и
разговорамь.
Женщины лозко привычными движеніями поправляли растрепавшіеся сбившіеся на лобъ волосы.
Защитникъ двухъ молоденькихъ дѣвушекъ подсудимыхъ тонкій стройный помощникъ присяжнаго повѣреннаго нѣмецъ съ розовыми щеками, дѣловой и педантичный суетился около своихъ подзащитныхъ, перелистывалъ бумаги и разучивалъ съ ними ихъ объясненія на судѣ, держа въ рукѣ карандашъ, повторяя и
спрашивая ихъ, какъ студентъ репетиторъ гимназистокъ.
Обѣ анархистки сильно конфузились его, но добросовѣстный помощникъ настойчиво заставлялъ ихъ готовиться къ свой защитѣ.
Петровъ и подсудимая каторжанка—Гарановичъ,
пожилая сухая веснушчатая съ постоянно горящими
глазами, уже бѣжавшая одинъ разъ съ каторги, завели
споръ объ анархизмѣ съ другимъ адвокатомъ полнымъ
бритымъ господиномъ съплѣшью на головѣ съ выпуклыми глазами въ золотомъ пэнснэ. Гарановичъ волновалась, горячилась, вскакивала и перибивала адвоката
возгласами, Петровъ же молчалъ и слушалъ сначала
разсѣянно съ насмѣшливой улыбкой снисхожденія. Но
потомъ вспыхнулъ и сталъ бросать въ экстазѣ ненави-

сти- негодующія,
острыя, жгучія
слова
полный
страсти и гнѣва, которымъ разрѣшилось угнетавшее
его настроеніе судебнаго засѣданія. Всѣ подсудимые
и солдаты обернулись и слушали его сочувствуя, одобряя, возбуждаясь и заражаясь порывомъ овладѣвшей
имъ злобы. Лишь Демидовъ и Николаева сидѣвшіе у
единственнаго окна „конвойки" лицомъ къ нему, склонивши головы рядомъ не повернулись и даже не шевельнулись, какъ будто до нихъ не долетали бросаемый Петровымъ въ изступленіи слова или эти
двое людей, соединенные на свой человѣческій вѣкъ
нѣжнымъ чувствомъ, не слышали его словъ, прощаясь
другъ съ другомъ на вѣчность...
Какъ вдругъ Демидовъ окликнулъ

Петрова.

— Алеша! товарищъ!
Всѣ повернулись къ окну, откуда неожиданно раздался его голосъ...
Демидовъ, оторвавшись отъ Николаевой, смотрѣлъ
на нихъ ясной улыбкой.
— Алеша! не спорь!
В с ѣ притихли, ожидая что онъ скажетъ.
— Наша сила не въ злобѣ, а въ вѣрѣ,—сіяя спокойствіемъ счастья, разрѣшилъ споръ Демидовъ.
Петровъ успокоился.
И опять голова Демидова склонилась къ Николаевой, и какъ бы ушла отъ всѣхъ въ свой особый міръ
нѣжныхъ отношеній къ этой поникшей въ горѣ дѣвушкѣ, вздрагивавшей плечами отъ скрытыхъ рыданій.

И когда его голова прислонилась къ ней, то всѣ замѣтили согласныя быстрый мелкія вздрагиванія ихъ красивыхъ головъ, ярко освѣщенныхъ все тѣмъ же зимнимъ солнцемъ точно преднамѣренно не оставлявшемъ
ихъ. И всѣхъ защемили за сердце тяжелыя и острыя до
слезъ печаль и умиленіе.
Старая еврейка—подсудимся Злата Гельманъ, судившаяся только потому, что послѣдніе двѣ недѣли
предъ арестомъ Демидовъ столовался у нея, сгорбленная, сѣдая, съ воспаленными глазами встала со
скамейки у задней стѣны, осторожно пробралась между подсудимыми и тихо, чтобы Демидовъ не замѣтилъ,
приложилась губами сзади къ его обнаженной шеѣ.
— И онъ нашъ Сережа, нашъ орелъ и нашъбогъ,
—обратилась она шепотомъ къ умолкшему защитнику.
И я старая женщина и бѣдная еврейка. И ѣмъ кошерное мясо. И не присылай вы мнѣ нашей пищи, и я
умерла бы въ тюрьмѣ. И мнѣ уше есть 65 лѣтъ. Вы
сами знаете меня и какая я, слава Богу, анархистка. И
вотъ я говорю: мнѣ 65 лѣтъ, и пускай они повѣсятъ
65 старухъ, какъ я, и они лучше сдѣлаютъ, чѣмъ когда
повѣсятъ его одного, нашего сокола.
Старуха заморгала глазами и обратно пробралась
къ окну, и опять осторожно, набожно, какъ прощаются
съ покойниками, поцѣловала шею Демидова. Онъ услышалъ и обернулся къ ней, взялъ ея голову, притянулъ
къ себѣ съ своей удивительной улыбкой и поцѣловалъ
въ лобъ. Старушка заплакала, поймала цѣпь его ручныхъ кандаловъ и приложила къ своему лицу ея холодное желѣзо.

Петровъ напряженно слѣдилъ за этой сценой, и
едва Демидовъ вновь нагнулся къ Николаевой, его ротъ
скривился гримасой страданія, котораго онъ не могъ
сдержать. Ему вдругъ страшно стало, потерять Демидова и оказаться въ отчужденіи и одиночествѣ предъ
казнью, и больно отъ мучившей его ревности къ Николаевой, къ старухѣ ..и другимъ женщинамъ процесса
обожавшимъ или любившимъ Демидова. Но Демидовъ
порывисто подошелъ къ нему, присѣлъ рядомъ й на
ухо, неслышно никому сказалъ:
— Крѣпись милый товарищъ и другъ, Вмѣстѣ вѣрили, вмѣстѣ работали, вмѣстѣ и умремъ.
Петровъ весь сразу прояснѣлъ
незамѣтно и тихо:

и отвѣтилъ также

— Я ничего... Спасибо...
И они заглянули въ глаза другъ другу легко и ясно,
IV.
Опустѣвшій въ Перерывѣ судебный залъ по прежнему пронизывали косые лучи зимняго солнца. Они весело отсвѣчивали на новомъ красномъ сукнѣ судейскаго
стола, играли въ орлѣ зерцала, золотили листы дѣла,
слѣпили глаза скучавшему въ полномъ одиночествѣ у
стола часовому, ложились свѣтлыми пятнами на грязный затоптанный полъ...
Наскоро перекусивъ въ буфетѣ, съ шумомъ пронесся черезъ залъ, испугавъ часового, дежурный офицеръ.

За дверью съ пружиной куда онъ скрылся, вскорѣ послышался сухой рѣжущій воздухъ и ухо лязгъ
кандаловъ... Показались конвойные съ саблями наголо
и одинъ за другими вошли въ залъ всѣ подсудимые.
Дежурный офицеръ, выкликая по списку, усадилъ
ихъ на скамьяхъ въ прежнемъ порядкѣ и убѣжалъ въ
противоположную дверь.
Черезъ минуту онъ вбѣжалъ обратно въ

фураж-

к ѣ на средину залы и громко прокричалъ:
Судъ идетъ! Вст-ань!
В с ѣ встали. Встали и Демидовъ и Петровъ, лязгая кандалами. Вошли и торопливо размѣстились за своими партами адвокаты, выстроившись цѣлой шеренгой
черныхъ фраковъ, сверкая бѣлизной открытыхъ манишекъ.
Къ красному столу подошли за предсѣдателемъ
судьи въ мундирахъ съ густыми эполетами и одновременно съ ними вошелъ помощникъ военнаго прокурора
и помѣстился за ломбернымъ столомъ противъ защитниковъ.
Всѣ усѣлись, и генералъ возобновилъ засѣданіе.
Называя имена и фамиліи подсудимыхъ, онъ спросилъ ихъ о томъ, получили ли они копіи обвинительнаго акта и списки судей.
Всѣ поочередно вставали, называли себя и отвѣчали на разныя голоса, что получили. Опять встали
передъ предсѣдателемъ Демидовъ и Петровъ, неловко
придерживая скованными руками распахивавшееся на
голой груди халаты.

— Петровъ!—глядя черезъ очки, обратился председатель,—быть можетъ теперь, когда ваше дѣло кончено,
вы назовете свое настоящее имя.

— При этомъ были убиты приставъ и два посетителя?
— Да, были убитые, приставъ и два шпика,—ре-

По лицу Петрова вдругъ пробѣжала судорога животнаго страха, и затѣмъ оно опять приняло свое обычное окаменѣлое выраженіе.

шительно ответила она.

. — Не могу назвать—глухо отвѣтилъ онъ.—Я хочу,
чтобы мать и отецъ не знали о моей казни.

женіемъ.
Секретарь доложилъ, что изъ свидетелей не явились в с е агенты охраны. Защитники и прокуроръ стали
спорить, слушать дело или отложить, но председатель,
выслушавъ ихъ, объявилъ, что судъ определилъ дело
слушаніемъ продолжать, и велелъ позвать свидетелей.

Генералъ опустилъ голову къ листамъ дѣла. Всѣ
замерли... снова раздался рѣзкій сухой лязгъ кандаловъ.
и Петровъ сѣлъ.
Ольга Гарановичъ,—назвалъ председатель.

— Садитесь!
Гарановичъ сізла съ темъ же вызывающимъ выра-

Гарановичъ встала, безпокойно и злобно глядя на
него съ выраженіемъ затравленнаго, безсильнаго въ неволе человѣка.

Они вошли плотной группой. Все это были полицейскіе пристава, околоточные, городовые въ форменныхъ мундирахъ съ медалями.

— Вы лишены всѣхъ правъ состоянія и осуждены
на 15 лѣтъ каторжныхъ работъ?-спросилъ председатель.

Къ судейскому столу подошелъ очень старый ба-

— Да, лишена и осуждена, неестественно
ответила Гарановичъ.

громко

— Какимъ судомъ?
— Такимъ же, какъ вашъ—военнымъ.
— За что?
— За принадлежность и храненіе бомбъ.
— По делу о взрыве въ
вопросы председатель.
— Да, по делу о взрыве.

кофейне?—продолжалъ

тюшка

въ

лиловой

ряске

съ

золоченной

цепью

и

крестомъ.
Солдатъ старательно вытягивая носки принесъ и
поставилъ предъ нимъ аналой съ крестомъ и раскрытымъ Евангеліемъ. Батюшка съ лысой склоненной впередъ головой, съ косичкой белыхъ волосъ, сложивъ на
груди костлявыя желтыя руки, и глядя со страхомъ
на Демидова, тихо заговорилъ:
— - Въ судѣ надо говорить правду. За ложныя показания получите строгое воздаяніе на небесахъ, да и
здесь земныя власти васъ не помилуютъ.
Свидетели, держа руку

вверхъ, громко

грубыми

голосами хоромъ повторили за батюшкой слова присяги
и краснѣя и надувая щеки, по очереди подходили, крестились и цѣловали Евангеліе. Едва они кончили, батюшка поспѣшно вложилъ крестъ въ Евангеліе, завер.
нуль въ эпитрахиль и сунувъ ее подмышку, тотчасъ
ушелъ.
Вслѣдъ за нимъ увели и свидѣтелей.
- Будетъ оглашенъ обвинительный а к т ъ , - с к а з а л ъ
председатель и передалъ дѣло секретарю.
Секретарь надѣлъ очки и опять началъ читатьНапрягая свое сорванное горло послѣ каждой точки и
заглатывая концы фразъ, онъ опять читалъ такъ что
ничего нельзя было понять, но за то очень гладко и
быстро. И сейчасъ же какъ только началось чтеніе
всѣхъ въ судѣ стала одолѣвать томительная скука.
Подсудимые старались слушать, но ничего не улавливая въ хорошо знакомомъ имъ обвинительномъ актѣ
то опирались руками въ колѣна, то держась за скамьи'
поддерживали руками корпусъ и горбились съ болью
въ спинЬ. Судьи, удерживая растягивавшую рты зѣвоту
• то и дѣло прикрывали ихъ ладонью, облокачивались'
какъ будто задумывались, обоими локтями на столъ'
ворочались" въ креслахъ, то вытягивали, то поджимали ноги, откидывались на спинки креселъ, пытались
по временамъ, чтобы разсѣяться, вслушиваться въ содержаніе обвинительнаго акта, но никакъ не могли
справиться съ своимъ вниманіемъ и снова дремотно
скучали.
Прокуроръ и защитники погрузились въ свои бумаги, заботливо перечитывали ихъ, вспоминая и наскоро

комбинируя матерьялы дѣла. Нѣкоторые же изъ-нихъ
осторожно на носкахъ уходили курить на площадку
лѣсницы, а когда они возвращались, то шли курить ихъ
товарищи, остававшіеся въ залѣ.
Конвойные солдаты, не выдерживая напряженія,
дремали съ шашками наголо и встряхиваясь поправляли
въ рукѣ шашки и оглядывали подсудимыхъ.
V.
Одинъ Демидовъ сидѣлъ держась прямо, не сгибаясь и слушалъ такъ, какъ будто собиралъ свои силы,
чтобы встрѣтить новое посылаемое ему судьбой испытаніе, съ глубокимъ душевнымъ страданіемъ, но съ
твердостью полной вѣры въ себя, что силы не измѣнятъ ему въ трудную минуту.
Обвинительный актъ излагалъ въ оборотахъ канцелярской бумаги всю его жизнь. Но стремясь превратить ее въ неумолимую схему, сплошныхъ преступленій,
въ простую лѣстницу для восхожденія на висѣлнцу для
него и Петрова и въ торную дорогу на каторгу для его
товарищей, актъ соскабливалъ съ нея всѣ краски, всю
живую плоть и кровь и предлагалъ ея остовъ суду въ
слѣдующемъ видѣ:
„Начальники охранныхъ отдѣленій трехъ южныхъ
городовъ получили свѣдѣнія, что въ Швейцаріи на кбнференціи въ г. Женевѣ по иниціативѣ анархиста Сергѣя
Демидова произошло объединеніе всѣхъ группъ русскихъ анархистовъ. Одновременно по его же предложенію на доставленный имъ же средства, въ количествѣ

100 тыс. рублей, они учредили центральную боевую организацію для совершенія въ Россіи цѣлаго ряда серьезнѣйшихъ терорристическихъ актовъ.
Во главѣ этого боевого отряда сталъ Демидовъ.
Въ качествѣ его ближайшихъ сотрудниковъ въ
него вошли анархисты Алексѣй Петровъ, Ольга Гарановичъ, Яковъ
Туркинъ
и сожительница послѣдняго
Фейга Сурисъ.
Быстро сорганизовавъ на мѣстахъ боевыя единицы и снабдивъ ихъ руководителями, средствами и снарядами, Демидовъ вызвалъ къ себѣ Петрова и вмѣстѣ
съ нимъ совершилъ въ С. взрывъ военно-морской тюрьмы и устроилъ побѣгъ изъ нея группы приговоренныхъ
къ смертной казни за возстаніе матросовъ.
Затѣмъ Демидовъ и Петровъ совершили тамъ-же
въ гостинницѣ „Европа" взрывъ адской машины, которымъ было убито трое высшихъ чиновъ мѣстнаго
жандармскаго управленія,
привлеченные
туда на
обыскъ.
Черезъ два мѣсяца послѣ этого Демидовъ появился въ О. для организаціи покушенія на командующаго войсками округа. Для помощи себѣ въ этомъ
дѣлѣ онъ вызвалъ въ О. Сурисъ и Туркина, и они
оба тотчасъ же явились къ нему, но одновременно съ
этимъ отъ нихъ поступили на имя трехъ названныхъ
начальниковъ охранныхъ отдѣленій анонимныя доносы
съ раскрытіемъ всей дѣятельности Демидова. Немедленно какъ самъ онъ, такъ и всѣ связанный съ нимъ лица
были взяты въ наблюденіе, всѣ ихъ связи были разра

ботаны и вслѣдъ затѣмъ произведена ликвидація всѣхъ
дѣйствовавшихъ на югѣ Россіи отрядовъ
въ большинствѣ

случаевъ еще до

анархистовъ

приведенія

ими въ

исполненіе ихъ преступныхъ террористическихъ замысловъ".
Далѣе обвинительный актъ пространно описывалъ
всѣ подробности арестовъ, перестрѣлки съ полиціей,
перечислялъ убитыхъ и раненыхъ, приводилъ перечни
найденной при обыскахъ литературы, партійныхъ печатей, оружія, бомбъ, типографскихъ принадлежностей,
фотографическихъ карточекъ, замѣтокъ, адресовъ и
перехваченныхъ на почтѣ писемъ.
„На возникшемъ изъ этого матеріала дознаніи,—
говорилось въ обвинительномъ актѣ,—всѣ обвиняемые
или отказались дать какія бы то ни было объясненія
или отрицали свою виновность и лишь Сурисъ и Туркинъ, будучи заключены въ тюрьму принесли чистосердечное признаніе: Сначала Туркинъ ѣздилъ
съ
духоборами въ Канаду. Разочаровавшись, онъ вернулся
въ Россію и сошелся съ Сурисъ, женой казеннаго равина въ его родномъ городѣ. Не имѣя средствъ они
уѣхали въ Парижъ и здѣсь впали в ъ бѣдственное положеніе, а двое ихъ дѣтей стали болѣть. .Тогда Тур
кинъ черезъ своего друга, бывшаго толстовца, с ъ к о т о рымъ былъ близокъ еще въ Канадѣ, познакомился съ
Демидовымъ. Они, въ особенности же Сурисъ, повидимому произвели на Демидова весьма благопріятное впечатлѣніе, онъ ввелъ ихъ въ свой боевой отрядъ и
выдалъ имъ 2 тыс. рублей на организацію какого-

— 32 —

— 33 —

либо крупнаго терорристическаго акта по ихъ усмотрѣнію. Черезъ некоторое время Демидовъ вызвалъ ихъ
къ себѣ въ О. и тогда Туркнъ написалъ свои вышеозначенные доносы, а Сурисъ свезла ихъ".

нія и ужаса, котораго не могла осмыслить ослабѣвшая голова генерала. И тогда участь товарищей по
процессу такъ мучила Демидова, что заглушала въ немъ,
всѣ остававшіеся въ немъ отзвуки пережитыхъ имъ
мукъ, злобы, обиды и отчаянія отъ предательства, внезапно поставившаго предъ нимъ висѣлицу.

Вышеизложенныя показанія,—значилось въ обвинительномъ актѣ,—нашли себѣ подтвержденіе и въ обстоятельствахъ ареста Демидова, а именно: при личномъ
обыскѣ у него въ моментъ задержанія были найдены
—а) фотографическая карточка, изображающая двухъ
дѣтей Сурисъ съ надписью ея рукою—„даю тебѣ лучшее, что у меня есть", и б) письмо, писанное ея же
рукой, безъ подписи, въ которомъ она между прочимъ
увѣдомляла адресата, что не можетъ отдаться ему, пока не рѣшитъ вопроса о дѣтяхъ, и сообщала, что придетъ къ нему въ 9 часовъ вечера".
Кога секретарь началъ читать эти показанія и письма, то среди обвиняемыхъ произошло движеніе, всѣ
встряхнулись и заволновались, возмущенно переговариваясь другъ—съ другомъ.
Демидовъ же и въ этомъ мѣстѣ чтенія оставался
спокоенъ и лишь упорно приглядывался къ председателю, сидѣвшему противъ него съ головой склоненной
между ладонями съ мутными глазами. И Демидову ясно
было, что генералъ, зажавъ свои уши, ничего не слыхалъ.
По временамъ онъ по-прежнему лишь беззвучно икалъ, и
тогда его голова вздрагивала и откачивалась назадъ, а
его помутнѣвшіе красные ничего невидящіе глаза въ очкахъ упирались въ Демидова съ выраженіемъ недоумѣ-

Подойдя къ концу обвинительнаго акта секретарь
возвысилъ голосъ и нелѣпо выкрикивая, дочиталъ послѣднія слова. Председатель взялъ у него дѣло и объявилъ
перерывъ. Всѣ удивились, но обрадовались, почувствовавъ конецъ тяжелаго томленія, встали съ мѣстъ и начали расправляться. Генералъ же, распорядившись, чтобы
къ столу поставили часового, быстро одѣлся и опять
ушелъ гулять по своей дорожкѣ за угломъ казармы.
VI.
Едва судьи вышли, Николаева вся прильнула къ
Демидову, смотря на него снизу вверхъ переполненными слезами глазами.
Сережа! Ну какъ же ты довѣрился этой... этой...
Нѣтъ, не могу сказать, какъ я назвала ее,—прошептала
она и горько заплакала.
Спокойное лицо Демидова сморщилось болью и.
онъ жалобно, безсильно и растерянно улыбнулся. Но
вслѣдъ затѣмъ онъ быстро овладѣлъ собой и къ нему
вернулось обычное, его выраженіе человѣка, уже ушедшаго отъ суеты жизни, цѣнящаго только вѣчное, борющагося за него до конца.
— Ихъ рекомендовалъ мнѣ мой лучшій
отвѣтилъ Демидовъ.—Онъ же близко зналъ

другъ,—
Туркина

еще въ Каиадѣ. А я тогда, хотя имѣлъ навыкъ въ людяхъ, но не умѣлъ читать въ сердцахъ. Соблазнился
ею, и былъ какъ слѣпой.
Николаева негромко зарыдала.
— Маруся! не надо плакать. Намъ этого нельзя,—
сказалъ онъ спокойно, твердо, почти строго, и Николаева затихла и утерла слезы.
— Я это уже давно пережилъ,—продолжалъ Демидовъ.—Все это для меня давно уже кануло въ пропасть.
Сначала ничего не начнешь, такъ нечего и думать объ
этомъ. А горевать мы не имѣемъ права: мы должны сами вѣрить и другихъ учить вѣрѣ. Надо думать о томъ,
что теперь, и бороться за оправданіе. И я буду бороться вмѣстѣ съ вами всѣми силами и вѣрю, что добьюсь для многихъ оправданія. Потомъ мнѣ самому останется послѣдняя борьба со смертью передъ казнью. Ее
я давно и упорно веду и уже вѣрю, что и ее одолѣю.
— Довольно, тамъ! Идите! еще успѣете поговорить
—сказалъ старшой конвойный унтеръ-офицеръ, трогая
Демидова за плечо.
Подсудимыхъ уже уводили изъ зала, и Николаева
встала, взяла Демидова подъ руку, и они пошли вслѣдъ
за всѣми, лязгая кандалами. Въ дверяхъ она осторожно
провела его въ узкую открытую половинку, а старшой
придержалъ ее на пружинѣ, пока они проходили, и затѣмъ прошелъ самъ и потихоньку затворилъ створку,
чтобы не хлопнуть.
В ъ „конвойку", куда въ перерывѣ вывели подсудимыхъ послѣ двухчасового чтенія, всѣ опять почувство-

вали облегченіе, и въ то же время всѣ почувствовали и
поняли, что только теперь, послѣ двухъ лѣтъ тюремнаго заключенія, дознанія и слѣдствія для нихъ впервые открывается борьба за себя, за свое освобожденіе, и каждый изъ нихъ по своему готовился встрѣтить ее.
Лишь одна подсудимая—пожилая интеллигентная
женщина—Евгенія Васильевна Лукина—сѣдая съ большими печальными глазами и блѣднымъ правильньщъ лицомъ, совершенно безучастно относилась къ суду и ко
всему, что дѣлалось вокругъ нея. Откинувъ голову къ
стѣнѣ съ широко раскрытыми глазами, подъ которыми во
впадинахъ сохли остановившіяся слезы, она сидѣла недвижимо, какъ бы въ столбнякѣ, который одолѣлъ ее съ
отчаянія и горя послѣ того, какъ осудили Демидова.
Лукина жила раньше въ Женевѣ. Случайно, когда Демидовъ тамъ тяжко заболѣлъ, Петровъ помѣстилъ его
у Лукиной, разсчитывая на ея уходъ и заботы. И она
ухаживала за нимъ и отдала ему всю силу своей привязанности и любви изстрадавшейся одинокой, потерявшей въ революціи единственнаго сына женщины-вдовы.
Сросшись же чувствомъ съ Демидовымъ, она уже не мог
ла оторваться отъ него, и когда ожившій въ Демидовѣ
вмѣстѣ съ возвратомъ физическихъ силъ вихрь мятежныхъ страстей понесъ его изъ Женевы въ Россію, она
поѣхала за нимъ и по указанію Сурисъ была здѣсь арестована, просидѣла два года въ тюрьмѣ и теперь судилась в м ѣ с і ѣ съ нимъ.
Ея защитникъ, тотъ самый полный адвокатъ въ
пенснэ, что спорилъ раньше съ Гарановичъ и Петро-

вымъ, хлопоталъ около нея, приносилъ ей воду и какія-то капли, но она не слушала его и все отстраняла.
Потерявъ терпѣніе, защитникъ обратился къ Демидову
— Сергѣй Никанорычъ! извините, но ничего не
могу съ ней сдѣлать. Можетъ быть вы попробуете,
успокоить ее, а то она ничего не сможетъ разсказать
суду.
— А, вы лучше оставьте ее въ покоѣ,—возразилъ
Демидовъ,—если что нужно, то вы укажите мнѣ, и я
объясню за нее.
Услышавъ голосъ Демидова, Лукина- очнулась,
ища его взглядомъ, Онъ стремительными шагами дви»
нулся къ ней, Лукина же встала навстрѣчу и тихо упала
головой къ нему на грудь. Осторожно перенеся черезъ
ея голову свои скованный руки, онъ молча сталъ гладитъ ея сѣдые, бѣлые волосы, звѣня цѣпью наручниковъ.
На минуту всѣ притихли, наблюдая эту сцену.
А Лукина подняла голову съ печальными глазами и въ
отчаяніи глядѣла на него.
Нѣжно улыбаясь, Демидовъ увѣренно сказалъ ей:
— Не плачьте! У васъ остается она,—и показалъ
головой на Николаеву. Та поняла его, приблизилась и
приняла къ себѣ на грудь голову старухи.
Демидовъ освободился.
Передъ нимъ опять стояло дѣло борьбы за свободу товарищей по процессу. Оно страшно возбуждало

и поднимало его и вдругъ заставило живо почувствовать
какъ дороги ему теперь и всѣ обвиняемые и каждая
минута остающейся жизни.
Слезы же и горе Николаевой и Лукиной такъ тяжело напоминали ему о грядущей казни, о которой онъ
самъ постоянно забывалъ, охваченный этимъ новымъ
кипучимъ настроеніемъ защиты, что Демидовъ рѣшилъ
на время отдалиться отъ обѣихъ женщинъ. И тотчасъ
онъ подошелъ къ защитнику и въ теченіе всего перерыва вмѣстѣ съ нимъ вдумчиво и дѣловито сталъ обсу-,
ждать объясненія, который онъ готовился дать на судѣ.
VII.
Когда „ликвидировали" группу Демидова по указаніямъ Сурисъ, Туркина и филеровъ, то вмѣстѣ съ
нею рѣшили ,ликвидировать" и всѣхъ тѣхъ, кого охрана
на мѣстахъ считала анархистами, экспропріаторами и
революціонерами. Были обысканы, арестованы и заключены въ тюрьмы всего сто два лица, изъ которыхъ
большинство не имѣло никакого отношенія ни къ самому
Демидову, ни къ его боевому отряду.
При арестахъ анархисты оказывали сопротивленіе
и стрѣляли въ чиновъ полиціи. Четверо изъ нихъ были
убиты, нѣсколькимъ человѣкамъ удалось скрыться. Со
стороны полиціи тоже были и раненые и убитые. Захѣмъ
началось дѣло и велось цѣлыхъ два года. За это время
одиннадцать человѣкъ изъ привлеченныхъ умерли отъ
• эпидеміи сыпного тифа въ тюрьмѣ и отъ чахотки. Дво-

имъ удалось бѣжать и одинъ сошелъ съ ума. Еще трое
были убиты при усмиреніи безпорядковъ въ тюрьмѣ.
Шесть лицъ изъ привлеченныхъ судились по другимъ
дѣламъ объ ограбленіяхъ, были приговорены къ казни
и повѣшены. Около двадцати лицъ, о которыхъ усиленно хлопотали родные, и не было уликъ, были освобождены подъ залогъ или на поруки, и скрылись, не
рѣшаясь рисковать возможностью военнаго суд'а. Приблизительно такая же по численности группа тоже за
неимѣніемъ уликъ была выслана административно въ
сибирскія губерніи. О семи лицахъ дѣло было совсѣмъ
прекращено. Сурисъ. и Туркинъ, какъ значилось въ
обвинительномъ актѣ, согласно отношенію начальника
тюрьмы, „скрылись изъ нея при обстоятельствахъ, оставшихся не вполнѣ выясненными и точно не установленными".
А въ итогѣ, изъ ста двухъ привлеченныхъ на
скамью подсудимыхъ вмѣстѣ съ Демидовымъ, Петровымъ, Гарановичъ, Гельманъ, Лукиной и Николаевой
попало всего двадцать одно лицо.
Демидовъ собралъ ихъ в с ѣ х ъ в ъ перерывъ вокругъ
себя и защитника. Конвойные встревожились и хотѣли
было воспретить; но ихъ успокоили, и они стали подвое
около Демидова и Петрова, а остальные окружили сзади
всю группу. Лишь Николаева .съ Лукиной остались
вдвоемъ въ сторонѣ у стѣны.
Первыми по обвинительному акту шли двѣ еврейки
дѣвочки-подруги, подростки по 16 лѣтъ — Хася Лисо-

вицкая и Малка Генкина. Хася была маленькая и такая
полная, здоровая и веселая, что для нея, казалось, обошлись ни по чёмъ даже два года тюремнаго заключенія.
Подъ видомъ прислуги Гарановичъ, она съ дѣтскимъ
невѣдѣніемъ опасности растаскивала въ корзинкѣ бомбы
по конспиративнымъ квартирамъ. Арестовали ее на
улицѣ, и Хася попалась съ поличнымъ: при ней оказался
фитильный снарядъ. Когда ее подозвалъ късебѣ Демидовъ, она держалась передъ нимъ съ серьезнымъ и
спокойно гордымъ видомъ его достойной соучастницы,
вѣрующей въ безмотивный терроръ, но ни разу въ
жизни не представившей себѣ воображеніемъ кровавой
сущности этого ученія, какъ гимназистъ, рѣшившійся
бѣжать въ Америку, чтобы жить тамъ грабежемъ и разбоями. Хасю распропагандировала Гарановичъ, и она
знала наизусть всѣ ея проповѣди террора, и ей казалась теперь такой простой и ясной волновавшая ее
вѣра въ анархію и въ счастіе человѣчества, а пережитая опасность и тюрьма такъ поднимали ее и уносили
изъ тяжелой жизни бѣдной еврейской семьи, что стоя
передъ Демидовымъ, Хася представлялась самой себѣ
совсѣмъ большой, счастливой и готовой на всё, что онъ
укажетъ. Ея подруга однолѣтка—Малка тоже маленькая,
но блѣдная съ недоумѣлой, мученической складкой губъ
смотрѣла на Демидова сразу и съ ужасомъ и съ восторгомъ, отъ котораго поминутно увлажнялись ея глаза.
Она была арестрвана вмѣстѣ съ Хасей, какъ ея подруга,
выросшая и жившая съ нею на одномъ дворѣ, и при
обыскѣ у Малки нашли литературу, и письма, которыя
та у нея хранила.

— Защитники говорятъ,—обратился къ нимъ Демидовъ,—что у васъ нашли „поличное" и что въ этомъ
судѣ для васъ не можетъ быть оправданія. Они рѣшили
сослаться на вашъ несовершеннолѣтній возрастъ и выдѣлить васъ. Тогда ваше дѣло пойдетъ въ гражданскій
судъ, -тамъ будутъ свидѣтельствсвать васъ, дѣйствовали
ли вы, какъ они говорятъ, „съ разумѣніемъ или безъ
разумѣнія", и есть надежда, что тамъ о васъ дѣло прекратятъ,
Обѣимъ дѣвочкамъ подсудимымъ стало до растерянности неловко,' и онѣ, не выдержавъ яснаго и спокойнаго вида Демидова, отвернулись. Но, случайно увидѣвъ потемнѣвшее лице Петрова, сразу съежились, лица
ихъ сморщились, губы задрожали и, прячась отъ всѣхъ,
онѣ едва сдержали слезы.
Замѣтивъ это, Демидовъ открыто улыбнулся имъ
всѣмъ своимъ лицомъ.
Хася первая ободрилась и моргая, конфузливо попросила:
— Сергѣй Никаноровичъ! Мы съ Малкой такъ васъ
.тЛюбимъ, что всегда видимъ васъ во снѣ. Дайте намъ
вашу карточку.
Всѣ жутко съежились душой, вспомнивъ о казни.
Только Демидовъ не потерялъ улыбки и ласково отвѣтилъ:
— Гдѣ же мнѣ взять ее для васъ. Развѣ попросить у председателя изъ дѣла? Прощайте такъ милыя
мои. Желаю и вѣрю въ вашу свободу.

И онъ протянулъ свои скованный руки и пожалъ
обѣими руками и крѣпко потрясъ маленькія кисти ихъ
рукъ.
И всѣ виновато и скорбно нахмурились.
VIII.
Простившись съ Хасей и Малкой, Демидовъ обратился къ-худой, немолодой еврейкѣ Евѣ Айзенштадтъ,
аскетическаго вида, со строгимъ сжатымъ ртомъ и длинной жилистой шеей. Ева была неграмотная, плохо говорившая по-русски швея изъ одного городка съ Сурисъ,
которую та пристроила въ хозяйки конспиративной
квартиры, и у нея при обыскѣ, были найдены печать
группы, динамитъ и адресъ Демидова. Ева поѣхала за
Сурисъ, какъ за своей знакомой. Увидавъ Демидова, она
была поражена его настроеніемъ свѣтлой вѣры, силой
его глазъ, прелестью его рѣчи, стала обожать его и
увѣровала въ аиархію, одновременно сохраняя твердую
вѣру въ обряды религіи своихъ отцовъ и дѣдовъ.
Вмѣстѣ съ Евой судилась миловидная молодая
дѣвушка также швея Шейна-Соня Гутманъ, съ опущенными большими глазами съ длинными рѣсницами, застѣнчивая и мечтательная. Гутманъ пріѣхала къ своей
землячкѣ Евѣ, чтобы жить какъ-нибудь по новому въ
большомъ городѣ, и какъ сожительница Евы попала въ
тюрьму и подъ судъ. Она съ любопытствомъ и страхомъ
съ полуоткрыгымъ ртомъ разглядывала Демидова, пораженная тѣмъ, что онъ не чувствовалъ, какъ ей казалось, своей приближающейся смерти.

— Говорите все, какъ было. Не отказывайтесь
отвѣчать, какъ раньше,—посовѣтовалъ Демидовъ Е в ѣ . —
Разскажите суду, какъ и чѣмъ Сурисъ соблазнила и
уговорила васъ.
-У Евы все лице вдругь покрылось красными пятнами, она дернула головой и еле слышно съ акцентомъ
отвѣтила:
— Хорошо... только они не повѣрятъ.
• — А за васъ,—обратился Демидовъ къ Гутманъ,—
я буду просить вашего защитника стоять грудью передъ
судомъ. Вы прямо скажите суду, что вы въ дѣлѣ не
при чемъ. Пріѣхали изъ дому къ Евѣр стали жить и
больше ничего.
— И я уже говорила,-судьи не вѣрятъ, •—возразила она.
— А я думаю, что теперь повѣрятъ,—-заявилъ Демидовъ.—Говорите рѣшительно и смѣло. А мы васъ
поддержимъ.
Гутманъ вскинула глаза на Демидова, и ей опять
показалось, что онъ совсѣмъ не°чувствуетъ своей казни,
и стало такъ страшно, что она опустила совсѣмъ голову
и спряталась за спину Евы.
Въ одной группѣ съ Евой и Гутманъ обвинялась
еще лавочница Ехилевичъ, судившаяся только потому,
что держала у себя на квартирѣ изъ-за денежной выгоды Еву.
/
Ехилевичъ была на порукахъ. Она явилась на судъ
в ъ грязномъ, затрепанномъ платьѣ съ груднымъ ребенкомъ. Некрасивая, съ толстыми губами и выпученными

мутными глазами, Ехилевичъ была въ судѣ совсѣмъ
одинока и нестерпимо мучилась отъ досады и злобы къ
анархистамъ, подведшимъ ее подъ военный судъ. Она
стояла сзади, какъ бы слушая Демидова и, почти безсознательно по привычкЬ бормотала злобныя слова, о
немъ, которыми собиралась два года подрядъ разразиться передъ судомъ въ свою защиту.
Демидову же, наоборотъ, страстно хотѣлось помочь ей оправдаться и выйти на свободу.
Раньше, организуя свою террористическую борьбу,
онъ среди людей ясно представлялъ себѣ только своихъ враговъ, которыхъ онъ считалъ угнетателями и
потому ненавидѣлъ, а любилъ реально, на дѣлѣ только
своихъ товарищей по боевому отряду. Всѣ остальные
люди въ его воображеніи терялись въ смутномъ понятіи
массы человѣчества, за счастье котораго, онъ вѣрилъ,
что ведетъ свою борьбу, жертвуя для него и своею и
чужими жизнями. Попавъ затѣмъ въ тюрьму, Демидовъ
ѵтакже
не замѣчалъ всѣхъ этихъ ста двухъ арестованныхъ съ нимъ людей и горячо заботился и дорожилъ
участью лишь всѣхъ своихъ дѣйствительныхъ товарищей. Теперь на судѣ, когда 'самъ онъ шелъ уже на
казнь, въ немъ не было ни къ кому никакой ненависти
и всѣ люди были или жалки своимъ несчастьемъ или
бдизки ему, а предъ такими подсудимыми, какъ Ехилевичъ, онъ чувствовалъ себя какъ бы виноватымъ безъ
вины. Угадавъ по лицу ея терзанія, Демидовъ осторожно
позвалъ ее и сказалъ:
— Мы всѣ
этого дѣла.

хотимъ помочь

вамъ выпутаться изъ

В ъ отвѣть ему она лишь дернула плечами, повела
головой въ сторону и съ недовѣріемъ и злорадствомъ
нехорошо улыбнулась.
— Повѣрьте, что никто изъ насъ никогда не хотѣлъ вамъ зла,- продолжалъ Демидовъ.—Намъ тяжело,
что васъ преслѣдовали. И сейчасъ мы хотимъ, чтобы
вашъ ребенокъ и вы не страдали изъ-за насъ на каторгѣ.
Едва онъ произнесъ слова—„ребенокъ" и „каторга", какъ вдругъ у Ехилевичъ вмѣсто злобы, лицо по- •
крылось выраженіемъ испуга и горя, и она заплакала,
громко всхлипывая, какъ дѣти.
— Не плачьте! Бодритесь! Мы всѣ, сколько насъ
есть здѣсь, и всѣ защитники будемъ выгораживать васъ.
Вы въ дѣлѣ не при чемъ и васъ безусловно оправдаютъ.
Не плачьте! Сегодня же вы будете дома съ мужемъ-,«гсказалъ Демидовъ, глядя на ребенка, и поглаживая мать
скованной рукой по плечу.
Ехилевичъ
коилась.

нагнула

голову къ младенцу

и успо-

И всѣмъ показалось, что Демидовъ, глядя на сосущаго грудь мдаденца, прощается съ жизнью, хотя
самъ онъ не замѣчалъ этого и былъ только ко всѣмъ
нѣженъ и заботливъ, и внутренно спокоенъ.
IX.
По обвинительному акту было еще двѣ группы
обвиняемыхъ. Центромъ одной изъ нихъ былъ борода-

тый студентъ-грузинъ Давидъ Баградзе съ мертвенножелтымъ лицомъ, съ мрачнымъ видомъ и глухимъ кашлемъ. Первокурсникомъ онъ принялъ отъ Демидова чемоданъ съ литературой, когда того уже выслѣдили
агенты. Просидѣвъ два года въ тюрьмѣ, Баградзе умиралъ отъ чахотки и былъ уже почти безучастенъ ко
всему. Вмѣстѣ съ Баградзе судились двѣ курсистки,
которымъ онъ сбылъ чемоданъ передъ самымъ обыскомъ,
и его пріятель студентъ Николай Перренъ—миніатюрный, подстриженный и чистенькій, присоединенный къ
дѣлѵ по знакомству съ Баградзе и еще потому, что онъ
пробовалъ изъ увлеченія и, моды читать въ студенческихъ кружкахъ рефераты объ анархизмѣ.
До суда Перренъ былъ на свободѣ," вѣрилъ, что
его оправдаютъ и теперь легко и самоувѣренно разрабатывалъ съ Демидовымъ объясненія.
— Главное имъ надо объяснить,—говорилъ Перренъ,—что у нихъ не было ключа отъ чемодана. Значитъ они, не могли знать, что тамъ лежитъ.
— Это наивно, но это вѣрно, — отвѣтилъ Демидовъ. — Но я безпокоюсь не такъ за дѣвицъ, какъ за
Баградзе—прибавилъ Демидовъ потихоньку. Онъ заботить и мучитъ меня. За него страдаетъ моя совѣсть.
— Сережа! Не говори такъ, — вдругъ глухо отозвался Баградзе.—Я не былъ бы товарищъ, • еслибъ не
взялъ чемодана. Тогда я былъ бы трусъ, а не товарищъ.
Не безпокойся. Иди своимъ путемъ, а я пойду своимъ.
Каждому свое.

Спасибо. Но мы будемъ стараться за тебя.
—• Старайся, все равно не поможетъ, — отвѣтилъ
Баградзе и гулко кашлянулъ.
Еще пятерыхъ подсудимыхъ обвинительный актъ,
группировалъ вокругъ содержателя партійной типографы рабочаго Ефрема Курдюмова, сѣраго человѣчка, съ
колючими усами. Курдюмовъ въ 1905 году участвовалъ
въ аграрныхъ погромахъ, бродяжилъ, нищенствовал^
служилъ одно время въ чайной союза русскаго народа,
а потомъ проникъ въ группу анархистовъ, и на его
имя былъ купленъ домикъ на окраинѣ и тамъ оборудовано подземелье для склада и типографы. Хитрый
„блюдущій только свою маленькую шкурку", какъ онъ
говорилъ, Курдюмовъ у слѣдователя, и передъ начальствомъ прикидывался ничего не нонимающимъ дурачкомъ, нёсчастненькимъ, не знавшимъ на что его за
деньги соблазнили анархисты. Предъ судьями Курдюмовъ даже слегка юродствовалъ, неслышно шепталъ
губами, крестился и все. почесывался.
Агенты показали, что его типографію посѣщали
четверо подсудимыхъ:- тщедушный аптекарскій ученикъ
Яковъ Фишманъ, сынъ той самой старухи, что останавливала у воротъ защитника,—громадный мѣшковатый
заводскій рабочій, безусый блондинъ съ плаксивымъ женскимъ лицомъ, по имени Павелъ Юхланъ и два слесаря
изъ желѣзно-дорожнаго депо Дудникъ и Юрченко.
Послѣдній по списку ббвиняемый былъ маленькій,
востроносый арестантъ-Игнатъ Сверчевскій, по прозвищу
Свищъ, профессіональный воръ.

Свищъ былъ служителемъ въ политическомъ кор
ридорѣ тюрьмы, когда въ ней содержались Сурисъ съ
Туркинымъ. Свищъ открылъ ихъ сношенія съ охраной
и оуи въ отместку „засыпали" и „припаяли" его, к а к ъ '
онъ выражался, къ дѣлу Демидова.
Свищъ много разъ судился у-присяжныхъ и весело говорилъ всегда, что его зря не осудятъ, но, попавъ
въ военный судъ и прослушавъ чтеніе смертнаго приговора Демидову и Петрову, онъ весь понуро поникъ,
трусливо в^ртѣлъ головой и при дыханіи даже издавалъ носомъ какой-то рѣзкій и жалобный пискъ, точно
зажатая въ- кулакѣ мышь.
В с ѣ пятеро клялись и божились на дознаніи и
слѣдствіи, что никогда у Курдюмова не были, но, имъ
не вѣрили, требовали доказательствъ, которыхъ не
могло быть, и держали въ тюрьмѣ. И теперь въ свое
оправданіе на судѣ они могли только вновь, клясться
и божиться безъ всякой надежды, что имъ здѣсь повѣрятъ.
— Не знаю, чѣмъ мнѣ помочь вамъ,—дойдя до
нихъ,—сказалъ Демидовъ. Потомъ сжалъ сурово губы и
отрывисто бросилъ:
— Они не вѣрятъ вамъ, a вѣрятъ' имъ.
Я покажу имъ, каковы тѣ, кому они вѣрятъ.

Хорошо!

— Пожалуйста покажите! вдругъ закричалъ Свищъ.
— Покажите имъ эту с
у—выругался онъ
мымъ обиднымъ, неприличнымъ, непрощаемымъ

савъ

тюрьмѣ словомъ и съ умоляющимъ
в е р я л с я около Демидова.

выраженіемъ

за-

— Здѣсь нельзя ругаться,—остановилъ его Демидовъ.
И Свищъ затихъ, подобострастно
мидова.

смотря на

Де-

Предсѣдатель пошептался съ судьями и объявилъ,
что судъ опредѣляетъ дѣло о нихъ выдѣлить.
— Старшой! — обратился онъ къ
конвойному
унтеръ офицеру. Посади ихъ пока вонъ тамъ отдѣльно.
Председатель указалъ пальцемъ на пустыя стулья сзади
помощника прокурора.
Смутившись и покраснѣвъ, анархистки Хася и
Малка встали, отдѣлились и покорно, какъ ученицы на
носкахъ перешли на указанный имъ мѣста.
въ

Вы послѣ дадите намъ свои объясненія,—мягко
останошлъ

председатель,—а пока прощу васъ сѣсть.

Слѣдующая—Ева Айзенштадтъ!
носшъ.

Когда засѣданіе возобновилось, молодой нѣмецъ
адвокатъ, заявилъ суду, что подсудимый Хася Лисовицкая
и Малка Генкина не достигли 17 лѣтъ, и передалъ
председателю ихъ метрики.

поглядѣлъ

хистовъ не принадлежала и не раздѣляла ея ученія.

Га встала, волнуясь, стиснувъ ротъ и тяжело сопя

X.

Генералъ
сказалъ:

— Нѣтъ. Не признаю: я никогда къ партіи анар-

обвинительный

актъ

и

— Подсудимая Николаева!—вы обвиняетесь въ
принадлежности къ партіи анархистовъ-коммунистовъ.
Признаете себя въ этомъ виновной!—и онъ испытующе
взглянулъ на нее. '
I
Николаева поблѣднѣла, и рѣшительно отвѣтил'а:

'

— Нѣтъ! И не признаю,—съ трудомъ, упавшимъ го-

лсюмъ отвѣтила она, и замолчала, продолжая стоять.
— Садитесь! — сказалъ

ей,

подождавъ

немного,

іредсѣдатель и назвалъ слѣдующу подсудимую Гутманъ.
Такъ онъ переспросилъ всѣхъ, кромѣ Демидова и
и Петрова, и отъ всѣхъ получилъ короткій отвѣтъ—
„нѣтъ, не признаю"—повторенный восемнадцать разъ
разными голосами въ разныхъ тонахъ, то рѣшительно,
то слабо и неувѣренно, то громко, то апатично и вяло,
какъ у Баградзе. Когда дошла очередь до Лукиной,
она лишь безсмысленно поглядѣла на председателя
своими глазами съ черными кругами и, не понявъ его,
ничего не отвѣтила и сѣла. Старуха Гельманъ встала,
когда назвалъ ее председатель, сгорбленная, моргая
красными вѣками слезящихся глазъ, долго собиралась
по старчески и вдругъ залепетала:
— Я любила

его,—господинъ

генералъ,—любила

нашего Сережу,—и тихо заплакала.
— Нѣтъ! Это не то,—остановилъ ее председатель,—
я васъ спрашиваю, признаете ли вы себя виновной?

- Господинъ генералъ,—я и теперь- люблю его,—
проговорила сквозь слезы Гельманъ, оглядываясь на
Демидова.
— Садитесь! И успокойтесь! Потомъ намъ разскаж е т е , - с т р о г о , но сдержанно сказалъ предсѣдатепь.
Послѣ опроса подсудимыхъ помощникъ прокурора
и защитники снова заспорили о томъ, съ чего нщать
судебное слѣдствіе. Но председатель сказалъ, H T O W
таетъ вопросъ разъясненным^ и, склонившись напрщо
и налѣво к ъ своимъ сосѣдямъ-судьямъ, объявилъ, что
судъ опредѣляетъ прочесть сначала показанія всѣхь
неявившихся свидѣтелей агентовъ охраны. Затѣмъ ге\
нералъ посмотрѣлъ в ъ свою замѣтку, развернулъ дѣло,\
нашелъ страницу и самъ, сталъ читать свидѣтельскія
показанія. Читалъ онъ ясно, выразительно и просто, и
всѣ, прислушиваясь,
почувствовали жестокую работу
И сухую злобу этихъ таинственныхъ, никогда невиданныхъ ими, и сейчасъ ' отсутствующихъ свидетелей—
филеровъ, хищнически-старательно
выслѣживавшихъ
подсудимыхъ и раскрывавшихъ теперь Чрезъ бумагу
в с ѣ пути своей слѣжки. И в ъ то же время всѣмъ стало
понятно, что пьющій водку И привычный къ ней председатель внимательно изучалъ дома матеріалы дѣла и
хотѣлъ теперь самъ разобраться въ этой мутной смѣси
лжи и правды.
В с ѣ подсудимые заволновались и стали перешелтываться, а Демидовъ сразу понялъ, что для его борьбы
за товарищей имѣется мѣсто.

МеХду тѣмъ, прочитав^ два листа, председатель
подошел^ къ показаніямъ агентовъ о томъ, какъ они
подстер<гли и арестовали Демидова в ъ квартирѣ у
Сурисъ какъ одинъ изъ нихъ, подкравшись, схватилъ
его сза.и за ногу у ступни, и когда Демидовъ упалъ,
двое ругихъ навалились, скрутили и связали его. Генерал сдѣлалъ паузу, растерянно роясь въ замѣткѣ и
не Н І О Д Я слѣдующаго показанія. Всѣмъ одинаково было
гад-.) и- стыдно за этихъ людей, и судьи потупились отъ
нежности в ъ листы бумаги, лежавшіе передъ ними на
стлѣ. Лишь одинъ помощникъ прокурора злорадно,
, взывающе оглядѣлъ Демидова и самодовольно отки/лся на спинку стула.
. Но Демидовъ не замѣтилъ этого. Выраженіе боли,
обиды и безсильной злобы вдругъ снова вспыхнуло в ъ
его глазахъ и въ немъ вихремъ понеслись восиоминанія
о в с ѣ х ъ отношеніяхъ съ Сурисъ. И предъ нимъ, какъ
живой, всталъ тотъ взглядъ ея черныхъ маслянистыхъ
глазъ, съ которымъ она встрѣтила его въ день ареста—
наглый и притворно-нѣжный съ затаеннымъ отсвѣтомъ
животнаго ужаса. Вспомнилъ онъ и то, какъ сразу по
этому затаенному страху онъ понялъ, что онъ уже преданъ ею, а она въ это время протянула ему руки для
объятій и вскрикнула:—„С е р е ж а ! М и л ы й ! " . Вспомнилъ Демидовъ, какъ онъ хотѣлъ тутъ же, въ бѣшенномъ г н ѣ з ѣ застрѣлить ее, но почувствовавъ уже на
своей груди ея голову и теплое тѣло, не видя ея глазъ,
вдругъ смутился своего подозрѣнія, не повѣрилъ себѣ^
заглянулъ ей опять въ глаза и видя уже покойное и

'даже, какъ ему показалось счастливое въ тотъмоментъ
лице, хотѣлъ каяться предъ нею —и какъ онъ погомъ
быстро совсѣмъ ослабѣлъ и у него не хватил» рѣшимости на покаяніе передъ нею, а она съ удвоенной
нѣжностью ласкала его, и онъ снова, увлечений ею,
безтолково и нелѣпо разсказывалъ ей о намѣчнномъ
дѣлѣ. Вспомнилъ онъ и то, какъ онъ оказался цтомъ
в ъ участкѣ избитый, съ затекшими отъ опухожглазами. Вспомнилъ и то отчаяніе и отвращеніе ко в* М у
' и къ себѣ, когда онъ мечталъ о самоубійствѣ, какъѴцтаютъ о счастьѣ. Но вдругъ почувствовавъ разъѣдрщую сознаніе, невыносимую боль этихъ воспоминание
замѣтивъ, что они одолѣваютъ его, Демидовъ привык
нымъ усиліемъ надъ собой стряхнулъ ихъ съ себя
отмахнулся отъ нихъ и вернулся къ своей дѣловой и
радостной ему теперь заботѣ объ оправданіи товарищей. И его лице опять приняло твердое, сосредоточенное, строгое, но свѣтлое выраженіе.

выслѣживали ихъ съ чувствомъ охотниковъ, видящихъ
дичь и устанавливали всѣ ихъ посѣщенія и всю дѣятельность въ послѣдніе, дни предъ арестами. И всѣ
подсудимые съ сознаніемъ нестерпимой обиды и затра
вленности слушали ихъ, но всѣ отказывались при вопросахъ председателя, не желаютъ ли они дать о прочитанномъ какія-либо объясненія. Одна Гарановичъ, когда
дѣло коснулось ея, стала педантично исправлять всѣ
подробности и мелочи в ъ показаніяхъ агентовъ-филеровъ о ея поведеніи, хотя поправки эти для нея не
имѣли никакого значенія, такъ какъ она имѣла уже
пятнадцать лѣтъ каторги, и дѣлала она ихъ только по
безотчетному неодолимому желанію показать, что свидѣтели эти—агенты, обслуживаЕшіе враждебный ей лагерь правительства, буржуазіи и охраны, какъ она
думала,—дураки, не могущіе правильно выполнить даже
такой простой, по ея мнѣнію, вещи, какъ механическая
слѣжка.

Председатель же поднявъ глаза на Демидова спро-

И весьма скоро Гарановичъ такъ надоѣла всѣмъ,
что ее перестали слушать и начали томиться, какъ при
чтеніи секретаря, съ нетерлѣніемъ ожидая конца. Но
Гарановичъ, ничего не замѣчая, какъ люди страдающіе
непроизвольной рѣчью, никакъ не могла ограничить и
остановить своихъ юбъясненій. Тогда председатель помогъ ей; объявилъ перерывъ и сказалъ, что послѣ него
онъ опять, если угодно, предоставить ей слово.

силъ:
— Не желаете ли теперь дать свое объясненіе.
— Нѣтъ!—Спокойно отвѣтилъ онъ,—я это сдѣлаю
послѣ чтенія показаній рамой Сурисъ.
— Хорошо,—сказалъ председатель, опять порылся
въ своей запискѣ и перешелъ къ чтенію показаній другихъ неявившихся агентовъ-филеровъ.
В с ѣ онн однообразно, одинъ за другимъ описывали,
какъ они неотступно, какъ лунныя тѣни, ходили за каждымъ изъ подсудимыхъ, ни на минуту не теряя ихъ и

XI.
Въ „конвойкѣ" подсудимымъ принесли тюремный
обѣдъ и всѣ обрадовались ему, какъ отдыху и развлеЬ

ченію отъ муки судебнаго засѣданія. Кромѣ Лукиной
в с ѣ ѣ л и , - н е исключая обоихъ приговоренныхъ. В с ѣ
чувствовали голодъ и съ наслажденіемъ утоляли его.
Демидовъ торопливо съѣлъ немного щей и хлѣба,
отошелъ къ окну и залюбовался просторомъ рѣки и
полей. И ему показалось, что такой красоты
яснаго
зимняго дня онъ еще никогда не вйдѣлъ. Онъ посмотрѣлъ
на небо по зимнему блѣдное, но голубое и чистое и подумалъ, что нѣтъ ничего прекраснѣе и таинственнѣй
его, и отовсюду видно оно,—подумалъ, что видитъ его,
можетъ быть, въ послѣдній разъ, и ему стала еще очевиднѣй истина его всегда свѣтлой вѣры, что жизнь
есть величайшее счастье, и жалко и больно стало разд а в а т ь с я съ нею...
Такъ прошло съ полчаса, какъ вдругъ вскочилъ
въ конвойку дежурный офицеръ, и подсудимые, бросивъ недоконченный обѣдъ, заторопились въ залъ. В с ѣ
заволновались, такъ какъ ожидалось чтеніе показаній
Сурисъ и Туркина.
Демидовъ вошелъ въ залъ вмѣстѣ со всѣми попрежнему сосредоточенный и ясный, но по мѣрѣ того
какъ председатель все дальше и дальше читалъ под- робныя и многочисленный показанія обоихъ предателей, у Демидова на щекахъ все чаще стали выступать
темныя красныя пятна и временами онъ тяжело и громко
переводилъ дыханіе. Насторожившись и напряженно
вслушиваясь въ злыя слова, Демидовъ вновь воспоминаніемъ переживалъ настойчивое стремленіе къ самоубийству, которымъ онъ долго поддерживалъ тогда себя

и которымъ хотѣлъ избавиться отъ терзавшей его
страсти безсильной злобы къ Сурисъ и Туркину и отъ
физическихъ и нравственныхъ мукъ въ участкахъ, въ
дюрьмахъ, на судѣ и при самой казни.
Опять въ немъ поднималась, казалось, навсегда
шережитая, страшная внутренняя борьба, и лице его
темнѣло отъ внутренней боли, а на шеѣ опять дергались судорожно мышцы, какъ утромъ вначалѣ засѣданія при чтеніи приговора.
И когда теперь среди чтенія, нечаянно взглянувъ
на Демидова, генералъ неожиданно вновь увидѣл,ъ эти
подергиванія его шейныхъ мышцъ, то ослабѣвавщихъ,
то напруживавшихся подъ его смуглой кожей, то уже
больше не могъ слѣдить за тѣмъ, что читалъ. И генерала тоже охватили воспоминанія, объ ощущеніи тошноты и отвращенія къ казни, пережитомъ въ тотъ
страшный день его жизни, когда онъ впервые осудилъ
к ъ повѣшенію двухъ юношей-террористовъ. Вспомнилъ
онъ и остановившіеся глаза, и открытая рты и страшный лица
этихъ
юношей при чтеніи приговора,
вспомнилъ и то холодное и жестокое, что вмѣстѣ съ
этимъ приговоромъ ворвалось тогда въ него самого, и
потомъ отравило всю его послѣдующую жизнь. Но
какъ ему ни было гадко и тошно, тренированный въ
постоянныхъ засѣданіяхъ, и генералъ продолжалъ свое
чтеніе.
Едва генералъ закончилъ, какъ Демидовъ всталъ,
рѣзко звякнувъ своими цѣпями.
- - Прошу васъ,-—обратился къ нему предсѣдатель.

В ъ залѣ .сразу установилась та

удивительная ти-

шина, которую чувствуютъ и слышатъ.
Демидовъ обвёлъ судей своимъ
гающимъ взглядомъ,
председателя,

сильнымъ не~мор-

и остановившись въ

сдержанно и просто

началъ

упоръ
свой

на
раз-

сказъ:
— Я узналъ Николаеву пять лѣтъ назадъ,—говорилъ онъ. Она была тогда на курсахъ, а я кончалъ
гимназію. Я жилъ тогда въ полномъ угарѣ юности, кутилъ съ товарищами, дебоширилъ и тратилъ зря свои
силы и жизнь. Думая, что знаю все, я ничего не зналъ
и ничему не вѣрилъ. Николаева первая пробудила мою
совѣсть и мысль, и отъ нея я заразился тѣмъ свѣтлымъ
сознаніемъ, что каждый долженъ искать счастья здѣсь
на землѣ для всѣхъ людей. Потомъ я нашелъ разрѣшеніе своимъ исканіямъ въ ученіи анархизма, исповѣдывалъ и проповѣдывалъ его, отдалъ ему всѣ свои
силы, и теперь съ вѣрой въ будущее отдаю ему и свою
жизнь. Николаева же продолжала учиться по книгамъ
и лекціямъ и искать у профессоровъ своей вѣры и до
сего времени, кажется, не нашла ея. До анархизма она
и теперь, даже послѣ суда надъ нами, еще не дошла.
Къ моей боевой группѣ она не могла принадлежать и
никогда не принадлежала. Это не правда, т. е. сознательная ложь Сурисъ. Но Николаева всегда была дорога
мнѣ, она была мнѣ ближе, чѣмъ сестра, она была для
меня моей живою совѣстыо, моей первой учительницей правды, хотя по пережитому я годился бы ей теперь в ъ отцы. Она всегда была дорога мнѣ, какъ ре-

бенку мать и какъ матери ребенокъ. И я всегда берегъ
ее. Не позволялъ ей дѣлать намъ никакихъ услугъ.
Никогда не останавливался у нея. Никому не давалъ ея
адреса, и.очень заботился, чтобы въ моей группѣникто
не зналъ о ней, ибо на своемъ пути я . давно привыкъ
видѣть впереди себя только смерть въ образѣ казни
или самоубійства. И пока насъ не арестовали, Сурисъ
и Туркинъ ея не знали. Когда же меня задержали,
Николаева розыскала меня въ участкѣ, принесла бѣлье,
книги и передачу, и Сурисъ, увидавъ ее, донесла, что
Николаева будто-бы тоже анархистка и ѣздила съ моими порученіями за-границу за деньгами. Когда же и
Николаеву арестовали, Сурисъ съ Туркинымъ показали,
что Николаева будто бы моя любовница и я останавливался у нея, чтобы этимъ, какъ они говорили, добить
меня.
Демидовъ перевелъ дыханіе
добавилъ:

и совсѣмъ спокойно

— Вотъ вамъ и вся исторія и всѣ пружины въ
обвиненіи Маріи Александровны Николаевой.
Гельманъ и Лукина всажены провокаторами въ
дѣло совершенно зря, просто для увеличенія числа преданныхъ людей. Евгенія Васильевна Лукина выходила
меня въ Женевѣ отъ болѣзни, а потомъ пріѣхала за
мной въ Россію, только затѣмъ, чтобы надолго не разд а в а т ь с я со мною. У меня же не хватило твердости
отказать ей въ этомъ и, думалось мнѣ, что ей по старости лѣтъ ничто не угрожаетъ. Но Сурисъ съ Туркинымъ выдумали, что она вошла въ мою боевую группу

изъ мести за своего убитаго въ М о с к в ѣ в ъ декабрскіе дни
сына. У Гельманъ я обѣдалъ въ столовой послѣднюю
недѣлю предъ арестами. Сама Сурисъ свела меня къ
ней. Такъ какъ у нея обѣдали только ея квартиранты,
то я думалъ, что тамъ не должно быть шпиковъ. В ъ
этомъ й вся вина несчастной старухи.
Демидовъ замолчалъ и, немного подумавъ, сказалъ:
— О себѣ я говорить не буду: мое дѣло, какъ
судъ знаетъ, кончено. О другихъ же—я пока не могу
говорить: они сами, когда будетъ нужно скажутъ, въ
чемъ неправду показали о нихъ Сурисъ и Туркинъ.
А что будетъ неясно, я объясню.
Онъ хотѣлъ сѣсть, но поднялся помощникъ прокурора, сдѣлалъ наивное лицо и съ ироніей и обидой
въ манерѣ и въ голосѣ спросилъ:
— В ъ такомъ случаѣ интересно знать, почему
подсудимый Демидовъ думаетъ, что безъ него не могли
бы дать сами своихъ объясненій и подсудимая Николаева, Гельманъ и Лукина?
— Конечно и они могли бы сами объяснить суду
свое положеніе въ дѣлѣ. Но я лучше ихъ могу это
сдѣлать и я обязанъ, я долженъ защитить ихъ. И потому я говорю вамъ: Николаеву, Лукину и Гельманъ
оклеветали предъ вами провокаторы!—отвѣтилъ сдержанно Демидовъ.
Наступило молчаніе. Прокуроръ не нашелся, что
возразить и очень недовольный сѣлъ.

Подсудимые одинъ за другимъ вставали и в 0 3 Р а "
жали на оглашенный показанія Сурисъ, Туркина и филеровъ, и почти послѣ каждаго объясненія председатель
обращался къ Демидову и тотъ разъяснялъ возникавшія
недоумѣнія или исправлялъ неточности. И впервые
послѣ двухъ лѣтъ дознанія и долгихъ мукъ тюремнаго
заключенія предъ судьями и предъ самими подсудимыми дѣло вставало въ своемъ истинномъ освѣщеніи.
Когда Демидовъ кончилъ, то всѣмъ было очевидно,
что болше изслѣдовать нечего. Но осталась еще цѣлая
группа живыхъ свидѣтелей полицейскихъ, явившихся
въ судъ. По очереди ихъ приводили въ залъ и они
разсказывали, какъ они обыскивали и арестовывали
подсудимыхъ. Затѣмъ имъ предъявляли по требозанію
помощника прокурора самихъ подсудимыхъ и найде'нныя
у нихъ вещи-картонки, жестяныя оболочки отъ -бомбъ
вродѣ коробокъ изъ подъ какао, нелегальные мелко
напечатанные листки и книжки, деревянные ящички и
мѣшочки съ типографскимъ шрифтомъ, печати и цѣлыя
пачки записокъ и писемъ. Свидѣтели все это опознавали, и потомъ помощникъ прокурора засыпалъ ихъ
вопросами, упорно стремясь опровергнуть, поймать,
уличить въ неправдѣ Демидова, которому онъ не вѣрилъ. Но какъ ни старался прокуроръ и какъ ни сердился на свидѣтелей полицейскихъ, они ничего нужнаго
ему не давали. Судьямъ и всѣмъ это надоѣло и было
тягостно, но председатель терпѣлъ и не гірерывалъ
упорствующаго обвинителя и только послѣ каждаго
свидѣтеля спращивалъ его, нужны ли ему остальные
свидѣтели,

— Необходимы,—ваше превосходительство,—говорилъ почтительно помощникъ прокурора, и томительный
ненужный допросъ продолжался болѣе часа.
Когда отпустили послѣдияго свидѣтеля—розоваго
молоденькаго
околоточнаго,
помощникъ
прокурора
всталъ и легко звякнувъ шпорами, сказалъ:
— Ваше превосходительство!
заявленіе.

Разрѣшите

сдѣлать

Генералъ кивнулъ ему головой и рукой.
— Я имѣю честь обратить вниманіе господъ военныхъ судей—тихо и вкрадчиво сказалъ помощникъ прокурора,—во-первыхъ, что у Николаевой найдено письмо
Демидова, въ которомъ онъ посвящаетъ ее въ С Б О И
преступные замыслы борьбы съ правительствомъ, говоря: «теперь, дорогая Маруся», я иду на новую-нещадную борьбу съ ними»,—и в о в т о р ы х ъ —что самое
важное — в ъ кошелькѣ подсудимой Лукиной оказался
адресъ подсудимой Николаевой, между тѣмъ какъ Демидовъ, вопреки этому обстоятельству, объяснялъ намъ
здѣсь, что Николаеву въ организаціи никто не зналъ.
— Посмотрѣвъ вызывающе и презрительно на Демидова, помощникъ прокурора сѣлъ.
Но Демидовъ, даже не взглянувъ на него, поднялся
и спокойно и увѣренно сказалъ:
— Нечего ловить меня, когда я самъ говорю, что
Николаевой я всегда повѣрялъ все, что думалъ и дѣлал-щ А на счетъ адреса — я лично далъ его Лукиной,
îM/toas*.

которая, какъ я уже объяснялъ суду, никогда никакого
отношенія къ организаціи не имѣла.
И всѣ по-прежнему поняли, что судьи не могутъ
не вѣрить Демидову, несмотря на упорное стремленіе
не вѣрить ему помощника прокурора.
— Чѣмъ стороны желаютъ еще дополнить судебное слѣдствіе, — спросилъ председатель и посмотрѣлъ
выжидательно на защитниковъ и прокурора.
Помощникъ прокурора и защитники стали быстро
рыться въ бумагахъ.
Воспользовавшись паузой, дежурный офицеръ быстро обогнувѣ столъ, на носкахъ подбѣжалъ сзади къ
председателю и конфузливо зашепталъ ему надъ самымъ
ухомъ, но такъ, что всѣ слышали, а подсудимая Ехилевичъ даже замерла на мѣстѣ съ испуганнымъ лицемъ.
— Ребенокъ,, ваше превосходительство, ребенокъ
кричитъ. Нижніе чины не могутъ унять.. Старшой говорить надо кормить.
Председатель и всѣ судьи обернулись къ покраси в ш е м у до стриженаго затылка подпоручику.
— Очень раздирается,—ваше

превосходительство.

— Хорошо. Хорошо. Сейчасъ,—успокоилъ его председатель, пошептался съ судьями и снова объявилъ перерывъ.
Тотчасъ же испуганная Ехилевичъ съ выпученными
глазами отделилась отъ остальныхъ и среди двухъ солдатъ съ шашками пошла къ двери.

За нею вывели
подсуди м ыхъ.

оправиться

въ «конвойку» всѣхъ

Молока j / Ехилевичъ было мало и шло оно туго, и
-намучившійся Ісрикомъ голодный ребенокъ никакъ не
могъ взять груди. Когда же младенецъ, наконецъ, затихъ и Ехилевичъ въ полномъ отчаяніи поникла головой
надъ сосущимъ сыномъ, Демидовъ наклонился къ ней
и потихоньку сказалъ:
— Не терзайтесь и не отчаивайтесь. Васъ сегодня
оправдаютъ, и вечеромъ вы будете дома у мужа. .
Она подняла на него благодарные глаза и улыбнулась, можетъ быть, впервые за два года этого процесса.
Прошло еще полчаса. Ребенокъ насытился, и спокойно и, счастливо соня носомъ, заснулъ у материнской
груди.
XII.
Судебное слѣдствіе шло такъ скоро и такъ удачно,
и все въ дѣлѣ было уже такъ ясно, что всѣ судьи—
кромѣ председателя, ушедшаго опять въ одиночествѣ
гулять по своей дорожкѣ за к а з а р м о й , - в с ѣ защитники и
секретарь, выйдя на воздухъ изъ душнаго зала, вдругъ
почувствовали въ себѣ живое и бодрое настроеніе. Переговариваясь о томъ, что дѣло сегодня же должно закончиться, они прошлц черезъ дворъ обѣдать въ полковомъ буфетѣ. Когда же всѣ собрались здѣсь, то . не
сговариваясь, уже сознавали, что благодаря Демидову
съ нихъ свалилась непріятная и томительная забота и
необходимость разбираться въ этомъ многотомномъ и

путанномъ дѣлѣ. Многимъ стало легко и даже весело а,
молодой, очень толстый бритый защитникъ съ г о р б а ѵ
тымъ носомъ сталъ разсказывать анекдоты. Держа въ рукѣ булку съ икрой и, наклонившись къ судьѣ, обвѣтренному
краснолицему
полковнику стрѣлкового
баталіона, защитникъ шепталъ ему на ухо что-то такое
двусмысленное, что судья дробно и сухо, но заразительно смѣялся.
Понявъ по смѣху характеръ анекдота, къ нимъ
подошелъ другой судья—кавалеристъ нарядный и моложавый съ мягкимъ, холеннымъ барскимъ лицомъ...
— Однако, здѣсь у васъ, кажется, веселѣе, чѣмъ
въ судебномъ засѣданіи, — сказалъ -онъ, улыбаясь и
игриво кося глазами.—А ну-ка повторите „на-бисъ", по
желанію публики.
Защитникъ, повернувшись на каблукахъ, прожевалъ бутербродъ и вновь погромче разсказалъ то же
самое.
Судья-кавалеристъ беззаботно расхохотался. Снова
сухо второй разъ посмѣялся анекдоту и судья—стрѣлокъ,
а солдаты, служившіе за стойкой, молча у л ы б а л и с ь
другъ другу.
Затѣмъ всѣ размѣстились по-двое, по-трое за столиками для обѣда.
Третій судья, старый, маленькій, плѣшивый съ
плоской головой — пѣхотный полковникъ сѣлъ въ углу
вмѣстѣ съ защитникомъ-нѣмцемъ.

— 64 —

.

— А вы полковникъ, впервые засѣдаете въ суд^?—
спросилъ заіцитникъ.
— Какое тамъ впервые! Уже съ четвертымъ генераломъ работаю. У командующаго войсками считаюсь
за опытнаго судыо на всякое дѣло,—отвѣтилъ самодовольно словоохотливый старикъ судья и началъ разсказывать, съ какими генералами, гдѣ и какъ онъ судилъ
за послѣдніе годы.
Совсѣмъ уже и отъ части своей отбился—все
въ судахъ засѣдаю,—хвастливо говорилъ онъ.—Въпрошломъ „годѣ", напримѣръ, (онъ говорилъ „годѣ" вмѣсто
„году") мы судили здѣсь зимою въ этомъ самомъ городѣ сразу сто тридцать два человѣка по одному дѣлу.
Вотъ-то было дѣло. Знаете, объ этомъ желѣзнодорожномъ _ возстаніи за 1905-й годъ. Засѣдали въ самой
тюрьмѣ... въ большой камерѣ... три недѣли подрядъ
высидѣли, пока это дѣло разобрали... Свидѣтелей было
человѣкъ шестьсотъ... Допрашивали мы ихъ, допрашивали—и запомнить не мыслимо. Такъ тамъ было въ
одномъ дѣлѣ тридцать два смертныхъ приговора.
— Тогда, это дѣйствительно что было дѣло. Да и
генералъ строгій былъ. Защитниковъ то и дѣло обрывалъ и срѣзывалъ, а подсудимые такъ его, какъ Бога
боялись. Мущина красивый, видный... пушистые усы,
голосъ громкій, рѣзкій... А какъ приговоръ объявлять,
то вышли мы, а генералъ прочелъ фамиліи, да потомъ
набралъ воздуху, да какъ рѣзанулъ смотровымъ голосомъ: — „приговорилъ къ смертной казни черезъ повѣшеніе",—такъ многіе изъ нихъ даже въ обморокѣ по

- - 65 •—
валились... Потомъ водой ихъ отливали, a нѣкоторые
такъ плакали, какъ все равно лаяли... Ну, да и изъ нихъ
тоже молодчики были. Помню учитель одинъ, здоровый,
высокій, выйдетъ бывало объяснять что нибудь суду, а
у самого глаза такъ и сверкаютъ бѣлками, какъ у разбойника. Ну, этого тоже приговорили...- Многихъ ихъ
нѣтъ теперь, небось ужъ погнили... А этого нашего генерала бояться нечего... Этотъ добрый... Этотъ для васъ
для защитниковъ, будетъ очень хорошъ.
Старикъ полковникъ разболтался и говорилъ безъ-'
остановки привычными словами, привычныя мысли. Подошелъ прислуживавшей въ буфетѣ

солдатъ

разстав-

лять тарелки и прервалъ его.
— Виноватъ, ваше вс-ко-ро-діе, спросилъ солдатъ—
что прикажете на первое?
Старикъ-судья

обернулся

къ

нему

угасшими,

свѣтлыми глазами и сердито сказалъ:
— Неси борщъ!—И

тотчасъ

же

равнодушнымъ

будетъ

очень" хорошъ.

прежнимъ голосомъ продолжалъ:
— Да... Этотъ для васъ

Онъ бы готовъ даже каждаго помиловать, да

нельзя...

Такое ужъ у насъ дѣло... Кто на что пошелъ, тотъ за
то и платится... Иначе нельзя...
— А какъ вы смотрите, поковникъ на сегодняшнее
дѣло?—осторожно вставилъ вопросъ защитникъ-нѣмецъ.
— Да, у насъ говорили,—оно не серьезное... 279-й
нѣтъ... боялись только въ судѣ долго просидѣть—много
н а р о д у , — д а теперь ужъ все слѣдствіе кончили... Ну,

главари, конечно, готовы... Дѣвченки эти выдѣАены..
Генералъ еще говорить, что женщинъ жалко... Что придется подумать... Но и прощать тоже невозможно...
Онъ поднялъ голову и вдругъ остановился, конфузливо, какъ школьникъ, улыбаясь незамѣтно подошедшему къ нимъ четвертому судьѣ артиллерійскому
полковнику брюнету съ твердо очерченнымъ лицомъ.
— Ничего, полковникъ,
вайте,—сказалъ тотъ.

продолжайте,

разсказы-

— Такъ я говорю,—продолжалъ старикъ, какъ бы
оправдываясь за то, что выболталъ мнѣніе судей о дѣлѣ, 4
прощать ихъ тоже невозможно. А генералъ говорить
Николаеву и этихъ женщинъ жалко...
— Генералъ нашъ— справедливый человѣкъ,—замѣтилъ артиллеристъ, но дѣйствительно мягокъ немножко.
Ну, да не бѣда: мы ему поможемъ.
И онъ, чтобы остановить взялъ старика за рукавъ
и добавилъ, обращаясь къ защитнику.
— А ваша Николаева очень мила.
— Да, мила и симпатична...—Тотчасъ
старикъ.

отозвался

Судья-артиллеристъ подсѣлъ къ столику и они
стали обсуждать характеръ крас'оты Николаевой.
Всѣ кругомъ уже обѣдали, и въ небольшой комн а т полкового буфета съ потолкомъ, разрисованнымъ
голубыми цвѣточками, водворилось уже то обычное
обѣденное оживленіе, которое всегда бываетъ среди за-

нятыхъ проголодавшихся, наскоро насыщающихся, людей. Всѣ торопились жевать и проглатывать подаваемый
блюда, перекидывались отдѣльными словами и кричали
черезъ головы другъ друга приказанія запыхавшимся,
оторопѣлымъ прислуживавшимъ солдатамъ.
XIII.
Послѣ перерыва начались рѣчи.
Помощникъ прокурора всталъ, и вызывающе обведя взглядомъ защитниковъ и, небрежно указавъ рукой
и бокомъ на подсудимыхъ, вкрадчиво посмотрѣлъ на
судей и началъ свою рѣчь звонкимъ, трескучимъ голосомъ. Тонъ его рѣчи былъ привычно-негодующій, обличительный и искренно раздраженный по отношенію къ
защитникамъ и подсудимыми
Говорилъ онъ долго, стараясь внушить судьямъ,
что анархизмъ кроегы въ себѣ страшную опасность для
самой идеи государства, для той великой, по его словамъ, культурной идеи, благодаря которой человѣчество
отличается отъ громаднаго по численности, но дикаго
стада животныхъ непрерывно дерущихся и уничтожающихъ другъ друга. Что же касается данной боевой
группы анархистовъ, то она^ особенно вредна и подлежитъ безпощадному уничтоженію. Ея вождь Демидовъ
природный преступникъ громаднаго масштаба, . для котораго ни кровь, ни жизнь человѣческая никогда не
имѣли никакой цѣны, — который въ расцвѣтѣ своей
юности, когда люди наслаждаются счастьемъ и радостью жизни, вдругъ „взалкалъ къ преступленію" и

безъ удержу, безпощадно, какъ звѣрей, билъ чиновъ
администраціи изъ страсти к ъ убійствамъ и крови. Подъ
крыломъ такой фигуры, такого „чернаго сокола", какъ
Демидовъ, могли чувствовать себя тепло и уютно только
женщины с ъ преступными склонностями, с ъ черными
провалами в ъ душѣ. Т а к о в а - и Николаева, несмотря на
свою внѣшнюю миловидность, таковы и старухи Лукина
и Гельманъ, несмотря на ихъ сѣдины. У васъ г.г. судьи
не должно быть къ нимъ никакого милосердія—сказалъ
помощникъ прокурора в ъ заключеніе своей рѣчи,—ибо
въ этомъ д ѣ л ѣ милосердіе было бы попустительствомъ
врагамъ государства. Моими ' устами государство требуетъ отъ васъ наказанія въ высшей мѣрѣ всѣмъ подсуд имымъ".
Злобно взвинченный собственной рѣчью, помощникъ прокурора с ѣ л ъ и сталъ вызывающе оглядывать
защитниковъ.
В с л ѣ д ъ за нимъ защитники одинъ за другимъ бойко,
самоуверенно и деловито стали разбирать улики, собранный противъ каждаго изъ подсудимыхъ. И удивительнымъ образомъ изъ чувства страха передъ осужденными, какъ передъ раскрытыми гробами, в с е защитники старательно избегали въ своихъ р е ч а х ъ упоминания о Демидове и о Петрове, какъ будто ихъ совсЬмъ "
не было въ д е л е . Для в с е х ъ , кроме Курдюмова, Гаранови-чъ и Евы Айзенштадтъ защитники
решительно
требовали оправданія.
После защитниковъ поднялся для своего последняго слова Демидовъ. Онъ говорилъ глухимъ басомъ,

съ

измучениымъ

лицомъ,

но

ми, которыхъ онъ не сводилъ

съ
съ

сіяющими
лицъ

глаза-

председателя

и судей.
— Я былъ убежденъ, что

сказалъ всё, и думалъ,

что з д е с ь моя р е ч ь навсегда покончена—началъ о н ъ . —
В ъ самомъ д е л е , что можетъ сказать осужденный своимъ судьямъ, когда они уже открыли передъ нимъ его
могилу. Р а з в е только онъ могъ бы крикнуть имъ, что и
судьямъ должна быть страшна и для нихъ должна быть
мрачно торжественна
не сознаютъ

этого

тайна

казни. Но если они

и не чувствуютъ,

сами

они не поймутъ

его. А если поймутъ и почувствуютъ, то ничего не отв е т я т ъ . Н е т ъ ! Казнь кончаетъ в с е

человеческіе разго-

воры! Когда строится уже виселица, то что могутъ сказать обреченному его судьи?
Однако

речи

прокурора

я

не

допускалъ

предвиделъ—продолжалъ Демидовъ.—Онъ

и

не

говорилъ о

насъ в ъ такой форме, что мы не можемъ молчать. Да!
Была организація—боевой отрядъ. Были и участники ея.
И мы двое уже получили смертный приговоръ за свою
боевую деятельность. И теперь спокойно ждемъ казниНо не ясно ли суду, что прежде ч е м ъ пойти на
борьбу, мы уже вгляделись въ глубину

своей

свою

могилы

и отчетливо представили с е б е тамъ свой гробъ с ъ гніеніемъ тела. Тогда же мы напередъ разстались с ъ

вые

шимъ правомъ человека—нравомъ на жизнь. Тогда же.
мы победили свою привязанность к ъ жизни.

Тогда же

мы презрели величайшую тайну жизни—смерть,
имя веры в ъ значеніе

жизни

побратались

съ

и

во

нею. А

в ѣ д ь мы не мраморный статуи, не алгебраическія вели,
чины! Н ѣ т ъ ! Мы живые люди съ біеніемъ теплой крови
в ъ сердцЬ. Мы

видимъ

кругомъ

себя

жизнь и чѣмъ

короче ея дни для насъ, т ѣ м ъ сильнѣе манить она насъ
к ъ себѣ, тѣмъ глубже и острѣе наша вѣра въ счастье.
Наши глаза видятъ вотъ эти свѣтлые
проникающіе даже сюда в ъ залъ

солнечные лучи,

суда, и мы любуемся

с ъ умиленіемъ чрезъ эти окна нѣжными далями широкой незамерзшей рѣки, и вспоминаемъ,
насъ восхищала

весна

пробужденія живой

своимъ

природы.

великимъ

И

смерть во имя своей вѣры. Такъ
сила ея.

Мы

какъ ежегодно

однако

таинствомъ
мы

одолѣли

велика была в ъ насъ

вѣрили и вѣримъ и дѣйственно

дуемъ нашу новую вѣру и за нее
ственно идемъ на

казнь.

Мы

исповѣ-

спокойно

и

муже-

встрѣчаемъ ее с ъ тѣмъ

душевнымъ подъемомъ, съ т ѣ м ъ
емъ в ъ значеніе нашихъ смертей

свѣтлымъ

убѣждені-

для жизни,

которое

почти уже отдѣляетъ насъ отъ земли. И если
комъ положеніи мы, обрѣченные, говоримъ

въ

та-

вамъ,

что

подсудимые Лукина, Гельманъ, Николаева и другіе никогда къ нашему боевому отряду не принадлежали, то
значитъ ихъ тамъ не было. Люди, побѣдившіе

смерть,

предъ ея лицомъ не унижаются до лжи. А если по вашему мнѣнію мы лжемъ, то пусть обвиненіе объединяется съ Сурисъ, пусть судебная правда обвѣнчается съ
Туркинымъ, и пусть судъ запретъ на

в ѣ к ъ въ

гу в с ѣ х ъ оклеветанныхъ ими и Николаеву,
Гельманъ за ихъ любовь ко мнѣ, за которую
и такъ жестоко заплатили. Провокаторы

катор-

Лукину
онѣ

всегда

и

уже
нена-

видятъ тѣхъ, кого

предали, а судьи тѣхъ,

кого

дили. Т а к ъ пусть же предательство, ложь и
вмѣстѣ стягиваются з д ѣ с ь

въ

одинъ общій

узелъ. Т ѣ м ъ легче его однимъ ударомъ

осу-

ненависть
мертвый

разрубятъ

тѣ,

что придутъ послѣ насъ. Я иду на смерть, но да здравствуетъ анархія!
— Довольно. Это ужъ

лишнее,—вдругъ

вилъ его предсѣдатель, слушавшій

остано-

его, опустивъ

низ-

ко голову.
Демидовъ с ѣ л ъ подъ страшный сухой лязгъ своихъ цѣпей, и продолжалъ смотрѣть на судей такой же
сосредоточенный, твердый, свѣтлый, какъ и во время
рѣчи.
Помощникъ прокурора слушалъ Демидова, отвернувшись лицомъ къ судьямъ, и взглядами и незамѣтными
пожиманіями плечъ показывалъ судьѣ—стрѣлку, что
не понимаетъ, какъ генералъ допускаетъ такое безо*
бразіе.
Судья—стрѣлокъ сочувствовалъ ему и тоже отворачивался к ъ окнамъ отъ взглядовъ Демидова. Вто*
рой съ лѣвой стороны стола судья-кавалеристъ увлекся
силой рѣчи и выслушалъ ее с ъ волненіемъ перваго
прозрѣнія въ ужасъ смертной казни, смущенный съ
краской стыда на ллцѣ. Третій судья—плѣшивый
старичокъ, сидѣвшій направо отъ предсѣдателя, сначала
было обидѣлся на Демидова за его слова о судьяхъ и
даже заворчалъ было
про себя, но увидѣвъ, что
генералъ
не протестуетъ, успокоился - и слушалъ
откинувшись къ спинкѣ кресла, думая о томъ, какъ

хорошо умѣетъ говорить Демидовъ. не хуже адвоката.
Послѣдній же судья-артиллеристъ, гордый и очень самолюбивый человѣкъ, понявъ неожиданно для себя что
они—судьи, военные люди, ставятся обвиненіемъ вмѣстѣ съ провокаторами, взволновался, возмутился и рѣшилъ, что онъ этого никогда не допуститъ.
Когда же Демидовъ въ концѣ рѣчи произнесъ
слова:—„да здравствуетъ анархія"...—то всѣ четверо
судей и помощникъ прокурора опустили головы, какъ
женщины, при которыхъ сдѣлали что-то неприличное.
Послѣ Демидова председатель безъ всякой паузы
предложилъ подсудимымъ сказать послѣднее слово. И
всѣ они, потрясенные его рѣчью, поочередно вставали
и тихо благоговѣйио и подавленно говорили:—„не имѣю".
Николаева при обращеніи къ ней тоже поднялась,
опустивъ свои чистые глаза

съ большими

ресницами,

но ничего не могла выговорить отъ подступавшихъ къ
горлу неслышныхъ рыданій.
Лукина встала, долго

молчала,

тяжело и громко

дышала, упершись высохшими раскрытыми глазами въ
председателя и потомъ вдругъ закрыла ихъ и тихо какъ
шелестъ,

но ясно

слышно

въ жуткой

тишинѣ

зала

проговорила:
— Спасите его!
И опустилась безсильно на скамью и вся

приль-

нула къ плечу Демидова.
Председатель

склонился къ бумагамъ, чтобы не

видѣли подъ очками его увлажнившихся

глазъ, и ска-

залъ:
— Слѣдующій!
— Не имѣю,—отозвался подавленно Перренъ.
—

„Не имѣю" „Не имѣю",—тихо заявили

осталь-

ные подсудимые. И лишь одинъ Свищъ, сопя и свистя
носомъ, повертѣлъ головой, испуганно оглядывая судей
и моргая глазами, слезливо скороговоркой произнесъ:
— Не виновенъ я, ваше превосходительство. Они
безвинно напрасно „засыпали"

меня въ анархисты.

мелкій воръ. A развѣ можетъ когда-нибудь

Я

мелкій во-

ришка выскочить въ анархиста...
Когда Свищъ сѣлъ, председатель
судъ останется въ залѣ для совѣщанія

объявилъ,

что

и постановки

приговора, и распорядился увести подсудимыхъ.
Поднялись, собрали бумаги и ушли защитники.
За ними вышли секретарь, помощникъ прокурора и всѣ
бывшіе въ зале писаря-солдаты. Дежурный подпоручикъ поставилъ у дверей зала караулъ изъ двухъ солдатъ съ ружьями и судъ началъ свое совѣщаніе.
XIV.
Оставшись одни судьи, размялись, расправили ноги,
уставшія отъ долгаго сидѣнья, и всѣ закурили. В ъ
своемъ привычномъ маленькомъ кружкѣ всего пяти человѣкъ, тѣсно спаянномъ уже девятью совмѣстно постановленными смертными приговорами, они почувство-

вали себя свободно

и просто

послѣ судебнаго

засѣ-

что казнь кончаетъ в с ѣ человѣческіе разговоры, и признаніе Демидова в ъ проникновенной любви ко всякому

данія.
Ну чтО'Жъ? сегодня

уже и по

домамъ?—сказалъ

судья-стрѣлокъ.
Завтра можемъ больше и не вспоминать про с у д ъ , —
отозвался тотчасъ плѣшивый полковникъ.
С у д ь я — артиллеристъ

позаботился и распорядился

черезъ часовыхъ, чтобы суду

принесли

бутербродовъ

и чаю.
Красивый,

моложавый

судья—кавалеристъ

шелъ къ окнамъ, г д ѣ виднѣлся

уже. зимній

ото-

багровый

закатъ.

невыноси-

мой душевной болью и тоской отчаянія. Онъ не зналъ»
какъ уйти отъ этого и готовъ былъ снова глушить свое
сознаніе водкой. По привычкѣ онъ

увѣрялъ

себя, что

иначе нельзя, что при дерзкихъ грабежахъ и убійствахъ
казни неизбѣжны, какъ онъ дѣлалъ это всегда и какъ
онъ сдѣлалъ это еще два дня назадъ, когда в ъ послѣдній разъ послалъ на казнь

Демидова

и

Петрова. Но

чувство отвращенія къ тому, что онъ сдѣлалъ не уступало даже предъ дурманомъ, стоявшимъ въ головѣ отъ
выпитыхъ сегодня двойныхъ порцій. Ему живо вспоми-

Пока два солдата осторожно на коскахъ ходили и
зажигали лампы, предсѣдатель угрюмо склонившись сид ѣ л ъ за столомъ и перебиралъ

рукою листы дѣла. Се-

годня съ нимъ случилось то, что

бываетъ со всякимъ

человѣкомъ, когда онъ послѣ долгихъ дней тупой безпечности

вдругъ

ветъ душевное

пойметъ- и воображеніемъ

состояніе

пережи-

глубоко страдающихъ предъ

нимъ на его глазахъ людей. Онъ вдругъ

сталъ

пони-

мать муки, крывшіяся за сѣрымъ осунувшимся лицомъ
приговореннаго
предъ казнью

Петрова и нѣмой
любимаго

ею

ужасъ

Николаевой

Демидова. Генералъ по-

чувствовалъ испугъ и окаменѣлое горе

старухи

ной и умиленіе безысходной печали, какъ передъ
бомъ

проявленію жизни—отозвались въ генералѣ

святого,

другой несчастной

Лунигро-

старухи—Гельманъ.

Представилъ онъ себѣ и высокое настроеніе и великое
счастье в ѣ р ы въ анархію Демидова, а его слова о томъ,

нались и рисовались судороги

на

смуглой

шеѣ

осу-

ж д е н н а я Демидова, и никакъ не удавалось отвлечься и
отмахнуться отъ этого навязчиваго представленія и отъ
новаго гадливаго отвращенія и страха к ъ тому, что онъ
раньше дѣлалъ, посылая десятки

подсудимыхъ на ви-

сѣлицу. Предъ нимъ поднимался тотъ пьяный и кровавый привычный туманъ, который окружалъ его в ъ три
послѣдніе года жизни и скрывалъ отъ него весь ужасъ
его судейской дѣятельности, и его бросало
ный

трепетъ отъ того, что онъ

ясно

въ

холод-

видѣлъ теперь

сзади себя на своемъ судейскомь пути.
Председатель долго сидѣлъ

молча, положивъ го-

лову на ладонь и безъ перерыва курилъ, безсознательно
затягиваясь и бросая на полъ окурки,..
Судьи начали томиться ожиданіемъ,
— А Демидовъ умѣетъ говорить не хуже

адвока-

-

76

-

— 77 —

та,—сказалъ, подходя къ председателю, плѣшивый ста-

красная, симпатичная дѣвушка, и ни в ъ чемъ

рикъ судья.

виновата.

Д а - отвѣтилъ,

очнувшись,

предсѣдатель.—Надо,

однако поскорѣе кончать это дѣло.

— Это не вина. И это

— Обсудимъ господа по списку положеніе в ъ дѣподсудимыхъ.
лампы

съ

не

Вошелъ солдатъ и молча потихоньку поставила на
с ъ чаемъ

и

тарелку

съ

бутербро-

поспешилъ

Первой идетъ на нашъ судъ,

господа,

Нико-

смотря

предъ

лаева,—сказалъ онъ и замолчалъ, тупо
собою въ красное сукно.

плешивый судья старикъ, всегда присоединявшіися

непремѣнно

хоть

годикъ

слѣдуи

про-

тюрьмы,

чтобы съ такимъ, какъ Демидовъ, в ъ другой разъ

не

связывалась. На курсахъ учится, а у анархиста на шеѣ
виснетъ. Не годится. Пусть посидитъ. Успокоится. Отбудетъ наказаніе, выйдетъ потомъ замужъ и все

забу-

детъ. Необходимо наказать ее легонько хоть

недо-

за

носительство.
Полковникъ-кавалеристъ

во

с ъ которыми

онъ заседалъ.
— Я не могу основываться на

клевете

провока-

оправданіе,—отчетливо

зая-

— Николаева оправдана,—сказалъ, глядя в ъ дело*
председатель и отметилъ карандашемъ:
— Следующая—Ева

етъ,—заявилъ судья-стрѣлокъ, отхлебнувъ чаю

сказать

вилъ суровый судья артиллеристъ.

Председатель отыскалъ в ъ д ѣ л ѣ списокъ.

жевывая булку. — Дадимъ ей

къ

председатель.

торовъ. Подаю мнѣніе за

дами.

— Эту немножечко наказать

прилипла

наше,—заявилъ

в с ѣ х ъ дѣлахъ к ъ мненію председателей,

абажуромъ.

—

дѣло

— Надо оправдать,—тотчасъ

В с ѣ усѣлись в ъ концѣ стола вокругъ

подносѣ стаканы

не

анархисту,—сухо возразилъ стрѣлокъ.

Онъ пригласилъ судей къ столу.
лѣ каждаго изъ

— А я говорю, виновата, тѣмъ что

она

— Ни въ какомъ случае,—загорячился онъ.

Айзенштадтъ,—назвалъ гене-

ралъ и опять, опустивъ голову,

сталъ

ждать

мненія

судей.
Недовольный

судья

стрелокъ

отвернулся, сталъ

пускать къ верху дымъ папиросы и молчалъ.
Жалкая она и тупая,—отозвался
кавалеристъ, которому х о т е л о с ь
нибудь хорошимъ и

гіервымъ

судья

закончить с у д ъ чемъ-

чемъ-нибудь

пережитыхъ сегодня впечатленій.

загладить

тяжесть

Конечно у нея была

квартира, но она глупая, неграмотная.

вскочилъ.

„оправдана".

Ничего

она в ъ

анархизме не смыслитъ. Й, наконецъ, мне прямо жалко
ГІре-

заканапачивать ее в ъ каторгу.

Ну,

какая

она

анар-

хистка? Такъ гіо глупости лѣзла къ нимъ изъ-за Демидова.
— Мы, Николай Ивановичъ,—возразилъ съ раздраженіемъ обвѣтренный судья-стрѣлокъ,—-принимали присягу не жалѣть ихъ, а судить по воинскому долгу и
совѣсти. Извините, но я не допускаю, напримѣръ, чтобы Николаева, которую сейчасъ оправдали, будучи любовницей Демидова, не знала бы того, что онъ дѣлаетъ и не укрывала бы его у себя отъ полиціи. ГІоложимъ, что она очень красива и симпатична, но нельзя же
изъ за этого оправдывать.
— Да что тутъ судить? и кого тутъ судить? когда
въ дѣло насажали всѣхъ, кого только эта гадина Сурисъ
уличала,—снова разгорячился судья-кавалерисъ.—Это отвратительная гадина, а вы вмѣстѣ съ нею обвиняете людей и тащите ихъ на каторгу.
— Такъ нельзя, господа надо спокойнее,—вмешался въ споръ председатель.—А вы знаете,—полковникъ, обратился онъ къ с у д ь е стрелку,—даже и Демидовъ совсѣмъ не злодей. Онъ былъ слишкомъ молодъ,
страстенъ, порывистъ, фанатиченъ, но характеръ у него
даже героическій'. Нашъ прокуроръ совсѣмъ напрасно
зачернилъ его. И такъ, господа прошу обсудить положеніе подсудимой Евы Айзенштадтъ.
— Оправдать!—заявилъ судья-кавалеристъ.
— Вполне заработала каторгу,—сказалъ
тихо судья-стрелокъ,

хитро и.

••— У нея найдено поличное, и едва ли мы можемъ
ее оправдывать,—возразилъ судья-артиллеристъ.
Генералъ молчалъ.
Судья-старикъ не зналъ
тельно сказалъ.

его

мнѣнія

и

нереши-

— Да. У нея поличное.
— Значитъ Е в е Айзенштадтъ
генералъ.

каторга?--спросилъ

— Каторга,—тотчасъ отозвался старикъ.
— Зря,—мрачно сказалъ генералъ,—но действительно, у нея найдены бомбы, и ничего не поделаешь,—
добавилъ онъ обращаясь съ кавалеристу.
— Сколько летъ?—спросилъ генералъ.
— Л е т ъ восемь... предложилъ судья-стрелокъ.
— Н е т ъ . Низшій срокъ,—опять горячо
кавалеристъ.

вступился

— Значитъ, четыре года? спросилъ генералъ.
Четыре. Четыре,—поддержалъ его судья-старикъ.
— Согласенъ.
леристъ.

Мне

все

равно,—заявилъ

Генералъ аккуратно отметилъ въ списке
фамиліи Евы Айзенштадтъ—„четыре года".

артилпротивъ

В ъ теченіе сессіи они привыкли въ совещательной съ полуслова понимать другъ друга и избегали
споровъ, такъ какъ всякій споръ о положеніи в ъ д е л е
подсудимыхъ былъ непріятенъ, заставляя глубже чувст-

вовать ихъ судьбу, по которой они лишь мысленно
скользили, вынося свои приговоры. Такъ же коротко
обмѣнявшись мнѣніями, они назначили шесть лѣтъ каторги за складъ и типографію хитрому и жалкому
Курдюмову, а Гарановичъ прибавили къ пятнадцати годамъ еще два года, за побѣгъ и по настоящему дѣлу,
такъ что всего вышло 17 лѣтъ.
— Когда совѣщались о ней, то судья-стрѣлокъ замѣтилъ судьѣ-кавалеристу.
— Объ этой, Николай Ивановичъ, вамъ не придется сомнѣваться, анархистка она или нѣтъ. Насъ она
даже и презирать не желаетъ, какъ самыхъ послѣднихъ
и потерянныхъ людей.
— Точно такъ же, какъ и вы ее считаете потерянной и цослѣдней,—отвѣтилъ рѣзко судья-кавалеристъ.
— Не надо спорить, господа, остановилъ ихъ генералъ. Обѣихъ несчастныхъ старухъ Гельманъ и Лукину оправдали безъ всякихъ преній четырьмя голосами, противъ одного судьи-стрѣлка, который и ихъ хотѣлъ легонько наказать хотя бы полугодомъ тюремнаго заключенія.
Хозяйку и сожительницу Е в ы Айзенштадтъ-Ехилевичъ
и Гутманъ оправдали тремя голосами—судьи кавалериста, генерала и снова присоединившагося къ нимъ старика пѣхотнаго полковника.
При совѣщаніи о чахоточномъ

Баградзе и о свя-

занныхъ с ъ нимъ въ д ѣ л ѣ посредствомъ чемодана двухъ

курсисткахъ и студентѣ
кавалеристъ снова

Перренѣ,

столкнулись.

судьи—-стрѣлокъ и
Стрѣлокъ

говорилъ,

что улики противъ нихъ безспорны и прощать нельзя.
Кавалеристъ же утверждалъ, что противъ оправданныхъ
Ехилевичъ и Гутманъ уликъ больше,

а

ихъ

все-таки

оправдали.
— Для справедливости, заявилъ онъ,—надо в с ѣ х ъ
остальныхъ оправдать и нечего больше совѣщаться.
Онъ нетерпѣливо вскочилъ изъ-за стола

и

захо-

дилъ, разминая ноги, по залу.
— Это почти вѣрно,—замѣтилъ еМу разстроенный
и

окончательно

угнетенный

предсѣдатель. Но

сади-

тесь! Мы должны обсудить положеніе каждаго.
Порывистый судья-кавалеристъ,сдержалъ себя, успокоился и сѣлъ. Председатель, начиная съ него, какъ
съ младшаго по службѣ и по чину, отобралъ голоса, и
опять всѣхъ

четырехъ оправдали

тѣми же

тремя

го-

лосами.
Довольный этимъ кавалеристъ

совсѣмъ

просвѣт-

лѣлъ и дружелюбно и кокетливо сдѣлалъ глазами председателю.
Генералъ мрачно нагнулся къ дѣлу
отмѣтилъ четыре раза противъ в с ѣ х ъ

и

аккуратно

четырехъ

фами-

лій „оправд.".
'

Стрѣлокъ же принялъ безучастный, скучающій видъ

и сталъ разсматривать свои руки, потолокъ и окна.
Затѣмъ четырьмя голосами противъ одного голоса
сѵльи-стаоика

опоавдали сына убивавшейся

у воротъ

—

82

\

—

казармы старухи Якова Фишмана, громаднаго запуганн а я Юхлана, слесарей Дудника и Юрченка, и юркаго
„Свища",

Ц бумагѣ, съ мутью в ъ болящей головѣ, съ сознаніемъ
отвраіденія и к ъ самому себѣ, къ товарищамъ-судьямъ
и ко всему на с в ѣ т ѣ .

— Демидовъ и Петровъ нашему сужденію не подл е ж а т ь за силою с о с т о я в ш а я с я о нихъ с м е р т н а я приг о в о р а , - с к а з а л ъ председатель деревяннымъ, оффиціальнымъ голосомъ. Д в ѣ же

несовершеннолѣтнихъ

вицкая и Генкина нами уже выдѣлены
дѣла.

Лисо-

изъ н а с т о я щ а я

— А жаль!—весело воскликнулъ, снова вскакивая,
судья. к а в а л е р и с т ъ . - М ы бы сейчасъ этихъ дѣвченокъ
оправдали, а въ другомъ составѣ ихъ непремѣнно закатаютъ: уликъ противъ нихъ пропасть.
— Не безпокойтесь,—злорадно замѣтилъ стрѣлокъ,
— в с е равно всѣ оправданные вами анархисты будутъ
на висѣлицѣ.
Совѣщаніе было закончено, и судьи, отойдя отъ
стола съ краснымъ сукномъ и зерцаломъ, заговорили
объ о т ъ ѣ з д ѣ домой. Было уже 22-е декабря. Всѣмъ имъ
уже надоѣлъ и этотъ судъ и чужой городъ, г д ѣ они
были в ъ командировкѣ, и едва дѣло кончилось всѣмъ
вдругъ, не исключая судьи-стрѣлка, страшно захотелось предпраздничной, домашней, беззаботной суеты
тепла и уюта.
Предсѣдатель

остался

одинъ

за столомъ

писать

— 83 —

Довольный
рожно подошелъ

и жизнерадостный
къ нему

кавалеристъ

и наклонившись

— В ъ 8 часовъ вечера курьерскій. a мнѣ два дня
ѣзды. Нельзя ли,

Ваше

превосходительство,
XV.

Прошло два часа

т о м и т е л ь н а я ожиданія

ды

и отчаянія, мелькавшихъ

мѣнный свѣтъ д а л е к а я

в ъ сознаніи, какъ пере-

маяка,

пока

и писалъ,

склонясь

низко'

за подсудимыми

прибѣжалъ бойкій дежурный офицеръ и повелъ ихъ в ъ
залъ слушать приговоръ.
В с ѣ уже собрались тамъ, и судьи

стояли у'Стола

всѣ въ рядъ на своихъ мѣстахъ, какъ утромъ въ началѣ засѣданія, и у в с ѣ х ъ ихъ на лицахъ

были

серьез-

шля, торжественныя, натянутыя выраженія, кромѣ председателя, который стоялъ посрединѣ, опершись в ъ с т о л ъ
обеими руками,

совсемъ,

казалось, обезсиленный

опущенной внизъ головой. Едва стихъ

въ

залѣ

съ

сухой

и резкій лязгъ цепей, сковывавшихъ Демидова и Петрова, генералъ взялъ

бумагу

съ

резолюціей, и держа

ее. И тотчасъ в с е в ъ залѣ не только

разговаривали,

въ кон-

войкѣ, два часа непрерывной мучительной смѣны надеж-

Ц1Я выходила длинная,
пока судьи

поскорѣе

отдѣлаться, а то не успѣю домой къ сочельнику.

высоко предъ самыми глазами,

надъ ней

дружески

попросилъ:

приговоръ. Подсудимыхъ въ д ѣ л ѣ было много, резолюи онъ долго сидѣлъ

осто-

и адвокаты, и помощникъ

началъ громко

читать

подсудимые,

но

прокурора, и конвойные, и

писаря-солдаты затаили дыханіе и напряженно Слушали, ожидая основныхъ словъ приговора, и всѣ испытывали ощущеніе трепетной перемѣнной надежды, пока
въ концѣ длинной бумаги вдругъ сразу узнали, что.
всѣ подсудимые оправданы, за исключеніемъ тѣхъ
трехъ, чье положеніе всѣми признавалось безнадежнымъ
и не возбуждало никакихъ ожиданш, за исключеніемъ
Курдюмова, Айзенштадтъ и Гарановичъ.

сознаніе. А вы не плачьте. Сегодня день нашей общей
радости. Сегодня я вырвалъ васъ в с е х ъ у провокаторовъ.
Конвойные заторопили подсудимыхъ выходомъ изъ
зала, и Демидовъ съ Николаевой повели поддерживая
под- руки совсемъ ослабевшую Лукину.

— Приговоръ въ окончательной формѣ будетъ
объявленъ завтра. Засѣданіе закончено,—сказалъ председатель и тотчасъ быстро пошелъ къ вешалке.

Въ дверяхъ къ нимъ протискался Свищъ, сіяющій
и возбужденный, и, схвативъ Демидова за локоть, взглядывая на него своими сверкающими глазками, громко
закричалъ:

В ъ зале в с е просветлели, какъ будто даже
и светлее загорелись лампы.

ярче

— Спасибо! Сергей Никанорычъ. Спасибо! Никогда не забудемъ! Спасибо!

моментально

— Довольно тебе прыгать. Потомъ поблагодаришь. Ступай. Ишь какой юркій,- сказалъ ему добро
душно старшой—конвойный, проталкивая Свища въ
дверь вследъ за остальными.

Защитники оживленные и радостные
смещались съ группой подсудимыхъ.

Судья-кавалеристъ подошелъ къ защитнику Лукиной, полному адвокату въ пенснэ, и пожимая ему руку,
весело спросилъ:
— Ну что?.. Довольны?..
— Спасибо за всехъ,—искренно ответилъ тотъ и
по-дружески пожалъ и потрясъ его руку.
— Николаева замерла на месте съ растеряннымъ,
виноватымъ лицомъ и тихо заплакала, скрывая слезы. '
— Не плачьте!—Я радуюсь за васъ, за всехъ, за
свой успѣхъ въ борьбе,—сказалъ ей строго Демидовъ. Живите не мной, а глубокими радостями жизни.
Не плачьте! Пусть плачутъ они, какъ этотъ несчастный
изъ несчастныхъ генералъ, когда къ нему возвращается

У воротъ казармы съ такимъ же напряженіемъ
смены отчаянія и надежды ждали приговора отцы и
матери, мужья и жены, братья и сестры подсудимыхъ,
и в е с т ь объ оправданіи перелетела къ нимъ изъ зала
съ быстротою выпущенной изъ окошка птицы. В с е радовались за близкихъ и за себя. Сгрудились въ кучу
у самой калитки и оживленно и невозбранно шумели,
радостно встречали выходившихъ защитниковъ, громко
изливались предъ нимъ въ чувствахъ, жали имъ руки,
многіе целовались, а женщины, не выдерживая приступа этого новаго чувства радости и свободы, заливались
слезами. Старуха еврейка, не пропускавшая утромъ въ

судъ защитника, услышавъ что ея Яша оправданъ, совсѣмъ потерялась, плакала, улыбалась и ничего не разбирая заполненными слезою глазами, бросалась благодарить каждаго, кто показывался въ калиткѣ, хватала
за руки и умиленно, засматривая вълицо почти безумно
шопотомъ твердила:
- - Дай Богъ! Дай вамъ Богъ!
Увидѣвъ красныя лацканы на пальто председателя,
она бросилась къ нему, схватила за руку прильнула къ
ней лицомъ и омочила ее слезами и покрыла поцелуями.
— Не надо! Не н а д о ! - в е с ь съежившись отъ озноа, вскрикнулъ генералъ, отнимая руку. И быстро,
ни на кого не глядя, скрылся въ темноте пустынной
улицы.
Прошло еще съ полчаса, а подсудимыхъ все еще
не выводили изъ конвойки. Секретарь писалъ для нихъ
препроводительную бумагу, а конвойные сковывали
в с е х ъ ихъ и оправданныхъ, и обвиненныхъ попарно
рука съ рукою. И лишь когда эта тяжелая возня съ
лязгающими цепями была закончена, ихъ повели на
дворъ казармы. Здесь свежій, морозный воздухъ и
легкій ветерокъ, тянувшій съ полей и реки, внезапно
обвеялъ ихъ лица, и они вдругъ живо почувствовали
его съ поразительной силой. В с е оправданные, кроме
Николаевой и двухъ несчастныхъ старухъ, прилепившихся душою къ Демидову, заволновались сладостнымъ
упоеніемъ вдругъ наступившей для нихъ личной свободы. В с е трое осужденныхъ въ каторгу—Курдюмовъ.

Айзенштадтъ и Гарановичъ вместе съ бодрящимъ живительнымъ ощущеніемъ влетающаго въ грудь морознаго воздуха, испытали невыносимую боль режущей
сознаніе тоски отъ долгихъ дней и годовъ неволи впереди. Но совсемъ по особому пережили эту внезапную
встречу съ вольнымъ воздухомъ и ветромъ полей оба
обреченные къ казни. Чувство жизни ихъ молодыхъ
здоровыхъ телъ, подавляемые ими долгой, упорной
внутренней борьбой вдругъ прилило къ ихъ сознанію
съ такой потрясающей силой, что первыя мгновенія они
не знали, г д е они и что съ ними, ничего вокругъ не
видели и не слышали, и лице Демидова вместо серьезной, суровой и светлой радости, съ которой онъ
встретилъ оправданіе товарищей, вдругъ искривилось
страшной гримасой, губы и щеки побледнели какъ у
мертвеца, а глаза остановились и загорелись жалкимъ
огчемъ безумія. Но Лукина и здесь бросилась и вся
прильнула къ нему, какъ въ зале и въ конвойке, и,
почувствовавъ ее, Демидовъ очнулся, овладелъ собой
и, наклонившись къ ней, взялъ ея голову и снова светло
заглянулъ въ ея глаза. Потомъ онъ отошелъ къ Петрову и сурово сказалъ ему на ухо:
— Бодрись товарищъ! И обхвативъ руками встряхнулъ его голову. Петровъ очнулся.
Подъехалъ отрядъ конныхъ стражниковъ и окружилъ всю группу подсудимыхъ и ко н вой ныхъ. Зажгли
четыре керосиновыхъ факела. Пламя ихъ сталъ трепать
ветеръ. И вся картина строящейся партіи пріобрела
совсемъ фантастическій и вместе страшный вилъ. когла

перебѣгающій с в ѣ т ъ пламени сталъ выхватывать изъ
тьмы золотыми пятнами то взволнованный лица, то фигуры въ кандалахъ, то солдатъ съ обнаженными шашками.
Всѣ оправданныя женщины шли въ женское отдѣленіе тюрьмы, находившееся в ъ противоположномъ
концѣ города, гдѣ ихъ немедленно по прибытіи должны
были освободить. В с ѣ же мужчины и Гарановичъ и Ева
Айзенштадтъ, какъ осужденный въ каторгу, шли въ губернскую тюрьму въ другомъ направленіи. И старшой,
едва прибыли стражники, сталъ дѣлить партію по списку
на д в ѣ группы.
— Теперь прощайтесь! Надо итти,—обратился рѣшительнымъ голосомъ старшой къ Лукиной, осторожно
взявъ ее за локоть.
Она вздрогнула, какъ отъ удара, вскинула на
старшого въ ужасѣ глазами, обхватила обѣими руками
шею Демидова и какъ не живая, повисла.
Демидовъ поцѣловалъ ее въ лобъ...
Николаева тихонько разжала ея руки и переложила ихъ на свою шею. Лукина покорно, какъ во снѣ или
гипнозѣ безжизненно поникла у нея на груди.

щанье Демидовъ...
Приблизилась Гельманъ и шепча неслышно про
себя молитву, моргая глазами тихо приложилась губами къ щекѣ Демидова... За нею всѣ оправданныя шедшія на волю женщины по очереди одна за другою подошли и простились съ Демидовымъ и Петровымъ,
молча цѣлуя ихъ, какъ покойниковъ въ церкви.
Старшой и конвойные спокойно подождали конца
прощанія. Затѣмъ группа осужденныхъ отдѣлилась и
выстроилась. Солдаты съ шашками на голо и конные
стражники с ъ факелами поспѣшно окружили ее...
— А-аршъ!—скомандовалъ громко старшой.
Зазвенѣли

цѣпи

обрывисто и рѣзко... Зашлепали

подковы лошадей... Послышался глухой, нестройный тогіотъ ногъ, и партія

съ

Демидовымъ

и

Петровымъ

быстро двинулась съ мѣста. За воротами казармы она
свернула влѣво и сразу скрылась изъ виду.
Минуты д в ѣ еще виднѣлось за каменной

оградой

слабое двигавшееся зарево факеловъ и слышался доносимый вѣтромъ топотъ и лязгъ цѣпей. Потомъ
свернула въ переулокъ, мелькавшее

зарево

партія

скрылось

и все смолкло.

Демидовъ освободился.
Николаева, закрывъ глаза, чтобы не плакать, повернула къ нему лицо и молча, тихо и долго поцѣловалась съ нимъ.
Прощайте! Живите сами. За

рожите только счастьемъ,—сказалъ ей и всѣмъ на про-

насъ не бойтесь. До-

XVI.
Генералъ вернулся к ъ себѣ въ номеръ гостинницы
съ такою болью въ головѣ и съ такимъ раздраженіемъ
во всемъ существѣ, что любая мелочь могла бы привести его въ ярость. Но къ утру надо было изготовить

приговоръ въ окончательной формѣ, и, переодѣвшись,
онъ сейчасъ же сѣлъ къ столу и принялся за работу.
Склонившись лицемъ къ бумагѣ, .онъ механически писалъ слова мотивовъ приговора и статей закона и по
временамъ клалъ перо, откидывался на спинку кресла
и какъ бы нечаянно бралъ рюмку, дѣлалъ глотокъ,
отщипывалъ кусочекъ булки, и опять бралъ перо и
быстро мелкимъ почеркомъ писалъ привычную по форме судебную бумагу. И по м е р е того какъ онъ пилъ,
его раздраженное и тягостное состояніе смягчалось. В с е
одолевавшія его представленія и мысли все плотнее
смешивались въ сознаніи въ запутанный неясный комъ
и изъ в с е х ъ нахлынувшихъ на него въ суде чувствъ
тоски, боли, досады на жизнь и ужаса предъ множествомъ насильственныхъ смертей, образовалось одно,
тоже безформенное, чувство тупой подавленности и
осмысленной жалости къ с е б е и ко всему, оть которой теперь на единѣ безъ преграды полились обильныя слезы. Но плача, генералъ все же продолжалъ,
хотя и съ остановками, кое-какъ оснощать мотивами
свой сегодняшній оправдательный приговоръ, и уже не
мучился, а тупо умилялся передъ нимъ и передъ своими слезами, и опять протягивалъ руку к ъ рюмке и
все полнее заливалъ въ сознаніи вспыхнувшее было в ъ
немъ живымъ палящимъ огнемъ отвращеніе к ъ себе и
к ъ своей судейской деятельности.
Поздно ночыо
стола к ъ пружинной

генералъ шатаясь перешелъ отъ
высокой кровати, свалился нич-

комъ на подушку какъ

былъ

въ

золотыхъ

очкахъ и

въ разстегнутой тужурке и тотчасъ заснулъ.
И спалъ онъ глубокимъ сномъ, безъ сновъ и виденій, но съ той давящей болью въ голове отъ алкоголя, которая ощущается даже во сне. Подъ утро же,
когда въ окнахъ номера синели уже мутныя сумерки
зимней зари, генералу вдругъ въ кошмаре такъ прида! вило грудь и такъ налилось кровью сердце, что не было возможности вздохнуть. Онъ хотелъ крикнуть, но
не было силъ, вскочилъ, перевернулся назничь, весь откинулся назадъ на высокую подушку, потерялъ сознаніе и умеръ прежде, чемъ понялъ, что это смерть.
И голова генерала посунулась
I скривился, и изъ него вылилась
j яркая кровь

на

набокъ,

а

ротъ

красный

лацканъ

Когда собрались на панихиду власти, то генералъ
былъ уже обмытъ и убранъ въ новый мундиръ съ густыми эполетами, въ которомъ онъ председательствовалъ въ суде. Его небольшое тело сжалось и совсемъ
осело на дно большого не по росту гроба съ блестящею глазетовой обивкой. Голова же генерала поднялась
высоко и страшно на подушке, точно онъ хотелъ привстать и заглянуть около себя куда-то внизъ сквозь
крашеныя доски пола. Его близорукихъ очковъ на
немъ уже не было, и глаза были закрыты, но казалось,
что сквозь узкія щели изъ подъ опущенныхъ в е к ъ генералъ пытливо разсматривалъ что-то вдругъ раскрывшееся гіередъ нимъ въ той безмерной глубине, куда,
проникали его глаза,

Лицо его было какъ-то странно блѣдно и желто, а
его небольшой носъ устремился концомъ внизъ туда же
въ бездну, куда былъ направленъ его мертвый взоръ.
Онъ страшно измѣнился по сравненію съ тѣмъ, какъ
его видѣли наканунѣ на процессѣ—очень похудѣлъ и
осунулся, но главная противоположность его красному,
безпокойному и временами жалкому живому лицу составляло теперь покрывшее его выраженіе торжествен-'
наго покоя и великой тайны вѣчности. И это выраженіе
мертваго лица генерала было въ то же время такимъ
сосредоточеннымъ и проникновеннымъ, точно онъ хотѣлъ сказать:—„Не трудитесь, господа, вскрывать меня,
не безпокойтесь напрасно. Вы все равно ничего не узнаете, а я уже узналъ, что такое смерть, и разгадалъ
ея тайну, страшную для васъ и для тѣхъ, кого я посылалъ на казнь. Для меня она уже не страшна, а лишь
полна великаго смысла. А вотъ сейчасъ я загляну въ
нее еще поглубже и узнаю все".
У гроба генерала были поставлены панакадила съ
большими желтыми, какъ его лицо, восковыми свѣча. ми, а по бокамъ стояли недвижимо, какъ свѣчи, часовые почетнаго караула. У окна женщина въ черномъ—
монашка читала жалобно непонятный слова псалтыря, а
кругомъ гроба слышался глухой шопотъ собравшихся
на панихиду. Ожидали священника. И когда отъ толпы
отдѣлился плѣшивый старикъ пѣхотный полковникъсудья и, пробравшись между часовыми, приподнялся у
гроба на носки, чтобы приложиться къ покойнику, то
казалось, что генералъ въ недоумѣніи тихо шепнулъ

ему: „—Ну что вы за чудаки!.. Мнѣ вСе уже
а вы еще суетитесь чего-то, что-то бормочите

извѣстно,
здѣсь и

зачѣмъ-то караулите меня".
XVII.
Черезъ четыре дня послѣ суда пришла бумага командующаго войсками съ утвержденіемъ приговора, и
Демидова и Петрова вечеромъ вызвали в ъ контору въ
кабинетъ начальника. Онъ приказалъ раздѣть ихъ до
нага и обыскать, нѣтъ ли при нихъ яда. Когда начался
этотъ послѣдній обыскъ, Петровъ весь потемнѣлъ отъ
невыразимой душевной муки и ужаса предъ подступившей смертью, понявъ, что это уже начинаются приготовленія къ ней. Онъ вздрагивалъ, какъ отъ ожоговъ,
едва надзиратели прикасались руками и лазили ими по
его нагому тѣлу, засматривали в ъ ротъ, искали въ волосахъ, въ ушахъ...
Демидовъ же стоялъ
цѣпяхъ совершенно

въ двойныхъ

выбѣленныхъ

голый подъ яркимъ бѣлымъ

свѣ-

томъ электрической лампы, какъ будто незамѣчая всей
скверной процедуры обыска. И

его стройное, мускули-

стое, крѣпкое молодое тѣло со смуглой
казалось воплощеніемъ

чистой

всемогущества жизни, не блек-

нущей даже здѣсь въ тюрьмѣ послѣ долгаго
нія, послѣ суда и

кожей

смертнаго приговора,

заключе-

передъ самой

казнью.
На его прекрасномъ

теперь,

рѣзко

лицѣ въ складкахъ лба вырѣзалось
бѣждающей

очерченномъ

выраженіе

всепо-

внутренней силы. Глаза смотрѣли

твердо

и вдохновенно с ъ прозрѣніемъ въ безконечность, не
видя передъ собою ни обыскивавшихъ его, суетившихся
и ползавшихъ надзирателей, ни краснолицаго начальника съ отвисшимъ животомъ и пухлыми руками. Губы
сложились строго, безъ той ясной и нѣжной улыбки,
съ которой онъ ободрялъ на судѣ Николаеву, Лукину
и всѣхъ товарищей по процессу, но и безъ всякихъ
слѣдовъ скорби, тоски или отчаянія. Весь онъ какъ
будто осветился изнутри торжественно-строгой, благоговейной радостью-предъ раскрывшейся, наконецъ, его
мысли и чувству истиной великаго значенія жизни, и ни
тени страха или сомненія передъ тайной смерти, на которую онъ уже шелъ, не оставалось въ немъ. Точно это
былъ не смертный человекъ, а чистое воплощеніе человеческаго сознанія всемогущаго, радостнаго, проникающаго съ любовыо всю жизнь, непрестанно раскрывающаго в с е ея тайны. Онъ такъ былъ несокрушимо твердъ
и удивительно спокоенъ предъ лицомъ казни, что, казалось, былъ уже выше человеческихъ страданій и смерти, и еще живой зналъ такъ же все, какъ зналъ все
мертвый, уже окоченевшій въ гробу председатель. .

Какъ

это

было.

г
Съ того самаго дня, какъ присяжный поверенный
Ивановъ принялъ на себя в ъ

первый разъ

въ

жизни

защиту предъ военнымъ судомъ девяти каторжанъ, обвиняемыхъ по 279 статье, карающей смертной
имъ

овладело

совсемъ

особое,

неизвестное

раньше, душевное состояніе. В ъ него
ная, но большая тоска отъ

страха

казнью,

вселилась

за

ихъ

ему
смут-

жизнь,

такая же смутная, но страстная надежда, что

они

и
бу-

дутъ спасены.
Пять дней пути къ тому сибирскому

городу, г д е

долженъ былъ состояться судъ, онъ думалъ

только

о

нихъ и о нелѣпой жестокости казни.
Получивъ пропускъ, защитникъ

на

шустрой

из-

возчичьей лошадке отправился в ъ тюрьму.
СѳргЬй

Май 1913 года.

Анисимовъ.

Пока простыя

санки

улицамъ, его не покидало

двигались
обычное

по

гороііскимъ

теперь

для

него

состояніе тоскливаго безпокойства за жизнь его девяти
кліентовъ. Но когда, продолжая путь къ

стоявшей

городомъ тюрьме, онъ в ы е х а л ъ на просторъ

за

сверкаю-

щихъ белизной снежныхъ полей, а потомъ пересекъ и

старую сосновую рощу, съ могучими деревьями-великанами, усыпанными хлопьями снѣга, отъ которыхъ
вѣяло неземнымъ спокойствіемъ непереходящей вековой красоты, онъ вдругъ весь встрепенулся, расправилъ въ шубе плечи, вздохнулъ всей грудью и заговорилъ самъ съ собой:
— Что за вздоръ!? Виселицы—среди этой красоты
л ѣ с о в ъ и полей?.. Вздоръ!...
Онъ бодро, даже весело соскочилъ съ санокъ
подошелъ къ воротамъ тюрьмы и дернулъ заржавленную ручку звонка. Раздался переливчатый звонъ и все
стихло.
Бѣлая стена тюрьмы съ угловой башней, на с н е г у
у нея едва замѣтный, закутанный, какъ кукла, часовой,
кругомъ снежная равнина, тишина и яркій с в е т ъ мор о з н а я з и м н я я полдня—повѣяли на него полнымъ
душевнымъ покоемъ и ясностью какого-то будто вновь
р о д и в ш а я с я в ъ д у ш е чувства жизни. Забывшись и
отдавшись этому новому настроенію, защитникъ стоялъ
у воротъ, безсознательно повторяя про себя навязавшіяся слова:
— Не можетъ быть! Не можетъ быть!
— Баринъ, звоните крѣпче,— носовѣтовалъ извозчикъ. Они, черти, сразу никогда не откроютъ.
Ивановъ нетерпеливо позвонилъ. Воротный надзиратель медленно зашевелился, посмотрелъ въ глазокъ
маленькой калитки, отперъ ее и пропустилъ защитника.

На большомъ тюремномъ дворѣ лежалъ такой же
белый покровъ, и грудь дышала т е м ъ же морознымъ
воздухомъ.
Такъ какъ „смертниковъ" не приказано было выводить изъ камеры, то после долгихъ перезвоновъ по
телефону въ конторѣ тюрьмы, после подозрительныхъ
оглядываній искоса—Иванова повели въ помещеніе, в ъ
которомъ находились его подзащитные.
Они провели въ тюрьме уже два месяца. За этотъ
срокъ къ нимъ заходили только следователь и прокуроръ, и еще однажды посетилъ ихъ губернаторъ, желавшій лично видеть этихъ важныхъ преступниковъ,
совершившихъ, какъ онъ говорилъ и думалъ, зверское,
неслыханное по своей дерзости нападеніе на военный
конвой съ целью побега, вслецствіе чего губернаторъ
и передалъ это дело въ военный судъ.
По отношенію къ с е б е начальствующихъ лицъ, по
взглядамъ и разговорамъ караулившихъ ихъ солдатъ,
по строгостямъ режима, по постоянному опасенію за
ихъ побегъ начальника тюрьмы, его помощниковъ и
надзирателей, по внезапно возникшему прозвишу ихъ
„смертниками", а ихъ камеры „смертной"—они знали,
что всѣ считаютъ ихъ обреченными на казнь. Они сознавали это до такой степени ясно, что ихъ никогда не
покидало чувство очевидности предстоящей имъ судьбы. Отъ этого у нихъ вытравились
изъ сознанія
всякіе расчеты на избавленіе отъ смерти, но вмѣстѣ съ
т е м ъ развилась обычная черта в с е х ъ смертниковъ—

мечтать, что кйкъ-нибудь случайно, какимъ-то чудомъ,
но они въ концѣ-концовъ ускользнуть отъ виселицы...'
В с ѣ девять содержались вмѣстѣ въ одной камерѣ,
такой тесной, что они едва размещались на ея полу. Ни
стола, ни наръ въ камере не было. Грязное окно съ
решеткой было такъ высоко и такъ мало, что они не
видели ни клочка неба. Для в с е х ъ отправленій и днемъ
и ночыо стояла „параша".
Ни одного изъ нихъ ни разу не выпускали изъ
камеры даже въ корридоръ, а въ глазокъ двери они постоянно видели слѣдившіе за ними глаза часового-солдата. Они были закованы по рукамъ и ногамъ, причемъ наручники были соединены такой короткой цепью
(всего въ шесть вершковъ), что ни лежа, ни сидя, ни
стоя никакъ нельзя было найти для рукъ такого положены, чтобы они не отекали и не ныли. И эта непрестанная боль въ рукахъ также непрестанно напоминала
о казни, спугивая съ души всякій проблескъ осмысленной надежды. И дни и ночи они проводили большею
частью лежа на полу, точно живые трупы въ общей,
такъ сказать, предварительной могиле. Лишь временами
они отчаянно шумели, ругались или спорили въ несколько голосовъ подъ пронзительный лязгъ кандаловъ.
Въ эти періоды казалось, что отъ нихъ отлеталъ неразлучный съ ними ужасъ смерти» но онъ напоминалъ о
себе остальной тюрьме, и она вся сразу вспоминала о
своихъ девяти „смертникахъ". Потомъ они затихали, и
тюрьма какъ будто забывала о нихъ... Ужасъ смерти
снова безраздельно водворялся лишь въ ихъ камере...

Хотя они, какъ в с е сбитые судьбой въ одну кучу, отрезанные отъ в с е х ъ впечатленій человеческой жизни
люди, жили ВТ) постоянномъ каждый противъ в с е х ъ
и в с е противъ каждаго раздражены, но, когда это чувство особенно обострялось, то, крича, ругаясь, лязгая
кандалами, они избавляли въ такіе моменты другъ друга отъ навязчиваго представленія объ ожидавшей ихъ
участи. И это было ихъ обіцимъ спасеніемъ среди ихъ
общей смертельной тоски.
Когда старшій помощникъ ввелъ Иванова въ пропитанный густой тюремной вонью корридоръ, и надзиратель, гремя железомъ, быстро отперъ и распахнулъ
дверь « с м е р т н о й » камеры, заключенные моментально
вскочили съ пола, и въ тотъ же мигъ раздался такой
резкій и страшный лязгъ сразу восемнадцати паръ
кандаловъ, что Ивановъ отъ неожиданности и жуткой
боли въ душе въ первую минуту совсемъ растерялся.
Заключенные же сгрудились въ кучу и в с е придвинулись къ нему, ища вглядомъ его глазъ. Осмотревшись въ полутьме, онъ впервые въ жизни увиделъ
предъ собой людей, зиающихъ, что имъ наверное не
избежать казни. Онъ увиделъ ихъ сверкающіе глаза,
смотревшіе съ бледныхъ, отечныхъ, тюремныхъ лицъ,
какъ темная, холодная вода прорубей на р е к е зимою,
и вдругъ понялъ, какой ужасъ кроется въ этихъ стеклянныхъ взглядахъ, привыкшихъ въ долгіе дни и ночи
сверлить лишь холодную бездну по ту сторону жизни.
Ихъ страшныя въ своей неподвижности лица и
дико блестевшіе глаза в с е уперлись въ растерявшагося

защитника, стараясь уловить, есть ли у него какая-ни
будь надежда? У Иванова почти остановилось сердце,
и онъ закрылъ на секунду глаза. Но, сдѣлавъ надъ собою усиліе и вспомнивъ свое, настроеніе по дорогѣ
чрезъ сосновую рощу, онъ овладѣлъ собой, и вдругъ
сознательно, спокойно и ясно улыбнулся имъ и дружески сталъ здороваться съ ними.
— Вы первый человѣкъ, котораго мы здѣсь
димо—почти закричалъ одинъ изъ нихъ.

ви-

И всѣ они сразу, перебивая другъ друга, забросали Иванова вопросами, залязгали цѣпями, заговорили,
не слушая ни его, ни другъ друга, быстро переглядываясь съ нимъ и между собой радостными взглядами.
Они вдругъ прочли въ его лицѣ, в ъ его глазахъ, во
всей его фигурѣ и жестахъ надежду на жизнь, о которой онъ не смѣлъ, не могъ или не умѣлъ сказать словами. И Ивановъ видѣлъ, какъ мгновенно сползла с ъ
ихъ лицъ роковая неподвижность, и быстро исчезла та
особая, покрывавшая ихъ уже тѣнь, которая бываетъ
лишь на лицахъ приговоренныхъ къ казни. Среди смерти
какъ бы пронеслось дуновеніе жизни...
Съ этого свиданія съ защитникомъ

для заключен-

ныхъ наступилъ новый періодъ ихъ существованія,—періодъ напряженной борьбы съ судомъ за свою жизнь.

еще иѣтъ, а уже все мертво, оголено и лишено покрова,

когда

вѣтеръ

такъ

рѣзокъ,

земля

и небо

такъ

мрачны, а людямъ всегда такъ холодно,

что кажется,

будто бы

не осталось,

и въ

самой

природѣ

ничего

кромѣ злобы.
Арестанты, какъ полагается, т,«е. каждое утро
разсвѣтѣ, выступали

изъ этапнаго

помѣщенія

на

и шли

затѣмъ часовъ пять-шесть подрядъ, дѣлая верстъ двадцать до слѣдующаго этапа. Шли вереницей вперемежку
с ъ солдатами,

изнемогая

отъ долгаго голоданія,

отъ

отъ

холода,

плохой,

отъ

усталости,

неудобной обуви,

отъ неуклюжей, тяжелой арестантской одежды, а главное
отъ точившаго душу чувства безнадежности.
больные ѣхали на подводахъ.

Слабые

и

ГІослѣ полудня добира-

лись до слѣдующаго этапнаго здаиія, входили въ

него

и заставали тамъ обычно дымъ, угаръ и холодъ,

такъ

какъ этапныя помѣщенія топятся только в ъ

дни про-

хода партій два раза в ъ недѣлю. Грѣлись, какъ могли,
у огня или прижимаясь другъ к ъ другу, готовили себѣ
пищу, кричали, ссорились, бранились и только к ъ

ве-

черу затихали. Спали в ъ повалку на нарахъ и на полу
тревожнымъ, тяжелымъ сномъ

съ

кошмарами, с ъ ны-

тьемъ в ъ душѣ и в ъ т ѣ л ѣ , со стонами, вздохами, хрипами, в ъ полутьмѣ коптящихъ лампъ, в ъ духотѣ и во-

И.
Побѣгъ, за который грозила казнь
заключенным^ пооизошелъ такъ:

поздняя сибирская осень, сухая, морозная, когда снѣгу

всѣмъ

девяти

По старому сибирскому тракту шелъ этапъ. Стояла .

ни. А на утро опять вставали и шли дальше по старой
„Владимиркѣ", по замерзшей дорогѣ среди обнаженнаго
лѣса и пустыхъ паскотинъ.

Партія состояла изъ 33 арестантовъ

и 18 конвой-

ныхъ солдатъ. Ни женщинъ, ни дѣтей не было.
Когда этапъ вытягивался

длинной

вереницей, то

впереди всегда оказывался каторжанинъ-аграрникъ Гуржій. Онъ твердо шагалъ по замерзшей землѣ и все какъ
будто присматривался къ небу, к ъ молочнымъ, сѣрымъ
облакамъ, к ъ унылому, пустому лѣсѵ. Это былъ молодой крестьянекій парень,

сильный, здоровый,

съ

рус-

скими усиками и чистыми, смѣлыми глазами. Ему шелъ
всего только 20-й годъ.

В ъ партіи онъ сторонился уголовныхъ каторжанъ,
образовавъ около себя отдѣльную группу, ловко и хозяйственно устраивалъ ее при

ночлегахъ, при

дѣленіи подводъ. О н ъ покупалъ для нея пищу,

творческаго земледѣльческаго труда.

ся с ъ варкой обѣдовъ, чая, закускою, хлѣбомъ по пути.
Другой каторжанинъ партіи изъ крестьянъ—Синяковъ—новобранцемъ

попалъ

станіе, которое заключалось

в ъ такъ называемое возв ъ томъ,

онъ былъ зачисленъ, отказалась

Идя межъ широ-

флагомъ. За это

Синяковъ

повиноваться

кихъ же, какъ онъ, новобранцевъ,
судомъ, который

осудилъ его

и радовался^ какъ ребенокъ, рѣдкимъ полосамъ почер-

явное

въ

нѣвшаго жнивья по дорогѣ. В ъ этапѣ онъ непрерывно

какъ значилось

переживалъ смѣну д в у х ъ

конфирмаціи Синякову казнь

острыхъ

настроены:

наполнялъ порывъ почти молитвеннаго восторга

куда

офице-

в ъ тюрьмѣ,

то

горько

молодыхъ

то его

статейномъ спискѣ
была

человѣкъ",

Синякова.

замѣнеыа

По

безсроч-

которое в с ѣ х ъ освободить. В ъ противоположность Гуржію онъ всегда былъ в ъ ровномъ, ясномъ настроены.

отряда, и
пропаган-

ко в с ѣ м ъ людямъ,

до-

его, скромнаго парня, до
и убійцей.

И онъ

изступленно проклиналъ ихъ.
какою-то страшною местью.

восьми

сокрушался

солдатахъ-башки-

— Я еще покажу себя!—кричалъ онъ

болѣе

казни „за

эсъ-эромъ и вѣрилъ, что скоро будетъ общее возстаніе,

бы к ъ начальству, к ъ своему помѣщику, к ъ

каторжникомъ

к ъ смертной

которымъ

тогда его вдругъ одолѣвали приступы сйльнѣйшей зло-

ведшимъ, какъ онъ думалъ,

въ

числѣ

судились военнымъ

ной каторгой. В ъ тюрьмѣ Синяковъ сталъ считать себя

рахъ изъ усмирявшаго его родную деревню

дистамъ, к ъ полиціи,—вообще

возстаніе

человѣкъ, та-

предъ

красотой и просторомъ полей и лѣсовъ, по

- того, что онъ сталъ

что рота,

и еще семь

кихъ паскотинъ, онъ мысленно глазами распахивалъ ихъ

объ убитыхъ имъ д в у х ъ

возил-

рамъ, и вышла со двора казармы на улицу с ъ краснымъ

Гуржій былъ добрый, мягкій человѣкъ с ъ жаждой

онъ истосковался

распре-

Около Гуржія держался еще одинъ каторжанинъ—
Абрамъ Машурьянцъ, совсѣмъ юный,
зецъ,

сынъ

грегоріанскаго

красивый кавка-

священника.

Машурьянцъ

учился в ъ гимназіи. В ъ 4-мъ классѣ, семнадцати

лѣтъ

отъ роду, онъ убѣжалъ изъ пансіона и примкнулъ к ъ
шайкѣ экспропріаторовъ, называвшихъ себя анархистами. По ихъ порученіямъ онъ цѣлый годъ возилъ бомбы

и грозилъ

изъ города въ городъ. Машурьянцъ такъ
этому занятію, а

чувство

постоянной

привыкъ къ

опасности

такъ

поднимало его в ъ собственныхъ глазахъ, что онъ испытывалъ почти тоску и скуку, когда в ъ его ручной багажной корзинкѣ не было снаряда. Съ бомбами же онъ
былъ и арестованъ на вокзалѣ в ъ Одессѣ. Отстреливаясь при арестѣ, онъ убилъ городового, былъ судимъ
и осужденъ судебной палатой на 20 л е т ъ каторги. Общительный, веселый нравъ Машурьянца, сохраненный
имъ даже в ъ тюрьмахъ и на этапѣ, вызывалъ къ нему
общую симпатію и арестантовъ и конвойныхъ солдатъ.
Онъ жилъ минутными настроеніями, непрестанно острилъ
и пѣлъ, жаждалъ только свободы и мечталъ объ удалой разбойничьей жизни на Кавказѣ. Случалось, что
-смѣлый и откровенный Машурьянцъ, обнимая солдатъ,
разсказывалъ имъ о планѣ своего б у д у щ а я , необычайно о т в а ж н а я побега или мечталъ вслухъ о чудесномъ
освобожденіи, и ему каждую минуту казалось, что
вдругъ неожиданно это счастье освобожденія для него
настанетъ и унесетъ с ч а с т л и в а я Абрама Машурьянца
на Кавказъ къ его милымъ горамъ, къ яркому солнцу.
— Смотри, Абрамъ, не сваляй

дурака,—говорилъ

' ему иногда строго старшой въ конвоѣ, унтеръ-офицеръ
Лобановъ, природный сибирякъ, нообычайно крѣпкій и
плотный блондинъ съ рѣшительнымъ лицомъ.—Придется тебя подстрѣлить, какъ зайца. Хорошій ты малый, а
Самую яркую и резко отдѣленную группу в ъ этавосемь

человѣкъ

старыхъ

была почти неограничена, и основаніемъ

этой

власти

служилъ необузданный терроръ этихъ людей, которымъ
нечего было терять. Они всегда имели деньги, взысканный съ остальныхъ

арестантовъ. Ежедневно

по вече-

рамъ пили они водку, играли въ карты, неистово ругались, дрались и били или грозили побоями
рушителямъ ихъ обычаевъ.

На

этапное

всѣмъ

на-

передвиженіе

они смотрѣли, какъ на своего рода праздникъ въ своей
однообразной каторжной жизни, и старались его по своему использовать.
Было въ парт-іи три крестьянина, возвращавшихся
этапомъ на родину „ з а б е з п и с м е н н о с т ь " , т. е.
за неимѣніе при с е б е паспортовъ. В с ѣ трое бородатые
мужики шли в м е с т ѣ въ одно село. Совсѣмъ случайные
люди въ тюрьмахъ и этапахъ,. они держались особнякомъ, опасливо сторонясь каторжанъ. Они разговаривали
между собою только о хозяйстве и о своихъ домашнихъ
делахъ, а къ неожиданному аресту и неволѣ относились
съ истинно крестьянскимъ терпеніемъ и выдержкой.
Десять арестантовъ были назначены въ ближайшую
губернскую тюрьму для отбытія наказаній за кражи по
приговорамъ мировыхъ судей.
Четверо „ с л ѣ д с т в е н н ы х ъ "

шли на допросъ

къ следователю по делу объ убійствѣ въ дракѣ.

раздавймъ тебя, какъ червяка на дорогѣ.
пе составляли

этапа, командовавшая всей партіей. Ихъ власть в ъ этапѣ

уголовныхъ

каторжанъ, осужденныхъ за разбои, убійства,

грабежи,

изнасилованія и т. п. Это была уголовная аристократія

Пять человѣкъ

уголовныхъ

ссыльно-поселенцевъ

пересылались за самовольную отлучку
приписки.

въ мѣста

ихъ

Былъ

еще ..въ партіи худой,

длинный

16-лѣтній

мальчикъ, гимназисгщ единственный сынъ матери-вдовы,
полякъ-католикъ Стась, какъ звали его всѣ в ъ этапѣ,
высланный

съ

родины

генералъ-губернаторомъ
революціонныхъ

административно
„за участіе

организаціяхъ".

временнымъ

въ разнаго

рода

Высылка была

пред-

принята массовая, и Стась попалъ подъ нее только потому, что одинъ изъ филеровъ зналъ его

имя и фами-

лію, когда-то и почему-то записанныя в ъ его записную
книжку.
Несмотря на большой ростъ,
совсѣмъ дѣтскій видъ,

Стась

имѣлъ

и постоянно носилъ

на

еще
лицѣ

В ъ тайникахъ всякой самой озлобленной и цинично-жестокой человѣческой души, какъ извѣстно, всегда
остается потребность нѣжности. И Стась, этотъ свѣтлый, чистый ребенокъ, среди преступныхъ или изстрадавшихся до отчаянія людей, былъ единственнымъ существом ь, на котораго эта нѣжность должна была излиться. Какъ бываютъ у арестантовъ голуби или котята, которыхъ кормить, бережетъ и ласкаетъ вся тюрьма, такъ ласкали и Стася. Во время одного изъ его долгихъ вечернихъ моленій былъ случай, что этапъ, захваченный зрѣлищемъ его молитвеннаго экстаза, вдругъ
весь затихъ, и, пока онъ стоялъ на колѣняхъ, всѣ говорили шопотомъ, ходили на цыпочкахъ, чтобы не помѣшать Стасю въ его горячей молитвѣ.

выраженіе какого-то недоумѣнія. Онъ былъ религіозенъ
до экстаза и никогда не разставался с!ъ маленькой кар"
манной книжкой молитвенника и

Евангелія

въ

лило-

вомъ бархатномъ переплетѣсъ тисненымъ золотымъ крестомъ на крышкѣ. Замкнутый въ себя,

онъ восторжен-

но изливалъ свою душу только в ъ молитвѣ, и в ъ этапныхъ помѣщеніяхъ ежедневно подолгу горячо

молился,

стоя гдѣ-нибудь в ъ углу на колѣняхъ съ своей

завѣт-

ной книжкой въ рукахъ, неслышно шепча

обращенный

къ Богу слова, среди невѣроятнаго гама,

отвратитель-

ной брани, лязга кандаловъ, криковъ,

отчаянной

тежной игры. Вообще, этапъ доставлялъ ему
ныя нравственный страданія, безпощадно

кар-

невѣроят-

разрушая

и

Ш.
На одиннадцатый день по выходѣ изъ послѣдней
пересыльной тюрьмы, въ субботу 28-го сентября, napTin прибыла на этапъ в ъ деревню Богандинку,, Здѣсь
ей полагалось сдѣлать дневку и выступить дальше
лишь утромъ въ понедѣльникъ. В с ѣ нетерпѣливо ждал и ЭТОГО ОТДЫХА.

— Ничего, этапщикъ въБогандинкѣ хорошій му
жикъ,—сообщилъ старшой Лобановъ,—онъ топитъ на
совѣсть. Дровъ общественныхъ не воруетъ.
Когда вошли во дворъ, Лобановъ
и пропустилъ в с ѣ х ъ

заперъ

арестантовъ в ъ помѣщеніе

ворота
этапа

издѣваясь надъ его дѣтскими экзальтированными пред-

мимо себя по одному, громко считая и трогая каждаго

ставленіями о людяхъ, о жизни и о м і р ѣ . Стась заиималъ

рукой за плечо или спину ; чтобы не сбиться в ъ счетѣ.

въ партіи совершенно исключительное положеніе общаго любимца.

Арестанты заняли д в ѣ заднихъ камеры с ъ желѣзными рѣшетками въ окошкахъ, пробитыхъ подъ самымъ
потолкомъ: лѣвую—меньшую заняли Гуожій, Синяковъ,
Машурьянцъ и Стась и другіе,

правую—большую

хватили каторжане съ состоявшими при

нихъ

за-

уголов-

ными арестантами.
В ъ передней камерѣ, предназначенной для конвоя,
солдаты составили свои ружья в ъ пирамиду, развѣсили
зарядныя сумки и шинели.
В ъ четвертой камерѣ-кухнѣ,
полѣнья сосновыхъ дровъ,

гдѣ

былъ

были

навалены

разведенъ

огонь въ

плитѣ, и тамъ тотчасъ собрались

въ

кучу

солдаты и

арестанты. Мирно шумя и слегка

перебраниваясь,

они

• кипятили чайники, сушили пимы *), варили пищу, грѣлись.
Когда размѣстились,
деньги до мѣста

назначенія

Затѣмъ во дворъ были
с ъ творогомъ,

старшой
за

четыре

впущены

молокомъ,

роздалъ

кормовыя

дня

впередъ.

крестьянки-торговки

яйцами,

пшеничнымъ

хлѣ-

бомъ.
Пришелъ
Богандинкѣ

на

этапъ и единственный,

ссыльный

жившій

политикъ—Черницкій,

въ

бывшій

солдатъ изъ крестьянъ, сосланный на поселеніе по приговору военнаго суда за чтеніе

въ

казармѣ

нелегаль-

ныхъ книгъ.
съ

дѣятельной

доброты,

каждой проходившей

губъ,

съ особымъ

заставлявшей

настроеніемъ

его

партіи. И теперь

заботиться о
Черницкій

до-

ставилъ на этапъ заготовленный имъ пудъ мяса. Лобановъ встрѣтилъ его у воротъ, какъ стараго
и своего человѣка, бывшаго

знакомаго

солдата, съ которымъ ви-

дѣлся при каждомъ движеніи этапа

черезъ

Богандин-

ку. Онъ принялъ и нослалъ с ъ солдатомъ мясо.
Приказавъ затѣмъ часовому

пропустить

Черниц-

каго на свиданіе къ Гуржію, старшой пошелъ на село,
гдѣ были знакомые. Съ дороги онъ обернулся и весело
крикнулъ;
— А жиганы,—то

уже

гамятъ.—Чрезъ

стѣны

слышно. Какъ мухи въ бутылкѣ.
Когда часовой

пропустилъ

Черницкаго

темный корридоръ этапа, его сразу
ный, страшный для каждаго

оглушилъ смѣшан-

человѣка

голосовъ и лязгъ цѣпей. Оказалось,

въ полу-

съ

воли

гулъ

что староста уго-

ловныхъ каторжанъ—по прозвищу Савка,

бѣлый,

пух-

лый, съ ассимитричнымъ лицомъ и сѣрыми холодными
глазами, арестантъ, осужденный
при грабежѣ

цѣлую семью с ъ

за

то,

что

вырѣзалъ

женщинами и

дѣтьми,

собиралъ со в с ѣ х ъ на общую выпивку изъ розданныхъ
кормовыхъ денегъ, и всѣ

были

вынуждены

отдавать

почти все, что получили, подъ страхомъ жестокихъ побоевъ. И всѣ давали,—одни покорно, другіе ругаясь.

Это былъ человѣкъ небольшого роста, с ъ бѣлымъ
лбомъ,

улыбкой на концахъ

яснымъ вы ражен іемъ

* ) Валенки.

глазъ,

съ

грустной

Кончивъ сборъ, Савка тотчасъ послалъ

въ

моно-

польную лавку на село бывшаго въ этапѣ на побѣгуш-

совершенно пьяный солдатъ по фамиліи Карасевъ, ласково и весело протянулъ ему налитый стаканъ,
кахъ сына этапщика, мальчугана лѣтъ 14 ти, Степу,
купить три четверти водки. Е д в а же Степа принесъ в ъ
мѣшкѣ на спинѣ три четвертныхъ бутылки съ водкой
съ казенными ярлыками, Савка овладѣлъ ими и сталь
одѣлять всѣхъ водкой. Арестанты толпились, подходя
къ нему, а Савка, покрикиваетъ:
— Пей! Не задерживай! Не—напирай! Разобьешь—
Убью!

новъ,

вообще

неустойчивый - въ

настроены,

Лобавдругъ

вспыхнулъ, самъ смутившись повальнаго пьянства арестантовъ. Онъ ударилъ наотмашь кулакомъ по стакану.
Водка расплескалась, стаканъ, треснувшись

въ

разлетѣлся въ куски. Лобановъ

разругался

и

чался на пьянаго солдата. Тотъ

обидѣлся.

Съ

стѣну,
раскрикровя-

ными глазами, съ георгіевскимъ крестомъ на разстегнутомъ старомъ мундирѣ, онъ с т а т ь бить себя кулакомъ
в ъ грудь и дико кричать:

Потомъ Савка вмѣстѣ со Степой зашелъ съ бутылью въ камеру Гуржія и тамъ также в с ѣ х ъ угостилъ
водкой. В с ѣ пили за исключеніемъ Стася. Одни с ъ
жадностью, крякая послѣ глотка обжигавшей ротъ и горло
влаги, другіе—сосредоточенно и молча. Для каторжанъ
Савка отдѣлилъ особую порцію, и они распили ее,
усѣвшись въ кружокъ на нарахъ вмѣстѣ съ солдатами.
Когда всѣ три большія, зеленый бутылки опустѣли,
арестанты начали гонять Степу за водкой въ розницу.
Степа прибѣгалъ, запыхавшись, приносилъ бутылки и
полубутылки, смотрѣлъ изумленными глазами, съ какой
они жадностью, а иные съ изступленіемъ на лицѣ выпивали „вино", получалъ-мѣдяки, гривенники, двугриценные и опять, что было духу, по морозу несся в ъ
валенкахъ и ситцевой рубахѣ и приносилъ новыя бутылки, полубутылки и сотки съ водкой.
Передъ вечеромъ часа въ четыре зашелъ на этапъ
старшой Лобановъ, тоже выпившій на селѣ, справляться,
все ли благополучно.
Когля же и емѵ здѣсь поедложили водки, и одинъ.

— Я георгіевскій кавалеръ! Хоть ты начальство, а
я не позволю! Ты старшой, а я нѣтъ!... Не позволю!..
Лобановъ сорвалъ

съ

него

крестъ,

оттолкнулъ,

подбѣжалъ к ъ дверямъ, открылъихъ и, размахнувшись,
забросилъ крестъ черезъ

„пали".

Карасевъ

совсѣмъ

озвѣрѣлъ и неистово порывался драться, но его

удер-

жали. Черницкій и Гуржій увели старшого, и Лобановъ
такъ же

быстро успокоился,

какъ

раньше

внезапно

вспыхнулъ.
Между арестантами тоже не разъ в ъ теченіе дня
возникали ссоры, брань и драки. Возня же, гамъ, крики,
тяжелыя,

нудныя тюремныя

пѣсни

не

прекращались

цѣлый день.
Когда
пятерымъ,

стемнѣло, .Лобановъ
державшимся

на

приказалъ

ногахъ

настрого

солдатамъ,

оста

ваться въ этапѣ, а самъ ушелъ ночевать на село, гдѣуже гуляли или спали остальные конвоиры.

—
Послѣ его ухода каторжане отправили
пу к ъ старухѣ-корчемницѣ два казенныхъ
обрѣли у нея взамѣнъ еще три бутылки
скоро роспили ее своимъ кружкомъ. Степа
работу еще двугривенный и ушелъ домой
вольный и веселый.

черезъ Стехалата, пріводки и наполучилъ за
къ отцу до-

Вечеромъ вѣтеръ упалъ. Сильно подморозило. Землю и крыши запорошило снѣгомъ. Настала тихая безлунная ночь. Темное небо надъ этапнымъ зданіемъ вызвѣздѣло, ушло глубоко въ высь и посылало оттуда
землѣ, словно неясный шелестъ вѣчности,—мерцающій
с в ѣ т ъ звѣздъ. Бодрый воздухъ влеталъ с ъ дыханіемъ,
казалось, в ъ самую душу и рождалъ упоительныя, неясный надежды. В ъ этапѣ же, послѣ страшнаго шума
в ъ теченіе всего дня, брани, пѣсенъ, возни, и даже нѣсколькихъ дракъ, часамъ къ девяти тоже все успокоилось, стихло. В ъ духотѣ и вони, в ъ туманѣ, стоявшемъ
отъ дыханія, испареній человѣческихъ и пыли, в ъ пол у м р а к жалкихъ керосиновыхъ лампъ, на нарахъ и на
полу въ раскрытыхъ камерахъ и въ корридорѣ, всюду
почти на всемъ пространствѣ пола, лежали спящіе арестанты.
В ъ камерѣ, помѣщеніи для конвоя, гдѣ стояли въ
козлахъ ружья, и висѣли сумки и одежда, спали у
стѣны лишь двое солдатъ, а посреди ея, на полу, вокругъ тусклой жестяной лампы, пятеро каторжанъ и
двое конвойныхъ, босые, въ ситцевыхъ рубахахъ, играли в ъ , к а р т ы , в ъ польскій банчокъ. Выигрывали и проигрывали другъ другу все, что имѣли - д е н ь г и и вещи.

і lö —

Игроки напряженно слѣдили за картами, за серебрянными деньгами, лежавшими посрединѣ кона, за руками
сдатчика. Игра шла отчаянная, азартная, страстная, сосредоточенная и нелѣпая, ибо всѣ были пьяны. Однако,
часовъ до 11 ночи все б ы л о спокойно. Слышались только храпѣніе, сонные вздохи, стоны изъ корридора, шлепанье картъ и сдержанные возгласы скверной брани
среди игравшихъ. Одинъ изъ игравшихъ солдатъ, худой блондинъ съ мальчишескимъ лицомъ, по фамиліи
Любихинъ, страстно и нелѣпо дѣлалъ ставки, то в ъ
пятачекъ, то въ полтинникъ, и, желая отыграться, проигрывалъ уже казенныя вещи. Пьяный Савка все болѣе
и болѣе обыгрывалъ его и ругался. Вдругъ у Любихина не хватило полтинника, уже поставленнаго на конъ
и проиграннаго Савкѣ. Тогда Савка, ни слова не говоря, придвинулся къ бѣдному солдату и изъ всѣхъ силъ
ткнулъ его кулакомъ подъ носъ. Солдатъ брякнулся на
полъ. Раздалась неистовая брань, крикъ, поднялась
драка.
Часовой, спавшій, сидя съ ружьемъ въ корридорѣ,
очнувшись со сна съ испуга, далъ выстрѣлъ. Потомъ
еще и еще... Отъ выстрѣловъ погасли лампы, и в ъ темнотѣ мгновенно поднялась невообразимая паника ги
свалка, в ъ которой всѣ били, и всѣ отбивались
отъ своихъ сосѣдей, хватали ружья, лѣзли к ъ дверямъ,
чтобы вырваться изъ этого страшнаго ада, чтобы перевести духъ отъ изступленнаго страха и злобы. Когда,
наконецъ, выскочили на дворъ, всѣ на минуту успокоились... Но вдругъ изъ открытой настежь двери корридора

донеслись отчаянные, раздирающіе слухъ вопли: кричалъ и вылъ конвоиръ Тараненко, тотъ самый, что
спалъ на часахъ и стрѣлялъ. Онъ оказался раненымъ
штыкомъ в ъ животъ, съ разрывомъ печени и желудка...
В с ѣ тотчасъ вернулись в ъ корридоръ, зажгли лампу,
увидѣли, в ъ чемъ дѣло, и паника возобновилась,—
сосредоточенная, молчаливая, страшная, та, когда люди
застываютъ отъ ужаса. В с ѣ четверо бывшихъ в ъ этапѣ
солдатъ, схватили ружья и побѣжали в ъ деревню, бросивъ среди арестантовъ и раненаго Тараненку и пьянаго
Карасева, спавшаго на дровахъ в ъ кухнѣ. За воротами
этапа они тотчасъ подняли тревогу, давъ десятка три
выстрѣла.
Рѣзко и страшно прорѣзалъ сухой трескъ выстрѣловъ покой звѣздной зимней ночи в ъ глухой деревнѣ,
дремавшей въ тишинѣ подъ легкимъ снѣжнымъ покровомъ. Выстрѣлы эти сразу взвинтили арестантовъ до
безумія.
Поднялся плачь, рыданья, визгъ, упреки, брань.
Машурьянцъ, непрестанно лелѣявшій мечту о чудесномъ бѣгствѣ, моментально схватилъ в ъ козлахъ
солдатскую винтовку и, какъ былъ въ однихъ штанахъ
и черной рубашкѣ выскочилъ за ворота, оглядѣлся
кругомъ и, что было силы, молніей понесся к ъ лѣсу,
чернѣвшему
узкой полоской
за
бѣлымъ полемъ
в ъ верстѣ отъ этапнаго помѣщенія. Не чувствуя подъ
ногами кочковатой земли, не ощущая собственнаго
разгоряченнаго тѣла, обжигаемый морознымъ . воздухомъ, ничего не соображая, летѣлъ онъ прыжками,

упиваясь внезапнымъ счастьемъ свободы, ощущая
великое счастье съ восторгомъ всѣмъ тѣломъ

и

это
всей

душой, безъ всякой мысли о томъ, кто онъ, что онъ, гдѣ
И зачѣмъ бѣжнтъ, какъ ощущается всегда всякое истинное счастье внѣ времени и мѣста.
Стась забился в ъ уголъ наръ, упалъ на колѣни
с ъ лиловой книжкой Евангелія в ъ рукѣ и
лился, чтобы внезапно

исцѣлился

горячо

Тараненко,

мо-

и

всѣ

успокоились и помирились. Губы Стася шептали страстные призывы къ Богу, а его открытые, наивные, сіяющіе вѣрой глаза, съ набѣгающими невольными слезами,
упирались кверху, въ толстыя, почернѣлыя бревна, г д ѣ
могло быть распятіе, пронизывали
казалось, видѣли за ихъ

ихъ

взглядомъ

тупой деревянной

и,

преградой

что-то чудесное и великое.
Каторжане кричали и дико, неистово мыкались по
камерамъ. Савка съ отвратительной бранью требовалъ,
чтобы в с ѣ бѣжали, злобствовалъ, что
т -е конвойный

солдатъ,

и готовился

к ъ побѣгу. Они разувались
кандалы, переобувались

убитъ

и

„духъ,

съ товарищами

раздѣвались,

и переодѣвались

снимали

въ вольную

одежду, сорванную и отнятую у испуганныхъ, оторопѣлыхъ пересыльныхъ арестантовъ, имѣвшихъ свое платье,
дрались и грозили убить при

нсякомъ

намекѣ

на со-

противленіе.
тятъ>

Передушатъ васъ всѣхъ, какъ паршивыхъ

—свирѣпо

дорога!

оралъ Савка.

Туда

ко-

вамъ, сволочи, и

— Шпана! Законный вши!—хрипѣлъ басомъ другой каторжанинъ, алкоголикъ Коврыга, измученный в ъ
тюрьмѣ долгимъ воздержаніемъ отъ водки почти до
сумасшествія, всегда злобный, а теперь совсѣмъ озвѣрѣвшій отъ выпивки.
Гуржій и Синяковъ. одѣтые в ъ солдатское платье
в ъ поясахъ с ъ подсумками, с ъ ружьями въ рукахъ,
переходили отъ одного къ другому и убѣждали, и умоляли в с ѣ х ъ итти всѣмъ вмѣстѣ в ъ деревню требовать
мировой отъ конвойныхъ и Лобанова, а если т ѣ будутъ
нападать, драться съ ними до послѣдней крайности.
Но ихъ никто не слушалъ и не понималъ,
Потерявшись до невозможности кого-либо слушать, понимать, или что-либо сдѣлать для своего спасенія, одни изъ нихъ метались по этапу, в ъ ужасѣ требуя отъ кого-то, чтобы ихъ спасали, другіе падали в ъ
отчаяніи ничкомъ на нары, снова вскакивали, опять падали, и опять кричали и рыдали.
В с ѣ восемь уголовныхъ каторжанъ по одному, подвое, по-трое, выскакивали на дворъ и, осмотрѣвшись,
быстро, безшумно, большими прыжками, убѣгали—кто
черезъ калитку, обѣгая зданіе этапа по улицѣ, ä болѣе
осторожные перелѣзая черезъ высокія „пали". Очутившись въ полѣ, они тотчасъ же направлялись к ъ лѣсу,
мимо котораго партія проходила утромъ по дорогѣ въ
Богандинку.
Послѣ побѣга каторжанъ, гамъ и хаосъ звуковъ
въ этапѣ замѣтно ослабѣлъ, и опять явственно послышались изъ кухни стоны раненаго Тараненко.

Оставленный всѣми, онъ лежалъ въ кухнѣ навзничь
на полу у стѣны, рядомъ с ъ пьянымъ, нешевелившимся
Карасевымъ, и вылъ отъ боли, то вытягивая шею и ворочая затылкомъ по грязному полу, то вбирая

голову

в ъ плечи и стуча оскалившимися зубами.
Одинъ изъ пересыльныхъ крестьянъ, пожилой сибирякъ,

с ъ прямыми,

длинными,

в ъ синей рубахѣ, в ъ пимахъ

свѣтлыми волосами,

съ розовыми,1s свѣтлыми

разводами по фамиліи Сѣдыхъ, очень замкнутый и тихій в ъ обыкновенное время человѣкъ,

мыкался

рящими глазами изъ камеры в ъ камеру
и плачущимъ голосомъ умолялъ всѣхъ

и

с ъ го-

визгливымъ

замолчать,

по-

слушать его, итти всѣмъ сообща искать старшого

Ло-

банова, арестоваться, объяснить ему,

что они всѣ сто-

я т ь за одно съ солдатами, будутъ свидѣтелями, оправдаютъ

ихъ

своими

показаніями.

ослабѣлъ, усѣлся на краюшкѣ

Потомъ и С ѣ д ы х ъ

наръ, схватился руками

за голову, закачался и заскулилъ, какъ

при

невыноси-

мой зубной боли.
Отъ выстрѣловъ, данныхъ солдатами, тревога быстро передалась всей мирно спавшей Деревнѣ.

Кресть-

яне—мужики, бабы, дѣвки, дѣти, подростки, в с ѣ поднялись на ноги, в с ѣ догадались о несчастьѣ на этапѣ, но
рѣдко кто рѣшился выйти на улицу изъ боязни
желанія вмѣшиваться

въ

чужое

страшное

и не-

дѣло.

Во

в с ѣ х ъ домахъ засвѣтились окна, но никто не двинулся
къ этапу, только бабы,

и дѣвки неслышно гіеребѣгали

в ъ тѣни заборовъ изъ дома

в ъ домъ

любопытства узнать, что случилось.

изъ

страстнаго

Черницкій обогнулъ съ угла пали этапнаго двора,

Отъ первыхъ же выстрѣловъ вскочилъ и сѣлъ на
постели Черницкій.

и забѣжавъ с ъ поля, прильнулъ грудью к ъ обиндевѣв-

Мысль о б ѣ д ѣ на этапѣ въ ту хе

вшимъ бревнамъ этапа. Чрезъ нихъ в ъ аршинѣ отъ се-

минуту освѣтила его сонное сознаніе. Выстрѣлы повторялись еще и еще: заволновавшись,

весь

дрожа,

бя онъ услышалъ приглушенные толстыми бревенчаты-

онь

ми стѣнами стоны,

подкрутилъ вверхъ фитиль притушенной слегка на ночь
лампы, наскоро*одѣлся и вышелъ

на улицу.

Вдругъ

по улицѣ раздались опять выстрѣлы, и къ этапу

выстрѣлы

вдоль

и вой в ъ этапѣ

разъ

пятнадцать.

усилились.

Пули
Плачъ

Послышался на дворѣ гоДержи двери!

Никого не пускай! Убью!

къ

Открылась дверь... На секунду Черницкому врѣзался в ъ уши чей-то визгливый, какъ бы дѣтскій или
женскій плачъ... Вошли... дверь снова закрылась... Раздались глухіе выстрѣлы внутри... Погасъ с в ѣ т ъ в ъ

этапному помѣщенію. Крадучись, держась въ тѣни добезшумно, Черницкій

за другимъ

— Молчи! Становись на крыльцо!

Не давая себѣ ни м,инуты подумать, зачѣмъ

къ

Чей-то

лосъ Лобанова:

Черницкій опять весь задрожалъ отъ холода вну-

мовъ и заборовъ, перебѣгая отъ дома

одинъ

ударились в ъ стѣны... Мелко зазвенѣло стекло.

про-

и что онъ дѣлаетъ, онъ быстро сталъ пробираться

причитанья.

В ъ тотъ же мигъ на дворѣ этапа опять затрещали

бѣжали солдаты.
три тѣла.

плачъ,

голосъ жалобно, протяжно вылъ.

Прислу-

шался—все было какъ будто тихо, но чуялось въ тиши
звѣздной ночи что-то страшное и злое.

вопли,

дому, легко

приближался къ этапу. Но чѣмъ

ближе онъ былъ къ нему, тѣмъ все больше и больше
у него пропадало самообладаніе, и, несмотря на то, что

окнахъ....

Черницкій зналъ и былъ твердо увѣренъ, что долженъ

Черницкому было такъ жутко, что не хватало ни
силъ, ни рѣшимости шевельнуться, только съ безумной
пытливостью напрягая слухъ, и заработало воображеніе.
Мгновеніями ему казалось, что стѣны нѣтъ, что онъ
видитъ всѣхъ и все, всѣ ихъ раны и страданья, ихъ
ужасъ, искаженный страхомъ смерти лица... Но видѣніе
исчезало в ъ упоръ предъ нимъ протягивалось обиндевѣвшее бревно, а изъ-за бревна неслись стоны и сдавленные крики ужаса. Все затуманилось в ъ его головѣ.
Онъ былъ готовь сойти съ ума, грызть стѣну, у кото-

туда итти, что это важно и необходимо

для нихъ, для

арестантовъ, для него самого, имъ овладѣло то стихійное чувство страха,

надъ

которымъ человѣкъ не во-

ленъ ;
— Надо! Надо!—шепталъ

себѣ

Черницкій, удер-

живая изъ всѣхъ силъ челюсти и противную дрожь въ
тѣлѣ, и въ тоже время самъ былъ готовь
нуту бѣжать стремглавъ, назадъ, укрыться

каждую мивъ

углу, в ъ своей избѣ внѣ этой страшной бѣды.

своему

»

рой стоялъ, бить себя кулаками, лишь бы только очнуться.
А тамъ за стѣною опять раздавались выстрѣлы,
слышались возня... удары... неистовые крики... мольбы,.,
стоны... всхлипывающій плачъ... Затѣмъ все притихло...
Зажгли свѣтъ... Снова раздались выстрѣлы внутри...
Опять погасъ свѣтъ... Опять зажгли... Задвигали чѣмъ-то...
Опять раздались выстрѣлы... потомъ все покрыли стоны, стоны и стоны... Снова показался с в ѣ т ъ в ъ окнахъ...
Снова раздались выстрѣлы... Снова погасъ свѣтъ...
Опять все стихло... Солдаты вышли во дворъ...
Свершилось страшное дѣло.
IV.
Старшой Лобановъ спалъ в ъ домѣ знакомой вдовы. Услышавъ выстрѣлы, перепуганная ими женщина
вскочила и разбудила его. Еще Лобановъ не успѣлъ
обуться какъ прибѣжали четверо солдатъ съ этапа,
блѣдные, съ растерянными лицами, безъ шапокъ, в ъ
растрепанной одеждѣ. Когда Лобановъ увидалъ ихъ и
догадался сразу, въ чемъ дѣло, онъ мгновенно представилъ себѣ, что теперь не миновать ему острога, этаповъ, кандаловъ, долгой, темной неволи. В ъ приступѣ
бѣшенной злобы, въ одномъ сапогѣ, съ босой другой
ногой, онъ бросился на солдатъ с ъ бранью и ударилъ
кулакомъ въ лицо того самаго тщедушнаго блондина
Любихина, изъ-за котораго началась драка въ этапѣ, и
который теперь плакалъ и причиталъ по-бабьему о своей загубленной жизни.

'

Одинъ за другимъ прибѣжали еще трое

ныхъ, спавшихъ въ деревнѣ, испуганные,

конвой-

растерянные.

Лобановъ и имъ пригрозилъ побоями и каторгой.
Робкіе, виноватые солдаты сгрудились у входа и
притихли,

тяжело и безсильно перебирая мысли, близ-

кіе к ъ отчаянію, к ъ отупѣнію, къ полной апатіи.
Лобановъ, стиснувъ зубы, быстро одѣвался.
Вдругъ одинъ изъ вновь пришедшихъ, бойкій татаринъ Насибулинъ рванулся было бѣжать
стѣ, звать сельскихъ властей и крестьянъ,

къ

старо-

ловить

бѣ-

жавшихъ.
— Стой, ты, татарва некрещенная,—злымъ

шопо-

томъ остановилъ его старшой.—Безъ твоей косоглазой
морды не знаю, что дѣлать! Ахъ ты... и онъ опять цинично обругался.
Онъ отрывисто, рѣзко бросалъ бранныя
въ то же

время

осматривалъ

ружья

слова и

и сумки съ па-

тронами.
— Хорошо!...

черти...

хотѣли

бѣжать!...

я

имъ

покажу!
— Идемъ! В с ѣ за мной! — строго скомандовалъ
Лобановь, и в с ѣ съ ружьями въ рукахъ побѣжали къ
этапу, кромѣ жалкаго Любихина, который остался,
к а к ъ былъ. на лавкѣ съ головой, уткнутой в ъ колѣни.
Е д в а в ъ зданіи этапа Лобановъ

увидѣлъ

собою жалкихъ, безоружныхъ, беззащитныхъ,

предъ

безвред-

ныхъ для него арестантовъ, плачущихъ, стонущихъ, с ъ

отчаяніемъ молящихъ о пощадѣ, имъ овладѣло изступленіе и дикое наслажденіе жестокости. Онъ властно,
могущественно, какъ дикій вождь, командовалъ и самъ
билъ и стрѣлялъ, добивалъ прикладомъ, кололъ и
рвалъ штыкомъ живое тѣло, живыхъ людей. Съ упоеніемъ онъ билъ и стрѣлялъ ихъ за то, что они были
жалки и беззащитны, за то, что они въ ужасѣ съ перекошенными лицами глядѣли на него, за ихъ мученическіе глаза, за ихъ протянутые съ мольбой руки, за
то, что они шевелились и рыдали... Острѣе же всего
онъ чувствовалъ, что мстилъ имъ, и наслаждался ихъ
муками за тотъ скверный, овладѣвшій имъ, Лобановымъ, страхъ каторги, и онъ весь превратился въ одно
сладострастное чувство жестокой мстительности.
В ъ Богандинскомъ этапномъ зданіи Лобановъ съ
его товарищами перебили прикладами, перестрѣляли,
перекололи штыками сразу двадцать два человѣка.
Стрѣляли, били и кололи, какъ попало, и возились въ
этой кровавой грудѣ мертвыхъ и живыхъ тѣлт> съ изступленнымъ упорствомъ очень долго, можетъ быть,
часъ, можетъ быть, полтора или два, пока смолкли въ
ней всѣ голоса жизни.
Когда же все было кончено, Лобановъ, дрожащій,
изнеможденный,. кровавый, вывелъ изъ этапа солдатъ,
продолжавшихъ безсознательно, неистовую возню съ
холодѣвшими уже трупами.
На дворѣ, когда солдаты немного отдышались и,
обмѣнявшись другъ съ другомъ взглядами воспаленныхъ глазъ, успѣли понять, какъ они теперь тѣсно ско-

ваны совершонными ими преступлениями. Лобановъ рѣшилъ и быстро сговорился

съ ними относительно од-

нихъ и т ѣ х ъ же показаній.

Они скажутъ, что всѣ кон-

войные ночевали въ этапѣ,

что арестанты

ночью вне-

запно на нихъ напали с ъ цѣлью побѣга, что они сопротивлялись имъ, дрались съ ними, какъ могли, изъ всѣхъ
силъ,

до послѣдней крайности, что,

несмотря на это,

многіе арестанты бѣжали, а Ьстальные были убиты

въ

общей свалкѣ.
Затѣмъ Лобановъ повелъ ихъ заявлять

сельскому

старостѣ о побѣгѣ и писать протоколъ.
В ъ деревнѣ, казавшейся особенно мирной и тихой
отъ бѣлаго, легкаго покрова снѣга, звонко лаяли встревоженный собаки, но нигдѣ не было слышно человѣче"
ческихъ голосовъ. Лишь свѣтившіяся всюду окна давали
знать, что и люди засуетились по случаю бѣды въ этапѣ.
Двухъэтажный домь Богандинскаго старосты, стоявшій на углу тракта и узкой -боковой улички, тоже
свѣтился всѣми шестью небольшими окнами верхней
горницы. Когда Лобановъ съ солдатами явился туда,
самъ староста, красивый мужикъ, съ синими ясными
глазами и курчавой русой бородой, по имени Климентъ
Ивановичъ, сидѣлъ за столомъ, разспрашивая о побѣгѣ
собравшихся у него б а б ъ , д ѣ в о к ъ - п о д р о с т к о в ъ и м а л ь чишекъ, которые наперебой разсказывали подробно съ
гримасами страха, создавшуюся уже между ними легенду
• о томъ, какъ бѣжали арестанты, подкравшись будто бы
къ солдатскимъ ружьямъ и перебивъ на смерть всѣхъ
до одного солдатъ. Но при входѣ живыхъ солдатъ всѣ

остолбенѣли отъ ихъ ужаснаго и вмѣстѣ с ъ тѣмъ жалкаго вида,—и женщины внезапно замолкли.
— Сволочи! Хотѣли бѣжать! Мы имъ показали!
'Гакъ на мѣстѣ и пришпилили!—входя, заговорилъ Лобановъ развязнымъ, неестественнымъ, грубымъ голосомъ,
отвѣчая на обращенные къ нему испуганные взгляды
толпы подростковъ и женщинъ.
Лобановъ пролѣзъ за столъ, усѣлся рядомъ со старостой и началъ разсказывать дѣло.
Разсказывалъ онъ не то, что было в ъ дѣйствительности, а то, что должно было быть, чтобы онъ былъ
правъ передъ своимъ начальствомъ и не могъ попасть
подъ сѵдъ. Поэтому, Лобановъ началъ свой разсказъ
издалека и, между прочимъ, разсказалъ, что въ теченіе
всего движенія этапа онъ вѣрилъ арестантамъ и не подозрѣвалъ побѣга. Они же побѣгъ давно задумали.
Когда пришли въ Богандинку, тоже все было хорошо.
Однако, прійдя вечеромъ на этапъ, онъ все таки принялъ мѣры: размѣстилъ арестантовъ въ двухъ заднихъ
камерахъ, а конвойныхЪ нижнихъ чиновъ в ъ
двухъ
переднихъ. Выставилъ часовыхъ на два поста: одного
въ корридорѣ, другого на дворѣ у воротъ. Часовъ въ
1<)-ть вечера часть конвойныхъ легла уже спать, а остальные пили чай и потихоньку разговаривали между собой.
Арестанты сидѣли въ своихъ камерахъ такъ тихо, что
казалось, что всѣ спали. Вдругъ по комаидѣ: разъ! два!
три!—двери обѣихъ арестантскихъ камеръ сразу были
нажаты изнутри, и всѣ арестанты гурьбой вывалились
в ъ корридоръ, напали на часового, вырвали винтовку

и смяли его подъ себя. Однако часовой не растерялся,
и прежде, чѣмъ былъ обезоружекъ, успѣлъ заколоть
штыкомъ одного изъ арестантовъ. Остальные арестанты бросились въ камеру конвоя къ винтовкамъ. Тогда
Лобановъ тоже не растерялся и скомандовалъ, что было мочи:—Въ ружье!..—Неспавшіе солдаты схватились
за винтовки... Вскочили и тѣ, что спали в ъ кухнѣ, схватили полѣнья, и стали бить арестантовъ сзади по
головамъ.—Въ лѣвой камерѣзасѣло много арестантовъ,
и ни одинъ не хотѣлъ сдаваться... Долго пришлось
возиться съ ними, пока в с ѣ х ъ убили. Все успокоилось
только часа черезъ два послѣ начала схватки...
Разсказывая

впервые

солдатъ с ъ арестантами

эту исторію

мнимаго

боя

и создавая ее, онъ былъ

уже

совсѣмъ, казалось, спокоенъ и увѣренъ въ себѣ, и чувствуя производимое впечатлѣніе, даже началъ рисоваться
предъ

собравшейся

толпой женщинъ

своимъ

холод-

нымъ, безпощадиымъ звѣрствомъ по отношенію къ арестантамъ.
Одинъ лѣзетъ ко мнѣ на

колѣняхъ,—говорилъ

Лобановъ,—вытянулъ руки, а его раскрытый ротъ и
глаза такъ и уставились на меня. Ползетъна колѣняхъ,
а стриженная голова качается съ боку на бокъ... Я его
какъ ахнулъ прикладомъ, такъ голова и лопнула, даже
щелкнула, какъ пузырь. И что-то брызнуло изъ нея
на руки мнѣ и въ лицо. A гірикладъ сломался. ,
Слушателей бросало въ ознобъ отъ этихъ
зовъ.

разска-

Солдаты сначала молчали, жалкіе, перетрусившіе,
несчастные, подавленные происшедшимъ. Потомъ ихъ,
захватила и увлекла эта спасающая ихъ ложь Лобанова,
и они сами стали вставлять въ нее и развивать свои подробности.
И впечатлѣніе ихъ разсказовъ о жестокостяхъ
удивляло и потрясало не только слушателей, но и еамихъ разсказчиковъ, и они наперебой другъ передъ
другомъ изливали въ словесной передачѣ крсвавыхъ
картинъ охватившую ихъ всѣхъ страсть злорадной мести, и дико, и странно наслаждались рисовавшимися
сценами убійствъ и смертей.
Изъ пятнадцати человѣкъ конвойныхъ, собравшихся у старосты, только семеро на самомъ дѣлѣ участвовали въ этомъ избіеніи безоружныхъ людей. Другіе
восемь не имѣли ни на своихъ рукахъ, ни на своей совѣсти ничьей крови, ничьей жизни. Но и эти восемь непроизвольно лгали, взводя на себя кровавую хулу, каждый приписывая себѣ убійство одного, двухъ, трехъ,
даже четырехъ человѣкъ.
Пожилому и умному мужику, старостѣ, похвальба
кровью стала, наконецъ, отвратительна, и, несмотря на
свое сочувствіе къ солдатамъ и презрительное отношеніе къ арестантамъ, онъ не выдержалъ ихъ наслажденія кровавыми образами и разогналъ бабъ и д ѣ в о к ъ
по домамъ.
Солдатъ староста оставилъ
той самой горницѣ, гдѣ

ночевать

родились эти

у

себя

въ

отвратительные

ему разсказы. Самъ же Климентъ Нвановичъ съ Лобановымъ спустился въ низъ дома, въ кухню, писать дон е с е т е о случившемся въ волость и становому.
V.
Освободившись, оставшись наединѣ и обдумавъ
все дѣло, Лобановъ разбудилъ татарина-солдата ,Насибулина и пошелъ съ нимъ осматривать этапъ. На дворахъ успокоились собаки, и вновь между бездоннымъ
звѣзднымъ небомъ и утихшими подъ снѣжной пеленой
полями какъ будто протянулись незримыя «ити лучистаго сіянія звѣздъ, какъ бы посылавшихъ землѣ привѣтъ вѣчнаго мира и тихаго, святого счастья.
В ъ этапѣ же было темно и страшно.
Ежась отъ жуткаго ощущенія царившей здѣсь злой
смерти, они, крадучись, вошли въ корридоръ... Затворили и заперли изнутри двери... Прислушались... Было
тихо, только въ кухнѣ слабо, жалобно стоналъ Тараненко. Они нагнулись надъ нимъ. Тараненко продолжалъ стонать, ничего не говоря, и то закрывалъ, то
открывалъ свои сверкающіе болью глаза. Они принесли
ему, вмѣсто воды, горсть чистаго снѣга, и онъ съ
жадностью съѣлъ его. Затѣмъ они занялись пьянымъ,
безчувственнымъ Карасевымъ. Послѣ долгой возни,
растиранія ушей, кормленія снѣгомъ, расталкиванія, они,
наконецъ, подняли его на ноги. Тогда они уложили Тараненко на солдатскую шинель, вынеслц его изъ этапа,
и, подталкивая шедшаго впереди ничего не понимавшаго
Карасева, снесли Тараненко въ домъ старосты. Затѣмъ

вернулись обратно на этапъ. Лобановъ зажегъ принесенную съ собой лампу, но похолодѣвшее стекло
лопнуло. Остался горѣть коптящій фитиль. Поднявъ
свѣтъ надъ головой, Лобановъ заглянулъ въ камеру,
гдѣ сбились въ кучу арестанты, и гдѣ теперь валялись
въ крови ихъ остывавщія тѣла.
— Въ ружье!—еле дыша, скомандывалъ онъ, весь
затрепетавъ предъ грудой мертвецовъ, которые словно
шевелились при мерцающемъ свѣтѣ фитиля.
Лобановъ и Нисибулинъ прислушались... никакого
шелеста жизни. Только шумно дышали ихъ собственный сильный груди, и въ нихъ колотились сердца. На минуту, чтобы перевести духъ, пришлось закрыть глаза. Ноги у нихъ отнимались, трудно было сдвинуться съ мѣста.
Вдругъ въ грудѣ труповъ какъ будто снова послышался шопотъ... Содрогаясь, оба вылетѣли въ корридоръ
и захлопнули дверь... Вышли на воздухъ, ободрились...
Возвратились обратно. Все было покойно въ этапѣ, но
попрежнему ужасно. Они опять пріотворили дверь къ
мертвецамъ... прислушались... Тихо...
— Бери! Смѣло! Тащи на дворъ,—скомандовалъ
Лобановъ, подбадривая крикомъ и себя и дрожащаго
татарина...
'
Задыхаясь, съ подкашивавшимися ногами, они торопливо хватали горячими, вымазанными кровью, дрожащими руками холодныя руки мертвецовъ, растаскивали ихъ и распредѣляли группами.
Сначала подняли за руки и за ноги мертваго Сѣдыхъ, въ синей рубашкѣ съ. разбитой изуродованной

головой, и, пыхтя, выволокли его на дворъ... Потомъ
приподняли трупъ снова и обнесли со двора кругомъ
палей, и положили въ полѣ за э т а п о м ъ . Уложивъ трупъ,
Лобановъ перевернулъ его ничкомъ, лицомъ къ землѣ,
и прикрылъ его разбитую голову снятой съ Нисибулина
солдатской фуражкой.
Возвратившись, взяли другой трупъ, также отнесли
на улицу и положили невдалекѣ отъ калитки этапнаго
двора... Ослабѣвъ и потерявъ силы, Лобановъ присѣлъ
на крыльцѣ, приказавъ товарищу стащить на улицу
еще одного мертваго арестанта. Нисибулинъ, схвативъ
трупъ за ноги, понесъ его на спинѣ. Руки мертвеца повисли и поволоклись по полу. На крыльцѣ татаринъ
споткнулся, сходя со ступенекъ, и упалъ на Лобанова
вмѣстѣ съ трупомъ. Очутившись на землѣ подъ трупомъ, весь въ холодномъ поту, Лобановъ едва не лишился сознанія. Превозмогши кое-какъ страхъ, они съ
Насибулинымъ распредѣлили остальные трупы группами въ зданіи и во дворѣ этапа.
Кончивъ эту инсценировку мертвецовъ къ слѣдствію, Лобановъ распорядился сбить прикладами запоры со всѣхъ дверей... Громъ и трескъ раздались въ
этапѣ. Въ ушахъ Лобанова они отдавались съ удесятеренной силой, точно кононада среди мертвецовъ. Но
едва останавливались ихъ руки, сразу наступала такая
тишина смерти, что становилось еще страшнѣе, чѣмъ
среди стука прикладовъ и треска разбиваемыхъ пробоевъ. Работая надъ пробоями, они то и дѣло выбѣгали

на улицу убѣдиться, что ихъ никто не слышитъ,, что
за ними никто не слѣдитъ. Въ объятіяхъ этого страха и передъ мертвыми и передъ живыми они суетились, точно мыши, захваченный мышеловкой.
Когда же они все-таки справились съ запорами и
должны были уходить, Лобанова вдругъ опять потянуло
въ этапъ, опять ему почудилось, что въ немъ есть
кто то живой помимо ихъ. Тогда онъ снова сталъ съ
коптящею лампой въ рукѣ осматривать мертвецовъ,
пробовалъ рукой ихъ холодныя тѣла, засматривалъ въ
ихъ неподвижныя, недоумѣнныя мертвыя лица.., Съ
нихъ глядѣли на него остановившіеся глаза, кривые,
перекошенные рты,—и только. Живыхъ не было... На"
конецъ, и эта скверная возня трусливаго заметанія слѣдовъ была, казалось, закончена. Лобановъ, совсѣмъ
уже овладѣвшій собой, занялся дѣловымъ точнымъ подсчетомъ числа убитыхъ и бѣжавшихъ, необходимаго
для рапорта по начальству, и перебиралъ въ мозгу
имена и фамиліи покойниковъ, которыхъ онъ столько
разъ живыми перекликалъ на утреннихъ и вечернихъ
повѣркахъ. Какъ вдругъ его сознаніе съ новой силой
пронизала мысль, что кромѣ нихъ, еще кто-то живой
есть въ этапѣ. Опять его ушамъ послышался какой то
скрытый шоро^ъ... Потерявшись, онъ снова въ страхѣ
выскочилъ на дворъ. И снова, овладѣвъ собой, онъ
рѣшительно вошелъ въ арестантскую камеру, поставилъ
. лампу-коптилку на полъ и на колѣняхъ на чстверенькахъ сталъ ползать по лужамъ крови и осматривать
пространство подъ нарами.

ІЗІ

-

Тамъ подъ нарами, въ углу, у стѣны, лицомъ къ
нему лежалъ живой Стась. Все его тонкое, дѣтское
тѣло прилипло къ стѣнѣ, а глаза горѣли, смотря въ
на Л о б а н о в а . Увидѣвъ Стася, онъ застылъ на
мѣстѣ. Потомъ вдругъ бнъ почувствовалъ себя какъ
будто очнувшимся отъ забытія. Вмѣсто страха въ душѣ
стояла тяжелая, невыносимая боль, было нестерпимо
жаль и себя и Стася. s
у

п

о

р

ъ

— Вылѣзай!

Скорѣй вылѣзайі

Не

трону, — про-

шепталъ ему Лобановъ.
Но Стась не двигался, только дрожащими руками
медленно закрылъ лицо своей

книжкой

Евангелія

съ

золотымъ крестомъ на крышкѣ.
— Вылѣзай!..— заоралъ на него Лобановъ дикимъ
голосомъ, чувствуя, что имъ снова овладѣваеіъ то сосостояніе, въ которомъ онъ съ наслажденіемъ

изступ-

ленія убивалъ арестантовъ.
• — Вылѣзай! Вылѣзай! Вылѣзай сейчасъ!—грозно,
повелительно кричалъ, что было мочи, Лобановъ, какъ
"будто думалъ, что Стась его не слышитъ.
— Стась все-таки не двигался,

молчалъ,

только

скорчился и ляскалъ зубами.
Лобановъ схватилъ ружье, изогнулся, изловчился,
прицѣлился, выстрѣлилъ.
Когда дымъ выстрѣла медленно разсѣялся, Лобановъ увидѣлъ, какъ Стась открылъ лицо, и изъ его
шеи шла струйкой кровь, а ротъ глоталъ воздухъ. Онъ

выстрѣлилъ еще наугадъ, не цѣлясь, и тотчасъ выбѣжалъ в ъ кухню этапа и бросился ничкомъ на полъ.
Насибулинъ постоялъ надъ нимъ немного, попытался его растолкать, но ничего не вышло...
Оставшись одинъ, татаринъ не выдержалъ жути
безмолвнаго страха смерти, наполнявшаго этапное 0даніе, и, покинувъ въ немъ товарища, ушелъ въ домъ
старосты...
VI.
«

Лобановъ очнулся не рано, часовъ въ девять утра.
Все его тѣло ныло отъ боли, холодъ и ломота сковывали его руки и ноги.
В ъ первый моментъ пробужденія ему казалось, что у него не хватаетъ силъ шевельнуться, какъ бываетъ въ ночныхъ кошмарахъ. Онъ хотѣлъ уже кричать и звать на помощь, какъ вдругъ его
сознаніе зажглось мыслью, что съ нимъ случилось чтото страшное, обрѣзавшее его прежнюю жизнь. Ему
представилось, что когда-ѵо давно, давно "онъ велъ
партію... потомъ была стрѣльба и убійства... давно,
давно они съ Нисибулинымъ растаскивали трупы, и
вдругъ въ немъ ожилъ образъ Стася подъ нарами съ
безумно горящими глазами, кровь на его шеѣ, глотающій воздухъ ротъ... Лобановъ завылъ, ринулся вонъ
и, стремглавъ, побфжалъ по деревнѣ, точно за нимъ
кто-то гнался. Опомнившись, онъ свернулъ къ крайней
недостроенной избѣ Черницкаго.
У самыхъ дверей въ сѣни Лобановъ заколебался,
но затѣмъ мелькнуло въ его воображеніи обычно при-

вѣтливое радушное лицо Черницкаго, и онъ понялъ,
что кромѣ Черницкаго ему никто не нуженъ, что больше
ему дѣться некуда.
Дома у Черницкаго оказались только дѣти,— семилѣтняя дѣвочка Поля, глазастая, съ болыпимъ лбомъ
очень бойкая, всегда ласкавшаяся къ Лобанову, и мальчикъ лѣтъ трехъ, обычно державшійся около сестры.
По глазамъ дѣтей, по взглядамъ ихъ, застывшимъ при
его появленіи, Лобановъ понялъ, какъ онъ былъ теперь
страшенъ не только внутри души, но и въ своёмъ
внѣшнемъ видѣ, который раньше онъ всегда считалъ
благообразнымъ и красивымъ. Оглядѣвшись, онъ увидѣлъ на рукахъ, на пальцахъ, почувствовалъ на лицѣ
липкую кровь, услышалъ ея запахъ, смѣшанный съ
пороховой гарью. Растерявшись передъ дѣтьми, стоя
на порогѣ въ нерѣшительности, онъ жалко, криво
улыбнулся имъ. Дѣти в ъ ужасѣ юркнули подъ кровать,
большую, стоявшую въ углу.
— Какъ Стась!—сверкнула ѣдкая мысль
наніи Лобанова.

въ

соз-

Лобановъ захохоталъ и свалился на ту самую кровать, подъ которой спрятались дѣти. Они, какъ мыши,
молча перебѣжали комнату и забились въ уголъ, за
большой сундукъ.
Понемногу Лобановъ замолкъ. Тогда дѣвочка, рѣшивъ, что онъ спитъ, какъ великанъ в ъ сказкѣ воспользовалась этимъ, схватила на руки брата и убѣжала
съ нимъ къ сосѣдямъ.

Часа въ три за Лобановымъ прибѣжалъ оторопѣлый солдатъ Любихинъ сказать, что пріѣхалъ изъ города жандармскій ротмистръ, разслѣдовать дѣло.
— Не бойся, все будетъ
товарища Лобановъ.

по нашему,—успокоилъ

Онъ умылся, прибрался, и только
на допросъ.

тогда

пошелъ

Ротмистръ, молодой, красивый человѣкъ, звенѣвшій при каждомъ движеніи шпорами, къ приходу Лобанова зналъ уже все, что разсказывали о дѣлѣ конвойные солдаты. Оживленно блестя глазами, ротмистръ
встрѣтилъ его словами:
— Молодецъ, Лобановъ, ты, какъ видно,
терялся. Молодецъ!
' — Радъ
Лобановъ.

стараться! — сдержанно

не

отвѣтилъ

поему

На дознаніи ротмистра, при осмотрѣ этапа и при
допросѣ, въ то время, какъ солдаты подобострастно,
робко суетились около него, забѣгая впередъ, стараясь
угадывать его вопросы и приказанія, Лобановъ велъ
себя с ъ ротмистромъ такъ сдержанно и такъ спокойно,
какъ будто не сомнѣвался въ своей правотѣ, своемъ превосходствѣ и доказанной на д ѣ л ѣ храбрости.
Давая показаніе ротмистру,

Лобановъ многое до-

бавилъ по сравненію съ тѣмъ, что было въ его донесеніи, и что онъ разсказывалъ наканунѣ у старосты.
Такъ, между прочимъ. онъ добавилъ, будто въ
партіи очень подозрительно вели себя четверо > полити-

ческихъ арестантовъ—Гуржій, Синяковъ, Машурьянцъ
и Стась, изъ которыхъ трое первыхъ скрылись, а четвертый убитъ; будто по вечерамъ они всегда тайно совѣщались между собой, а вечеромъ, 28 сентября, переговаривались чрезъ глазки дверей съ уголовными каторжанами на какомъ-то непонятномъ языкѣ, вѣроятно, еврейскомъ, котораго русскій часовой не могъ
понять.
О себѣ самомъ и о поведеніи
разсказалъ такъ:

конвоя

Лобановъ

Вырвавшись изъ камеры въ корридоръ, арестанты
кричали: „Бей старшого! Прочіе сдадутся!", а Лобановъ
отвѣчалъ на ихъ крики командой:—„Ребята, не выдай!
бей чѣмъ попало! Не сдавайся!".
В ъ началѣ боя арестанты успѣли захватить 9 винтовокъ, и 9-ть же винтовокъ осталось в ъ рукахъ солдатъ. Но арестантовъ было вдвое больше числомъ, и
поэтому солдаты одолѣли только благодаря отчаянному
сопротивлению и ловкости. Бѣжавшіе арестанты съ невѣроятнымъ искусством-!, въ кандалахъ перескакивали
чрезъ высокія пали этапнаго двора. Одного изъ нихъ
Лобановъ самъ штыкомъ снялъ съ забора, и онъ тутъ
же легъ мертвымъ. Безоружный рядовой Кожешкуровъ,
увидѣлъ лѣзущаго на заборъ арестанта съ винтовкой,
которому она мѣшала, ловко провелъ арестанта, крикнувъ ему: „товарищъ, дай-ка ружье, я тебѣ помогу",
тотъ отдалъ ружье и также палъ мертвымъ. Рядовой
Николаевъ, оставшись безъ ружья, схватилъ кочергу и

дѣйствовалъ ею съ такой силой, что одному изъ арестантовъ отсѣкъ ею руку, и на трупѣ, вмѣсто руки,
дѣйствительно, торчала раздробленная кость, а кисть
съ растопыренными пальцами валялась отдѣльно. Вообще солдаты выдержали рѣдко-тяжелый двухчасовой
рукопашный бой, но одержали верхъ, уложивъ мертвыми 22 арестанта. Солдаты же—пять человѣкъ—получили только незначительный пораненія рукъ и лицъ, и
только одииъ—рядовой Тараненко, тяжелую рану въ
животъ. Изъ крестьянъ--никто о дѣлѣ не знаетъ, ибо
арестанты, выбѣжавъ съ винтовками на дворъ, открыли
такую отчаянную, безпорядочную стрѣльбу и такъ напугали ею. населеніе, что лишь на другой день многіе
изъ нихъ рѣшились выйти изъ дому.
Ротмистръ старательно и быстро записалъ все это,
составилъ показакія остальныхъ солдатъ и наскоро осмотрѣлъ этапъ.
— Объ этомъ дѣлѣ будетъ доложено, и я постараюсь, чтобы тебѣ, Лобановъ, дали награду,—сказалъ
ротмистръ на прощанье.
По отъѣздѣ его Лобановъ
въ домъ къ Черницкому.

тотчасъ

же

вернулся

Но едва онъ оставилъ солдатъ, ротмистра, старосту, всѣхъ людей, съ которыми ему было такъ внѣшне
хорошо и спокойно, среди которыхъ онъ такъ легко и
просто лгалъ и предъ собой и иредъ ними, едва очутился онъ у Черницкаго, куда его безотчетно тянуло,
какъ вдругъ вся эта ложь и спокойствіе, какъ кора съ

сухого дерева, свалилась съ него, и онъ опять сталъ
такъ же жалокъ и ужасекъ себѣ, какъ былъ жалокъ и
ужасенъ утромъ при встрѣчѣ съ дѣтьми.
Черницкій встрѣтилъ Лобанова, какъ самого несчастнаго изъ несчастныхъ. И весь вечеръ Лобановъ
сидѣлъ съ нимъ съ цлазу на глазъ, и, сгорбившись въ
Дугу, упорно опустивъ глаза въ грязный полъ, тихо
•плакалъ и уныло разсказывалъ, что произошло в ъ дѣйствительности на этапѣ. И удивительное дѣло, въ то
время, какъ у ротмистра онъ могъ только лгать, здѣсь
онъ могъ говорить только правду, и передавалъ ее
такъ, съ такой полнотой, простотой и ясностью, какъ
еще ни разу не представлялъ событія даже самому себѣ. Онъ велъ разсказъ такъ вдумчиво и откровенно,
какъ будто сообщалъ исторію, бывшую съ кѣмъ-то
давнымъ-давно, съ кѣмъ-то, дѣйствительно, глубоко
злымъ и въ то же время несчастнымъ, но эта исторія
была такъ жестока, и этотъ кто-то упалъ въ ней такъ
низко, сдѣлалъ такъ много бѣдъ, причинилъ такъ много страданій, и самъ былъ такъ низокъ, жалокъ и нѳсчастенъ, что не было силъ удержать слезы въ горячей
скорби о немъ и о загубленныхъ имъ людскихъ жизняхъ. Дойдя до убійства Стася. Лобановъ зарыдалъ и
дико захохоталъ. Черницкій успокаивалъ его, поливалъ голову водой, утѣшалъ, говоря, что теперь, послѣ
откровенной исповѣди, ему будетъ легче, и ласкалъ его
со снисходительностью женщины.
— Понимаешь, онъ у меня в ъ глазахъ стоитъ,—
шепталъ съ плачемъ, стиснувъ зубы, Лобановъ.

— Я не хотѣлъ убивать Стася! Не хотѣлъ!.. Не
хотѣлъ!—кричалъ онъ, с ъ мокрымъ отъ слезъ лицомъ.
— Пусти меня! Пусти меня! Я не могу, я не хотѣлъ! — снова плакалъ Лобановъ, и то куда-то рвался
изъ рукъ Черницкаго, то падалъ къ нему на плечо и
мочилъ его бородатую іцеку своими слезами.
Ночью, немного успокоившись, прекративъ плачъ,
Лобановъ, все также глядя въ полъ предъ собой, тихо
твердилъ:
— Нѣтъ! Нѣтъ! Теперь мнѣ только удавиться.
Нѣтъ! Я не могу... Нѣтъ! Нѣтъ!
VIL
Григорій Лобановъ былъ сынъ зажиточнаго сибирекаго крестьянина. Какъ его здоровые и дѣятельные
родители, сколачивавшіе помалу, но неуклонно и вѣрно, свой достатокъ, какъ всѣ люди его среды, онъ привыкъ по совѣсти считать, что для каждаго челозѣка
было единственно важно въ жизни — имѣть матеріальное благополучіе.
Самъ--здоровый, хозяйственно-дѣятельный и обезгіеченный онъ считалъ хороніими людьми только такихъ же, какъ онъ, людей—дѣятельныхъ, здоровыхъ, богатыхъ. На службѣ Лобановъ былъ послѣдній годъ.
Она ему не нравилась однообразіемъ казарменной жизни, монотонностью солдатскихъ занятій и ученій, въ
которыхъ на его взглядъ. не было никакой понятной
ему цѣли. Онъ ждглъ съ удовольствіемъ освобожденія
отъ службы и надѣялся дома развернуться въ какомъ*

нибудь торговомъ дѣлѣ или, можетъ быть, даже завести рыбный промыселъ въ Обдорекѣ. Въ ожиданіи же
конца службы, Лобановъ устраивался на ней возможно
лучшимъ образомъ.
»
Сначала постарался попасть въ учебную команду
чрезъ годъ былъ младшимъ унтеръ-офицеромъ, а по'
слѣдніе два года ему постоянно поручали за старшого
конвоировать этапы. Зимою и осенью это было очень
тяжело. Но соблазнительно и хорошо было то, что * ъ
этапѣ онъ всегда чувствовалъ себя независимым^ стоящимъ выше всѣхъ. Нравилось движеніе по деревнямъ
остановки въ нихъ, гдѣ онъ былъ вездѣ въ своей сред ѣ хорошимъ, желаннымъ гостемъ. Нравилось также
хозяйственно и дѣловито устраивать сложное сравнительно движеніе партій. В ъ этанѣ ему всегда казалось
что онъ дѣлаетъ какое-то важное для государства дѣло... Главное же, что возвышало его здѣсь, въ собственныхъ глазахъ, - это привычка быть неограниченнымъ начальникомъ въ этапѣ, имѣвшимъ право, какъ
онъ думалъ, даже убить арестанта при всякой попыткѣ
къ побѣгу. Это положеніе пріучило Лобанова, молодо-,
го, добродушнаго, довольнаго жизнью крестьянина, къ
острому наслажденію самовластіемъ, которое онъ привыкъ и любилъ испытывать, начальствуя надъ арестантскими партіями.
' В с ѣ х ъ арестантовъ Лобановъ считалъ стоящими
ниже себя, плохими людьми, потому что они сидѣли
въ острогахъ, потому что были одѣты въ нелѣпую

одежду и мучились

въ кандалахъ,

лишними

которые не умѣли

людьми,

жизни, и еще потому,

что

потому,

что были

устроиться въ

въ большинствѣ они были

хилы, жалки, несчастны.
Не укладывались въ эти прочные и точные взгляды Лобанова только „политическіе" арестанты. „Политики" эти сначала казались ему просто чудаками, которые гдѣ-то, тамъ въ Россіи, взбунтовались не изъ-за
своего дѣла и не изъ-за своего интереса и теперь вынуждены были горько расплачиваться за это неволей,
ссылкой, ломкой всей жизни, потерей здоровья въ этапах ь, безчисленными страданіями. Потомъ, узнавъ ихъ
ближе, сжившись и привыкнувъ къ нимъ, онъ сталъ
сильно подозрѣвать, что, очевидно, плоха, голодна, холодна, неустроена та жизнь, тамъ въ Россіи, которая
выбрасывала ихъ въ Сибирь, въ ссылку или даже въ
каторгу. Нѣкоторыхъ изъ нихъ, людей съ образованіемъ, со средствами, и особенно крестьянъ, которые
умѣли устраиваться на новыхъ мѣстахъ въ Сибири, Лобановъ, съ теченіемъ времени, даже ,сталъ уважать,
какъ уважалъ, напримѣръ, Черницкаго, но это нисколько не мѣняло его общаго представленія объ арестантахъ, какъ о плохихъ, жалкихъ, негодныхъ и не нужныхъ для жизни людяхъ.
Къ арестантамъ онъ былъ сухъ, такъ какъ они,
эти плохіе и жалкіе люди, всегда угрожали ему возможностью побѣговъ, разрушеніемъ въ такомъ случаѣ
всего его благополучія и превращеніемъ его, Лобанова,

въ такого же, какъ они, жалкаго арестанта. Сильно
безпокоясь за возможность побѣговъ, онъ для предупреждеиія ихъ грозилъ каждой партіи поголовнымъ
избіеніемъ и былъ убѣжденъ, что онъ можетъ и долженъ, въ случаѣ побѣга, перебить всѣхъ, и что онъ
непремѣнно это сдѣлаетъ.
И вотъ, 28 сентября, Лобановъ сдѣлалъ то, что
онъ, казалось ему, могъ и долженъ былъ сдѣлать въ
случаѣ побѣга.
VIII.
Когда 29-го сентября Лобановъ и бойкій, дѣловитый ротмистръ, съ крестьянами-понятыми, съ конвойными, робѣвшими за себя, подошли къ этапу для составденія протокола и осмотра, то ихъ глазамъ представилась слѣдующая картина: былъ тотъ моментъ яснаго, морознаго дня, когда въ лучахъ солнца появляются первыя золотыя нити, когда чувствуется уже переломъ дня къ ночи, и въ чуткой тишинѣ воздуха уже
ощущается грусть сумерекъ, хотя все . еще кругомъ
свѣтло и ярко. На деревянныхъ крышахъ прочныхъ
сибирскихъ домовъ, на высокихъ этапныхъ „паляхъ"
на всемъ, даже, на замерзшихъ трупахъ арестантовъ
сверкалъ обильный иней. На улицѣ, противъ воротъ
этапнаго двора, лежалъ арестантъ съ разбитой, изуродованной головой, босой, въ однихъ штанахъ и рубахѣ.
Во дворѣ, на прямой линіи между воротами и крыльцомъ—лежала груда изъ "четырехъ мертвыхъ тѣлъ. Съ
противоположной стороны, между зданіемъ и заборомъ,

также въ кучкѣ, лежали еще четыре трупа — окровавленные, застывшіе, в ъ скорченныхъ позахъ, съ множеством^ штыковыхъ ранъ. В ъ полѣ за этапомъ ва
лялся мертвый пересыльный арестантъ Сѣдыхъ — съ
фуражкой рядового Насибулина на разбитой головѣ.
Одинъ трупъ лежалъ на заднемъ крыльцѣ этапа, съ
уцѣлѣвшимъ, перекошениымъ лицомъ, съ раскрытыми
глазами и ртомъ. Два лежали на полу въ корридорѣ,
спинами наверхъ, прямо противъ открытой двери, загораживая входъ, такъ что для того, чтобы пройти внутрь,надо было перешагнуть черезъ нихъ. Солдаты поспѣшно подскочили и стащили ихъ въ сторону, чтобы очистить дорогу ротмистру и Лобанову. Два мертвыхъ тѣла валялись въ противоположномъ концѣ корридора.
В ъ правой арестантской камерѣ было три трупа, страшно изуродованныхъ, съ огнестрѣльными и колотыми
ранами на животѣ и на бокахъ, и оторванная рука, которую Лобановъ отмѣтилъ въ своемъ показаніи. Остальные оставались въ лѣвой задней камерѣ. Ихъ было
четверо, и среди нихъ былъ мертвый Стась, окоченѣвшій подъ нарами, съ лиловой книжкой Евангелія въ
рукѣ, съ раскрытыми, потухшими глазами.
Боязливо, нерѣшительно потрогавъ
тавъ ихъ и отмѣтивъ

это въ книжечкѣ,

трупы, сосчигдѣ

сколько-

лежало, ротмистръ и всѣ сопровождавшіе его ушли къ
старостѣ писать протоколъ дозианія, а у воротъ этапа
остался рыжебородый караульный крестьянинъ по

на-

ряду оберегать цѣлость труповъ.
В с л ѣ д ъ за ротмистромъ спѣшно

пріѣхалъ в ъ Бо-

гандинку слѣдователь. Онъ составилъ подробный протоколъ осмотра этапа и труповъ, записалъ в ъ него
выбитые пробои, опечаталъ ихъ и взялъ съ собой, и
такъ же спѣшно, какъ и ротмистръ, уѣхалъ обратно.
Слѣдователь разрѣшилъ зарыть трупы. И раннимъ
утромъ, еще въ темнотѣ, 30 сентября, четверо мужиковъ принялись копать большую общую яму, саженяхъ
въ ста отъ этапа въ полѣ, въ виду синѣвшаго л ѣ с а , в ъ
которомъ скрылись убѣжавшіе каторжане. Кончивъ
работу, смѣривъ нѣсколько разъ глубину ямы, погсворивъ о томъ, что яма достаточно глубока, и собаки не
отроютъ, они сѣли группой на вырытой, глинистой
мерзлой землѣ отдохнуть, a вертѣвшагося теперь около
нихъ, Степу, сына этапщкка, такъ же, какъ онъ раньше
терся около арестантовъ, послали за водкой и сказать
старостѣ Клименту Ивановичу, что могила готова.
Степа быстро слеталъ за бутылкой водки для могильщиковъ, и они, выбивъ пробку, распили ее изъ
горлышка, отмѣчая пальцами на бутылкѣ каждый свою
долю такъ, чтобы было поровну. Отъ скуки они покурили, потомъ подправили и расширили еще и безъ того большую и просторную яму.
— То-жъ-отъ

небось

жить

хотѣлось,-—сказалъ

одинъ, кивнувъ на этапъ, и затянулся всласть

трубкой

такъ, что она засипѣла.
—- Какъ не хотѣть, лошадь на дорогѣ падаль увидитъ, и то храпитъ, боится. Корову на бойню приведешь, привяжешь, она хоть не понимаетъ смерти, а

— 144 —
кровь чуетъ, реветъ, тоскуетъ, глаза мутные, бьется.
— Всякая душа жить хочетъ,—спокойно замѣтилъ
пожилой мужикъ, с ъ рѣзкой просѣдью въ бородѣ.
Затѣмъ пришелъ староста и съ нимъ человѣкъ
двадцать крестьянъ. Молча, въ тишинѣ, они свалили
трупы и молча зарыли, пыхтя и шурша лопатами и
гремя объ нихъ комьями земли. И подъ этой глинистой, тяжелой, сухой, мерзлой землей, въ этой общей
могилѣ нашли свой вѣчный покой сразу двадцать два
человѣка.
По наряду отъ деревни пришли три женщины, вымыли полъ и нары въ этапномъ зданіи. А черезъ два
дня оно уже вновь приняло въ свои стѣны партію живыхъ арестантовъ, транспортировавшихся въ обратномъ
направленіи. Съ приходомъ живой партіи, ѣдкая тюремная вонь, шумъ, гамъ, лязгъ кандаловъ, общій хаосъ
тюремныхъ звуковъ, раздирающихъ слухъ, и суматоха
арестантской жизни снова наполнили его и какъ будто
прогнали страшныя, витавшія еще, казалось, въ немъ
тѣни его недавнихъ мучениковъ-жильцовъ. Но кровь
ушедшихъ въ вѣчность, прилипшая мутными пятнами
на стѣнахъ, на полу, на нарахъ, мучила живыхъ арестантовъ холодомъ могилы, и страшно имъ было ночевать в ъ этомъ зданіи, чувствуя себя въ немъ, точно въ
чужомъ гробу.
IX.
В ъ то самое время, когда внезапно
насильственная смерть оборвала

подступившая

страданія

оставшихся

въ этапѣ арестантовъ, для т ѣ х ъ одиннадцати, что бѣгствомъ изъ него спасли свою жизнь, страданія только
начинались.
Пьяный Коврыга, убѣгая къ лѣсу, былъ настигнутъ
другимъ
каторжаниномъ по
фамиліи
Макаровымъ, имѣвшимъ 10 лѣтъ каторги за убійство
невѣрной жены. Очутившись ночью вдвоемъ въ лѣсу,
они согласились держаться вмѣстѣ, хотя раньше всегда
враждовали. Первые часа три они шли и бѣжали, что было
силъ, вдоль опушки, прислушиваясь, страшась возможной погони. Когда замѣтили, что слабѣютъ, они безъ
дороги стали пробираться въ гущу лѣса. Забравшись
въ него такъ далеко, что не было слышно нигдѣ собачьяго лая, они свалились отдыхать. И тотъ и другой,
убѣгая, захватили свой ситный хлѣбъ, лежавшій ночью
подъ головами, но оба на-бѣгу потеряли коты, и ихъ
ноги, опухшія и сбитыя, жестоко страдали. Кое-какъ
они развели костеръ, согрѣлись, но уснуть не могли
отъ страха погони, отъ боли въ ногахъ, отъ1 холода.
Собравшись снова съ- силами, они бросили горѣвшій
костеръ и пошли, стараясь держаться у опушки лѣса.
Такъ они проплутали по лѣсу три ночи и два дня, то
подвигаясь впередъ, то прячась въ гущу лѣса, разводя
тамъ костры, кое-какъ согрѣваясь у нихъ и отдыхая.
Пока былъ хлѣбъ, ихъ силы поддерживала страстная
надежда уйти, вырваться на волю, и они шли, несмотря на онѣмѣвшія отъ боли ноги и отчаянныя страданія
отъ холода во всѣхъ костяхъ, въ головѣ, въ зубахъ.
Но на третій день пришлось голодать...

Когда стемнѣло, они пошли на огни деревни, которая оказалась вблизи. Хозяева первой съ краю избы,
хотя пригрозили было имъ связать и донести начальству, однако, пустили обогрѣться, дали хлѣба и сообщили, что по всему тракту дано знать о розыскѣ бѣ»
жавшихъ изъ Богандинки, что для поимки ихъ изъ города прислана цѣлая рота солдатъ.
Головы ихъ болѣли, ноги отнимались, не оставалось уже ни силъ, ни надежды, но угроза быть пой, манными такъ показалась страшна, что они опять ушли
в ъ лѣсъ... Ночью снова зажгли костеръ, уснули. Нонасталъ день, и костеръ пришлось погасить - изъ страха
быть найденными по дыму. Опять начались мученія и
отъ холода и отъ голода. Силы истощились, сталъ одолѣвать страхъ погибнуть, замерзнуть, наступила такая
усталость, что въ душѣ ничего не оставалось, кромѣ
непреодолимаго стремленія къ сну, къ покою. Утромъ,
2-го октября, они не выдержали, и, еле двигаясь, выбрались на опушку и пошли опять къ деревнѣ за хлѣбомъ и пріютомъ. Едва они вышли изъ лѣсу, какъ ихъ
замѣтили. На опушку выскочилъ солдатъ и что-то грозно закричалъ. Оглянувшись, они увидѣли шагахъ въ
двухстахъ отъ себя крестьянина и солдата, который,
цѣлился въ нихъ и что-то имъ кричалъ. Они оба грохнулись на колѣни, подняли руки вверхъ, чтобы показать, что сдаются. Тѣ, осторожно держа ружья наготовѣ, подошли, обыскали и погнали ихъ впереди себя къ
деревнѣ. Но вдругъ на опушку выскочилъ изъ лѣса
другой солдатъ и прицѣлился. Бѣглецы повторили тотъ

же маневръ с ъ паденіемъ на колѣни. Ихъ конвоиры в ъ
испугѣ дѣлали солдату знаки, чтобы не стрѣлялъ. Но
солдатъ ошалѣлъ отъ остраго чувства охотника, вдругъ
увидѣвшаго дичь, которую онъ тщетно искалъ, и прежде чѣмъ опомнился и понялъ, въ чемъ дѣло, далъ выстрѣлъ. Раненый в ъ животъ Макаровъ сначала присѣлъ,
затѣмъ свалился. Стрѣлявшій солдатъ бросился к ъ нему, смущенный, разстроенный и испуганный тѣмъ, что
онъ сдѣлалъ. В с ѣ вмѣстѣ осмогрѣли рану. Веѣмъ было
ясно, что Макарову больше не жить, но всѣ постарались его' успокоить. Потомъ Коврыга взвалилъ стонущаго, смертельно раненаго товарища къ себѣ на плечи
и понесъ его в ъ деревню подъ конвоемъ двухъ солдатъ и крестьянина, поддерживавшихъ раненнаго за руки
и ноги.
Машурьянцъ, очнувшись въ лѣсу отъ экстаза, въ
который его привело внезапно нахлынувшее

ощущеніе

свободы, тотчасъ же впалъ въ отчаяніе. В ъ легкой рубашкѣ, готовый плакать отъ холода, безпомощности и
одиночества, онъ началъ кричать
Гуржія. И тотъ услышалъ его,

и звать

отыскалъ

собою. Утромъ слѣдующаго же дня

они

на

помощь

и повелъ съ
вмѣстѣ

яви-

лись въ деревню Гнѣздилово и попросились обогрѣться также въ первый домъ с ъ краю деревни. Ихъ не пустили. Они зашли во второй. Хозяинъ, старый мужикъ,
сжалился, увидѣвъ ихъ, и пропустилъ в ъ кухню. Т ѣ м ъ
временемъ, его

сосѣдъ,

сбѣгалъ сказать старостѣ.
арестовали обоихъ.

къ

которому

Пришли

они

заходили,

мужики гурьбой и

Еще двое убѣжавшихъ каторжанъ утромъ слѣдующаго дня явились арестовываться къ сельскимъ властямъ: старостѣ и писарю деревни Курской. Разыскивая старосту, они застали его в ъ лавкѣ, гдѣ собрались
уже мужики узнать подробности Богандинскаголюбѣга.
Бѣглецовъ связали и побили. Потомъ староста накормилъ и обогрѣлъ ихъ въ своемъ домѣ изъ опасенія,
что они убѣгутъ изъ сборной избы, а онъ будетъ отвѣчать за это, и отправилъ ихъ, крѣпко связанными
веревками, съ десятскими въ городъ.
Изъ в с ѣ х ъ одиннадцати одинъ лишь Савка былъ
такъ выносливъ, такъ находчивъ и такъ удачливъ, что
ему удалось скрыться. Или, быть можетъ, онъ замерзъ
гдѣ-нибудь въ лѣсу или погибъ отъ голода, предпочитая смерть на „волѣ", въ лѣсу, обращенію за помощью къ людямъ, сопряженному съ рискомъ каторги,
неволи или казни.
Макаровъ
раненъ.

умеръ

въ

тотъ же день,

когда былъ

Девять остальныхъ по разнымъ проселочнымъ дорогамъ, но съ одинаковыми физическими и нравственными страданіями были доставлены в ъ губернскую
тюрьму, и здѣсь в с ѣ вновь соединены въ той общей
камерѣ с ъ однимъ окномъ по прозванію „ с м е р т н о й " ,
въ которой ихъ засталъ передъ судомъ ихъ защитникъ
Ивановъ.
X.
Конвойный Тараненко тихо, безропотно умеръ въ
домѣ старосты во

время

допроса

его

жандармскимъ

ротмистромъ, производившимъ дознаніе. Когда ему
предлагали вопросы о дѣлѣ, онъ, безучастно, медленно
открывая глаза, какъ будто это движеніе в ѣ к ъ было
ему необычайно трудно, также безучастно смотрѣлъ на
спрашивающихъ и не то неслышно стоналъ, не то тихо,
какъ шелестъ, шепталъ: „Да-а... Да...—а...—а". Затѣмъ
Тараненко затихъ и угасъ подъ скрипъ пера, заносившаго на бумагу то, о чемъ его спрашивали, угасъ такъ
тихо, что никто не замѣтилъ момента его смерти. Жен"
щины обмыли его тѣло, одѣли въ бѣлые холщевые
штаны и рубаху и уложили в ъ тесовый гробъ деревенской работы. Солдаты помѣстили гробъ в ъ прос т а я сани и на обывательской подводѣ отправили въ
»
губернскій городъ, гдѣ сгоялъ ихъ гюлкъ. Конвойный
рядовой Любихинъ, по распоряжению Лобанова, сопровождалъ его, неся за обшлагомъ на рукавѣ шинели бумаги съ донесеніемъ о смерти Тараненко. До города
пришлось ѣхать 70 верстъ. Ъхали два дня, такъ какъ
плелись шагомъ, мѣняя обывательскую лошадь и ямщика въ каждомъ селѣ. Почти всю дорогу, спасаясь
отъ холода, "Любихинъ шелъ пѣшкомъ за гробомъ товарища и безпокойно тосковалъ, а когда слишкомъ
уставалъ, то даже иногда плакалъ отъ'тоски, отъ озноба
въ тѣлѣ, отъ жалости къ себѣ.
Хоронили же Таранеику очень парадно, съ военной музыкой. На похоронахъ былъ весь полкъ, съ командиромъ, со всѣми офицерами. Пріѣхаль на похороны и губернаторъ, очень важный человѣкъ, съ русыми
бакенбардами, въ треуголкѣ. Подъ печальную, значи-

тельную музыку похороннаго марша процессія вытянулась по улицѣ, медленно двигаясь къ кладбищу. По бо-.
камъ по деревяннымъ тротуарамъ, съ любопытствомъ
смотря на блестяшдя трубы оркестра, прикованныя ихъ
звуками, шли густыя группы городскихъ мальчугановъ
и любопытныхъ.
Изъ в с ѣ х ъ оконъ, отъ всѣхъ воротъ ее провожали
глаза обывателей, мужчинъ и женщинъ, старыхъ и молодыхъ. За нарядной группой офицеровъ и- чиновниковъ слѣдовала длинная вереница экипажей съ дамами
и городской публикой. Впереди, когда умолкла музыка,
пѣлъ архіерейскій хоръ. Слушая его, старики и старухи, постоянные посѣтители в с ѣ х ъ большихъ похоронъ, умилялись и завидовали тому, какъ хорошо удалось умереть этому солдату. Совершавшій отпѣваніе
архіерей произнесъ въ церкви рѣчь, в ъ которой постоянно повторялъ слова „враги" и „отечество", и в ъ
концѣ сказалъ, что Тараненко исполнилъ свой долгъ
передъ Богомъ, передъ людьми и передъ родиной, и
что за это ему будутъ прощены всѣ грѣхи, и сотворена
вѣчная память.
Когда вышли изъ церкви, полковой командиръ вызвалъ изъ густыхъ рядовъ солдатъ Лобанова и подвелъ
къ

губернатору. Губернаторъ,

смотрѣлъ

на

него,

не

высокій человѣкъ,

поворачивая

головы,

по-

сбоку

чрезъ бакенбарды и назвалъ его молодцомъ.
Лобановъ тихо отвѣтилъ

ему: „Радъ

— к а к ъ отвѣчалъ в ъ Богандикѣ ротмистру.

стараться!"

— О тебѣ тоже доложено, и ты тоже

полупишь на-

граду,—поощрилъ его губернаторъ.
— Радъ стараться! — опять повторилъ

Лобановъ.

Не зная, что ему дальше дѣлать, онъ пошелъ рядомъ

съ

губернаторомъ,

неестественно

держа

руки

вдоль ногъ, пока командиръ полка не сказалъ ему
стать въ ряды.
Черезъ мѣсяцъ послѣ этого въ полку былъ парадъ.

Служили благодарственный

молебна командиръ полка

молебенъ, a

поелѣ

прочелъ передъ

фронтомъ

приказъ царя, в ъ которомъ была объявлена

благодар-

ность Лобанову, всему конвою и офицерскому составу
полка, воспитавшему, „такихъ молодцовъ
скихъ солдатъ", какъ приписано

было

истинно-русрукою самого

царя.
По поводу этого событія солдаты были освобождены на три дня отъ занятій, ихъ лучше кормили в ъ
эти дни—въ обѣдъ давали по крышкѣ водки. В ъ офицерскомъ

собраніи,

убранномъ

флагами

и

дами хвои, былъ по этому случаю балъ, на
до глубокой ночи

играла музыка, были

гирлянкоторомъ

танцы, а за

ужиномъ командиромъ полка былъ произведенъ сборъ
пожертвованій

на

памятникъ

на

могилѣ

Тараненко.

Такъ ликвидировано было это дѣло въ полку, гдѣ служилъ Лобановъ.
Лобанову

долго еще

приходилось

разсказывать

о Богандинскомъ дѣлѣ.
И
то,

что

о немъ сказывали всегда
было въ

одно и тоже,

дѣйствительности,

а то,

что

но не
ему

казалось, должно было быть, и что онъ показывалъ о дѣлѣ прокурору, слѣдователюи жандармскимъ властямъ. И
то, что онъ разсказывалъ, было совсѣмъ не страшно
ни ему, ни слушателямъ, потому что этого не было.
Вспоминать же о дѣйствительно случившемся ему всегда было тяжело и жутко, и онъ сознательно гналъ отъ
себя эти воспоминанія,
Оставаясь наединѣ съ самимъ собой, первое время
онъ чувствовалъ себя не хорошо и тревожно и успока
ивался только на томъ, что теперь все кончено, а скоро и сов.сѣмъ пройдетъ, забудется. Мысли глубокой,
твердой мысли, которая могла бы его примирить со
случившимся и съ его -ролью въ немъ, у Лобанова не
было. Онъ просто ждалъ избавленія отъ жившей въ
немъ тревоги въ убѣжденіи, что она уйдетъ куда-то въ
глубину времени, и сама исчезнетъ.
Но по ночамъ, когда онъ не владѣлъ собой, случалось, что ему снились убитые, и онъ просыпался со
страхомъ, весь потрясенный сномъ. Сонъ всегда кончался на одномъ и томъ же видѣиіи: живой, здоровый
и милый Стась, сидя на нарахъ въ этапѣ, придвигался
к ъ Лобанову и, по-товарищески обнимая его за плечо,
просился пойти погулять по деревнѣ... Лобановъ хотѣлъ
вырваться, но не было силъ, а Стась не пускалъ и все
' ближе и ближе придвигалъ к ъ нему свои дѣтскіе глаза.
Очнувшись отъ кошмара, Лобановъ чувствовалъ невыносимую душевную боль, отъ которой некуда было
дѣться. Но для успокоеиія вновь являлась надежда, что
будетъ судъ, покончить все, a вслѣдъ за нимъ все не-

раскрытое погибнетъ и въ душѣ Лобанова. Затѣмъ на
ступалъ день, и на людяхъ все въ его внутренней жизни какъ-будто шло по-старому.
— Случилось и ушло

назадъ,—думалъ

онъ,—все

равно ничего не поправишь.
И отъ ночной тревоги и душевной боли какъ-будто ничего не оставалось.
Ни отъ кого ни разу Лобанову не приходилось
слышать ни упрека, m укора за свое злое дѣло. Ни
разу онъ не видѣлъ на себѣ за него негодующаго или
ненавистнаго взгляда. Отъ этого, чѣмъ дальше шло
время, тѣмъ больше все въ его жизни, на видъ какъ
будто становилось на старое мѣсто. Разница была
лишь въ томъ, что все ему стало скучно, неинтересно,
не привлекательно, тогда какъ раньше было наоборотъ—
все въ жизни казалось значительным^ влекло, волновало
радовало. Новымъ было также и то, что Лобановъ теперь
ясно и отчетливо представлялъ себѣ, что онъ непремѣнно
умретъ, какъ умираютъ всѣ люди, какъ умеръ Стась,
какъ умерли убитые въ этапѣ арестанты, что и для
него, Лобанова, какъ и для всѣхъ людей, неизбѣжна могила
съ гробомъ и тлѣніемъ тѣла. И это новое жило въ немъ
постоянно, гдѣ бы онъ ни былъ, чтобы онъ ни дѣлалъ.
Онъ ложился и чувствовалъ его въ себѣ, вставалъ и
вспоминалъ о немъ. Даже во время ротиыхъ занятій,
когда онъ передавалъ команду офицера рядамъ солдатъ,
бѣгавшихъ на мѣстѣ съ отрывистымъ топотомъ сотни
ногъ, или шелъ съ ними, упорно слѣдя за равнеиіемъ

въ рядахъ, и поправлялъ испорченную линію солдатскихь грудей, и тогда это новое онъ чувствовалъ в ъ
себѣ, и оно дѣлало безсмыслеиными и занятія солдатъ,
и ихъ б ѣ г ъ на мѣстѣ, и равненіе, и его собственный
старанія научить ихъ этому искусству. Когда же онъ
не былъ занять, это ощущеніе ненужности всего, что
было вокругъ, всплывало в ъ острую мысль о нелѣпо»
сти человѣчсской жизни вообще, в ъ виду неизбѣжности для нея смертнаго конца. И эта мысль заполняла
все сознаніе молодого, жизнерадостна™ прежде и довольнаго жизнью Лобанова нудной стоячей тоской, сковывала всѣ его члены, дѣлала неподвижнымъ, тупымъ,
скучнымъ. В ъ такомъ состояніи Лобановъ ждалъ суда
въ смутной надеждѣ на него, полагая почему-то, что
послѣ суда къ нему вернется его прежнее довольство
жизнью.

думаютъ, что они

будутъ

казнены. И разъ с у д ъ

осу-

дить, сомнѣнія нѣтъ, что ихъ не помилуютъ, повѣсятъ.
Повѣсятъ сразу девять челозѣкъ,—отвѣтилъ,
вавшись, Ивановъ.—Я

надѣюсь

заволно-

только на васъ и хочу

вѣрить, что ваши показанія разъяснять все дѣло.
Я почти

что

ничего не видѣлъ,

хотя я знаю

все,--грустно отозвался Черницкій.
— Я все разскажу на судѣ... лишь бы мнѣ
рили. Я ѣздилъ самъ въ городъ

къ

слѣдователь отослалъ меня назадъ,
уже. отдалъ дѣло
ли хотите,

повѣ-

слѣдователю,
сказалъ,

что

но
онъ

прокурору.—Пишите,—говорить,—ес-

прокурору, а меня

оставьте. Такъ я ни съ

чѣмъ и ухалъ. А теперь слышу, проѣхалъ военный судъ,
я и не знаю, что мнѣ дѣлать,—Спасибо

вамъ: вы прі-

ѣхали. Буду в а с ъ слушать. Скажите, что нужно,

я

все

сдѣлаю.

VI.
Когда за десять дней до судебнаго

разбиратель-

ства пріѣхалъ в ъ Богандинку Ивановъ добывать,

какъ

В ъ тѣсной недостроенной избѣ
сѣней, гдѣ происходилъ этотъ

Черницкаго

разговоръ,

въ

безъ

углу, у

онъ говорилъ, матеріалы для раскрытія причинъ и дѣй-

кровати, стояла жена Черницкаго, опрятная, еще моло-

ствительнаго содержанія

человѣческой

дая, но изможденная женщина.

давно ждан-

коса оглядывала барское платье защитника, а у ея юб-

этой

кровавой

драмы, то Черницкій встрѣтилъ его какъ

наго нужнаго человѣка или даже какъ друга,

призван-

наго разрѣшить всѣ его недоумѣнія и тревоги.
— Скажите, правда
ясь, съ влажными

имъ

глазами,

грозить

казнь?—волну-

спросилъ онъ

защитника,

едва тотъ вошелъ к ъ нему, поздоровался и сѣлъ.
— Да, обвиненіе предъявлено къ нимъ по статьѣ,
которая не знаетъ иного наказанія, кромѣ казни. В с ѣ

ки жались дѣти, откровенно

Она

недовѣрчиво

расматривая

ис-

невиданнаго

по одеждѣшеловѣка.
— Не ханжи! Думай лучше о себѣ! — вдругъ сорвавшимся непріятньшъ голосомъ оборвала она разсказъ
мужа.
—- Постой, это потомъ,—-спокойно, твердо остановилъ жену Черницкій.

Неожиданно измѣнивъ тонъ, она жалобно, со слезами на глазахъ, быстро заговорила, обращаясь к ъ
Иванову.

Помогите тольло мнѣ,

чтобы я могъ показать

по совѣсти, и я раскрою на судѣ все дѣло

и успоко-

юсь,—просилъ Черницкій, сидя за самоваромъ

— Не трогайте насъ, господинъ защитникъ, пожалейте насъ. Вѣрьте совѣсти, изстрадались, — и, гладя
обѣими руками головки прильнувшихъ к ъ ней дѣтей,
плача и причитая, она вновь заговорила, указывая на
мужа.

рядомъ съ женой, толково и

— Изъ-за его глупости пошли въ Сибирь. Чего
только не натерпѣлись мы... и тамъ, пока онъ былъ въ
тюрьмѣ, и въ дорогѣ на этапѣ... Пропадаемъ з д ѣ с ь на
чужой сторонѣ... Холодныя сидимъ... Голодный. А онъ
все бѣгаетъ на этапъ въ каждую партію. Пропадемъ
съ нимъ совсѣмъ... некому помочь намъ... некому защитить...- и она неудержимо заливалась слезами, уткнувшись въ фартухъ.

щика, его сына Степу, сидѣлицу винной лавки, кое-ко-

Ивановъ смутился за себя, за свои надежды на показанія Черницкаго.

защитнику все, все,

обстоятельно

у стола

что видѣлъ,

сообщивъ

что зналъ и о чемъ

слышалъ по этому дѣлу.
— Обсудивъ вмѣстѣ
рѣшили пригласить

весь

с т а р о с т у

го изъ Богандинскихъ

этотъ матерьалъ,. они

Климента Ивановича, этап-

крестьянъ,

чтобы

разспросить

ихъ, указать имъ, что обвиняемымъ грозитъ "смерть на
висѣлицѣ, и проситъ ихъ быть свидѣтелями

и

разска-

зать в ъ с у д ѣ то, что они знаютъ о дѣлѣ.
Сидѣлица винной лавки рѣшительно отказалась.
— Не лѣзьте, пожалуйста, ко мнѣ съ вашими дѣлами,—рѣзко оборвала

она

Черницкаго,

пришедшаго

позвать ее.
Остальные намѣченные свидѣтели охотно

явились

— Урядникъ, конечно, грозилъ ей, что мнѣ не
сдобровать, если буду свадѣтелемъ,—сказалъ спокойно
Черницкій, чтобы оправдать передъ Ивановымъ жену.

на зовъ Иванова и Черницкаго.

— Только я этому не в ѣ р ю , - добавилъ онъ.—Конечно, полиція будетъ придираться къ намъ, и меня
политика
всегда можетъ выслать отсюда. Но ужъ
вы насъ тамъ побережете, какъ можете...

столъ, Ивановъ просто, серьезно, убѣжденно сообщилъ

Черницкій подошелъ и сдержанно успокоилъ жену, и она по его просьбѣ занялась самоваромъ и. приготовленіемъ к ъ чаю.

Когда староста Климентъ Ивановичъ,
лыми зубами и курчавой бородой,
ему и всѣмъ свидѣтелямъ,

усѣлся

что, если

не

блестя

бѣ-

прочно

за

разъяснится

дѣло на судѣ, в с ѣ х ъ 9 бѣжавшихъ съ этапа и пойманныхъ арестантовъ навѣрное ожидаетъ

смертная

казнь

черезъ повѣшеніе.
Что мы знаемъ,

то

мы

вамъ

разскажемъ,—

отвѣтилъ староста, окинувъ защитника сильнымъ,

бы-

стрымъ взглядомъ синихъ глазъ. Убѣдившись
не чиновникъ, и что здѣсь нѣтъ риска, окъ
подробности поведенія

солдатъ

и

что это
сообщилъ

разсказалъ

между

прочимъ ,что пьяный до безчувствія конвоиръ Карасевъ
лишь на другой день узналъ о случившемся на этапѣ,
и когда понялъ, то сразу отрезвѣлъ и сталъ плакаться
у него въ домѣ. Когда же его допрашивалъ ротмистръ,
онъ показалъ, какъ всѣ, и разсказалъ, какъ

онъ

сос-

новымъ полѣномъ разбилъ головы двухъ арестантовъ.
— Старуха Сафрониха сожгла два халата, купленные у арестантовъ за водку. Испугалась, какъ бы не
обыскалъ слѣдователь, а теперь жалѣеть.—Вы бы ее
позвали, предложилъ староста.
За старостой Степа и всѣ

остальные

все, что знали, и всѣ предлагали позвать

разсказали
еще

свидѣ-

За ними ушли и в с ѣ остальные свидѣтели.
По
сердце.

отъѣздѣ

защитника у

Жена ныла

и

Черницкаго защемило

боялась

до

потери

всякой

способности разсуждать и понимать положеніе.

Впере-

ди передъ нимъ повисла полная неизвѣстность, и стала
совсѣмъ ничтожной надежда спасти отъ
съ ними еще семь человѣкъ. Какъ

быть,

военный судъ, и тоска Черницкаго

сразу

видомъ показалъ, что нельзя вмѣшивать зря
въ чужое да еще непріятное дѣло, что
чудакъ, какъ Черницкій, чтобы в ъ
изъ

вѣжливости

чтобы не обижать

не

сталъ

его,

ибо

не

него

объяснять
считалъ

человѣка

такой

путаться.
этого

это

онъ
Но

словами,

понятнымъ,

каждому человѣку—не чудаку и не дураку.
—•• Это дѣло не наше,—коротко

заявилъ

онъ

придавивъ столъ ладоныо, всталъ, чтобы уходить.

и,

глубоко

исчезла, те-

перь цѣлые дни его не покидала дѣловая мысль о томъ,
что и какъ онъ покажетъ в ъ судѣ. За нѣсколько
до суда

онъ

отыскалъ

крестьянина,

дней

собиравшагося

ѣхать въ городъ на базаръ за покупками, и договорил-

такъ, точно онъ ѣ х а л ъ на войну

своимъ

дѣлать

тосковдлъ. Но скоро пришла повѣстка съ вызовомъ в ъ

Ивановъ попросилъ старосту быть свидѣтелемъ и
в ъ судѣ.

всѣмъ

что

для ихъ спасенія—онъ не зналъ, и отъ этого

ся с ъ .нимъ за полтинникъ до города.

венно улыбнувшись и помявъ плечами,

вдругъ

ставшихъ очень близкими ему Гуржія и Машурьянца и

телей, знавшихъ подробности кровавой исторіи на этапѣ.

— В ъ отвѣтъ на это Климентъ Ивановичъ, откро-

казни

Когда онъ уѣзжалъ, жена

плакала

и

и могъ

убивалась
не

возвра-

титься. Выѣхали рано утромъ. Собирались и прощались
еще при огнѣ, отчего проводы

вышли

еще тоскливѣе.

Но когда выѣхали за деревню, и дорога пошла
кой просѣкой среди зеленой тайги изъ пихтъ
когда взошло солнце и засверкало

на

широи

елей,

ослѣпительной

пеленѣ земли и въ хлопьяхъ снѣга на обвисшихъ в ѣ т в я х ъ
пихтъ и елей, и самый воздухъ весь заискрился, наполненный звѣздочками инея, Черницкій вдругъ почувствовалъ
себя словно освобожденнымъ отъ заключенія. Легко постукивая и поскрипывая полозьями, быстро бѣжали все

впе-

редъ и впередъ маленькія санки-козырьки, а вокругъ на

всемъ былатакая широкая, мощная красота сѣверной зимы
что мысли Черницкаго вдругъ потекли легко и вольно,
какъ вѣтеръ по просѣкѣ. Незамѣтно и неожиданно для
него, сама собой его охватила и заволновала страстная
надежда спасти обвиняемыхъ. Ему вдругъ стало ясно,
что никто другой, а именно онъ призванъ обстоятельствами бороться за ихъ жизнь, и было въ то же время
ясно, что онъ твердо и мужественно пойдетъ на эту
борьбу, какъ воинъ въ бой, отдастъ ей в с ѣ силы своей
души, все свое чувство правды, и будетъ вести ее до
послѣдней крайности. И было ' странно и удивительно
вспомнить, что еще нѣсколько дней назадъ, еще вчера
онъ тосковалъ и думалъ только о себѣ, о спокойствіи
своей совѣсти, когда это совсѣмъ не нужно и не важно,
в ъ то время, когда чужія многія жизни въ опасности,
когда надо спасать ихъ, и онъ имѣетъ и силы и средства спасти ихъ, и можетъ и долженъ итти бороться
за нихъ. Ему казались жалки и ничтожны в с ѣ оласенія
жены. Обидно было за опустошеніе ея души, но и это
казалось ему тоже ничтожнымъ и ничего нестоюіцимъ
предъ глубокимъ значеніемъ предстоящей ему борьбы
за девять человѣческихъ жизней. Онъ не замѣчалъ холода, не замѣчалъ, какъ стыиутъ его руки и моги, на
остановкахъ онъ механически здоровался съ хозяевами,
не замѣчалъ, какъ пилъ чай и обогрѣвался, а самъ думалъ и чувствовалъ только одно, только страстное напряжете борьбы, и вынашивалъ и выращивалъ
въ
сознаніи свѣтлую надежду ихъ спасеиія.
Когда Черницкій явился въ номеръ гостинницы къ

Иванову, измученному и обезсилѣвшему отъ долгихъ,
тягостныхъ свиданій съ обвиняемыми, отъ изученія
безнадежнаго матеріала слѣдствія,. отъ разговоровъ о
дѣлѣ с ъ секретаремъ суда, отъ городскихъ толковъ,
что ихъ все-равно повѣсятъ, то онъ подѣйствовалъ на
Иванова, какъ дѣйствуетъ струя свѣжаго, бодраго морознаго воздуха послѣ душной комнаты. Иастроеніе
одного быстро заразило другого, и они теперь вѣрили
и надѣялись вмѣстѣ. И отъ того, что надежды ихъ были обідія, онѣ не удвоились, а удесятерились. Удесятерились и ихъ силы в ъ борьбѣ за жизнь обвиняемыхъ.
Настроеніе ихъ стало такъ высоко, что, судя по себѣ,
они рѣшили, что могутъ теперь убѣдить и Лобанова
показывать въ судѣ истину. Рѣшивъ это, Черницкій отправился въ казармы.
Когда Лобановъ вдругъ узидѣлъ передъ собой
Черницкаго, предъ которымъ онъ когда-то каялся, изливалъ свои муки, онъ былъ такъ пораженъ, точно передъ нимъ
появился
не
Черницкій,
а
одинъ
изъ убитыхъ на этапѣ арестантовъ. При видѣ Черницкаго поднялась в ъ сознаніи вся отстоявшаяся въ немъ
и почти, казалось, забытая мука совершенныхъ убійствъ,
и ожили вдругъ пережитыя, отупѣвшія чувства, и стало опять такъ нестерпимо больно, какъ бывало во время ночныхъ кошмаровъ, когда въ видѣніи сна обнималъ
его за плечи Стась, Лобановъ едва удержался, чтобы
не закричать и не прогнать его прочь съ тѣмъ ужасомъ,
какъ гонятъ призракъ.
— Зачѣмъ пришелъ?

дико метнувъ глазами, вра-

ждебно сказалъ Лобановъ. Онъ чувствовалъ, что ему надо гнать отъ себя Черницкаго или самому бѣжать отъ
него, чтобы избавиться отъ внезапно подступившей къ
самому горлу душевной муки.
— Я пришелъ спросить тебя, что ты думаешь показывать на судѣ,—пытливо щурясь, какъ бы заглядывая
внутрь его, отвѣтилъ Черницкій мягкимъ, ^успокоительнымъ тономъ.
Сообразивъ зачѣмъ пришелъ Черницкій, и
что онъ будетъ разсказывать суду всю правду
что было на этапѣ, Лобановъ весь сжался отъ
страха, готовый броситься на Черницкаго и
бить его.

понявъ,
о томъ,
боли и
бѣшено

— Кому и зачѣмъ на судѣ нужна правда?—отвѣтилъ онъ сухо, еде ржа въ свое дикое раздраженіе.
— Нужна тѣмъ, что бѣжали, тѣ.мъ,

кого

теперь

судятъ. Безъ нея в с ѣ х ъ девятерыхъ повѣсятъ.
— Тебѣ не миновать—говорить правду, а то твоимъ языкомъ ихъ тянуть на висѣлицу,—сказалъ Черницкій, точно молоткомъ заколачивая эту мысль въ
голову Лобанова.
— Я тебя не звалъ! И ты меня не учи! Самъ знаю,
что показывать. На судѣ услышишь,—грубо отвѣтили
Лобановъ, чтобы поскорѣе отдѣлаться отъ него.
Но Черницкій не уходилъ. Поцумавъ и выдержавъ
время, онъ взялъ Лобанова дружески за руку и сказалъ
ласково:
— Голубчикъ! Говори правду, и тебѣ легче будетъ.

Но тотъ отстранилъ

руку, повернулся спиной и

молча отошелъ отъ него в ъ сторону.
XII
Для засѣданія временнаго воениаго суда былъ
предоставленъ тотъ самый залъ офицерскаго собранія,
гдѣ недавно еще былъ балъ въ ознаменованіе полученной полкомъ благодарности, на которомъ были собраны деньги на памятникъ погибшаго Тараненко.
Болыиія окна зала выходили в ъ садъ изъ старыхъ
пихтъ и сосенъ и тонкихъ, стройныхъ березъ, засыпанный глубокимъ, чистымъ снѣгомъ. Бревенчатыя
стѣны

зала

были

темно-зелеными

убраны .трехцвѣтными

гирляндами

новыя

флагами

и

можжевельника, а в ъ глу-

бинѣ его была сцена, отдѣленная яркимъ

расписнымъ

занавѣсомъ. Предъ занавѣсомъ стоялъ длинный столъ
с ъ краснымъ сукномъ для
скрытыхъ зеленыхъ
и защитника. В ъ

судей, а по бокамъ два ра-

карточныхъ стола

для прокурора

этомъ убранствѣ большой,

свѣтлый

залъ имѣлъ радостный, наивный видъ, и можно было
подумать, что

здѣсь

готовится

не

военный

судъ,

а

школьный актъ или вообще какой-либо дѣтскій праздникъ.
Ивановъ явился
еще

совершенно

въ судъ рано, когда залъ былъ

пусть. Пройдя

въ

глубину зала

въ

дверь налѣво, онъ услыщалъ изъ сосѣдней затворенной
комнаты громкій голосъ секретаря:
„Дубины!"—кричалъ обычно сдержанный обрусѣвшій нѣмецъ-секретарь на прикомандированныхъ къ не-

му солдатъ-писарей въ тотъ моментъ, когда защитникъ
открылъ дверь в ъ помѣщеніе его канцеляріи.
— Отправлю всѣхъ на гауптвахту, на сутки, тогда
вы узнаете у меня, какъ писать „ п о в ѣ ш а - а н і е " .
Оказалось, что секретарь раздражился на писарей
за то, что в ъ только что переписанной съ его черновика и поданной ему для подписки бумагѣ слово „пов ѣ ш е н і е " было написано черезъ „а", вмѣсто „ е " , т . е.
в ъ бумагѣ было-написано „повѣшаніе", несмотря на то,
что в ъ предшествовавшихъ бумагахъ онъ уже исправлялъ эту ошибку.
Ивановъ попросилъ секретаря пройти съ нимъ в ъ
комнату подсудимыхъ, чтобы конвойные не сомнѣвались въ его личности и пропустили его.
— Ни къ чему не могу пріучить этихъ основъ —
ротныхъ писарей,—говорилъ по дорогѣ с е к р е т а р ь . —
Дали шесть человѣкъ, а они одного хорошаго писаря
не стоютъ. Вожусь съ ними цѣлые дни безъ отдыха.
Надоѣли. Того и гляди, ляпнуть что-нибудь такое....
Тогда отвѣчай за нихъ.
В ъ небольшой угловой комиатѣ на длинной лавкѣ
вдоль стѣны сидѣли в ъ своихъ ручныхъ и ножиыхъ
кандалахъ тѣсно в ъ рядъ, вплотную другъ къ другу,
всѣ девять подсудимыхъ.
Шесть конвойныхъ солдатъ полукругомъ стояли
передъ ними с ъ ружьями въ рукахъ. Еще два солдата
сидѣли на подоконникѣ окна. Солдаты встрепенулись
при входѣ секретаря съ защитникомъ. Порывисто
вскочили было съ своей скамейки с ъ рѣзкимъ лязгомъ

кандаловъ и всѣ подсудимые; но солдаты
закричали и усадили ихъ на мѣста.

испуганно

При яркомъ с в ѣ т ѣ дня среди людей „ с ъ
воли"
лица подсудимыхъ теперь еще рѣзче выдѣлялись своей
тюремной желтизной и зеленоватой блѣдностью, чѣмъ
въ полутьмѣ ихъ с м е р т н о й камеры. При появленіи
защитника, глаза в с ѣ х ъ девятерыхъ снова мгновенно
впились в ъ его лицо своими расширенными до краевъ
зрачками. А тамъ въ глубинѣ глазъ непрерывно то зажигалась, то меркла острая, живая мечта о жизни, о
спасеніи отъ казни.
Какъ ни привыкъ Ивановъ при ежедпевныхъ свиданіяхъ съ ними къ этому рѣзкому лязгу кандаловъ и
къ ихъ невидящему ничего предъ собою
взгляду
смертниковъ,
но и теперь, какъ всегда, онъ внутренно вздрогнулъ и отъ рѣжущей боли в ъ душѣ.
По привычкѣ, уже моментально овладѣвъ собой,
онъ, какъ всегда, отвѣтилъ имъ не словами, а глазами
и тихой улыбкой, и обвелъ в с ѣ х ъ яснымъ взглядомъ
надежды, который, казалось ему, проникалъ въ черныя
пропасти ихъ раскрытыхъ зрачковъ и зажигалъ тамъ
теплый, мягкій, нѣжный с в ѣ т ъ жизни.
Онъ сдѣлалъ это потому, что послѣ десяти дней
ежедневныхъ свиданій с ъ ними зналъ, что было внѣ
его умѣнія передать словами, то, что просто и легко выражалось в ъ его лицѣ и глазахъ. Подойдя вплотную,
онъ поздоровался со всѣми по очередно. Сидя, они протягивали свои огечныя сине-красныя руки въ желѣз-

ныхъ наручникахъ, поддерживая,

какъ всегда,

правую

руку у кисти лѣвой рукой, чтобы соединявшая ихъ шестивершковая толстая цѣпь не мѣшала здороваться.
В ы н у в ъ портсигаръ, Ивановъ молча указалъ на него старшому. Т о т ъ молча же разрѣшилъ, Ивановъ роздалъ папиросы, и всѣ съ жадностью стали

затягивать-

ся табачиымъ дымомъ.
— Я надѣюсь,—говорилъ
—Но что будетъ, не знаю.

Ивановъ

Больше

подсудимы'мъ.

всего

Черницкаго. Онъ пріѣхалъ, говоритъ,

надѣюсь на

спасать

васъ. А

Черницкій знаетъ все, и все разскажетъ.
— Боритесь и вы сами
объясняйте,

говорите все

В ъ переднихъ

до послѣдней

на чистоту,

крайности,

по правдѣ,

не-

премѣнно по правдѣ, даже в ъ мелочахъ, только не ругайте и не осуждайте солдатъ.
Ивановъ еще разъ

напомнилъ,

что

Гуржій

женъ разсказать все, какъ было, а остальные

дол-

должны

дополнить подробности своего побѣга. Напомнилъ каждому планъ его объясненій.
— Не подыскивайте словъ,—сказалъ

онъ на про-

щанье,—говорите просто, что было, что знаете.
Залъ былъ уже наполненъ людьми.
право отъ входа,
солдаты свидѣтели.
Ивановъ сразу
койному,

тѣсной

группой

Пробѣжавъ

узналъ

Лобанова

на-

конвойные

нимъ

взглядомъ,

по

блѣдному,

казалось, лицу, по увѣренной

щеннымъ вѣкамъ глазъ.

В ъ углу,

стояли

по

В ъ заднихъ рядахъ стульевъ в ъ залѣ Ивановъ увид ѣ л ъ своего пріятеля, вызвавшаго его на эту защиту,
с ъ группой его знакомыхъ мужчинъ, которыхъ онъ съ
разрѣшенія председателя записалъ для пропуска в ъ
судъ, какъ родственниковъ и знакомыхъ подсудимыхъ
у которыхъ в ъ дѣйствительности не было въ этомъ г о '
родѣ ни одного близкаго или даже просто знакомаго
человѣка. В с ѣ они привѣтливо и пытливо смотрѣли на
защитника, в с ѣ замѣтили его волненіе и тотчасъ стали
шопотомъ переговариваться между собою.

спо-

позѣ, по опу-

рядахъ собралось

дцать офицеровъ, нѣсколько

человѣкъ

чиновниковъ

два-

губернскаго

правленія и судейскихъ. Бойкш жандармскій ротмистръ
производивши дознаніе, разсказывалъ имъ дѣло, звеня'
шпорами, какъ человѣкъ, прекрасно знающій в с ѣ подробности.
— В ъ такихъ дѣлахъ судъ сводится къ простой
формальности,-говорилъ о н ъ . - З д ѣ с ь все готово, остается только примѣнить наказаніе. В ъ данномъ случаѣ
ничего, кромѣ смертной казни, военный с у д ъ вынести
не можетъ,.-развязно и слегка возбуждаясь, говорилъ
молодой краснощекій ротмистръ.
— Это у насъ

нѣжничаюгъ

со всѣмй преступни-

ками и убійцами, смущаются, жалѣютъ приговоренныхъ
къ казни, просятъ помиловать всякихъ негодяевъ . В ъ
Европѣ это дѣлается

очень

Щаетъ. И у насъ привыкнутъ,
будетъ
казней.

ни

возмущаться,

просто

и никого

не ему-

и очень скоро никто не

ни страшиться

смертныхъ
г

На хорахъ, вверху задней стѣны зала, гдѣ на вечерахъ помѣщается оркестръ, виднѣлись дамскія платья
и мѣховыя шляпы. Тамъ биткомъ

набилась

публика, пропущенная чрезъ квартиру

городская

завѣдывающаго

собраніемъ капитана, которому позволилъ это генералъ
~ п р е д с е д а т е л ь суда. Оттуда несся въ залу сдержанный
гулъ голосовъ,

шорохъ

ногъ,

передвигаемыхъ

стуль-

евъ...

церовъ, со словъ прокурора, секретаря, слѣдователя и
ротмистра, и оно казалось имъ тоже простымъ, яснымъ
и возмутительнымъ.

Что касается

наказанія

казнью, то они считали, что з д ѣ с ь будетъ
воля закона—279

статьи,

воля

самихъ

смертной

дѣйствовать
подсудимыхъ,

поставившихъ себя подъ эту статью, и воля

генерала,

предсѣдателя суда, юриста, котораго они признавали за
Разложивъ бумаги и книги на своемъ столѣ,

новъ

рублей. В с ѣ они знали о д ѣ л ѣ со словъ мѣстныхъ офи-

прошелъ

к ъ секретарю.

В с ѣ четверо

Ива-

полковни-

начальство въ с у д ѣ и считали единственно
ным ь в ъ этомъ вопросѣ.

Кромѣ

компетент-

того, самъ

генералъ,

ков!.., временныхъ членовъ суда, и пятый запасный бы-

когда они ему

ли въ сборѣ,

слушать ничьихъ разговоровъ о д ѣ л ѣ и разрѣшать его

всѣ

въ орденахъ

и парадныхъ

мунди-

представлялись,

посовѣтовалъ

имъ не

такъ, какъ оно представится -имъ на с у д ѣ .

рахъ.
Квартировали они въ томъ же залѣ за занавѣсомъ,
г д ѣ была сцена, и гдѣ теперь стояли для нихъ
ти. В м ѣ с т ѣ

съ

ними

помѣщался

тамъ

крова-

и помощникъ

военнаго прокурора Иванъ Адамовичъ Унгебауеръ, нолнѣющій блондинъ лѣтъ тридцати пяти съ сухимъ лицомъ и выдержанно-вѣжливыми
на кану нѣ суда и

большую

манерами. Весь

день

часть ночи судьи провели

съ прокуроромъ за тѣми самыми ломберными столами,
которые были приготовлены теперь в ъ залѣ для обвинителя и защитника, за игрой

в ъ преферансъ.

Проку-

роръ былъ в ъ постоянномъ выигрышѣ, поэтому судьиполковники теперь получали у

секретаря прогонная и

суточный деньги по командировкѣ

въ

засѣданія воен-

наго суда. За исключеніемъ одного

судьи, прибывшего

И они просто ждали суда безъ всякой мысли о
подсудимыхъ, играли въ карты, скучали или развлекались, какъ могли.
Ивановъ поздоровался съ судьями и с ъ
ромъ.
— Очень интересуемся вашей защитой
дѣлу и вашей будущей рѣчыо,—сказалъ ему
безности одинъ изъ судей—полный,

прокуропо

этому

изъ

добродушный,

люсъ

густыми эполетами, казачій полковники.
Прокуроръ же нарочно, чтобы смутить защитника,
что онъ считалъ своею обязанностью въ судѣ, отозвали
Иванова в ъ сторону и сказалъ:
— Мнѣ кажется, вы напрасно вызвали Черницкаго:

изъ сосѣдняго уѣзднаго города, остальные четверо прі-

знаете—п о л и т и к ъ,

ѣхали издалека и поэтому получили по нѣсколько сотъ

суду, бывшій солдатъ, измѣнившій ради политики долгу

ссыльно-поселенецъ по военному

присяги... Эго можетъ очень скверно подѣйствовать на
судей... Это не мое дѣло,

я извиняюсь, но рекомендо-

валъ бы вамъ отказаться отъ него...

И

зачѣмъ

средства? Вы увидите, что мы живыхъ людей

такія

не

гло-

таемъ. Полковники такъ добродушно настроены. И безъ
Черницкаго вы могли бы вызвать въ нихъ состраданіе
къ подсудимыми.. Какъ хотите, это ваше дѣло, но мнѣ
казалось необходимыми васъ предупредить.
Во время этой рѣчи Иванову едва удалось попривьічкѣ сдержаться.
— Благодарю васъ,—отвѣтилъ

онъ и поспѣшилъ

уйти обратно въ залъ за свой ломберный столъ.
По залу бѣгалъ, суетясь, дежурный офицеръ, безусый подпоручикъ, с ъ безнокойствомъ ожидая прихода
генерала—предсѣдателя суда. В ъ передней при
в ъ собраніе уже около часа

дежурилъ

въ

входѣ

ожиданіи,

построившись в ъ д в ѣ шеренги, взводъ солдатъ, командированныхъ для

почетнаго

караула.

Дежурный

же

офицеръ долженъ былъ не пропустить его появленія и
тотчасъ же послѣ привѣтственнаго крика солдатъ сдать
генералу почетный рапортъ о томъ, что
п о л у ч н о . В ъ то же время онъ долженъ

все

благо-

былъ приго-

Затѣмъ послышалось в ъ тишинѣ

отчетливое

бряцанье

ружьями и громкій обрывистый крикъ солдатъ:
— Зда... жла... емъ, ваш пре-сход-ство! В с л ѣ д ъ затѣмъ быстро прошелъ черезъ залу, ни на кого не смотря,
к ъ секретарю в ъ канцелярію самъ генералъ в ъ пальто,
по-военному махая свободной рукой.
Это былъ 'невысокій, полный, нестарый человѣкъ
лѣтъ сорока пяти с ь совершенно лысой, сужавшейся
кверху головой, с ъ удивленнымъ выраженіемъ близорукихъ глазъ въ очкахъ с ъ толстыми стеклами. В с л ѣ д ъ
за нимъ туда же пробѣжалъ дежурный офицеръ.
Минуть черезъ десять изъ этой же двери выбѣжалъ обратно безусый дежурный офицеръ и неестественно прокричалъ:
— Судъ идетъ!.. прошу встать!
За нимъ быстро вышли и прошли къ столу
краснымъ сукномъ генералъ и полковники-судьи.

съ

Генералъ объявилъ, какое дѣло и о комъ подлежитъ слушанію, и приказалъ ввести подсудимыхъ.
Дежурный офицеръ снова понесся чрезъ залъ исполнять приказаніе.

товить все къ открытію судебнаго засѣданія, провѣрить

В с ѣ сѣли и затихли в ъ ожиданіи.

свидѣтелей и позаботиться о томъ, чтобы къ выходу су-

В ъ чуткую тишину зала донесся рѣжущій ее, бью-

да в ъ залѣ в с ѣ были на своихъ мѣстахъ. По непривычк ѣ эта роль очень волновала подпоручика. Но вотъ въ
залъ вбѣжалъ солдатъ, далъ сигналь дежурному офицеру, и тотъ полетѣлъ въ переднюю. В с ѣ насторожились.
Черезъ минуту оттуда донеслась команда: „На карауль!"

шій по нервамъ звонъ кандаловъ, и вслѣдъ затѣмъ, окруженные солдатами, вошли нестройной

толпой подсу-

димые. Ихъ разставили в ъ ширину сзади стола защитника, окруживъ тѣснымъ кольцомъ конвоя. Все

опять

на минуту

стихло, и

въ тишинѣ

отчетливо

разнесся

мелкій перезвонъ кандаловъ отъ дрожи въ рукахъ и тѣлѣ подсудимыхъ. Теперь ихъ расширенные, остановившееся глаза в с ѣ разомъ глядѣли на генерала. Ихъ осунувшіяся

желтовато-зеленыя

лица казались

совсѣмъ

странными в ъ с ѣ р ы х ъ нелѣпыхъ халатахъ. с ъ выбѣлевшимися блестящими цѣпями на ногахъ и опухшихъ дрожащихъ рукахъ, среди цѣлаго взвода солдатъ с ъ ружьями в ъ болыиомъ, свѣтломъ залѣ,

весело

флагами

передъ

и

зелеными

гирляндами,

убранномъ
нарядной

офицерской и чиновной публикой.
судимости, занятіяхъ того времени, когда они были на свободѣ, всѣ отвѣтили неуверѣнно, какъ

будто

все

это

они совсѣмъ забыли и теперь вспоминали снова.
Затѣмъ предсѣдатель старательно усадилъ ихъ по
что будетъ про-

чтенъ о нихъ обвинительный актъ.
Секретарь всталъ и бойко,
сталъ читать обвинительный

громко

актъ.

и

Быстро,

отчетливо
съ созна-

ніемъ своего мастерства, онъ рѣзко выговаривалъ одно
за другимъ слова .и фразы бумаги, ни разу не взглянувъ
на подсудимыхъ, точно въ ней говорилось н е о л ю д я х ъ ^
которымъ эта бумага грозила

смертной

казнью, а это

былъ какой-нибудь докладъ или проектъ постройки.
Во время этого чтенія отъ деревяннаго

голоса се-

кретаря лица подсудимыхъ отъ ужаса покрылись крупными каплями пота.

Вмѣстѣ съ этими звуками онъ ясно слышалъ сзади
себя тихій перезвонъ цѣпей отъ дрожи
подзащитныхъ. Отъ

чтенія

въ

разбѣгались

рукахъ его
и

терялись

мысли, и . ему было такъ страшно и такъ холодно, про-

На вопросы председателя объ именахъ, фамиліяхъ^

очереди фамилій и громко объявилъ,

На Иванова это безстрастное чтеніе такъ дѣйствовало, что онъ пересталъ понимать содержаніе давно
ему извѣстнаго обвинительна™ акта. В ъ его ушахъ
раздавался трескучій голосъ секретаря, и слышались
лишь звуки словъ, при чемъ значеніе ихъ не доходило
до сознанія.

хватывала такая дрожь,

что,

удерживаясь

изъ в с ѣ х ъ

силъ, стискивая челюсти, онъ все же замѣтио
зубами.

стучалъ

A чтеніе все продолжалось, такое же отчетливое,
трескучее и деревянное. Наконецъ, черезъ часъ секретарь закончилъ обвинительный актъ и вернулъ дѣло
предсѣдателю. В с ѣ оживились. Председатель перешелъ
к ъ опросу подсудимыхъ. Первымъ онъ спросилъ Гуржія, пытливо глядя ему в ъ лицо.
— Подсудимый Гуржій, признаете
нымъ?—сказалъ предсѣдатель.

ли себя винов-

- — Не признаю,—тихо, какъ шелестъ, отвѣтилъ
Гуржій, но такъ ясно, что его отвѣтъ слышали всѣ.
За нимъ по очереди поднимались остальные, и,
звеня кандалами, каждый особымъ тономъ, какъ клавиши какой-то живой машины, еще восемь человѣкъ
повторили т ѣ же слова:
— Нѣтъ, не признаю!

И вдругъ во всемъ залѣ
шать отъ повторенія этихъ

всѣмъ

стало

легче ды-

простыхъ и ясныхъ словъ,

такъ увѣренно, съ такимъ

облегченіемъ

они ихъ про-

износили в ъ первый

послѣ

мѣсяцевъ за-

ключенія в ъ
судомъ,

разъ

смертной

двухъ

камерѣ, произносили предъ

громко и открыто

для

всѣхъ,

получивъ въ

первый разъ возможность говорить эти

слова.

Этими словами они начинали свою защиту.
— Гуржій, не пожелаете ли вы объяснить, почему
вы не считаете себя виновнымъ? — спросилъ председатель.
И Гуржій

первый

началъ

говорить о томъ,

было на этапѣ 28-го сентября. Съ первыхъ

что

же словъ

его разсказа въ залѣ водворилась та напряженная

ти-

шина, которую не только слышешь, но и чувствуешь и
ощущаешь, въ которой

каждый узнаетъ, какъ

бьется

его сердце. Гуржій не спускалъ своихъ глазъ съ лицъ
судей и разсказывалъ имъ, какъ

шелъ этапъ, какъ въ

Богандинкѣ собирались всѣ, и арестанты

и конвойные,

отдохнуть, какъ начали нить, какъ дрались нѣсколько
разъ днемъ,' какъ

улеглись ,затѣмъ

спать, и большая

часть конвойныхъ солдатъ разбрелась
домамъ въ деревнѣ, какъ

каторжане

по

знакомымъ

съ двумя

солда-

тами играли въ карты, какъ разбили носъ солдату Любихину, и началась свалка, какъ Тараненко далъ выстрѣлъ, и въ суматохѣ, в с ѣ испуганные, вскочивъ со сна,
бились и отбивались другъ отъ друга, какъ на

дворѣ

уже услыхали страшный стонъ раненаго Тараненко и

в ъ паникѣ

не знали, что дѣлать, и какъ

потомъ они

похватали ружья и безпрепятственно убѣжали къ лѣсу.
Гуржій разсказывалъ подробно и даже монотонно,
но своимъ голосомъ и лицомъ то молилъ, то проникновенно убѣжцалъ судей выслушать его и повѣрить въ
ихъ невинность, какъ вѣрилъ онъ самъ одинаково со
всѣми подсудимыми, и все всматривался въ лица судей,
чтобы понять, вѣрятъ ли они ему. Но судьи молчали,
и Гуржій ничего не могъ понять по ихъ незнакомымъ
лицамъ, по ихъ фигурамъ в ъ орденахъ и мундирахъ
за краснымъ столомъ въ офиціальныхъ, строгихъ судейскихъ позахъ. И, не понимая ихъ отношенія к ъ
своему разсказу, Гуржій то какъ будто терялся, ослабѣвалъ и замолкалъ, то снова продолжалъ умолять и
убѣждать судей разсказомъ новыхъ подробностей о
томъ, что было на этапѣ.
Генералъ далъ ему возможность сказать все, что
онъ могъ и хотѣлъ сказать, но въ то же время своимъ
выработаннымъ внѣшне-неуловимымъ отношеніемъ къ
дѣлу страшилъ Гуржія еще больше, чѣмъ другіе молчавшІе судьи.
— Садитесь!—сказалъ председатель Гуржію.
Всталъ прокуроръ и безукоризненно вѣжлйво попросилъ разрѣшенія задать вопросъ подсудимому Гуржію.
— Не пожелаетъ ли подсудимый Гуржій отвѣтить
суду,—сказалъ

прокуроръ,— для

какой

именно

цѣли,

собираясь бѣжагь, онъ считалъ необходимымъ

имѣть

ружье и патроны. И далѣе второй вопросъ: отдано ли
было ему это ружье конвойными

солдатами безъ соп-

ротивления, или онъ его отняли силой у кого-либо изъ
нихъ и у кого именно?
Председатель предложили Гуржію отвѣтить на эти
вопросы. Гуржій встали, но, не понявъ вопросовъ, смутившись отъ тона прокурора, растерянно стояли и молчали, безпомощно глядя на предсѣдателя. И среди
этого молчанія Ивановъ почувствовали, что снова нависла надъ подсудимыми, надъ судомъ, надъ ними и,
вѣроятно, надъ всѣми въ залѣ, кромѣ сидѣвшихъ близко другъ къ другу секретаря и прокурора, та самая
жестокая, холодная моральная тяжесть, которая бросила
его въ дрожь при чтеніи обвинительнаго акта. И опять
Ивановъ услышали сзади себя сухой, тихій перезвони
цѣпей на рукахъ подсудимыхъ.
— Разскажите, какъ вы взяли ружье, — спокойно
спросили председатель.
— Какъ взяли? Да такъ. В ъ конвойной камерѣ
никого не было, вошли и взяли...
И опять всѣ въ залѣ,
почувствовали облегченіе.

какъ

показалось Иванову,

Затѣмъ, по приказу председателя, были введены
свидѣтели. Цѣлой толпой они загородили судейскій
столъ. Пока председатель поименно перекликивалъ
ихъ, провѣрялъ, опрашивали, нѣтъ ли среди нихъ родныхъ подсудимыхъ, предупреждали о святости присяги
и грозили имъ строгими наказаиіемъ отъ Бога, отъ за-

кона и отъ людей, за ложныя показанія на судѣ, Ивановъ привстали и отыскали глазами въ толпѣ Черниц
каго, котораго не Видѣлъ съ утра, и глазами же поздоровался съ нимъ.
Черницкій пришелъ въ судъ почти такъ же рано,
какъ и Ивановъ, но едва онъ явился, какъ дежурный
офицеръ отвели его въ маленькую комнату при буфетѣ
полкового собранія, гдѣ обычно солдаты ставили самовары и мыли во время баловъ посуду. Офицеръ приказали Черницкому находиться въ ней безотлучно, ни
съ кѣмъ не сообщаясь. Сдѣлано это было по просьбѣ
прокурора, которому еще наканунѣ посовѣтовали это
ротмистръ и слѣдователь, чтобы, какъ они говорили,
Черницкій не моги повліять на свидѣтельскія показанія
конвойныхъ солдатъ, если бы передъ допросомъ они
проводили время вмѣстѣ съ нимъ.
І

Когда Черницкій уходили изъ казармы отъ Лобанова, ничего не добившись, его охватили смѣшанныя
чувства вмѣстѣ и страха, и жалости, и негодованія.
Страхи обнимали душу при мысли, что они невинно
будутъ казнены. По-дѣтски до горячихъ слезъ ему
было жаль и ихъ, и несчастнаго, по его убѣжденію,
Лобанова, губившаго и себя и свою совѣсть. В ъ то же
время, его разбирала ненависть и негодованіе и противъ Лобанова съ совершонными имъ звѣрствами, съ
его клеветой на невинныхъ, и противъ тѣхъ, кто не
хотѣлъ, какъ онъ думали, разобраться въ ихъ дѣлѣ, и
тащилъ ихъ на висѣлицу. Все это вмѣстѣ тѣснилось и
путалось в ъ его сознаніи в ъ одинъ общій жестокій

комъ смѣшанныхъ чувствъ и мыслей, въ которыхъ онъ
долго не могъ разобраться, и отъ которыхъ онъ тосковалъ и мучился, не зная, что ему дѣлать. Его состояніе
было похоже на настроеніе вѣрующихъ говѣльщиковъ,
подростковъ-дѣтей, на страстной недѣлѣ, когда они въ
первый разъ въ жизни въ чистый четвергъ у вечерней
службы слушаютъ сознательно чтеніе Евангелія о
страстяхъ
Г о с п о д н и х ъ , и душу охватываетъ
горячая, мучительная и сладостная жалость къ Христу
и трепетный страхъ, и горе за его тѣлесныя и душевныя муки, и негодованіе къ гонителямъ, и безсильный
ужасъ предъ роковой неизбѣжностью его смерти. Но
кончается чтеніе описаніемъ свершившейся казни, и все
это тонетъ въ умилекіи пред> твердостью Христа, передъ его безмѣрной любовыо къ людямъ, даже къ своимъ гонителямъ, и въ радостной вѣрѣ въ его иепремѣнное воскресеніе. Нѣчто подобное этому дѣтскому
настроенію вѣры въ спасеніе и умиленія передъ непремѣнной побѣдой правды въ этомъ дѣлѣ создалось и
въ душѣ Черницкаго, когда онъ подавилъ въ себѣ
озлобленіе къ Лобанову и ясно до очевидности и ярко
и точно почти до галлюцинацій представилъ себѣ все,
что онъ разскажетъ въ судѣ о происшедшемъ на этапѣ.
Ему стала казаться нелѣпой мысль, что этому разсказу
могутъ не повѣрить судьи. Сидя въ одиночествѣ въ
отдѣльной комыатѣ, ожидая съ минуты на минуту, что
его позовутъ разсказывать, какъ было дѣло, чуждый
всему тяжелому и условному, что было и дѣйствовало
на всѣхъ въ судебномъ залѣ, Черницкій въ своей ком-

натѣ дошелъ на время почти до незлобиваго

состоянія

святости въ умиленіи предъ непремѣннымъ раскрытіемъ
выношенной въ его сознаніи правды объ

этомъ

дѣлѣ

и въ глубокой вѣрѣ въ спасеніе чрезъ нее жизни всѣхъ
подсудимыхъ.
Когда Лобановъ и всѣ другіе свидѣтели, принимая
присягу, всѣ по очереди подходили и цѣловали на аналоѣ раскрытый слова Евангелія и золотой крестъ, Черницкій стоялъ въ сторонѣ, такъ какъ прокуроръ отвелъ
его отъ присяги, какъ свидѣтеля, лишеннаго по суду
всѣхъ правъ состоянія.
Онъ находился близко къ Иванову и опять, встрѣтившись съ нимъ взглядомъ, посмотрѣлъ на него, дружескими и даже, какъ показалось Иванову, радостными и нѣсколько странными, безумными глазами.
Послѣ присяги, по приказанію генерала, изъ свидетелей въ залѣ остался одинъ Лобановъ, и когда двери зала закрылись за послѣднимъ ушедшимъ свидѣтелемъ, Лобановъ началъ свое показаніе.
Блѣдиый, съ опущенными вѣками, съ бѣлыми приглаженными на-бокъ волосами, но съ внѣшне-рѣшительнымъ видомъ, Лобановъ вышелъ впередъ къ судейскоиу красному столу, стукнулъ по-солдатски каблуками
м вытянулся передъ предсѣдателемъ во фронтъ.
— Разскажи, Лобановъ, что знаешь по дѣлу, —
строго сказалъ председатель. — Еще разъ напоминаю
тебѣ, что на судѣ надо говорить правду. Законъ и
судъ, совѣсть и Богъ строго караютъ за ложь на судѣ.

И вдругъ Лобановъ заговорилъ громкимъ, твердымъ, тѣмъ неестественнымъ солдатскимъ голосомъ,
которымъ отдаются рапорты по начальству, дѣлая при
этомъ видъ, будто смотритъ въ глаза председателю, а
въ действительности смотря ему въ лобъ немигающими
глазами.
— Такъ, что 20 сентября, -говорилъ Лобановъ,—
я принялъ за старшого партію арестантовъ. За шесть
дней провелъ по росписанію этапъ до деревни Шептуховки. Такъ что въ Шептуховкѣ сдалъ партію конвою,
шедшему на встрѣчу. Отъ послѣдняго принялъ партію
въ 33 человѣка для доставленія въ городъ...
И Лобановъ повторилъ наизусть слово въ слово
то, что было записано въ его письменныхъ показаніяхъ,
какъ бы читая ихъ по памяти. Между прочимъ, онъ
сказалъ, что все время пути партіи вела себя въ в ы сш е й с т е п е н и о б р а з ц о в о , что когда все стихло
на ночь въ Богандинскомъ этапѣ, то слышались переговоры „ в е р о я т н о , н а е в р е й с к о м ъ я з ы к ѣ " , и
что когда арестанты вывалились въ корридоръ, то
всѣ они кричали: „Бей старшого, остальные сами
сдадутся!".
— Остановись, Лобановъ,—прервалъ
датель въ этомъ м е с т е его рапорта.

его

предсе-

Лобановъ замолчалъ.
— Скажи, кто же билъ тебя, чѣмъ и куда? въ голову? въ грудь?
'1

— Такъ что всѣ кричали и били, ваше
дительство,—отвѣтилъ Лобановъ.

превосхо-

— Но кто же именно изъ нихъ билъ тебя?—снросилъ председатель, указывая на подсудимыхъ.
Всѣ въ залѣ какъ будто онѣмѣли и окаменѣли за
т ѣ несколько секундъ,

пока Лобановъ перевелъ духъ,

a затѣмъ отчеканилъ.
— Не могу знать! Такъ что всѣ били, ваше

пре-

восходительство.
— Ты не говори всѣ,—строго замѣтилъ генералъ,—
назови фамиліи бившихъ тебя арестантовъ.
— Не могу знать...

многіе

мертвые, — отвѣчалъ

Лобановъ.
— Ты оставь мертвыхъ.
утверждать по совѣсти,

Подумай, можешь ли ты

что тебя билъ кто-нибудь изъ

этихъ 9 живыхъ, изъ подсудимыхъ? — спросилъ председатель.
— Не могу знать, кто билъ, всѣ били, — сказалъ
Лобановъ.
Онъ разсказалъ дальше, какъ въ него стрѣлялъ
почти въ упоръ какой-то бѣжавшій арестантъ и прострѣлилъ фуражку, а потомъ другой ранилъ его въ грудь
штыкомъ, причинивъ ссадину на груди. Разсказалъ онъ
также и о томъ, какъ онъ „ у л о ж и л ъ ш т ы к о м ъ
мертвыми двухъ
арестантовъ".
Лобановъ разсказывалъ твердо и отчетливо, но чѣмъ
дальше, тѣмъ все больше блѣднѣлъ и задыхался, а голось его былъ такъ сухъ и такъ скрипелъ, будто это
говорилъ человѣкъ, въ которомъ былъ вставленъ какой
то аппаратъ, умѣющій отвѣчать на вопрось и разска.
з ы в а т ь > т а к ъ странно и неестественно звучала въ с у д ѣ

его рѣчь. При его допросѣ у подсудимыхъ еще больше
осунулись лица, и выдались впередъ раскрытые, остановившіеся глаза. Но, впиваясь въ слова Лобанова, ловя ихъ съ той же жадностью, съ какой, предъ судомъ
куря, они глотали табачный дымъ, они теряли въ
сознаніи ихъ значеніе, а слышали только его голосъ и
скрипучіе звуки произносимыхъ имъ словъ, и эти звуки рѣззли ухо и были страшны отсутствіемъ въ нихъ
живыхъ человѣческихъ нотъ.
Иванова снова билъ ознобъ отъ досады, отъ боли
за эту ложь и отъ злобы къ Лобанову.
Председатель подъ толстыми стеклами очковъ
усиленно мигалъ глазами и, сдерживаясь, все повышалъ
свой голосъ до высокихъ теноровыхъ нотъ.
Два казачьихъ полковника-судьи изъ степныхъ
областей, сидѣвшіе налѣво отъ председателя, ближе къ
окнамъ зала, болыпіе, массивные, съ красными лицами,
то спокойно, съ довольными лицами поглядывали на
Иванова, то оживленно переговаривались съ секретаремъ, сидѣвшимъ сбоку. Выслушавъ
Лобанова
и
искренно принимая его показанія за чистую, рѣшительную с о л д а т с к у ю
„п р а в д у - м а т к у " ,
какъ-оцѣнилъ эти показанія одинъ изъ нихъ, они шопотомъ подѣлились другъ съ другомъ и съ секретаремъ готовымъ уже убѣжденіемъ, что всѣхъ девятерыхъ надо
„вздернуть", какъ они выражались, чтобы „ д р у г и м ъ
н е п о в а д н о б ы л о " , и что совсѣмъ не важно то
чего допытывался отъ Лобанова генералъ, ибо все
равно—подсудимые били конвойныхъ или другіе, они

Третій членъ суда, пѣхотный полковникъ, пожилой, рыхлый блондинъ тоже въ очкахъ для близорукихъ, какъ и председатель, тяжело ворочался на своемъ судейскомъ стулѣ и громко сопѣлъ и вздыхалъ.
Его мучилъ Лобановъ неправдой своихъ показаній, но
онъ не вѣрилъ также и арестантамъ-подсудимымъ и
мучительно не зналъ, что ему дѣлать. Онъ вдругъ понялъ, что здѣсь дѣло обстоитъ совсѣмъ не такъ просто, какъ онъ раньше думалъ, и что укрыться за председателя въ этомъ дѣлѣ ему не придется, что оно требуетъ
самостоятелькаго
рѣшенія
его собственной
совѣсти, которую прямо рвалъ, какъ стекломъ, Лобановъ своими грамофонными показаніями.
Кромѣ запасного члена суда, сидѣвшаго въ сторонѣ отъ судейскаго стола, былъ еще одинъ членъ суда,
сидѣвшій крайнкмъ направо отъ председателя, тоже
пѣхотный " полковникъ, маленькій, желчный человѣкъ,
съ тонкими, черными усами к лысой плоской головой,
постоянно по гіривычкѣ недовольный и раздраженный,
такъ какъ онъ считалъ себя прекраснымъ военнымъ
служакой, ко обойденнымъ навсегда начальствомъ по
службѣ за его ревность и добросовестность къ ней.
Теперь онъ былъ недоволенъ. тѣйъ, что одинъ изъ
всего состава суда пріѣхалъ изъ ближняго уѣзднаго
города всего за сто верстъ и получилъ очень мало
прогоновъ.
Желчный полковникъ нетерпѣливо суетился и чтото порывисто записывал!» карандашомъ на листѣ бума-

ги, возбужденно оглядывая Лобанова, подсудимыхъ
защитника, прокурора и всѣхъ въ залѣ, какъ будто
протестуя противъ чего-то своими лицомъ и глазами.
Кончивъ допроси, председатель предложили прокурору допрашивать дальше Лобанова, но прокуроръ
попросили предъявить свидѣтелю всѣхъ подсудимыхъ,
чтобы онъ ихъ назвали поименно.
Подсудимые, трепещущіе, по-очередно вставали,
коротко звякая цѣпями. передъ Лобановыми, и онъ
такъ же рѣзко, какъ этотъ звуки, называли ихъ фамиліи.
— Итакъ, Лобановъ, ты знаешь ихъ всѣхъ,—сказалъ прокуроръ.—Разскажи теперь, кто изъ нихъ что
дѣлалъ во время нападенія на конвой?
Лобановъ молчали, оглядывая подсудимыхъ и какъ
будто припоминая. И всѣ, кромѣ полковниковъ-казаковъ, почувствовали, что теперь каждое его слово о
каждомъ отдѣльномъ подсудимомъ повлечетъ для того
смертную казнь. Всѣ въ залѣ сначала зашептались, а
потомъ застыли, и у всѣхъ потемнѣли лица.
— Не могу знать, ваше высокородіе,—опять посолдатски отрѣзалъ Лобановъ, и на этотъ разъ его сухой голоси и этотъ стереотипный заученный среди солдатской с л о в е с н о с т и отвѣтъ сразу разрядили сгустившійся въ залѣ при вопросѣ прокурора общій
страхи казни.
Прокуроръ, недовольный этими отвѣтомъ, какъ
будто онъ былъ направленъ Лобановыми сознательно

противъ него, заявили предсѣдателю, что не желаетъ
допрашивать дальше такого свидѣтеля. Тогда генералъ,
оставивъ въ залѣ Лобанова, по просьбѣ защитника приказали позвать Черницкаго. Молоденькій дежурный офицеръ снова понесся къ выходными дверями зала къ
кучкѣ тѣснившихся въ нихъ солдатъ. И минуты черезъ
двѣ бодро къ судейскому столу подошелъ Черницкій
и сталъ рядомъ съ Лобановыми.
— Хотя вы не принимали присягу,—обратился къ
нему председатель,—но и вы должны показывать только правду.
— Разскажите все, что знаете по этому дѣлу.
—Хорошо,—увѣренко
отозвался
Черницкій.—Я
вами разскажу сначала, что я самъ видѣлъ. Когда пришла партія, я понеси на этапъ мясо. Для каждой партіи я заготовляю мясо. Иначе арестантами его купить
негдѣ. У воротъ я встрѣтилъ Лобанова. Онъ былъ
тогда не такой, какъ сейчасъ,—разсказывалъ Черницкій,
оглядывая въ упоръ Лобанова, неподвижно стоявшему
къ нему бокомъ.
Лобановъ былъ тогда веселый. Мы съ нимъ поговорили. Оігь сказалъ мнѣ, что въ партіи хорошій парень каторжанинъ Гуржій, вотъ тотъ, что сидитъ на
краю справа,—сказалъ Чернипкій, указывая пальцемъ
на Гуржія. Гуржій тоже не такой былъ, какъ сейчасъ,
его узнать нельзя.

— Почему его нельзя
датель.

узнать?—прервалъ

предсе-

— Онъ теперь худой и страшный, а тогда былъ
здоровый. Когда я пришелъ въ этапъ, уголовный староста Савка собиралъ деньги на водку.
— Съ Савкой ходилъ по камерамъ Коврыга,—продолжалъ свой
разсказъ Черницкій, снова повернувшись лицомъ къ суду.—Коврыга былъ уже здорово
пьянъ, все матюкался и грозился в с е х ъ бить.
Сколько они собрали, я не знаю. Только мальчикъ,
сынъ этапника, Степа, сначала побѣжалъ домой, взялъ
у матери мѣшокъ, а потомъ принесъ изъ монополіи въ
мѣшкѣ три четвертыхъ бутыли водки. Когда Степа
принесъ водку въ мѣшкѣ, то кричалъ на весь этапъ:
Тише! Не тронь, а то разобью! И Савка, отогнавъ Коврыгу, взялъ у Степы со спины мѣшокъ, и я видѣлъ—
вынулъ три бутыли.
Конечно, ихъ распили. Сами пили чайной кружкой,
а другихъ одѣляли водочнымъ стаканчикомъ. Пили почти всѣ.
— Постойте, а вы пили?—прервалъ его председатель.
— Да! выпилъ и я...
Мы были въ камерѣ Гуржія, пили чай, закусывали,
Савка принесъ бутыль, гдѣ было водки еще половина
или больше. Степа держалъ стаканчикъ, а Савка всѣмъ
по-очередно наливалъ. Участвовалъ и я, мы всѣ выпили по стаканчику.

А конвойные пили?-спросилъ
Которые были въ этапѣ,
вѣтилъ

председатель.

конечно,

пили , - о т -

Черницкій такъ же просто, какъ онъ давалъ

все свое показаніе.
— Ужъ

что

пили, то всѣмъ

известно-продол-

жалъ Черницкій.—Когда перетаскивали

мерзлыя

тѣла

убитыхъ арестантовъ, когда ворошали и укладывали ихъ
в ъ яму въ поле, то изъ могилы несло водкой. Всѣ чуяли сивушную вонь пока не засыпали могилы. Крестья
не даже удивлялись
выходитъ.

Такъ

тогда,

крѣпко

что

такъ

долго

она

не

она пахла, когда ихъ хоро-

нили.
Слушая Черницкаго, пухлый полковникъ въ очкахъ пересталъ ворочаться на своемъ стулѣ. Внимательно, не пропуская ничего, онъ слушалъ его разсказъ,
съ благодарностью смотрѣлъ на Черницкаго и лишь
грустно вздыхалъ о томъ, что ему пришлось отъ него
узнать.
— Скажите, за что вы лишены правь состоянія и
сосланы на вѣчыое

поселеніе

въ

Сибирь?-спросилъ

онъ Черницкаго.
— Если вы желаете, можете не отвѣчать на этотъ
вопросъ,—предупредилъ его председатель.
— У меня нѣтъ причины
звался

Черницкій.-За

молчать,—вѣжливо ото-

политику,

. зармѣ запрещенный книжки. У
и военный судъ осудилъ меня.

меня

я читалъ въ касдѣлали обыскъ,

Черницкій разсказывалъ, действительно, только то,
что онъ видѣлъ и зналъ. Показаніе свое онъ давалъ
правдиво до послѣднихъ мелочей, вдумчиво, увѣренно
и такъ энергично и естественно, что его разсказъ захватилъ вниманіе всѣхъ, даже секретаря, даже прокурора, даже нежелавшихъ вѣрить емуказачьихъ полковниковъ-судей: такъ легко и хорошо было слушать его
послѣ Обвинительна™ акта и послѣ показаній Лобанова.
Черницкій разсказывалъ про кровавыя и страшныя
дѣла, но разсказывалъ съ такимъ хорошимъ человѣческимъ отношеніемъ къ виновникамъ этихъ дѣлъ, съ
такой глубокой внутренней правдой, что было грустно
до слезъ и до боли тяжело слушать его разсказъ,
когда онъ разсказывалъ, напримѣръ, со словъ Лобанова объ убійствѣ Стася, или о томъ, какъ онъ наблюдалъ сквозь стѣны этапа, за избіеніемъ оставшихся
тамъ арестантовъ по звукамъ и стонамъ, по своему
собственному галлюцинировавшему соображению. Но
вмѣстѣ съ тѣмъ его разсказъ вносилъ въ сознаніе
слушателей и нѣчто мучительно-сладостное и примиряющее.
Когда Черницкій показывалъ все это, рядомъ съ
нимъ, в ъ д в у х ъ шагахъ, предъ судейскимъ столомъ
стоялъ блѣдный до полной бѣлизны Лобановъ, вытянувшись, съ руками по швамъ, неподвижный, какъ въ
гипнозѣ, съ безсмысленными глазами, ѣ в ш и м и по казарменной привычкѣ лобъ генерала. Ни разу онъ не
взглянулъ и не повернулся лицомъ къ
Черницкому,
какъ будто рядомъ съ нимъ стоялъ и билъ его слова-

ми его большой врагъ. По началу Лобановъ даже хотѣлъ и не слушать его, нарочно разсѣивая свои мысли,
но эѵо не удалось ему. Какъ только Черницкій началъ
свой разсказъ, такъ въ воображеніи Лобанова встали
живые образы былого, стрѣльба по живымъ людямъ,
штыковые удары въ живое тѣло, удары прикладовъ по
арестантскимъ черепамъ, ихъ горячая кровь на рукахъ,
ея запахъ, смѣшанный съ пороховою гарью, лицо и
глаза Стася подъ нарами, его рука съ Евангеліемъ, его
рана на шеѣ, его кровь, ужасъ самого Лобанова, ознобъ
при растаскиваніи труиавъ, шорохъ среди мертвецовъ,
стукъ прикладовъ о сбиваемые съ камеръ пробои, ощущеніе ужаса отъ того, что за ними будто слѣдятъ, стоны, мольбы, крики, ужасные глаза умирающихъ, все,
все, что было пережито въ ту страшную ночь...
Все это вихремъ нахлынуло въ сознаніе Лобанова
вдругъ овладѣло имъ и стало терзать его, какъ въ
тотъ день, когда онъ вылъ и кричалъ отъ боли предъ
дѣтьми Черницкаго, какъ въ тотъ вечеръ, когда онъ
плакалъ навзрыдъ передъ нимъ самимъ, каялся и съ
отчаянія хотѣлъ лѣзть в ъ петлю, чтобы покончить съ
собою. Лобановъ готовъ былъ снова завыть и зарыдать
передъ судьями и дѣлалъ послѣднія усилія надъ собой,
чтобы удержаться. Нзвнѣ онъ только блѣднѣлъ и выдавалъ себя лишь мелкой дрожью глазныхъ в ѣ к ъ и
мелкимъ подергиваніемъ всей кожи на головѣ. И отъ
того, что онъ не могъ здѣсь ни стонать, ни рыдать^
отъ того, что надо было все скрывать, притворяться,
молчать и лгать, что надо было стоять с м и р н о на

вытяжку

и глядѣть

на генерала, что

его пронизывали ясные

с ъ одного боку

и чистые глаза

Черницкаго, а

с ъ лѣвой стороны на него,—онъ чувствовалъ,—не отрываясь, смотрѣли девять арестантовъ,

которые тоже все

знали, Лобанову было еще хуже и страшнѣе, чѣмъ
этапѣ, когда онъ инсценировалъ

въ

тѣла убитыхъ къ до-

знанію и слѣдствію.

A горячія

слезы

щеки—помнишь?

свои, какими

плакалъ,

А какъ горько каялся

жгло,

а ротъ

и

горло

т а к ъ высохли, что онъ чувствовалъ, что не скажетъ ни
слова, если его спросятъ.

Снизу в ъ

груди к ъ

что то давило, подступало и тѣснило дыханіе

горлу

до тош-

тогда, хотѣлъ

вѣшатьСя—помнишь? Не бойся, говори правду.

Береги

свою душу. Береги совѣсть! А то твоимъ языкомъ ихъ
повѣсятъ,-проникновенно,

и любовно,

и строго

ска-

залъ Черницкій, взявъ Лобанова за плечо.
В с ѣ замерли в ъ залѣ, какъ будто

Глаза и в ѣ к и его что-то

мочилъ мои

даже не дыша-

ли, ожидая его отвѣта.
Но Лобановъ молчалъ.
Черницкій, вы не имѣете права

грозить Лоба-

ноты и дурноты, животъ что-то втягивало внутрь, ноги

нову тѣмъ, что ихъ пов.ѣсятъ, —остановилъ его предсе-

тяжелѣли и въ колѣиахъ отказывались служить. А Чер-

датель-

ницкій все стоялъ рядомъ, и все продолжалъ разсказывать о его страшныхъ дѣлахъ.
Когда

Черницкій

кончилъ,

Ивановъ

попросилъ

повернись къ нему,—сказалъ пред-

сѣдатель.
Лобановъ сдѣлалъ по-солдатски на-лѣво и уперся
глазами в ъ лобъ и волосы Черницкаго.
— Скажи теперь, какъ
сказываетъ?—спросилъ

Лобановъ продолжалъ молчать, застывъ на м ѣ с т в ,
стоя подъ'взглядами сотни человѣческихъ глазъ.

сдѣлать ему очную ставку с ъ Лобановымъ.
— Лобановъ,

,

это было, какъ

онъ раз-

предсѣдатель.

— Ни и-ка-акъ н ѣ - ѣ т ъ ! — н е твердо, шопотомъ, сказалъ, не оборачиваясь, Лобановъ, едва удержавшись на
ногахъ.

повернись

ко мнѣ,—сказалъ

пред-

сѣдатель.—Скажи теперь, было это или не было?
— H и какъ нѣтъ. I l e было,—отвѣтилъ сорвавшимся голосомъ
уморился...
слышно.

Лобановъ.—Дозвольте
Больше

Председатель

не

уйти...

могу , - д о б а в и л ъ

приказалъ

ему

сѣсть

Такъ
онъ,

что
едва

в ъ рядахъ

стульевъ и оставаться в ъ залѣ.
Затѣмъ онъ обратился
жилъ ему с ъ

своей

къ

стороны

прокурору
допрашивать

и

предло-

свидѣтеля

Черницкаго.
П р о к у р о р а какъ и в с ѣ присутствовавши въ залѣ,

— Голубчикъ, Григорій Ивановичъ,—мягко, сострадательно позвалъ его Черницкій.—А

— Лобановъ,

Стася--Помнишь?

не исключая даже

оторопѣвшихъ

жившихъ подсудимыхъ, былъ

конвойныхъ,

захваченъ сценой

стороэтого

допроса и очной ставки, нона предложеніе председателя
отвѣтилъ отказомъ, махнувъ рукой и сдѣлавъ лицомъ
пренебрежительную мину по отношенію к ъ Черницкому, чтобы показать суду, что онъ не вѣритъ ни одному его слову и поэтому считаетъ допросъ его ненужными и излишними.
Председатель отпустили Черницкаго и объявили
перерывъ на десять минутъ.
Слушая показанія Черницкаго, вылитыя въ образы, полные внутренней правды и вѣры въ спасеніе
подсудимыхъ, сами подсудимые тоже увѣровали въ
свое спасеніе. Въ перерывѣ засѣданія, когда судъ
ушелъ, они говорили, улыбаясь, дѣлились другъ съ
другомъ впечатлѣніемъ отъ очной ставки, изображали
другъ другу, какъ говорили Черницкій, какъ слушали
Лобановъ, какъ онъ его взялъ за плечо и смотрѣлъ въ
глаза, какъ убѣждалъ говорить правду... Они теребили
Иванова и радостно улыбались ему, какъ люди, мимо
которыхъ уже прошла смертельная опасность, и такъ
оживились, что звонъ и лязгъ ихъ двойныхъ цѣпей наполнили весь залъ. Но эти рѣзкіе рѣжущіе непривычное ухо звуки, теперь уже никого не страшили и казались уже не предвѣстниками грядущей казни, какъ
раньше, a проявленіемъ вновь обрѣтенной жизни.
Но вотъ выбѣжалъ изъ комнаты, куда удалился
судъ, молодой дежурный офицеръ и крикнули:
— Судъ и дети!
Все смолкло въ залѣ, и черезъ

минуту

засѣданіе

суда возобновилось. Начался допроси по-очереди всѣхъ
солдатъ изъ конвоя Лобанова. Они входили одинъ за
другими съ укупоренными на-глухо душами и отвѣчали
передъ судомъ наизусть, какъ плохіе робкіе ученики
на экзаменѣ, о той фантастической геройской схваткѣ
с ъ арестантами, длившейся около двухъ часовъ, разсказъ о которой былъ записанъ въ ихъ показаніяхъ у
ротмистра и у судебнаго слѣдователя.
В ъ глубокихъ тайникахъ души они не считали себя повинными въ крови арестантовъ, ибо тамъ ими ко
мандовала и управляла чужая воля—воля старшого Лобанова, а убитые были людьми, которыхъ можно было
убивать, какъ враговъ на войнѣ. Выходя къ судейскому столу, вытягивались во фронтъ, блѣднѣя и трепеща,
только за себя, за возможность суда надъ собой, они
безсвязио давали загверженныя показанія о движеніи
этапа, о томъ, что до ночи въ этапѣ все было благополучно, что арестанты сначала переговаривались, в ѣ р о я т н о , п о - е в р е й с к и , а потомъ напали на конвой, и
т. п. Разсказывая о самомъ боѣ съ арестантами, каждый изъ нихъ вновь разсказывалъ о томъ, какъ онъ,
д ѣ й с т в у я полѣномъ, кочергой, штыкомъ или прикладомъ, убилъ одного, двухъ или троихъ арестантовъ.
Но, разсказывая теперь о своемъ вымышленномъ звѣрслвѣ, они уже не рисовались имъ и не наслаждались
местью, какъ было въ домѣ у старосты въ ночь катастрофы на этапѣ, когда они стадно увлеклись массовой
похвальбой кровыо предъ сочувственной имъ толпой
крестьянскихъ женщинъ, а только страшились суда и

наказанія, и, стоя покорно и робко предъ генераломъ,
ждали только возможности поскорѣе уйти.
Защитникъ и прокуроръ каждому изъ солдатъ
предлагали вооросы. Ивановъ въ упрямой надеждѣ,
что кто-нибудь изъ нихъ проговорится, или сознается
въ томъ, что было действительно на этапѣ, прокуроръ
же не менѣе упрямо добивался, что кто-нибудь изъ
нихъ укажетъ на кого либо изъ подсудимыхъ, какъ на
убійцу Тараненко, или какъ на руководителя боя, или
какъ на человѣка, который билъ или стрѣлялъ въ конвойныхъ. Но на всѣ ихъ вопросы свидѣтели-солдаты
отрывисто отвѣчали только казенными словами:
— Не могу знать, и—никакъ нѣтъ.
Пока такъ допрашивали? приводили и уводили одного за другимъ шестнадцать свидѣтелей-солдатъ, прошло часа полтора. В с ѣ въ залѣ бысгро привыкли къ
этому однообразному процессу и начали томиться и
скучать. И въ этомъ томленіи и скукѣ совершенно
утонуло наполнявшее раньше залъ жуткое, таинственное ощущеніе возможности смертныхъ приговоровъ.
Случилось это тѣмъ проще и легче, что внѣшняя сторона процесса текла такъ хорошо, прилично, формально, вежливо и даже по-военному элегантно, что за нею
совсѣмъ скрывалась и исчезала самая мысль о томъ,
что вся задача суда сводилась только къ тому, чтобы
определить, слѣдуетъ или не слѣдуетъ казнить черезъ
повѣшеніе и удушеніе сразу девять человѣкъ, сидящихъ
здѣсь на скамьѣ подсудимыхъ съ блѣдными лицами и

страшными глазами, в ъ с ѣ р ы х ъ халатахъ,

въ

цѣпяхъ,

среди полукруга солдатъ съ ружьями.
Среди этой скуки, приличія и быстро
ной привычки за судейскимъ столомъ
заполнявшей ряды стульевъ, и у
и у свидѣтелей, и на

пріобрѣтен-

и

въ

публикѣ,

конвойныхъ солдатъ,

хорахъ, и даже

у

подсудимыхъ

совсѣмъ стерлись и обезцвѣтились всѣ душевныя движенія.
И между

людьми,

наполнявшими

остались только внѣшнія бездушныя
жія на порядокъ среди вещей

и

убранной комнатѣ. Погрузившись

судъ,

вдругъ

отношекія,

мебели

въ

похо-

хорошо

вмѣстѣ со всѣми въ

общую атмосферу скуки и моральной тупости, сознаніе
подсудимыхъ тоже стало

терять яркіе

тоны

шейся в ъ немъ надежды, и они тупо и сѣро

загоревзаныли и

затосковали на своей страшной скамьѣ съ опущенными
внизъ головами.
Наконецъ, слѣдствіе кончилось. Всѣ оживились
насторожились, когда всталъ прокуроръ, чтобы

и

произ-

нести свою рѣчь.
Прокуроръ говорилъ ровно, твердо, безъ всякаго
волненія. И его спокойствіе и уверенность взволновали
слушателей больше, чѣмъ самое содержаніе его словъ.
Говорилъ же онъ о томъ, что подсудимые безспорно
виновны въ коварномъ, жестокомъ, звѣрскомъ нападеніи на конвой врасплохъ ночыо, когда думали, что
довѣрявшіе имъ солдаты спали, о томъ, что они же виноваты в ъ крови не только Тараненко, которому теперь

будетъ воздвигнутъ памятникъ за

стойкое

исполненіе

долга, но косвенно виноваты и в ъ крови двадцати д в у х ъ
арестантовъ, среди которыхъ были и такіе невинные жертвы какъ гимназистъ Стась, достойный всевозможна™ сожалѣнія. Что касается показаній Черницкаго, то ему прокуроръ просто не вѣрилъ, и по совѣсти, какъ онъ выразился, какъ военный, не могъ вѣрить

бывшему сол-

дату, измѣнившему своей присягѣ на

вѣрность

и отечеству, лишенному за это всѣхъ

правъ

Царю

состоянія

по приговору военнаго суда, сосланному въ Сибирь на
поселеніе,—весьма

возможно—тайно

учавствовавшему

в ъ арестантскомъ сговорѣ на этотъ побѣгъ и явившемуся сюда выручать своихъ попавшихся
позорить предъ

военнымъ

судомъ

товарищей

солдатъ,

и

получив-

шихъ уже за свое мужество одобреніе.
— Я полагаю, господа военные судьи,—закончилъ
прокуроръ свою рѣчь тѣмъ же ровнымъ голосомъ,—
что за все это они должны получить отъ васъ заслуженную ими кару, положенную въ законѣ. Поэтому я
прошу васъ примѣнить к ъ нимъ 279-ю статью свода
военныхъ постановлена и подвергнуть в с ѣ х ъ девятерыхъ подсудимыхъ смертной казни черезъ повѣшеніе.
Подсудимые съ напряженіемъ старались
его рѣчь, но мѣстами она такъ

возмущала,

что,

волнуясь и негодуя, они теряли нить его мыслей.

При

словахъ же прокурора

ихъ

слушать

„подвергнуть

смертной

к а з н и " — и х ъ вновь объялъ былой, пережитый и,
залось было, навсегда

минувшій

ихъ

ужасъ

ка-

насиль-

ственной смерти отъ удушенія на висѣлицѣ, и лица ихъ

вновь покрылись той могильной тѣнью, которая жила
в ъ нихъ в ъ ихъ „ с м е р т н о й "
камерѣ. Глаза подсудимыхъ снова расширились и потемнѣли и снова, какъ
прежде, стали сверлить бездну по ту сторону жизни,
только еще острѣе, еще мучительнѣе, еще страшнѣе...
Дальше они уже не слыхали и не понимали
чего изъ того, что происходило вокругъ нихъ.

ни-

В ъ залѣ же в ъ это время случилось слѣдующее:
За весь день суда слова „ с м е р т н а я
казнь"-произнесены были впервые, и самое произнесете ихъ
прокуроромъ с ъ увѣренностью и убѣжденіемъ произвело на в с ѣ х ъ ошеломляющее впечатлѣніе. В ъ публикѣ
же на хорахъ произошло движеніе, послышались сначала сдавленный женскія рыданія, и в с л ѣ д ъ за тѣмъ
раздались отчаянные истерическіе крики и вопли.
— Это ужасно! Что онъ говоритъ?! Это
тельно!

возмути-

Многія женщины вынули платки и тихо плакали.
Эти женскіе крики, вопли, рыданія и слезы взволновали в с ѣ х ъ , не исключая судей, и сразу разрушили до
тла покрывавшую в с ѣ х ъ кору приличія и условной,
бездушной жестокости. Они больно рѣзнули по сознанію и вернули чувства людей къ пониманію страданій
подсудимыхъ, поставленныхъ подъ угрозу смертной
казни.
Председатель строгимъ голосомъ приказалъ публикѣ успокоиться, пригрозилъ удаленіемъ и объявилъ
перерывъ для водворенія порядка въ залѣ.

Послѣ перерыва говорилъ Ивановъ.
— С ъ мыслью о казни,—началъ онъ, едва владѣя
собой,—не мирится живое чувство человѣка.—Вообразите себѣ, господа военные судьи, что по вашему слову,
по вашему приговору в с ѣ х ъ этихъ девять живыхъ, здоровыхъ людей по-очереди будутъ душить накинутой на
шею веревкой, подтягивая ихъ на висѣлицу... Вообразите
себѣ лица повѣшенныхъ и ихъ вздрагивающія тѣла.
Вообразите, что палачи выдерживаютъ ихъ на висѣлицѣ
по четверть часа. Представьте себѣ, какъ ихъ, смотрящихъ сейчасъ на васъ горящими глазами, зарываютъ в ъ
ямы. Напрягите свое воображеніе, чтобы спасти свою
совѣсть, и вы почувствуете брезгливое отвращеніе к ъ
дѣлу, на которое васъ здѣсь призываютъ. Чтобы вполнѣ
понять, чего отъ васъ требуюіъ во имя правосудія,
вообразите еще себѣ душевныя муки приговоренныхъ
к ъ казни. Вообразите, какъ днемъ на-яву они силятся
угадать то, что будетъ по ту сторону жизни, и, конечно, не
могутъ этого ни понять, ни осмыслить, и отъ страха и холода могилы ляскаютъ зубами, и отъ мысли о своемъ собственномъ гніеніи теряютъ свою личность, воютъ, превращаются в ъ живыя олицетворенія ужаса. Ночью же,
каждый разъ, какъ удается заснуть, имъ снится ощущение веревочной петли на шеѣ... приговоренные пробуждаются в ъ холодномъ поту и вновь терзаются
мыслью и чувствомъ передъ ужасомъ подступившей
смерти, противъ которой съ отчаяніемъ борятся ихъ молодыя, здоровыя тѣла. И въ этой мукѣ проходятъ для
нихъ дни, недѣли, иногда мѣсяцы, пока свершается

самая казнь. Представьте себѣ все это живо и отчетливо, какъ бы случившееся с ъ вами самими, вамъ станетъ
тошно, и вы ужаснетесь, что вашими руками хотятъ
лишить жизни сразу девять вотъ этихъ сидящихъ здѣсь
людей.
Ивановъ говорилъ дальше о томъ, что здѣсь судятся люди только за то, что они убѣжали с ъ этапа
изъ опасенія быть убитыми, изъ страха принять на мѣстѣ безъ суда и слѣдствія смертную казнь отъ разсвирѣпѣвшаго Лобанова. Затѣмъ Ивановъ изобразилъ всю
драму на этапѣ, какъ роковую случайность, описалъ
Лобанова, какъ человѣка, временно потерявшаго тамъ
разсудокъ, для котораго моральное спасеніе теперь
только въ раскаяніи и только при условіи оправданія
всѣхъ девяти подсудимыхъ. Черницкаго онъ изобразилъ
не какъ обманщика и друга черныхъ преступниковъ, а
какъ истиннаго христіанина, ищущаго спасенія одинаково для в с ѣ х ъ — и * для друзей, и для враговъ, и для
подсудимыхъ и для Лобанова, и для конвойныхъ, и для
своей совѣсти и для совѣсти судей, защитника и прокурора. Ивановъ говорилъ страстно и убѣжденно с ъ
вѣрой въ невинность подсудимыхъ и въ ихъ спасеніе.
И рѣчь его тоже увлекла вниманіе всѣхъ судей, не
исключая двухъ казачьихъ полковниковъ, а на подсудимыхъ она такъ повліяла, что, когда судьи ушли совѣщаться, подсудимые воскресли, ничуть не сомнѣваясь
въ своемъ оправданіи. Съ радостными, ясными лицами,
улыбаясь со слезами и сладостными и горькими, они
жали руки своему защитнику.

Изъ полкового буфета съ помощью служившаго
при немъ наивнаго, веселаго татарина-солдата, Ивановъ
принесъ имъ на большомъ подносѣ дымящійся горячій
чай в ъ стаканахъ и бутербродовъ. И они с ъ аппетитомъ ѣли ихъ, жадно смотря черезъ окна зала на красивый, яркій кончающійся зимній день. За окнами же
собранія по легкому склону были разбросаны группами
вѣковыя ели и пихты. Дѣвственно чистый, снѣжный покровъ лежалъ на землѣ между ихъ крѣпкими стволами,
а громадный темнозеленыя вѣтви густо покрывали
хлопья снѣга. И вся эта природа с ъ великой спокойной
красотой могучей сѣверной зимы была такъ противоположна всему тому мелкому и жестокому человѣчеству,
что было в ъ залѣ, что Иванову опять стало жутко
смертной казни, которая, какъ показалось ему, ушла
лишь на время с ъ судьями в ъ совѣщательную комнату,
чтобы, выйдя оттуда, неумолимо поглотить подсудимыхъ.
У него навернулись слезы. Чтобы скрыть ихъ, Ивановъ
огошелъ вплотную к ъ окнамъ. Взглянувъ оттуда украдкой на подсудимыхъ, онъ снова увидѣлъ, какъ они, заб ы в ъ все, пили чай и любовались черезъ окна красивымъ зимнимъ днемъ съ такимъ упоеніемъ, точно все
это досталось имъ въ первый разъ въ жизни.
Чтобы не смутить ихъ своимъ видомъ, онъ

неза-

мѣтно отодвинулся в ъ уголъ зала и оттуда прошелъ за
занавѣсъ, отдѣлявшій сцену в ъ помѣщеніе, гдѣ

стояли

кровати полковниковъ, г д ѣ они играли рбычно въ карты съ прокуроромъ, и гдѣ теперь никого не было.
Когда подсудимые, спокойные за свою участь, пи-

ли чай и закусывали, любуясь чрезъ окно красотой
зимы въ первый разъ послѣ двухмѣсячнаго пребыванія
въ смертной камерѣ и непрерывна™ ожиданія смерти,
в ъ это самое время въ совѣіцательной комнатѣ, куда
ушелъ судъ для постановки приговора, генералъ-предсѣдатель суда жестоко волновался за ихъ судьбу. Страшась судей и не рѣшаясь отбирать ихъ мнѣнія, онъ
бѣгалъ изъ угла в ъ уголъ по комнатѣ, изобрѣтая способъ спасенія подсудимыхъ. Генералъ былъ полонъ
того самаго отвращенія къ смертной казни, о которомъ
говорилъ Ивановъ. Еще когда онъ ѣхалъ въ командировку по этому дѣлу, оно угнетало его душу своими
двадцатью четырьмя смертями и тяжестью положенія
подсудимыхъ. Еще тогда, какъ онъ говорилъ себѣ, онъ
мечталъ, что для суда откроется возможность перехода
въ приговорѣ по этому дѣлу отъ казни къ продленію
сроковъ каторги, но онъ зналъ, по особенностямъ дѣла,
что осуществленіе этой мечты было почти невозможно,
ибо могли не рѣшиться на это полковники-судьи. Теперь
же неожиданно раскрывшаяся картина дѣла создала въ
немъ убѣжденіе въ невинности подсудимыхъ и давала
прямой выходъ изъ положенія в ъ оправдательномъ приговорѣ. Но необходимо было согласіе полковниковъ. По
грустному открытому лицу пѣхотнаго полковника съ
близорукими глазами, по его отзыву о показаніяхъ Черницкаго в ъ перерывѣ засѣданія, генералъ навѣрное
зналъ, что тотъ стоитъ за оправданіе. Но два здоровыхъ
казачьихъ полковника заставляли его прямо трепетать
за исходъ дѣла. Хотя они молчали при немъ, но отъ

пытливаго вниманія генерала не укрылось ихъ отношеніе къ подсудимыми И онъ понималъ, что они съ
упорствомъ будутъ требовать для всѣхъ девятерыхъ
смертной казни, что казачьи полковники относятся къ
нимъ, какъ къ коварнымъ и жестокимъ врагамъ, повиннымъ въ тяжелой смерти солдата Тараненко, къ
врагамъ, готовымъ всегда мстить за свою неволю, по
отношенію къ которымъ недопустимо никакое милосердіе, что всякое проявленіе гуманности здѣсь со стороны военныхъ судей они оцѣнятъ какъ малодушіе,
какъ отступленіе отъ суроваго воинскаго долга.
Такимъ образомъ, оставался еще одинъ пятый
судья—желчный и всегда недовольный, озлобленный и
раздраженный полковникъ, отъ мнѣпія котораго цѣликомъ зависѣла жизнь и смерть подсудимыхъ. Взглядывая въ его возбужденные глаза, генералъ никакъ не
рѣшался отбирать голоса. Чтобы выиграть время и углубить работу и своей и ихъ совѣсти, онъ предложилъ
всѣмъ молча еще разъ въ одиночку перебрать и оцѣнйть всѣ данкыя дѣла, а самъ снова зашагалъ по комнатѣ изъ угла въ уголъ. Подавленный яснымъ и жестокимъ хладнокровіемъ казаковъ онъ, наконецъ, рѣшилъ
выторговать у нихъ жизнь подсудимымъ за продленіе
имъ сроковъ каторги. Эго ему казалось единственнымъ
способомъ спасенія ихъ отъ казни. Онъ собралъ судей
вокругъ стола и прямо заявилъ имъ, что, какъ военный
и вѣрноподанный, въ виду того, что подсудимые убѣжали съ этапа изъ страха передъ конвоемъ, онъ считаетъ необходимымъ всѣхъ оправдать по 279 статьѣ, и

въ то же время считаетъ нужнымъ всѣмъ, безъ исключенія, продлить сроки каторги, какъ за простой побѣгъ,
ибо они не явились затѣмъ къ властямъ.
— Да что вы, генералъ,—заговорилъ
первымъ
желчный полковникъ.—Хорошо! ихъ на каторгу, a тѣхъ
куда?—Тутъ въ первую голову надо судить солдатъ за
нарушеніе службы.
Генералъ мягко замѣтилъ, что судъ не можетъ
этого обсуждать, но въ то же время понялъ, что онъ
жестоко ошибся въ этомъ судьѣ, что будетъ полное
оправданіе.
«S— Если нельзя, то не надо, я буду молчать, какъ
всегда молчу,—и онъ, дѣйствительно, замолчалъ, принявъ свой обычный, протестующій недовольный видъ.
Оба казачьихъ полковника спокойно
за казнь для всѣхъ подсудимыхъ.

высказались

— А я бы хотѣлъ ихъ совсѣмъ оправдать,—сказалъ старшій изъ всѣхъ пѣхотный полковникъ въ очкахъ. Генералъ присоединился къ двумъ пѣхотнымъ
полковникамъ и голосами трехъ судей изъ пяти—подсудимые были избавлены отъ смертной казни, которая
долго и настойчиво готовилась для нихъ.
Прошло два часа ожиданія, пока судъ вышелъ, и
генералъ объя'вилъ приговоръ.
Стоны, рыданія и крики наполнили залъ,
ные, рвавшіеся изъ души, освободившейся отъ
ра нависшихъ казней.

радосткошма-

і

Успокоивъ публику, генералъ сказалъ подсудимыми что они оправданы по обвиненію по 279 статьѣ,
и приказалъ солдатамъ немедленно снять съ нихъ ручные кандалы.
В ъ слѣдующую затѣмъ минуту Ивановъ и Черницкій, встрѣтившись взглядами, бросились другъ къ другу, обнялись и поцѣловались, смотря другъ другу въ
счастливые влажные глаза. Тотчасъ же ихъ окружила и
стиснула публика, и незнакомые имъ совсѣмълюди побратски цѣловались съ ними, тоже счастливые и радостные, какъ они.
Держась вмѣстѣ, они изъ зала ушли прощаться
в ъ маленькую угловую комнату подсудимыхъ. Тамъ
стоялъ веселый шумъ, и солдаты снимали наручники.
У всѣхъ сверкали радостью глаза, сіяли лица. . . .
Часовъ въ десять вечера того же дня, когда состоялся судъ, въ казармѣ резервнаго полка, гдѣ служилъ Лобановъ, солдаты, бывшіе въ его конвоѣ, собравшись вокругъ него, вспоминали всѣ подробности
показаній Черницкаго на судѣ и, робѣя за себя, спрашивали его, не будетъ ли теперь и надъ ними всѣми
суда.
Лобановъ, блѣдный и злой, весь дрожалъ
галъ своихъ солдатъ за ихъ страхи.

и

ру-

— А Черницкому я покажу... Онъ узнаетъ, какъ
уличать меня Стасемъ,—тараща глаза, шепталъ Лобановъ.

Ночью, когда въ казармѣ все стихло, онъ вскочилъ, подкрался тихо къ пирамидѣ ружей, схватилъ
винтовку, закричалъ, дико завизжалъ и бросился въ
столовую, гдѣ въ серединѣ длинной стѣны помѣщался
кіотъ съ большимъ образомъ Христа на тронѣ въ голубой одеждѣ, благословляющаго міръ, и предъ нимъ
стояло паникадило съ лампадою. Лобановъ съ разбѣгу
подлетѣлъ къ кіоту, сбилъ прикладомъ паникадило и,
дико визжа, началъ бѣшено колоть штыкомъ ликъ на
иконѣ Христа.
Въ домѣ умалишенныхъ Лобановъ повѣсился.

СергЬй Анисимовъ.

Но разсвѣтъ наступилъ за рѣшетками
т ю р ь м ы - т и х і й и ясный.

П Р И Г О В О Р ь.
Всю ночь сто тридцать два подсудимыхъ желѣзнодорожника томились безъ сна въ ожиданіи приговора,
запертые всѣ вмѣстѣ въ огромной камерѣ верхняго
этажа, которая раньше была заломъ тюремной церкви.
Наръ не было, и подсудимые
группами по всему полу.

сидѣли

и лежали

Тюремная вонючая мгла окружала ихъ, и лишь
подъ самымъ потолкомъ скудно свѣтилась жестяная
лампа.
На дворѣ лилъ дождь, вѣѵеръ качалъ деревья, метался по крышѣ, и гулко раскатывались удары грома.
И когда мелькающій волшебный свѣтъ молній озарялъ сквозь рѣшетки оконъ фигуры подсудимыхъ, проникая въ тюрьму изъ необъятнаго міра воли, они видѣли передъ собою лица другъ друга, страшныя своей
полной бѣлизною и темными сверкающими глазами, и
пугались ихъ, какъ призраковъ смерти.
Въ полномъ параличѣ мысли, въ рѣзкихъ до безумія
колебаніяхъ воображенія между ужасомъ казни и упоеніемъ свободы и жизни, подсудимые долго, до изнеможенія долго, ждали разсвѣта, какъ сектанты въ психозѣ пришествія антихриста, собравшись на послѣднее моленіе,
ждутъ своего страшнаго конца.

и стѣнами

На зарѣ все успокоилось въ природѣ, и утро принесло с ъ собою даже сквозь окна тюрьмы вмѣстѣ съ
дуновеніемъ вѣтра запахъ сырой земли, растущихъ
травъ и листвы и вмѣстѣ съ первымъ утреннимь лучемъ вѣчно радостный свѣтъ солнца.—
Блѣдные, ослабѣвшіе они поднялись,
кое-какъ и снова начали ждать...

прибрались

Пришелъ помощникъ и два надзирателя, прогре- ,
мѣли желѣзными засовами двери, сдѣлали перекличку
и ушли. Затѣмъ явился старшой съ цѣлой толпой надзирателей и солдатъ и, ругаясь и крича, вывелъ ихъ
всѣхъ подъ тюремныя ворота. Здѣсь конвой снова пересчиталъ и перекликалъ ихъ. Потомъ усатый унтеръофицеръ, старшой конвоя, сковалъ ихъ попарно ручными кандалами и вывелъ на улицу подъ охраной солдатъ
съ шашками на голо.—
Построивъ по четыре въ рядъ, онъ окружилъ ихъ
конной стражей, еще разъ трогая каждаго за плечо,
сосчиталъ „сто тридцать два"—и, наконецъ, скомандовалъ—„А-аршъ", и повелъ въ судъ.
II.
Дѣло, по которому ихъ судилъ военный судъ, сложилось совершенно неожиданно для нихъ, но очень
просто:
Когда три съ половиной года назадъ

въ 1905 го-

ду надъ широко-рокочу щи мъ моремъ придавленной на-

родной жизни разнеслась свѣтлая в ѣ с т ь о свободѣ, то
навстрѣчу ей вылѣзли изъ склеповъ нужды и горя люди, никогда не видавшіе никакихъ просвѣтовъ въ своей темной жизни. Съ ихъ затертыхъ, засохшихъ сердецъ свалилась обросшая ихъ кора, и с ъ радостными
улыбками вышли они навсгрѣчу начинающейся, казалось, новой свободной жизни, плакали отъ умиленія и
цѣловались...
Но вдругъ за яснымъ торжественнымъ рожденіемъ
свободы налетѣла страшная волна кровавыхъ погромовъ. И люди эти смутились отъ сраха за гибель едва
обрѣтенной свободы, растерялись, но внезапно прилѣпившись къ ней всѣмъ своимъ сердцемъ, не хотѣли покорно безъ сопротивленія скрыться въ свои старыя
темныя норы нужды и покорнаго рабства. И они присоединились къ объявленной гдѣ-то въ Москвѣ второй
всеобщей забастовкѣ, трепетно надѣясь, что ею они
спасутъ новое начало свободной жизни, спасутъ новый
неотъемлемый свѣтлый законъ свободы, обновившій,
казалось, и ихъ самихъ и всю жизнь.
Они ошиблись.
На нихъ двинули воинскую силу, и послѣ ничтожной попытки къ сопротивленію они были разбиты,
заселили собою вс.ѣ мѣстныя тюрьмы, претерпѣли бездну физическихъ и моральныхъ страданій.
Привыкшіе покоряться судьбѣ, они больше не
спорили съ нею, и ихъ всѣхъ освободили. Желѣзнодорожное начальство в ъ особомъ комитетѣ разобрало

ихъ, и большую часть, признавъ благонадежными, распредѣлило ихъ по ихъ прежнимъ служебнымъ полкамъ. И они спрятались скорѣе въ свои норы, и вернулись къ своей подневольной, стонущей, но покорной
жизни.
Меньшинство
скомпрометированныхъ
разсѣялось по всему свѣту.

событіями

Между і ѣ м ъ о т ѣ х ъ покорныхъ, что остались на
мѣстѣ, завелось по закону и по канцелярскому порядку судебное дѣло. Имъ мало интересовались и власти,
и обвиняемые, и дѣло быстро выдохлось, но механически продолжало течь своимъ канцелярскимъ порядкомъ.
Наконецъ, самыя событія этого дѣла были сданы
въ архивъ, a дѣло, подчиняясь неумолимому порядку
судебнаго производства, продолжало странствовать по
канцеляріямъ слѣдователей и прокуроровъ.
Обвиняемыхъ никто не безпокоилъ, и они, погрузившись въ свои обывательскія заботы, совсѣмъ забыли о дѣлѣ, а оно все не кончалось.
Но вотъ прошло три года и вдругъ по какимъ-то
служебнымъ причинамъ имъ кто-то заинтересовался и
дѣло направили къ военной подсудности и обвиняемымъ вручили обвинительные акты. Изъ актовъ они
узнали, что судъ будетъ строгій, по законамъ военнаго
времени, что онъ грозитъ имъ каторгой... Акты имъ
вручили, но ихъ самихъ не тронули, оставили на мѣстѣ, И они, прочитавъ свои акты, заглянули въ тихое

зеркало своихъ мирныхъ душъ, и не повѣрили обвиненію. Прошло еще полгода, и ихъ дѣломъ заинтересовался еще кто-то, другой, и ихъ потребовали на судъ,
а в ъ газетахъ было даже напечатано, что ихъ будутъ
судить не по статьямъ обвинительныхъ актовъ, а по
100-й статьѣ, и что она в с ѣ х ъ ихъ ставитъ подъ угрозу смертной казнью.
Но и теперь ихъ никто не тронулъ. Они прочли
газеты, и опять не повѣрили чтобы это дѣйствительно
могло случиться.
И довѣрчиво, какъ обыватели, они пошли на
судъ, не чувствуя за собой не только никакой страшной вины, достойной по ихъ пониманію смертной казни, но и вообще никакой серьезной вины. Они были
на свободѣ и могли уклониться отъ суда, но пошли на
него по естественному чувству избавиться поскорѣе
отъ безпокойства безконечнаго состоянія подъ судомъ.
В ъ с у д ѣ къ нимъ приставили штыки, и постановили заключить въ тюрьму, а помощникъ прокурора
спокойно по бумагѣ прочелъ и объявилъ суду, что они
мятежники, поднявшіе народное возстаніе, с ъ оружіемъ
и бомбами въ цѣляхъ учрежденія в ъ Россіи демократической республики.
Они смутились, но по своей обывательской наивности опять не повѣрили, чтобы это было серьезно.
Они подумали что это дѣлается по какой-то необходимой формальности, страшной, непонятной, но все же
только по формальности.

Начался судъ и длился сорокъ дней, а они попрежнему не вѣрили, и лишь въ концѣ его они заколебались и начали изъ всѣхъ силъ, сильно робѣя за
свою участь, доказывать что' они не мятежники, a дѣйствительно обыватели. Чтобъ окончательно закрѣпить
это, они в ъ день имянинъ царя послали изъ тюрьмы
поздравительную телеграмму и служили молебенъ. Но
судъ не повѣрилъ имъ. И теперь передъ приговоромъ,
подсудимые впали въ панику. И удивительнымъ обра
зомъ среди нихъ бодрились только т ѣ нѣсколько че
ловѣкъ, которые отказались отъ подписи поздравительной телеграммы.
III.
У казармы, гдѣ засѣдалъ судъ, какъ всегда, с ъ
ранняго утра ожидали привода подсудимыхъ человѣкъ
двѣсти женщинъ—матерей, женъ, сестеръ, родственницъ, невѣстъ и знакомыхъ. Тоскующія или совсѣмъ
отчаявшіяся женщины жались в ъ общую кучу, печальный, съ выбившимися изъ подъ платковъ и шляпокъ
волосами, блѣдныя, съ опухшими отъ слезъ глазами.
В ъ палисадникахъ же противъ тюремнаго

зданія,

гдѣ происходилъ судъ, обильно цвѣла сирень, и надъ
ея кустами, не замѣчая

стоновъ

женщинъ,

весело на

солнцѣ кружились стайками бѣлыя бабочки,

а по всей

широкой немощенной улицѣ по краямъ дороги зеленѣла
молодая, густая трава до того яркая и сочная, что, казалось, вмѣстѣ съ нею изъ

напоенной

немъ земли выпирало наружу само

ночнымъ лив-

ея живое

чувство

бытія, заколоченное на другихъ улицахъ
ную каменную мостовую.

подъ

сплош-

— Никакъ ведутъ!—Слабо вскрикнула худая, растрепанная старушка и метнулась къ переулку, откуда,
ей казалось, должны были привести подсудимыхъ. И
в с ѣ женщины встрепенулись и побѣжали за ней, обгоняя ее и другъ-друга, шлепая по лужамъ по мокрой
травѣ, путаясь, подбирая юбки. И тотчасъ за женщинами встревожились, охранявшіе судъ, конные городовые, и на рысяхъ веренницей обогнали ихъ, и сомкнувшись развернутой поперекъ шеренгой, осадили и отогнали ихъ обратно. Женщины покорно и печально гурьбой поплелись на старое мѣсто, кое-какъ оправляя на
ходу платья, платки и шляпки.
Такъ среди нихъ еще пять разъ раздавались крики: „ведутъ! ведутъ!" и онѣ пять разъ, какъ напуганное стадо козъ шарахались то въ одинъ, то въ другой
конецъ переулка и возвращались назадъ, запыхавшіяся
и растрепанный, пока дѣйствительно привели подсудимыхъ.
Изъ-за ближняго угла вдругъ послышался лязгъ
желѣза, рѣзкій, больно ударившій по чувствамъ женщинъ. В ъ ихъ толпѣ онъ отозвался гулкимъ стономъ.
и онѣ опять было метнулись туда, но стражники злобно закричали и не пустили ихъ, махая нагайками, осаживая крупами лошадей.
Въ то же время изъ-за угла, поворачивая, показалась вся партія. Подсудимые шли по четыре въ рядъ,

звеня наручниками. Солдаты съ блестѣвшими саблями
тѣсио обступали ихъ, а впереди и сзади, сдерживая лошадей конвоировали партію конные городовые.
В ъ первомъ ряду партіи слѣва выступалъ бодрой
сильной походкой, красивый старикъ с ъ большой сѣдой бородой в ъ тужуркѣ с ъ . пуговицами, в ъ красной
фуражкѣ начальника станціи,—мужъ метавшейся старушки. Онъ шелъ смѣло, смотря впередъ, скованный за
руку съ юношей, апатично шагавшимъ съ опущенной
внизъ головой. Когда поравнялись съ толпой женщинъ,
и всѣ онѣ, тѣснясь за лошадьми городовыхъ, стали перекрикиваться с ъ арестованными, раскрывая рты и
надрываясь, но за лязгомъ цѣпей, топотомъ и шлепаньемъ ногъ и копытъ, бранью стражниковъ и общимъ
крикомъ, разобрать ихъ словъ не было возможности.
И подсудимые, высматривая
своихъ, отвѣчали имъ
лишь тоскующими, широко открытыми глазами.
Партія завернула къ воротамъ. Они раскрылись и,
поглотивъ ее, снова затворились и скрыли ее отъ
устремленныхъ ей въ слѣдъ глазъ женской толпы. Сначала было только слышно по удаляющемуся звуку цѣпей, какъ подсудимыхъ повели в ъ глубину двора... Потомъ партія вошла въ помѣщеніе суда, стражники
успокоились, и все затихло, а женщины, еще болѣе
испуганные и оторопѣлые, принялись снова ждать рѣшенія своей и ихъ участи.
В ъ блестѣвшемъ лаковыми крыльями экипажѣ подъѣхалъ первый изъ защитниковъ, и в с ѣ женщины бросились и окружили его. Съ виноватымъ выраженіемъ

на румяномъ бритомъ лицѣ, едва сохраняя самообла
даніе,
защитникъ
смотрѣлъ
на нихъ изподлобья
и, поварачиваясь отъ нервнаго возбужденія, бросалъ
скороговоркой:
—Не знаю!—Не знаю! Приговора еще нѣтъ. Почемъ
я знаю. Ничего неизвѣстно. Не знаю.—
Смущенный и растроенный, онъ еще усилилъ
смущеніе и смятеніе женщинъ, и ушелъ въ судъ.
Отъ в с ѣ х ъ защитниковъ, "онѣ слышали тѣ же заявленія, „Не знаю", „ничего неизвѣстно", видѣли то
же смущеніе на лицахъ, ту же нервную взвинченность,
тѣ же жесты, то же молчаніе и вздохи, обозначавшіе
что и защитники тоже ждутъ чего-то страшнаго и сознаютъ свое безсиліе сдѣлать еще что-либо въ пользу
подсудимыхъ.
Одновременно съ послѣднимъ изъ защитниковъ
пришелъ помощникъ военнаго прокурора. В ъ легкомъ
пальто съ малиновыми кантами онъ шелъ ровно, позвякивая шпорами, по каменной дорожкѣ, какъ человѣкъ
хорошо расчитавшій время и знающій
сти въ дѣлѣ.

свои обязанно-

Гладко выбритый и чистенькій, онъ, прямо держа
голову и всю свою небольшую фигуру, шелъ сквозь
толпу женщинъ, смотря впереди себя выше ихъ головъ
какъ будто онъ ихъ не видѣлъ, не замѣчалъ ихъ заплаканныхъ глазъ,
испуганныхъ
или
враждебныхъ
взглядовъ, съ привычнымъ спокойствіемъ въ лицѣ которое какъ бы говорило имъ: „мы выше этого, и ваши

\

^

•

. '\>

!

!

— 215 —
слезы и горе къ намъ не относятся. Обращайтесь съ
ними къ подсудимыми которые были такъ жестоки что
не подумали тогда о васъ и причинили вамъ это горе".
Затѣмъ вскорѣ одинъ
женщинъ

въ

ту

же

за

калитку

другимъ прошли мимо
судьи-полковники изъ

строевыхъ частей. И всѣ проходя, дѣлали видъ, что не
замѣчаютъ ихъ страданій

и

отчаянія, хотя

волновались отъ своей власти надъ

в с ѣ судьи

этими женщинами

и отъ ихъ испуга.
Послѣдній же четвертый изъ судей, сѣдой до бѣла,
сутулый задыхающійся уже отъ старости пѣхотный
полковникъ съ морщинистыми щеками, прежде чѣмъ
войти въ калитку обернулся съ приступки и продолжительно оглядывалъ оробѣвшихъ женщинъ. Онъ совсѣмъ
забылся на нѣсколько минутъ, потерялъ дѣланное выраженіе равнодушнаго ко всему судьи и осматривалъ
женщинъ (тѣмъ) прищурившимся безнокойнымъ взглядомъ, (какимъ хорекъ или ласка, высунувшись изъ норы, разсматриваютъ куръ).
Раздался крикъ городовыхъ, старикъ-судья вздрогнулъ, сдѣлалъ прежнее равнодушно холодное выраженіе и скрылся во дворѣ. В ъ концѣ улицы показался
молодой сорокалѣтній генералъ—председатель суда, и
стражники, сердясь и сдержано крича, снова оттѣснили
толпу къ іщдисадникамъ. Весь путь генерала былъ очищенъ, и онъ шелъ передъ испуганными женщинами
одинъ какъ передъ фронтомъ войскъ, блестя малиновыми лацканами, звеня шпорами и постукивая каблуками
гордой бойкой походкой. На бѣломъ правильномъ лицѣ

генерала с ъ женственно нѣжной кожей тоже удерживалъ выраженіе, будто онъ не замѣчаетъ устремленныхъ на него измученныхъ глазъ. Но потрагивая по
временамъ рукою свои пушистые усы, генералъ изъ-за
поднятаго локтя косилъ глазами на женщинъ, что бы
не сомнѣваться въ ихъ испугѣ.
IV.

столу, но передній конвойный

тотчасъ

къ

судейскому

схватилъ

сзади за плечо. Генералъ вздрогнулъ отъ шума,

его
вски-

нулъ глазами и, снова опустивъ ихъ, далъ знакъ рукой,
чтобы подсудимый оставался на мѣстѣ. —
Дубницкіи, изумленный и блѣдный попятился

на-

задъ за рукой тащившаго его солдата, и молчалъ.

Когда ввели в ъ залъ подсудимыхъ и они, протиски.
ваясь и цѣпляясь за скамьи, распредѣлялись по мѣстамъ
то лица ихъ были особенно блѣдны и у многихъ изъ
нихъ на губахъ играла неестественная, жалкая полуулыбка.
В ъ 9Ѵ 2 часовъ засѣданіе возобновилось.
— Подсудимымъ по закону принадлежитъ послѣднее с л о в о , - с к а з а л ъ бѣлолицый с ъ пушистыми усами
предсѣдатель, и его голосъ раздался страшно-громко и
гулко в ъ тишинѣ зала.
Обведя затѣмъ радостно-бравымъ взглядомъ стѣны
зала надъ
головами
подсудимыхъ,
председатель
опустилъ глаза въ списки, и, расправивъ усы, также неестественно громко назвалъ:
— Подсудимый Дубницкій.
Съ первой скамьи всталъ красивый,
старикъ, начальникъ станціи.

Старикъ двинулся было впередъ

— Что же вы? Если

можете,

ему нетерпѣливо председатель,

говорите,—бросилъ

выпячивая подъ усами

верхнюю губу и разсматривая ихъ.
— Я мирный человѣкъ, а не бунтовщикъ и не революціонеръ,—началъ старикъ глухимъ,

но

твердымъ

голосомъ.
— Это мы слышали и знаемъ, скажите,

что

ни-

будь новое,—отозвался председатель.
— На своей станціи,—продолжалъ
старался во время

декабрьской

Дубницкій,—я

забастовки

организо-

вать охрану грузовъ...
— И это мы знаемъ,—перебилъ его председатель,
—твердо и рѣзко, но по прежнему не глядя на него и
разсматривая какъ будто с ъ особымъ интересомъ свои
усы.

сѣдобородый

— Не хотите ли сказать чего - либо в ъ свое
о п р а в д а н і е , - г л я д я на свои усы, сказалъ председатель.—Законъ представляетъ вамъ право послѣдняго
слова.

Старикъ безпомощно обвелъ глазами судей, но ни
одинъ изъ нихъ не взглянулъ на неш, и онъ запыхтѣлъ,
перевелъ тяжело дыханіе, хотѣлъ еще сказать, что ему
объявлено за охрану грузовъ отъ начальства благодарность, но заколебался, постоялъ секунды д в ѣ и с ѣ л ъ .
— Слѣдующій,—сказалъ председатель.

Всталъ сосѣдъ Дубницкаго, молоденькій конторщикъ, и, застѣнчиво посмотрѣвъ на судей, нерѣшительно улыбнулся и отвѣтилъ:
— Не имѣю.
— Садитесь,—сказалъ председатель и одобрительно кивнулъ юношѣ головой.
Слѣдующій, третій пс счету, подсудимый тоже
молодой конторщикъ, всталъ съ опущенной головой и
тупо и вяло отвѣтилъ:
— „Не имѣю".
Крайній изъ судей, хмурый артиллерійскій полковникъ, отмѣтилъ что-то у себя въ листѣ противъ его
фамиліи.
Дальше с л о в а - „ н е имѣю"—пошли

какъ

по ко-

мандѣ. Подсудимые вставали и одинъ за другимъ на
разные тона съ разными интонаціями дрожи голоса
произносили ихъ и скорѣе садились, словно пугаясь
звуковъ собственныхъ словъ и какъ бы боясь, что-бы
судьи не замѣтили ихъ и не записали въевоихъ страшныхъ листахъ.
Предсѣдатель же сразу прояснѣлъ, забылъ свои
усы и началъ звонко выкликать фамиліи.
- П о д с у д и м ы й Иванъ В ѣ т к и н ъ - н а з в а л ъ онъ можетъ быть, уже сотое имя. И вдругъ вмѣсто привычнаго звука „не имѣю"-послышалась возня и по проходу между скамьями рѣшительно и быстро двинулся
къ судейскому столу огромный, здоровый, лохматый
мужчина. Конвойные, замѣшкавшись, не остановили его*

и судьи, внезапно смутившись, откачнулись назадъ на
своихъ креслахъ и замерли въ ожиданіи. Председатель
же съ застывшею у праваго уса рукой и съ выпученными впередъ глазами въ страхѣ поблѣднѣлъ и мол-чалъ, ожидая чего-нибудь ужаснаго. Но Вѣткинъ, подойдя въ упоръ къ столу, стукнуть неловко по солдатски каблуками и вдругъ заговорилъ простодушнымъ
грубымъ басомъ:
— Я собственно хочу только сказать...
— На мѣсто,—вдругъ закричалъ на него, сорвавшись съ голоса, предсѣдатель, и все лицо его и шея
густо налились кровью, а глаза дико забѣгали по рядамъ подсудимыхъ.
Вѣткинъ запнулся, какъ будто икнулъ, испуганно
повернулся затылкомъ къ суду, быстро и тяжело ступая,
пошелъ назадъ.
— Старшой! м... т...—по площадному выругался
председатель.—Слѣпая курица! Чего ты смотрѣлъ!...
м... т... опять выругался онъ, но болѣе спокойно) и оглянувшись на судей, спохватился и строго пригрозилъ
старшому довести до начальства...
— Слушаюсь!
— Ступай.
— Вѣткинъ!—снова обратился председатель,— говорите! Что вы хотѣли тамъ сказать? Говорите! Только
пожалуйста оставайтесь всѣ на своемъ мѣстѣ. Мы не
глухіе—услышимъ васъ и оттуда.

Совершенно растеряный,
пальцы, стоялъ и молчалъ.

Вѣткинъ

растопыривъ

- Нѣтъ. Ничего не имѣю,-отозвался онъ и, махнувъ рукой, сѣлъ на мѣсто, сталъ изподлобья упорно
разсматривать председателя и судей.
Дальше опять „последнее слово" потекло ровно и
гладко, какъ вода въ ручьѣ. Опять всѣ вставали по
очереди и повторяли одни и тѣ же с л о в а - , , н е имѣю"
или „нѣтъ не имѣю".
'
Такъ промелькнуло еще фамилій пятнадцать, и
вдругъ еще одинъ подсудимый нарушилъ такъ наладившіися порядокъ послѣдняго судебняго обряда.
- Белоуховъ! назвалъ председатель и взглянулъ
на заднюю стену. Съ края прохода всталъ приземистый
русобородый калужскій мужикъ, ремонтный рабочій и
потоптавшись широкими задниками сапогъ, вдругь бухнулъ на полъ съ земнымъ поклономъ суду. На него
бросился часовой, и Бѣлоуховъ всталъ, и снова топчась
на мѣстѣ, безвучно шевелилъ губами, какъ будто не
могъ вытолкнуть изо рта застрявшихъ въ немъ словъ.
Председатель заинтересовался, смотрѣлъ на
и терпѣливо ждалъ.

него

И всѣ обернулись и ждали, что скажетъ этотъ коренастыи человѣкъ съ простыми напуганными глазами,
шевелящш безмолвно губами.
И, глядя на него, всѣ вспомнили, какъ онъ явился
на третіи день суда, когда всѣ уже были арестованы и
попали подъ угрозу смертной казнью и стоялъ предъ

судомъ, держа подъ мышкой полушубокъ и огромную
красную подушку и доверчиво и наивно просилъ судъ
судить его и извинить, что онъ опоздалъ, такъ какъ
поздно получилъ повѣстку и трудна и далека была дорога безъ денегъ, гдѣ зайцемъ, гдѣ пѣшкомъ.
И вдругъ бородачъ раскрылъ ротъ и тихо со слезами, картавя какъ ребенокъ, проговорилъ:
— Просю простить— и второй разъ бухнулся на
колѣни съ земнымъ поклономъ.
Солдатъ, испугавшись безпорядка, снова бросился
поднимать его, но Бѣлоуховъ самъ быстро вскочилъ на
ноги и опять стоялъ передъ судомъ, неслышно шевеля
губами.
— А ружье и пика у васъ были, когда вы ѣздили
въ Волчанку? спросилъ председатель.
— Были Васе превосходительство,—отвѣтилъ Белоуховъ и въ третій разъ повалился на полъ, моментально всталъ и тотчасъ селъ на место.
Въ зале стало еще страшнее, и в с е оставшіеся
подсудимые уже безъ малейшей задержки отвечали
председателю—„не имею" или „нетъ, не имею, и „последнее слово" было быстро закончено. —
— Судъ удаляется для постановки приговора,—
объявилъ строго председатель, и вышелъ в м е с т е съ
судьями въ комнату сзади зала, въ которой на с т е н е
были портреты, а на окнахъ и дверяхъ висели красные
тяжелые портьеры.

V.
Подсудимые остались въ большой пустой камерѣ—
съ асфальтовымъ поломъ, бывшей залѣ тюремной церкви. Скамьи были вынесены, и они размѣстились прямо
на полу.
Конвойный солдатъ принесъ ведро съ водой и
арестованные, составивъ очередь, зачерпывали жестяной
кружкой и жадно пили.
Въ самомъ углу на полу, подъ окнами помѣщалс.я
особнякомъ молодой подсудимый телеграфистъ Петровъ.
Сине-блѣдное лицо его было мокро отъ пота и волосы
слиплись на лбу. Опустивъ руки и опираясь спиной
въ самый уголъ, онъ откинулъ голову назадъ къ стѣнамъ и смотрѣлъ куда-то вдаль, сухими горящими глазами такъ укоризненно, жалобно и неподвижно, точно
просилъ кого-то оставить его въ покоѣ. Но растегнутая
грудь Петрова, костлявая и желтая, хрипя и свистя непрерывно мучала и безпокоила его подступающимъ
кашлемъ.
Конвойный солдатъ, пожалѣвъ Петрова, подалъ
ему въ кружкѣ воды. Петровъ жадно припалъ было къ
ней, но поперхнулся и закашлялся и его уложили на
полъ, подложивъ ему подъ голову пальто.
— Спасибо. Мнѣ все равно, сказалъ Петровъ.—Только бы меня не т р о г а л и . . .
Солдатъ и товарищъ отошли, а Петровъ закрылъ
глаза, хрипя и свистя Своей чахоточной грудыо.

Старикъ Дубницкій, выпилъ воды и отошелъ къ
окну.—Неужели могутъ казнить . . . Повѣсить . . . — в ъ
первый разъ огнемъ мелькнуло въ немъ сознаніе, что
судьи это действительно могутъ. И холодъ пробѣжалъ
по головѣ подъ волосами, потомъ по спинѣ подъ самой кожей. И тотчасъ ужасъ охватилъ его всего и комомъ подступилъ къ самому горлу.
На лицѣ Дубницкаго выступилъ крупный потъ, и
глаза вдругъ остановились, и онъ безпомощно и криво
улыбнулся однимъ ртомъ, какъ будто сдѣлалъ кому-то
стоявшему за окномъ дикую гримасу. И самому ему
показалось даже, что волосы зашевелились на его с ѣ .
дой головѣ.
П редъ окномъ, куда онъ безсознательно смотрѣлъ,
зеленѣла трава по широкому плацу предъ тюрьмою, а
вверху неожиданно раскрывалось безпредѣльное яркое
небо и на немъ клубились нѣжныя облака. Дубницкій
увидѣлъ ихъ и сразу очнулся.
— Нѣтъ! Казнь?.. Не возможно...—также остро и
сильно мелькнуло въ его сознаніи, и онъ провелъ рукой волосамъ и вздохнулъ.
— Нѣтъ всѣхъ они необвинятъ и не повѣсятъ,думалъ онъ и убѣждалъ себя, что его, Дубницкаго, у суда
нѣтъ никакого основаніи приговаривать къ казни, когда желѣзнодорожный оффиціальный комитетъ объявилъ
ему даже благодарность за ту самую охрану грузовъ,
за которую теперь его судятъ.
Когда судьи вышли, всѣ подсудимые, какъ и Дубницкій, вдругъ ясно до очевидности сознали, что тамъ

въ комнатѣ съ красными портьерами судьи разрѣшаютъ
теперь вопросъ о жизни или смерти каждаго изъ нихъ
и всѣ впервые поняли весь ужасъ надвинувшихся на
нихъ казней, и поняли это не умомъ, не чувствомъ
даже, a всѣмъ существомъ своимъ, всей отмѣренною
каждому способностью жить.
И вдругъ вмѣсто нудной скуки сорока дней судебныхъ
засѣданій,
вмѣсто тупого недоумѣнія неопредѣленнаго
страха
за свою
судьбу, одолѣвавшаго ихъ зтой ночью, ихъ всѣхъ сразу объялъ общій
всѣмъ жгучій ужасъ казни, отъ которой у всѣхъ, какъ
у Дубницкаго, зябла кожа на головѣ, подкатывался
удушливый комъ къ горлу и кривились губы. И каждую
минуту ихъ сознэніе готова была затопить волна изступленнаго отчаянія и дикіе вопли и крики готовы были
прорваться изъ ихъ сдавленныхъ смертельной тоской
грудей. И среди этого общаго ужаса ихъ спасала отъ
безумія только одна также общая имъ всѣхъ надежда. И
надежда эта была та самая, которой утѣшалъ себя Дубницкій: у каждаго оставалась надежда только на то, что
не онъ будетъ обвивенъ и приговоренъ къ смертной
казни, a другіе, его товарищи по процессу.
И эту надежду дѣлили съ ними ихъ защитники,
каждый по отношенію къ своимъ подзащитными И во
всей камерѣ лишь одинъ умирающій Петровъ, чуждый
и отчаянія и надежды и страха казней оставался безразличенъ ко всему и, борясь съ подступавшимъ удушливымъ кашлемъ, страстно желалъ одного—неподвижности и покоя..

А судьи тѣмъ временемъ разбирали улики, идя по
списку ихъ фамилій, вспоминали ихъ лица, разсматривали свои замѣтки и, напрягая всю свою память, совѣщались до самаго вечера, въ продолженіи восьми
часовъ.
VI.
Уже темнѣло, когда секретарь принесъ вѣсть, что
готово. Подсудимые мгновенно вскочили съ пола, какъ
отъ внезапнаго толчка, блѣдные, задыхающіеся. Конвойные заторопились и выстроили ихъ въ залѣ... На судейскомъ столѣ съ краснымъ сукномъ горѣли двѣ лампы.
Первыми вошли защитники во фракахъ, ^подавлен
ные, мрачные и столпились справа отъ судебнаго стола
Къ особому столику налѣво быстро твердыми шагами
нодошелъ помощикъ прокурора и сталъ, поднявъ голову, какъ будто разсматривая карнизъ потолка. За нимъ
прибѣжалъ секретарь и началъ вмѣстѣ съ конвойными
размѣщать подсудимыхъ по списку рядами подальше
отъ стола, одергивая и шепотомъ ругая солдатъ. Когда
секретарь кончилъ и отошелъ на свое мѣсто, все жутко
стихло, и всѣ уперлись глазами въ закрытую дверь совѣщательной комнаты, откуда каждое мгновеніе дол
женъ былъ выйти судъ... Но прошла минута, другая, а
судъ не выходилъ, и всѣ невольно слушали удары своего
сердца, хлопающіе, отдающіеся въ ушахъ.
Вдругъ дверь съ шумомъ растворилась и изъ нерѣшительно выступилъ генералъ и за нимъ судьи. Генералъ былъ неузнаваемъ, съ напружившимися на лбу

венами, съ.воспаленными горящими, бѣгающими глазами.
Страшный и вмѣстѣ съ тѣмъ испуганный, точно судьи
весь день травили его въ совѣщательной комнатѣ, генералъ пробѣжалъ къ серединѣ стола и закрылся бумагой приговора. Въ слѣдующую затѣмъ минуту онъ
громко набралъ воздуху въ грудь и вдругъ напряжениымъ изъ всѣхъ силъ голосомъ, какъ команду на плацу,
сталъ выкрикивать слова приговора.
Всѣ вздрогнули, какъ отъ взрыва, и въ ужасѣ застыли. Генералъ же, не давая опомниться съ упоеніемъ
изступленія, кричалъ:
— „По указу. . . . временный военный судъ . . . .
въ составѣ . . . ., разсмотрѣвъ . . . . о возстаніи . . . .
приговорилъ
И онъ началъ выкрикивать имена, отчества и фамиліи
людей, приговоренныхъ къ смертной казни. Такихъ несчастныхъ было тридцать два человѣка. (Среди нихъ
были и Вѣткинъу и Бѣлоуховъ). Пока генералъ перечислялъ ихъ, его слова и вылетали изъ него, какъ смертельный ядра, и каждый ждалъ, что они попадутъ въ
него, и у нихъ мутилось сознаніе, и вся толпа подсудимыхъ была безмолвна и какъ будто не дышала, какъ
не живая. Затѣмъ вдругъ трое изъ нихъ одинъ за другимъ упали на полъ. Сосѣди разступились, генералъ же,
не замѣчая ихъ, продолжалъ кричать слова приговора,
перечисляя теперь пятьдесятъ восемь человѣкъ, приговоренныхъ въ каторгу.

Но вдругъ у генерала не хватило воздуху и онъ
сорвался, и въ тотъ же моментъ изъ толпы подсудимыхъ раздались дикіе, нечеловѣческіе звуки лающей
истерики. Генералъ вздрогнулъ, снова набралъ воздуху
и опять закричалъ слова приговора. И опять, какъ бы
въ отвѣтъ ему, вдругъ сразу еще нѣсколько человѣкъ
залились захлебывающемся лаемъ истерики и заглушили его, еще страшнѣе разрывая душу, чѣмъ крики самаго генерала. Генералъ озираясь заглянулъ черезъ бумагу и, наддавъ новую силу своему изстуіленію, продолжалъ выкрикиваніе приговора. И опять словно въ
отвѣтъ ему вдругъ въ толпѣ подсудимыхъ еще сильнѣе
прорвались стоны, плачъ съ воемъ, хохотъ, ^безумный
визгъ и совершенно заглушили его голосъ. Генералъ,
какъ бы въ недоумѣніи, остановился на минуту, поблѣднѣлъ и задрожалъ. Но потомъ опять поднялъ къ глазамъ бумагу приговора и, какъ будто ничего чрезвычайна™ не произошло, дочиталъ списокъ оправданныхъ
своимъ обычнымъ голосомъ среди
страшнаго хаоса
вырвавшихся наружу безмѣрныхъ человѣческихъ страданій.
Оправданныхъ оказалось сорокъ два человѣка.
Кончивъ, генералъ подозвалъ старшого. Тотъ подбѣжалъ и склонился надъ Столомъ,
—Прекрати немедленно безпорядокъ!—строго на
хмурившись, приказалъ генералъ и тотчасъ вышелъ
обратно въ дверь совѣщательной комнаты вмѣстѣ со
всѣми судьями и помощникомъ прокурора.

Конвойные солдаты внезапно озлобились, закричали и принялись рЬшительно выталкивать и вытаскивать
осужденныхъ.
Когда эта возня кончилась и дверь
раздирающіе звуки ослабѣли.

захлопнулась,

Двое солдатъ взяли осторожно подъ руки и вывели полуживого чахоточнаго Петрова, который несмотря
на оправданіе совсѣмъ потерялъ силы. Двери ' опять
захлопнулись, и на затоптанномъ полу судебнаго зала
остались лишь три человѣка, лежавшихъ въ обморокѣ,
безмолвно и недвижимо. Надъ ними стояли въ нерѣшительности солдаты и защитники и ожидали воды.
Солдатъ принесъ 'йедро и сталъ по очереди обливать имъ головы,—они не шевелились. Ихъ повернули
навзничь и полили лица,—они по прежнему не приходили въ сознаніе, Имъ разстегнули рубашки и стали
расталкивать и растирать, но они лежали блѣдныя и
тихія... Наконецъ, первый очнулся крѣпкій, русобородый Бѣлоуховъ и медленно, спокойно открылъ глаза...
но вдругъ онъ увидалъ солдатъ, вскочилъ и неистово
закричалъ:—„за что?! за что?! за что?!"—дико глядя
сквозь мокрыя пряди волосъ совсѣмъ круглыми остановившимися глазами. И его крики слились въ рыданія и
перешли въ жалобный вой. Солдатъ взялъ его подъ
руку, и Бѣлоуховъ, продолжая выть, покорно вышелъ.
Другой обморочный осужденный былъ тотъ самый
конторщикъ, что первый сказалъ—„не имѣю". Очнувшись, онъ беззвучно заплакалъ, затрясся всѣмътѣломъ

и пошелъ спотыкаясь какъ во снѣ, къ дверямъ зала.
Солдатъ догналъ его и вышелъ вмѣстѣ съ нимъ.
Третьяго юношу подсудимаго солдаты не смогли
привести въ чувство и, взявъ его за ноги и подъ мышки,
вынесли на воздухъ...
VII.
Председатель, судьи и прокуроръ торопливо одѣли пальто и вышли во дворъ. Уже свѣтилась послѣдня.ч
полоска зари и наступалъ весенній вечеръ съ влажнымъ
мягкимъ воздухомъ, въ которомъ всегда такъ ясны и
отчетливы и такъ таинственны всѣ звуки затихающей
на ночь жизни. Изъ раскрытыхъ оконъ тюрьмы неслось пѣніе вечерней молитвы. Густые, грубые мужскіе голоса, сдерживая себя, сливались въ мирный,
простой и тихій напѣвъ.
— „Да будетъ воля Твоя... Да пріидетъ царствіе
Твое",—пѣли заключенные объ общемъ умиротвореніи
и добрѣ.
Изъ камеры подсудимыхъ, приглушенные закрытыми окнами, рвались наружу, точно изъ преисподней,
стоны, вопли и визгъ невыносимыхъ страданій. Когда открывались двери, они, освобождаясь вылетали наружу,
какъ изверженія ужаса и заглушали молитву арестантовъ. И слыша это изъ-за воротъ тюрьмы, толпа
женщинъ взвизгивала, какъ отъ ударовъ
плетьми
и протяжно выла.
У выхода, охваченные всѣмъ этимъ хаосомъ звуковъ, генералъ, судьи и прокуроръ замедлили шаги и

остановились. Затѣмъ генералъ первый поднялъ голову,
привычнымъ жесгомъ подернулъ рукой кверху свои усы
и рѣшительно иошелъ къ воротамъ. И судьи тѣсной
группой пошли за нимъ.
Едва онъ показался въ калиткѣ, какъ вся толпа
стонущихъ женщинъ бросилась къ нему съ изступленной мольбой о пощадѣ и съ окаменѣвшимъ ужасомъ
на лицахъ. Генералъ остановился, какъ казалось, совсѣмъ спокойный, съ поднятой головой, съ выраженіемъ
милостиваго величія, ожидая просьбъ и вопросовъ и
знаками поднятой руки, успокаивая женщинъ. И женщины тотчасъ стихли. Судьи и помощникъ прокурора
сдѣлали тупыя лица и съ запечатанными ртами, ничего
не видя и не слыша, протискались черезъ толпу и скрылись. Генералъ сталъ спрашивать фамиліи. И всѣ вмѣстѣ
называли себя, лѣзли другъ на друга и кричали. А генералъ сдерживалъ ихъ и про всѣхъ, кто былъ приговоренъ на каторгу, говорилъ „оправданъ", про осужденныхъ же на казнь, поднимая глаза къ небу и, какъ будто
вспоминая, объявлялъ: — „восемь лѣтъ каторги" или
„десять лѣтъ каторги" или „пятнадцать лѣтъ каторги".
Облегченные стоны тихихъ слезъ радости пробѣжали по толпѣ, женщины шептали невнятныя слова,
нѣкоторыя радостно охали, плакали.
Изнемогшая за день старушка Дубницкая, услышавъ изъ устъ самаго, страшнаго ей генерала, что ея
старикъ-мужъ (приговоренный въ дѣйствительности на
8 лѣтъ каторжныхъ работъ) -оправданъ, упала, зады-

хаясь отъ слезъ и радости на руки своей пріятельницы
сосѣдки. Обѣ старушки попятились къ стѣнѣ и обнимаясь, плача, тихо усѣлись на землю, что бы отдышаться.
Спросивъ еще разъ, всѣ ли знаютъ приговоръ и
получивъ въ отвѣтъ—„всѣ", и даже изъ нѣсколькихъ
устъ „благодаримъ",—„спасибо"—генералъ пообѣщалъ
женщинамъ хлопотать за приговоренныхъ и, поправивъ
снова пушистые усы, пошелъ прочь позвякивая шпорами.
Толпа женщинъ стихла и осталась ждать подсудимыхъ.
Прошло больше часа, и изъ калитки тоже всѣ
вмѣстѣ вышли защитники, задержавшіеся, безнадежно
утѣшая осужденныхъ надеждами на ходатайства и жалобы... Женщины бросились къ нимъ, и тотчасъ на
улицѣ повторился ужасъ, пережитый въ залѣ—стоны,
вопли, нечеловѣческій вой и безумный и неудержимый
истерическій визгъ. И здѣсь на улицѣ въ грязи, прямо
на дорогѣ лежали недвижимо, какъ трупы, обморочныя
женскія фигуры, a пѣшіе и конные городовые съ перекошенными внезапной злобой лицами кричали, приказывали встать, поднимали, тащили и оттѣсняли къ
палисадникамъ съ цвѣтущей сиренью, гдѣ утромъ кружились бабочки.
В ъ глубинѣ двора показались факелы и оттуда
послышались мужскіе стоны и вопли... И едва несчастные услышали другъ друга, какъ ужасъ страданія удесятерился и снова безумные, нелѣпые, дикіе вопли и
страшная истерика наполнили всю надземную тьму весенней ночи.

Осужденныхъ и оправданныхъ повели вокругъ
города по полевой дорогѣ въ губернскую тюрьму. Пет
рова и еще двухъ, не могшихъ идти, повезли на подводе. Женщинъ оттеснили квартала на два и потомъ
разогнали
И наступила мирная, звучная, чуткая тишина темной облачной, таинственной и нежной весенней ночи.
Сергей Анисимовъ.

Изъ записокъ военнаго судьи.
н

скъ января

Я только что пережилъ самое
неудачной вообще жизни.

ідо8

скверное

года.

въ

моей

Неделю назадъ подъ моимъ председательствомъ
происходилъ судъ надъ пятью молодыми людьми изъ
рабочей среды. В с е обвинялись въ вооруженномъ грабеже по 279 ст. Легкомысленные юноши въ пьяномъ
виде, выйдя ночью изъ какого-то притона или трактира,
совершили вздорное нападеніе по мгновенному побужденію на пассажира, ехавшаго въ городъ со станціи
железной дороги. Дело обошлось безъ крови: потер»
певшій не былъ даже раненъ.
Но о ужасъ! в с е подсудимые сознались и у следователя и на суде. Они сами недоумевали, какъ они
могли совершить это преступленіе.
На суде глаза ихъ горели надеждой и страстнымъ
желаніемъ жить. Они молили насъ и верили въ милость
закона и судей къ нимъ. На ихъ осунувшихся, влажныхъ отъ холоднаго пота лицахъ дергались мускулы,

Они дрожали всѣмъ тѣломъ въ напряженномъ ожиданіи
жизни или смерти. Отъ дрожи звенѣли ручные кандалы.
Они не спускали съ насъ глазъ, и, молча, застывъ,
молили насъ о пощадѣ.
У троихъ изъ нихъ на судѣ были матери. Несчастный отъ уд аса даже не плакали, а только изрѣдка
молча вздрагивали отъ внутреннихъ рыданій. Иногда
теряли сознаніе.
Матери также умоляли насъ глазами пощадить ихъ
сыновей. Я думаю, что такъ страстно онѣ никогда не
молились даже Богу, какъ намъ, военнымъ судьямъ.
Но что мы могли сдѣлать при сознаніи

подсуди-

мыхъ?!
Только назначить казнь черезъ повѣшеніе и приписать подъ ней ходатайство о помилованіи. Мы такъ
и поступили и приписали внизу жалкія слова ходатайства о смягченіи участи.
Пошло это было, но и мы надѣялись на милость.
Чтобы не терзать себя и васъ, не буду описывать
что происходило, когда читали приговоръ.
Я схватилъ его послѣ суда и повезъ командующему войсками просить о помилованіи лично.
Въ пріемной начальникъ штаба тупо сказалъ мнѣ,
что „мой номеръ" не пройдетъ, такъ какъ положеніе
„нашего" генерала на его посту шатко.
Торопливо вышелъ ко мнѣ еще не старый генералъ
съ раздраженными но не злымъ лицомъ. Я растерялся,

какъ захудалый проситель. Сталъ бормотать о чисто,
сердечномъ признаніи и раскаяніи осужденныхъ, о ихъ
молодости, о неважности преступленія.
— Прочтите, сухо оборвалъ меня генералъ.
Я вновь прочелъ страшную бумагу приговора къ
смертной казни чрезъ повѣшеніе съ моею подписью и
просилъ генерала, какъ провинившійся, о пощадѣ.
— Поздно каются! Дайте сюда.
Генералъ быстро подписалъ бумагу.
— Пускай повисятъ,—сказалъ онъ, возвращая мнѣ
приговоръ съ размашистой надписью: „утверждаю".
Я полетѣлъ въ судъ сказать ожидавшимъ родственникамъ, чтобы просили на высочайшее имя. Какъ
виноватый я сказалъ имъ, что мнѣ ничего не удалось.
Къ несчастью все стало немедленно извѣетно въ
тюрьмѣ. И тамъ, когда старикъ надзиратель вносилъ
обѣдъ одному изъ осужденныхъ, послѣдній бросился на
него, отнялъ оружіе, побѣжалъ съ нимъ но корридору
грозя всѣмъ и стрѣляя изъ револьвера. Тюремная стража спряталась, но солдаты выстрѣлами загнали бѣжавшаго въ клозетъ. Осужденный отстрѣливался пока могъ,
a послѣдній выстрѣлъ направилъ себѣ въ голову.
Остальныхъ четверыхъ его товарищей палачъ удушилъ въ первую же ночь.
Говорятъ, казнь длилась два часа и никого изъ
приговоренныхъ не удалось повѣсить сразу. Мнѣ сообщилъ это председатель нашего военно-окружнаго суда,

и потомъ спросилъ меня, правда-ли, что я сообщилъ
родственникам^ объ утвержденіи приговора.
— Да! Я, старый дуракъ, разболталъ,~-отвѣтилъ
я. Разболталъ, чтобы была возможность ходатайства на
высочайшее имя
Такова мерзость нашей жизни!

H ...

. скъ февраля

шлось будто-бы выдержать съ арестантами двухчасовой
бой, въ результатѣ котораго было убито больше двадцати арестантовъ, а остальные бѣжали. Смертельно раненъ одинъ конвойный солдатъ и трое получили легкія
поврежденія.
Всѣ конвоиры уже получили царскую
ность и награды отъ кого слѣдуетъ

дня içoS

года.

Скоро поѣдемъ въ командировку. Будемъ вътрехъ
маленькихъ городкахъ разбирать четыре „висѣльныхъ"
дѣла. Изучаю предварительный слѣдствія и прихожу въ
ужасъ: казнь грозитъ 18 человѣкамъ. Одинъ изъ нихъ
обвиняется въ убійствѣ начальника каторжной тюрьмы,
которое было совершено очень смѣло днемъ на улицѣ.
Убійца скрылся
Подсудимаго взяли въ его
квартирѣ, когда онъ пилъ у себя дома чай. . . Но цѣлыхъ четыре не то свидѣтеля, не то „достовѣрныхъ
лжесвидетеля" признаютъ въ подсудимомъ того человѣка, который стрѣлялъ и убилъ начальника.
Какъ я могу спасти его?!
Въ другомъ дѣлѣ девять человѣкъ арестантовъ
обвиняются въ вооруженномъ нападеніи на конвой съ
цѣлью побѣга. "Солдаты, какъ одинъ человѣкъ, утверждаютъ, что на нихъ было сдѣлано внезапное нападеніе
цѣлой партіей арестантовъ, которую они сопровождали.
При нападеніи была отнята часть ружей, и конвою при-

благодар-

Какъ будто здѣсь уже заготовлено 9 висѣлицъ..
'Почти потерялъ надежду, что • удастсц избавить
ихъ отъ петли. Содрогаюсь отъ представленія, что при
моемъ участіи будутъ удушены оптомъ девять человѣкъ.
По сравненію съ этимъ, два остальныхъ дѣла—о
грабежахъ—кажутся мнѣ ничтожными, хотя и въ нихъ
- тоже предъявлена проклятая 279 ст. . . . Но въ нихъ
очевидна съ перваго взгляда возможность борьбы за
оправданіе или каторгу.
*

Читаю дѣла, но плохо понимаю и забываю сразу
всѣ подробности. Страшно за собственную совѣсть.
Страшно за человѣческое ожесточеиіе. Это не дѣла, а
какая-то дикая пытка и подсудимыхъ, и судьи. Мнѣ тш<ъ
гадко, что тошнитъ.
Маленькимъ проблескомъ въ этомъ длительномъ
кошмарномъ состояніи бываютъ минуты надежды, что
я ихъ спасу. И я изъ всѣхъ сил.ъ ищу въ дѣлахъ нитей
для оправданія или для признанія подсудимыхъ не-необходимыми участниками. Я слѣжу за этими нитями
какъ охотникъ. Они притягиваютъ мою мысль и чувство

Я отдаюсь въ ихъ власть и застываю передъ
тревожной мучительной надеждѣ. . . . . .

ними въ

Въ одинъ изъ такихъ моментовъ въ комнату суда,
гдѣ я занимаюсь, пробрался незамѣтно для меня палачъ.
И вдругъ я услышалъ сзади голосъ:
— Ваше превосходительство, не томите!
будетъ мнѣ пожива отъ васъ, аль нѣтъ?

скажите,

Ошеломленный я сразу не понялъ, кто здѣсь и что
ему нужно. Я смотрѣлъ на него какъ сонный . . . .
— Такъ что мнѣ платятъ 75 рублей за голову . . .
такъ вы ужъ скажите . . . . ' .
Меня охватило изступленіе. Я хотѣлъ кричать и
бить его, но голоса у меня не было, а руки мои безсмысленно дергались.
Онъ махнулъ безнадежно рукой и ушелъ.
Оказалось, что этотъ негодяй, получающій 75 рублей за голову, уже давно пристаетъ со справками кт^
швейцару нашего суда. А теперь такъ обнаглѣлъ, что
разъ залѣзъ въ комнату прокурорскаго надзора, а потомъ и ко мнѣ, когда узналъ, что я получилъ командировку на четыре „висѣльныхъ" дѣла
Нѣтъ предѣла человѣческой мерзости!
H . . . скъ марта.......

дня iço8

года.

Недавно я прожилъ дня тривътакомъ душевномъ
равновѣсіи, котораго давно не исгіытывалъ. Моя душа
смотрѣла, какъ омытая ангелами, точно голубое небо.

послѣ дождя. Впрочемъ, не буду ударяться въ нѣжности, онѣ не идутъ къ моей военно-судейской фигурѣ,
а лучше разскажу, въ чемъ дѣло: Въ тѣхъ ужасныхъ
дѣлахъ, которыя я прошлый разъ записалъ, мнѣ удалось
никого не повѣсить.
Правда, стоить радоваться!
Въ дѣлѣ объ убійствѣ начальника тюрьмы на судебномъ слѣдствіи оказалось, что полиція ислѣдователь
постарались навертѣть улики на перваго схваченнаго
ими по случайному подозрѣнію человѣка. Мы съ защитникомъ разбили эту фальшивую постройку, посредствомъ
которой полгода неумолимо затягивалась петля на шеѣ
• невиннаго человѣка. Хочется записать все, какъ было,
но вышелъ бы цѣлый томъ. Да, кажется, тутъ и не
важны подробности дѣла. Важно,—другое. Важно, что
человѣкъ спасенъ. А онъ, несчастный, послѣдніе мѣсяца
три совсѣмъ потерялъ было надежду и готовился, къ
казни. •
Представьте себѣ, что костюмъ, сброшенный съ
себя скрывшимся убійцей невдалекѣ отъ мѣста совершенія преступленія, на подсудимаго не влѣзалъ! Каково!
А производивши! слѣдствіе молодой кандидатъ на судебную должность этого обстоятельства какъ будто не замѣтилъ.Ну, не мерзавецъ ли! Столь же добросовѣстны оказались и всѣ другія собранный улики. A вѣдь по бумагамъ слѣдсгвія они казались уничтожающими.
Дѣло о нападеніи на конвой тоже перевернулось
на судѣ. Оказалось, что послѣ грандіозной попойки

х

,

арестантовъ съ конвойными началась на этапѣ ночью
драка. Въ ней одинъ конвоиръ случайно былъ смертельно
раненъ штыкомъ въ животъ. К ѣ м ъ ? - н е и з в ѣ с т н о
Можетъ быть самъ спьяну въ темнотѣ напоролся на
штыкъ. Тогда остальные солдаты озвѣрѣли и по приказу старшого стали бить всѣхъ наповалъ. . .
22
человѣка были убиты ими на мѣстѣ, словно это были
куропатки, а не люди. Одиннадцати остальнымъ удалось
убѣжать. Изъ нихъ 9 впослѣдствіи были пойманы и
попали подъ судъ по 279 ст. Ихъ то слѣдователь и
готовилъ къ висѣлицѣ. А мы съ защитникомъ разъяснили дѣло и этихъ несчастныхъ спасли.
В ъ о с т а л ь н ы е дѣлахъ о грабежахъ намъ удалось
признать подсудимыхъ лишь не-необходимыми пособниками и тѣмъ миновать висѣлицы. Назначать каторгу
я теперь совсѣмъ не боюсь.
%

Въ результатѣ ни по одному изъ этихъ
ныхъ" дѣлъ никто не повѣшенъ.

вамъ досталась эта командировка, прямо заявилъ,
ему поживы отъ васъ не будетъ.

что

Ошеломилъ онъ меня этимъ. Я едва сдержался,
чтобы не закричать на него и не затопать ногами, какъ
на того, что спрашивалъ меня о „поживѣ". Но овладѣвъ
собой, я взглянулъ на его равнодушно-злое лицо и
только подумалъ:
— Не дождетесь этого отъ меня, уроды!
Не знаю, понялъ ли онъ мою мысль или ему захотѣлось отомстить мнѣ за мои оправдательные приговоры, но только онъ отвѣтилъ мнѣ долгимъ стекляннымъ взглядомъ и высокимъ голосомъ отчеканилъ:
— А теперь моя очередь ѣхать въ командировку,
и я рѣшилъ уже всѣхъ своихъ повѣсить.

»висѣль-

Черезъ недѣлю я узналъ, что онъ дѣйствительно
повѣсилъ, хотя и не всѣхъ, но все-таки за одну сессію
16 человѣкъ.

И я пріѣхалъ домой, довольный и кажется даже
счастливый. Но вотъ, что дальше случилось. Пришелъ
я въ судъ и сталъ разсказывать сослуживцамъ, какъ
удивительно и неожиданно хорошо прошли мои дѣла
Вдругъ одинъ изъ моихъ коллегъ, тоже военный судья
перебилъ меня злобнымъ замѣчаніемъ:

ГІослѣ этого суда онъ обѣдалъ съ такимъже аппетитомъ, какъ всегда, а лотомъ, гуляя по городу зашелъ
въ книжный магазинъ и выбралъ себѣ нѣсколько открытокъ съ хорошенькими женскими „мордочками",
какъ разсказывалъ мнѣ нашъ секретарь.

Развѣ не радость!

- Не хвалитесь, пожалуйста, своим,ъ счастьемъ'
Никакого счастья здѣсь нѣтъ. И ничего удивительна™
тоже нѣтъ. Здѣшній палачъ, когда только узналъ, что

Теперь я не могу простить себѣ,—старому дураку,
что я при немъ разболтался: я увѣренъ, что онъ повѣсилъ многихъ изъ этихъ 16 подсудимыхъ, чтобы уравновѣсить мои оправдательные приговоры. Иначе, можетъ
быть, нѣкоторые изъ нихъ были бы спасены.

Какъ легко развращаются и ожесточаются люди.
Еще въ прошломъ году онъ въ первый разъ въ жизни
приговорилъ подсудимаго къ повѣшенію и послѣ того
съ недѣлю доказывалъ намъ, что въ его приговорѣ не
могло быть ошибки. Теперь онъ авансомъ вѣшаетъ
ихъ. Должно быть въ первый разъ и палачи волнуются,
а потомъ видятъ въ приговоренныхъ только „поживу".
ІІІІІІІІІІІІІІШІІІІІІШІІІІШІМІІІІІІНІІІІ

H ...

. скъ апрѣля

дня 1908

года.

Случай, который я записалъ въ послѣднія разъ, не
даетъ мнѣ покоя. Чтобы понять, правъ я въ своемъ
предположен^ или нѣтъ, я сталъ внимательно разматривать своего коллегу. Прихожу къ заключенію, что
этотъ человѣкъ никогда ни о чемъ не думаетъ, никогда
ни въ чемъ не сомнѣвается. За то на каждый данный случай у него есть твердыя правила поведенія, но
только неизвѣстно какъ созданный. Напримѣръ, теперь
стало правиломъ его судейскаго поведенія, что всѣхъ
подсудимыхъ,обвиняемыхъпо279ст., надовѣшать; всѣхъ
обвиняемыхъ по 102—, надо отправлять на каторгу, и т. д.
Почему такъ должно дѣлать, онъ самъ не знаетъ. Такого
вопроса онъ себѣ никогда не задавалъ. Недавно онъ
осудилъ 34 человѣка каторжанъ за безпорядки въ тюрьмѣ. Дѣло вскрыло такіе ужасы, что я не хочу терзать
себя разсказами о нихъ. На судебномъ слѣдствіи,
напримѣръ, было установлено, что у нѣкоторыхъ подсудимыхъ перерваны ягодичныя мышцы при сѣченіи про-

волоками. Эти пытки были предприняты кажется для
того, чтобы добыть улики для предварительнаго слѣдствія. Мой коллега 11 человѣкъ изъ подсудимыхъ повѣсилъ, 11 оправдалъ, а 12-ти продлилъ сроки каторги.
Вернувшись съ
этого „соломонова" суда, онъ
говорилъ намъ, что всѣхъ подсудимыхъ онъ еще передъ
выѣздомъ правильно раздѣлилъ по слѣдственному матерьялу на три равныя части и случайно ему удалось
достигнуть того же и въ приговорѣ. Очевидно въ среднюю категорію попало 12 человѣкъ потому, что число
34 не дѣлится на три.
Я не удержался и замѣтилъ:
— Я не допускаю, чтобы случайно
отправлять людей на висѣлицу.

можно

было

Тогда онъ назидательно отвѣтилъ мнѣ:
— Вы судья и должны знать, что при массовыхъ
преступленіяхъ нельзя установить, кто изъ подсудимыхъ,
что именно совершилъ. Я рѣшилъ, что должны быть
повѣшены тѣ подсудимые, о которыхъ свидѣтели будутъ
говорить, что они кричали, угрожали или нападали.
Всѣхъ остальныхъ, кого свидѣтели будутъ упоминать,—
приговорить къ продленію каторги. A тѣхъ, которые
будутъ забыты,—оправдать. И вотъ вышло всѣхъ
поровну.
— Но вѣдь вы же вѣшали, душили людей!
Подумайте, на какую дьяволскую пытку передъ смертью
вы ихъ послали.

— Не кричите, пожалуйста. Не обнаруживайте
своей истеричности. Все очень просто: они будутъ висѣть 15 минутъ или полчаса. А потомъ ихъ снимутъ.—
Снова наставительнымъ тономъ отчеканилъ мой коллега.
Я замолчалъ.
Всѣ одиннадцать были казнены. Недавно мы узнали, что одинъ изъ 11 казненныхъ не могъ принимать
никакого участія въ безпорядкахъ, такъ какъ во время
ихъ сидѣлъ въ карцерѣ.
Мой коллега по судейскому мѣсту дѣйствительно
уродъ, совершенно лишенный способности представлять
себѣ страданія другихъ людей. Раньше онъ не былъ
такимъ. Это случилось съ нимъ какъ-то сразу послѣ
гіроизнесенія нѣсколькихъ смертныхъ приговоровъ. Самъ
же онъ не умѣетъ переносить даже и ничтожнѣйшихъ
страданій. Стоитъ начальству потребовать отъ него какого нибудь неважнаго объясненія, чтобы онъ всѣмъ
надоѣдалъ съ разговорами о тягостяхъ службы и о
свалившейся на него несправедливости. Трусливъ почти до
маніи преслѣдованія. Когда ему присылаютъ вздорныя
мальчишескія анонимныя письма, онъ подаетъ рапортъ
о „тяжелой" болѣзни и съ недѣлю не выходитъ изъ
дому.
Выходя изъ суда этотъ судья всегда посылаетъ
впередъ курьеровъ смотрѣть, нѣтъ ли злоумышленниковъ, не поджидаютъ ли они его гдѣ-нибудь.
И вотъ въ руки этого урода должна неизбѣжно попадать участь многихъ и многихъ человѣческихъ жизней....
Когда же кончится это безуміе и ужасъ.

H . . . .
^

скъ мая

i9oS

. . . года.

коллега дошелъ до того, что сталъ
оповѣщать мѣстнаго палача о своихъ авансовыхъ рѣшеніяхъ повѣсить.
М о й

Н

• • • • скъ

' • . 1908

года.

Въ настоящее время весь нашъ судъ вошелъ уже,
такъ сказать, въ колею своей „висѣльной" работы,
привыкъ къ ней, и она течетъ теперь, какъ и всякая
другая дѣятельность нашего суда.
„Висѣльныя дѣла"—это въ нашемъ судѣ такой
же привычный терминъ, какъ въ граждансісомъ судѣ
названія „исковыя дѣла", „охранительныя дѣла" и т . д .
Они имѣются у насъ въ производствѣ въ каждую данную минуту. Поступленіе новыхъ „висѣльныхъ" дѣлъ
не вызываетъ уже ни въ комъ никакого волненія и
возбужденна™ интереса, какъ было прежде. Вполнѣ
опредѣлилось и отношеніе къ нимъ каждой единицы
нашего суда, начиная отъ швейцара и писарей и кончая
предсѣдателемъ. Формулировать его можно словами:
„Чтожъ-жъ, бывали и не такіе случаи. Волноваться
нечего. Ничего особенна™ нѣтъ, если тому или другому
подсудимому прійдется быть повѣшеннымъ. Не онъ
первый, не онъ и послѣдній. Не мы первые вѣшали, не
мы и послѣдніе будемъ вѣіиать". При выѣздахъ уже нерѣдко разговариваютъ о разстояніяхъ и связанныхъ съ
ними прогонныхъ, Словомъ, вокругъ казней, какъ и
вокругъ всякаго другого казенна™ или служебнаго дѣла,

ведутся денежные, карьерные и всякіе другіе личные
расчеты. Только дѣло это считается у насъ особо важнымъ въ чиновничьемъ значеніи этого слова. Считается,
что за казнями всегда неослабно слѣдитъ вниманіе мѣстнаго и высшаго начальства, и соогвѣтственно этому
всѣ эти эгоистическіе расчеты тутъ острѣе.
При производствѣ „висѣльныхъ дѣлъ" уже выработалась обычная, никого не волнующая Механичность
судебной техники. Всѣ участвовали въ ней и привыкли
къ ней, кромѣ меня и моего коллеги-урода. Для меня
они становятся все болѣе и болѣе дикой пыткой а для
него пріятнымъ центромъ интересовъ его жизни.
lllilliiiinillMIHIIIIIIltllllllllHIIIIIUttl

H . . . скъ

. . . 1908

года.

Поступило однажды къ намъ дѣло объ одномъ
молодомъ рабочемъ, который совёршилъ свое преступленіе при весьма странной обстановкѣ. Онъ былъ молотобойцемъ желѣзнодорожныхъ мастерских-^ и, стоя
у наковальни, билъ раскаленное желѣзо своимъ огромнымъ молотомъ. Передъ обѣдомъ инженеръ-начаьникъ
мастерскихъ, проходя мимо, остановился около него и
залюбовался его силой и ловкостью. Какъ вдругъ рабочій направилъ молотъ вмѣсто наковальни въ голову начальника. Къ счастью послѣдній успѣлъ увернуться и
отдѣлался легкимъ пораненіемъ руки.
Почему-то это дѣло направили къ намъ.
Когда я вручилъ подсудимому обвинительный актъ,
то онъ поразилъ меня своимъ тупымъ спокойствіемъ.

По его виду и по обстановкѣ преступленія я рѣшилъ,
что онъ психически больной, и сказалъ председателю
суда, что я думаю возбудить вопросъ о состояніи умственныхъ способностей подсудимаго.
— Напрасно,—замѣтилъ онъ мнѣ. Какъ бы вамъ
потомъ не пришлось давать объяснены. Главный военный судъ полагаетъ, что въ такихъ дѣлахъ этого вопроса возникать не должно.
Мой коллега—уродъ притворно
и почти закричалъ мнѣ:

вышелъ изъ себя

— Если смотрѣть по вашему, то никого изъ нихъ
вѣшать нельзя. По вашему для испытанія способностей
подсудимыхъ надо отпускать ихъ на волю, чтобы узнать,
могутъ ли они вновь убить кого-нибудь или нѣтъ.
Помощникъ прокурора съ пріятной служебной
улыбкой подошелъ и тихо разъяснилъ мнѣ наединѣ,
что, по его мнѣнію, разъ командующій войсками направилъ дѣло въ нашъ судъ, значитъ онъ считаетъ въ
этомъ дѣлѣ почему-либо нужнымъ примѣнить повышенную репрессію для этого молодого рабочаго. Намъ
прійдется, заключилъ онъ, все равно, его повѣсить, безумный онъ былъ или здоровый. Но говоря по совѣсти,
и мнѣ тоже кажется, что подсудимый не нормаленъ.
В ъ этомъ отношеніи я раздѣляю ваше мнѣніе.
Въ этотъ день одинъ изъ нашихъ помощниковъ
секретарей, очень веселый и добродушный, но очень
тупой человѣкъ, считающій своимъ долгомъ развлекать
меня, преданный мнѣ и любящій меня за то, что изъ

всѣхъ судей и прокуроровъ я одинъ обращаюсь съ
нимъ, какъ съ равнымъ себѣ,—настойчиво убѣждалъ
меня, когда мы шли съ нимъ изъ суда домой, чтобы
я не волновался изъ-за „этихъ мерзавцевъ", т. е. изъ-за
подсудимыхъ по 279 ст.
— У васъ больное сердце.... вы погубите себя говорилъ онъ. Потомъ, не можете же вы изъ-за нихъ
терпѣть по службѣ.
Въ судебномъ засѣданіи подсудимый держался такъ,
какъ будто дѣло его не касалось. Не слушалъ и не понималъ ничего. Интересовался только блестящими мундирами судей.... Но былъ покоренъ, старался отвѣчать
на всѣ мои вопросы. На вопросъ, гдѣ родился, отвѣтилъ:—въ желѣзнодорожныхъ мастерскихъ.
При такихъ условіяхъ мнѣ удалось убѣдить моихъ
полковниковъ времениыхъ членовъ суда—направить дѣло въ гражданскій окружный судъ для освидѣтельствованія умственныхъ способностей подсудимаго.
Нашъ предсѣдатель вновь замѣтилъ мнѣ:—напрасно. Впрочемъ, я васъ предупреждалъ. Теперь это дѣло
меня не касается. Дѣйствуйте какъ знаете.
ГражданСкій судъ, не колеблясь, призналъ подсудимаго сумасшедшимъ. Но командующій войсками положи л.ъ резолюцію: „Полагаю, что, онъ здоровъ", и предложилъ опять дѣло намъ.
?
Тутъ со всѣхъ сторонъ на меня посыпались убѣж'денія, что кромѣ смертнаго приговора никакой другой
исходъ дѣла не возможенъ. Иначе намъ не сдобровать.

Вновь дѣло слушалось подъ моимъ предсѣдательствомъ, и я опять убѣдилъ временныхъ членовъ суда
оправдать этого молодого рабочаго по душевной ненормальности.
Тотъ самый помощникъ прокурора, что съ улыбкой
соглашался со мной въ отношении невмѣняемости подсудимаго, поддерживалъ противъ него обвиненіе, требовалъ смертной казни, а потомъ принесъ кассаціонный протестъ въ главный военный судъ, въ которомъ просилъ объ
исправленіи нашего оправдательна™
приговора на
висѣлицу.
Чѣмъ кончилось бы это дѣло въ главномъ военномъ судѣ неизвѣстно, но не дождавшись его рѣшенія,
подсудимый умеръ въ тюрьмѣ черезъ недѣлю послѣ
суда отъ прогрессивна™ паралича, и за его смертью
дѣло прекратилось.
Оказалось, что вопреки, всеобщему убѣжденію моихъ сослуживцевъ, возможенъ былъ иной исходъ, помимо смертной казни
H все же я не могу всѣхъ ихъ считать мерзавцами
или уродами
H . . . скъ іюня

дня iço8

года.

Съ увольненіемъ нашего командующаго войсками
округа весь нашъ судъ вздохнулъ полегче. Я думалъ,
что всѣ у насъ привыкли къ „висѣльной работѣ", и
безразлично относятся къ постояннымъ казнямъ. Однако
къ счастью, я ошибался. Даже военные писаря говорятъ

съ надеждой, что, можетъ быть, теперь будутъ меньше
людей предавать нашему суду по 279 ст. и будутъ хоть
иногда миловать осужденныхъ. А то за послѣдній годъ,
пока ходили слухи, что нашъ генералъ не проченъ на
своемъ посту, не было ни одного случая помилованія
осужденныхъ къ повѣшенію.
Какъ разъ вчера, когда сдѣлалось извѣстнымъ, что
командующій получилъ телеграмму объ отставкѣ, ему
былъ представленъ на утвержденіе смертный приговоръ
нашего суда надъ однимъ бывшимъ сахалинцемъ. Преступникъ совершилъ удивительно смѣлое и звѣрское
убійство. Съ цѣлью грабежа онъ напалъ въ глухомъ
мѣстѣ на дачѣ на семью офицера, когда она мирно
ужинала на балконѣ. Убивъ отца, преступникъ передушилъ затѣмъ застывшихъ отъ страха дѣтей, заткнувъ
имъ горла запасенными для этой цѣли бураками. На
судѣ этотъ звѣрь отвратительно разсказывалъ подробности о томъ, какъ онъ душилъ дѣтей. При этомъ онъ
такъ скверно улыбался, что меня дралъ морозъ по кожѣ. Подсудимый не сомнѣвался, что будетъ повѣшенъ
и послѣ приговора разсчитался съ судьями: онъ убѣжденно сказалъ имъ, что они хуже его.
— Я только убійца и грабитель, а вы живодеры
на жалованьѣ,—бросилъ преступникъ свои послѣднія
слова въ лицо судьямъ.
Командующій войсками замѣнилъ ему смерть 15-тью
годами каторги.
Вчера начальникъ штаба округа въ клубѣ за картами съ нашимъ предсѣдателемъ разсказывалъ, что если

бы теперь былъ представленъ ему на утвержденіе приговоръ надъ убійцей министра, то и такой осужденный
былъ бы помилованъ
Вездѣ служебный или личный расчетъ. . . . И въ
казняхъ расчетъ и въ помилованіи расчетъ
Какимъ именемъ назвать все это?!
H . . . скъ гюня

дня 1908

года.

Вотъ уже два дня, какъ я мучусь объясненіемъ
на предъявленные мнѣ начальствомъ запросы. Секретной бумагой меня спрашиваютъ, „почему во всѣхъ дѣлахъ послѣдней сессіи получились приговоры, не согласные съ выводами обвинительныхъ актовъ и матеріалами предварительныхъ слѣдствій". По просту говоря,
мнѣ судьѣ—задаютъ въ этихъ приличныхъ словахъ—
совершенно недопустимый вопросъ, почему я никого не
повѣсилъ, ибо въ ту сессію обвинялись по разнымъ
дѣламъ 18 человѣкъ по 279 ст., и никто не былъ повѣшенъ.
Вообще всѣ запросы изумительно деликатны по
формѣ. Начальство, видите ли, желаетъ знать отъ меня,
какъ отъ опытнаго судьи, не объясняются ли такіе приговоры „недостаточной умѣлостыо лицъ, ведшихъ предварительный слѣдствія" или „неспособностью и неопытностью лицъ, поддерживавшихъ обвиненія". Оно желаетъ далѣе знать, почему „такъ кратки протоколы судеб.
ныхъ засѣданій, что по нимъ нельзя судить о правильности приговоровъ". По существу же отъ меня требуютъ

сообіценія мотивовъ приговоровъ суда. Мнѣ—военному
судьѣ, поставленному по закону въ положеніе судьи
совѣсти, начальство задаетъ вопросъ о томъ, почему я
никого не приговариваю къ смертной казни. Оно роется
в ъ моей судейской совѣсти, и я долженъ выносить это.
Я долженъ отвѣчать. И я отвѣчаю. Я сижу дни и ночи
и мучительно придумываю всякій формальный вздоръ,
чтобы не подвести прокурора, слѣдователя или себя подъ
отставку. Я отвѣчаю имъ канцелярской белибердой вмѣсто того, чтобы прямо сказать: „потому, что я сужу по
закону и совѣсти, о веленіяхъ которой вы не имѣете
права меня спрашивать. Если же вы желаете знать ея
побужденія, то введите сначала въ военные суды мотивированные приговоры, а потомъ спрашивайте".

Мнѣ все время хочется крикнуть имъ въ отзѣтъ:
—„Потому, что моя совѣсть не позволяетъ мнѣ душить
живыхъ людей. Душите ихъ сами, если можете и если
считаете это полезнымъ и хорошимъ дѣломъ. Душите,
но не заставляйте дѣлать этого тѣхъ, кому это противно. Это будетъ во сто разъ лучше, чѣмъ если вы будете недоумѣвать, почему я и многіе другіе не могутъ
вѣшать. Своими недоумѣніями вы только показываете,
что вы морально деревянчѣе тѣхъ, которые непосредственно душатъ осужденныхъ. Т ѣ х ъ хоть иногда мучитъ
совѣсть или людское или даже собственное презрѣніе.
Вы же дошли до того, что удивляетесь, когда находятся люди, которые этого не могутъ дѣлать, и недоумѣло
спрашиваете: почему?

Неужели вамъ еще нужно подкрѣплять себя для
сознанія своей правоты убѣжденіемъ, что всѣ зависящіе
отъ васъ люди способны по вашему приказу душить другъ
друга. Зачѣмъ вамъ это убѣжденіе, когда вы уже подкрѣплены тысячами висѣлицъ.
Всѣ эти злыя мысли рвутъ мою душу, а я тѣмъ
временемъ пишу въ объясненіяхъ всякую дипломатическую чепуху. . . И это еще больше мучитъ меня, такъ
какъ я все еще не могу уйти со службы, которая кормитъ меня и мою семью

СергЬй Анисимовъ.

К о н е ц ъ.

Книги того-жѳ автора

К - в о „ЗАДРУГА«^
МОСКВА, Воздвиженка, Крестовоздвиженскій пер , 9.

I. Картины Кавказа.
Содержаніе. Очерки:

ПЕТРОГРАДЪ, Гончарная, 24.
1) На Военно-Сухумской

тропѣ, 2) По Сванетіи. Путеводители:

1) По Военно-

Сухумской тропѣ и по Тебердѣ, 2) По Сванетіи.
К-во Задруга, Москва

SBŒ"

1915 г. стр. 164 съ

30-ью

рисунками и картой.

II. К а в к а з ъ,
Изд. Т-во „В. В. Думновъ, наслѣд. бр. Сэлаевыхъ". Москва 1916 г. 141 стр. Цѣна 40 коп.

III. Вѣчный снѣгъ и ледъ.
Изд. Т-во „В. В. Думнова, наслѣд. бр. Салаевыхъ". Москва 1916 г. стр. 32. Цѣна 10 коп.

J

Въ теченіе апрѣля-іюля 1917 г. к вомъ выпущены
въ свѣтъ слѣдующія популярный брошюры, который высылаются по очереди поступленія заказовъ.
I серія „Свободный народъ".
A. М. Ш у б ѳ р т ъ . В е л ш с і е дни.
H. В . Сивковъ. К а к ъ с т а р о е п р а в и т е л ь с т в о д о в е л о Р о с с і ю до р е в о л ю ц і н .
B . Е. Сыроѣчковсній. Николай I I и е г о ц а р с т в о в а в і е .
Б. Е. Сыроѣчковскій. В р е м е н н о е п р а в и т е л ь с т в о .
Е. Н. Ефимовъ. П р е д с т о я щ е е У ч р ѳ д и т е л ь в о е Собраніе.
Е. M Побѣдима. В с е о б щ е е и з б и р а т е л ь н о е п р а в о .
Н. А. К а б а н о в ъ . О с в о б о д а х ъ в ъ с в о б о д н ы х ъ с т р а н а х ъ .
A. С. Б у т к е в и ч ъ . В ы б о р ы н а р о д н ы х ъ п р е д с т а в и т е л е й .
Б. Д. Ѳ ѳ д о р о в ъ . К а к ъ з а щ и щ а л о с ь самодерзкавіе.
H. П. Губскій Министры, о т в ѣ т с т в ѳ н н ы е п е р е д ъ с т р а н о й ,
Н. А. К а б а н о в ъ . О д н а или д в ѣ п а л а т ы .
C. П. М е л ь г у н о в ъ . Ц е р ь к о в ь в ъ новой Р о с с і и .
H. Д. Ш а х о в с к а я . Свобода с о в ѣ с т и .
H. И. Тимновскій С в о б о д а , Р а в е н с т в о и Б р а т с т в о .
B . А. Р о з е н б е р г ъ . Свободный п а р о д ъ .
Е. А. З в я г и н ц е в ъ . Каісъ нузкно п р е о б р а з о в а т ь наши г о р о д с к і я д у м ы
Е. А. З в я г и н ц е в ъ . М е л к а я з е м с к а я е д и н и ц а или в о л о с т н о е з е м с т в о .
В . Н. Д у р д ѳ н е в с к і й . Полиція и милиція.
A. Михайловъ. Т ѳ м н ы я с ы л ы .
B . Н. П е р ц е в ъ . На чемъ дерлсалась друлсба р у с с к я х ъ и и ѣ м е ц к и х ъ цпрей.
И. Н. Р о з а н о в ъ . П ѣ с н и о с в о б о д ѣ .
H. П. Огановсній. О т ч е г о з а г о р ѣ л а с ь в е л и к а я е в р о н е й с к а я в о й н а .
К. В. Сивковъ. В о й н а с т о л ѣ т ъ н а з а д ъ и т е п е р ь
Н. П. Огановскій. В р а г и ли р у с с к о м у н а р о д у е в р е и .
C. И. Б о н д а р в в ъ . Б у д е м ъ т р е з в ы .
А Б. П е т р и щ е в ъ И а р о д ъ — х о з я и н ъ .
Е А. З в я г и н ц е в ъ . Новый з а к о н ъ о г о р о д с к и х ъ в ы б о р а х ъ .
В _ Г. Короленко. ГІаденіе ц а р с к о й в л а с т и .
M А. Осоргинъ. Про нынѣшнюю в о й н у и в ѣ ч н ы й мнръ.
Е. Н. Ефимовъ. Новый з а к о н ъ о з е м е л ь ' н ы х ъ ісомитетахъ.
Е, А З в я г и н ц е в ъ . К а к ъ б у д у т ъ и з б и р а т ь с я в о л о с т н ы е з ѳ м с к і е г л а с н ы е .
Е. А. З в я г и н ц е в ъ . Новый з а к о н ъ о в ы б о р а х ъ у ѣ з д н ы х ъ з е м с к и х ъ г л а с н ы х ъ
В. А. Р о з е н б е р г ъ . К р а с н ы й адмиралъ.
Е. Н. Е ф и м о в ъ . Д е м о к р а т и ч е с к а я
ДЪНА

республика

БРОШЮРЫ

отъ

20 до 35

копѣекъ,

II с е р і я „ З е м л я — н а р о д у " .
Н.
н
н.
H.

П.
П
II.
П.

Огановск й. Земельный в о п р о с ъ в ъ У ч р с д и т е л ь н о м ъ Собрапіи
Огановскіи. З е м е л ь н ы й в о п р о с ъ и з е м е л ь н а я политика,
Огановскіи. В о й н а и з е м е л ь н а я кооперація.
Огановскій. О т к у д а пошла к р е с т ь я н с к а я з е м е л ь н а я нужда
(Исторія з е м е л ь и а г о в о п р о с а со второй н о л о в и н ы XVIII в ѣ к а ) .
ЦЪНА Б Р О Ш Ю Р Ы

отъ

25

копѣѳкъ.

Ill серія „ С в о б о д а и б р а т с т в о народовъ".
Н. А. Набановъ Миръ и с а м о о п р е д ѣ л е н і е н а р о д о в ъ .
Л. С. Козловскій. В о й н а , революція и с в о б о д а народовъ.
М. Анчарова. Е в р е й с к о е б е з н р а в і е в е г о плоды.
Н. А. Кабановъ. Объедпненіе н а ц і о п а л ь н о с т е й .
о •' а А в анскій. Любовь к ъ родипѣ и б р а т с т в о народовъ.
В . И. Пичѳта. Сербіи.
Д а у г ѳ . Латыши.
ЦЪНА

БРОШЮРЫ

о т ъ 2 0 д о 35

копѣѳкъ.

IV. Разныя.
А. Б. Петриідевъ. Т р и с т а л ѣ т ъ .
Е. Волкова. Д р у г ъ р а б о ч и х ъ — Р о б е р т ъ О у е н ъ . И. 50 к
Е. А. З в я г и н ц е в ъ . В р а т ь я Г р а к х и . Ц. 40 к.
А. Б. Пѳтрищевъ. Изъ исторіи к а б а к о в ъ .
Хирьяковъ. З а с т у п н и к и н а р о д н ы е .
Піотровскій. В ъ с т р а н ѣ и с т н н н а г о н а р о д о в л а с т і я .

Общественнымъ учрежденіямъ при массовыхъ заказахъ скидка
по соглаіпенію ФФ При заказахъ должна быть внесена ТРЕТЬ
стоимости. + » Вслѣдствіе большого спроса, брошюры на складѣ
к-ва часто имѣются въ ограниченномъ числѣ и не всегда въ
полномъ подборѣ.

Ж
Ф,
X

/