В.А. Пищальникова
А.Г. Сонин
ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Часть 1: УЧЕБНИК
для студентов высших учебных заведений
Москва • «Р.Валент»


В.А. Пищальникова, А.Г. Сонин
ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Часть 1: Учебник
для студентов высших учебных заведений
Издание 3-е, переработанное, расширенное и дополненное
Москва Р.Валент 2024


УДК 800(075.8)
ББК 81я73
П368
Рецензент:
доктор филологических наук, профессор
Т.А. Амирова
П368 Пищальникова В.А., Сонин А.Г.
Общее языкознание. Часть 1: Учебник для студентов высших учебных заведений.
3-е издание, переработанное, расширенное и дополненное. — М.: Р.Валент, 2024. 640 с.
ISBN 978-5-93439-571-2
ISBN 978-5-93439-661-0 (Часть 1: Учебник)
Учебник охватывает совокупность важнейших теоретических проблем современной лингвистики, представляя логику их развития и актуальное состояние.
Авторы раскрывают базовые понятия и категории общего языкознания, сопоставляют достижения важнейших лингвистических традиций и направлений, исследуют расхождения в позициях разных лингвистических школ.
Для студентов и аспирантов лингвистических факультетов; для всех интересующихся состоянием современного языкознания.
УДК 800(075.8)
ББК 81я73
При оформлении книги использованы иллюстрации, размещенные в открытом доступе в сети интернет.
Воспроизведение, распространение и доведение до всеобщего сведения данного произведения (полностью или частично) любым способом, в том числе путем перевода в электронные файлы и открытия доступа к таким файлам через телекоммуникационные сети и каналы связи, без договора с правообладателем и издательством запрещается и преследуется в соответствии с 4-й частью Гражданского кодекса РФ и законом ДО149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» с учетом изменений, внесенных законом ДО364-ФЗ.
ISBN 978-5-93439-571-2
ISBN 978-5-93439-661-0 (Часть 1: Учебник) © Пищальникова В.А., Сонин А.Г., 2016-2024
© Оригинал-макет - ООО «Р.Валент», 2017-2024


Содержание
Предисловие для обучающихся 7
Предисловие для педагогов 7
РАЗДЕЛ 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Глава 1. Что изучает наука о языке 11
1.1. Сущность языка в ранних философских концепциях 13
1.2. Антиномии языка в лингвистической философии Вильгельма фон
Гумбольдта 18
1.3. Лингвистические трактовки сущности языка 22
1.4. Функции языка как проявление его сущности 27
Глава 2. Как сделать изучение языка наукой 34
2.1. Наука и другие формы познавательной деятельности 35
2.2. Специфика научного познания мира 38
2.3. Особенности гуманитарных наук 41
2.4. Понятие метода ; 46
2.5. Методы эмпирических исследований 48
2.6. Теоретические методы 53
Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка 59
3.1. Наука о языке или наука о языках? 60
3.2. Текущий момент или историческая перспектива? 62
3.3. Всестороннее описание или строгое предписание? 65
3.4. Уровневая классификация лингвистических дисциплин 67
3.5. Место языкознания в системе наук 70
3.6. Междисциплинарные исследования языка 75
3.7. Прикладное языкознание 84
РАЗДЕЛ 2. HOMO LOQUENS (ЧЕЛОВЕК ГОВОРЯЩИЙ)
Глава 4. Биология речи 87
4.1. Нервная система, или Все разговоры — от нервов 88
4.2. Методы исследования речевых центров мозга 94
4.3. Как нервный импульс превращается в голос 96
4.4. Как из голоса и шума получаются звуки речи 101
4.5. Как звуки речи становятся знаками для слушающего 106
4.6. Телесность в значении языковых единиц 109
Глава 5. Язык и культура 112
5.1. Картина мира 113
5.2. Гипотеза лингвистической относительности 118
5.3. Картина мира носителей русского языка 127
5.4. Понятие языковой личности 130
5.5. Междисциплинарные исследования национально-культурных
особенностей языка и речевой деятельности ; 135
3


Глава 6. Речь в контексте коммуникации 139
6.1. Определение коммуникации 140
6.2. Почему мы не можем обойтись без общения 143
6.3. Специфика речевой коммуникации 150
6.4. Традиции научного исследования коммуникации 152
6.5. Модели коммуникации 159
Глава 7. Язык и сознание 165
7.1. Понятие сознания 166
7.2. Философско-логические основания изучения отношений
между языком и сознанием 169
7.3. Языковое сознание и методы его моделирования 172
7.4. Трактовка отношений языка и сознания в когнитивных науках 174
7.5. Научные модели и феноменология сознания 184
РАЗДЕЛ 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы 189
8.1. Проблема глоттогенеза в древнегреческой философии 190
8.2. Звукоподражательная гипотеза 198
8.3. Альтернативные гипотезы происхождения языка 205
8.4. Три ключевых вопроса 211
Глава 9. Эволюция речевой коммуникации 214
9.1. Письменная речь 215
9.2. Эра Гутенберга 219
9.3. Время поликодовых текстов 222
9.4. Речевая коммуникация в виртуальной среде 229
Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте 239
10.1. Врожденное и приобретенное в языке и речи 240
10.2. Общение с потомством у животных и человека 247
10.3. Гипотеза о критическом периоде 250
10.4. Соотношение между речевым и когнитивным развитием 252
10.5. Стадии развития речи ребенка 256
10.6. Специфика овладения двумя языками как первым 262
Глава 11. Модели порождения и понимания речи 264
11.1. Чувственно-наглядное и абстрактно-логическое мышление 266
11.2. Интерпретация речемыслительной деятельности
в классических теориях 269
11.3. Динамическое значение языковых единиц. Понятие внутренней речи .. 274
11.4. Модели порождения речи 280
11.5. Модели понимания речи .284
Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики 290
12.1. Аспекты речевой ситуации 291
12.2. Предмет лингвистической прагматики 293
12.3. Теория речевых актов 295
12.4. Анализ коммуникативного намерения:
импликатуры и пресуппозиции 302
4


12.5. Проблема указания (понятие дейксиса) 309
12.6. Прагматический аспект семантики слова 311
РАЗДЕЛ 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Глава 13. Язык — знаковая система 315
13.1. Становление семиотической проблематики 317
13.2. Языковой знак в концепции Ф. де Соссюра 325
13.3. Альтернативные концепции языкового знака 332
Глава 14. Система и структура языка 338
14.1. Формирование системного подхода в лингвистике 339
14.2. Методы структурного анализа 344
14.3. Система и структура языка в лингвистических теориях XX в 349
14.4. Виды системных отношений 354
14.5. Системность языка в современных лингвистических концепциях 360
Глава 15. Систематизация звуковой материи языка 364
15.1. Выделение звуковых единиц в речи: фонема как множество
вариантов звучания 365
15.2. Систематизация единиц: фонема как совокупность различительных
признаков 370
15.3. Реализация фонем в речи 374
15.4. Слог 380
15.5. Ударение 383
15.6. Интонация 385
Глава 16. Систематизация строевых единиц языка 389
16.1. Понятие морфемы 390
16.2. Систематизация морфем в языке 397
16.3. Значение морфем 401
16.4. Морфологические классификации языков 406
Глава 17. Систематизация языковых конструкций 413
17.1. Словообразовательные и словоизменительные конструкции 415
17.2. Фразеологические конструкции 426
17.3 Синтаксические конструкции 430
РАЗДЕЛ 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Глава 18. Слово и функция номинации 441
18.1. Принципы выделения слова 442
18.2. Лексическое значение 445
18.3. Многозначность языкового знака. Полисемия и омонимия 451
18.4. Лексико-семантические группы слов 454
18.5. Лексико-грамматические классы слов (части речи) 460
Глава 19. Предложение и функция предикации 466
19.1. Предикативность как базовая характеристика предложения.
Понятие основы предложения 468
19.2. Распространенная предикация 472
5


19.3. Осложненная предикация 477
19.4. Сложная предикация 479
19.5. Семантика предложения 487
19.6. Актуальное членение предложения 493
Глава 20. Текст и функция коммуникации 497
20.1. Становление лингвистики текста как особой отрасли языкознания ... .498
20.2. Проблема определения текста как лингвистического объекта 501
20.3. Системоцентрический подход в изучении текста:
текст как единица языка 504
20.4. Текстоцентрический подход: текст как инструмент коммуникации ... .507
20.5. Антропоцентрические исследования текста: текст как инструмент
построения картины мира 513
РАЗДЕЛ 6. ЯЗЫКИ
Глава 21 Внутреннее разнообразие языка 523
21.1. Литературный язык 525
21.2. Территориальная дифференциация национального языка 528
21.3. Социальная дифференциация национального языка 531
21.4. Гендерная дифференциация 538
21.5. Речевая культура в условиях внутриязыкового разнообразия 545
Глава 22. Многообразие языков 548
22.1. Материальное и структурное многообразие языков 549
22.2. Структурное многообразие языков в типологических классификациях 555
22.3. Содержательное многообразие: внутренняя форма языка
и внутренняя форма слова 563
22.4. Системы коммуникации людей с ограниченными возможностями 569
Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков 575
23.1. Понятие праязыка и его реконструкция 576
23.2. Генеалогическая классификация языков 579
23.3. Причины языковых изменений 584
23.4. Механизмы исторических изменений 589
23.5. Язык будущего. Лингвистическая прогностика 597
Глава 24. Языковые контакты 604
24.1. Понятие языковой ситуации 605
24.2. Языки межэтнического общения 609
24.3. Проблема билингвизма 613
24.4. Лингвистические проблемы перевода 618
24.5. Компетенции межкультурного общения 622
Список использованной литературы 627
6


Предисловие для обучающихся
Хорошее предисловие должно быть коротким и... о любви. Любовь — главное в нашей книге. Мы любим языкознание, и мы любим людей, которые посвящают свою жизнь бескорыстному служению этой науке. Мы обязательно будем рассказывать о них, показывать, сколько важных открытий было сделано лингвистами за последние двести лет и сколько проблем еще предстоит решить. Но главным объектом нашего внимания, конечно же, будет сам язык в разных его проявлениях. Мы приглашаем читателя восхищаться вместе с нами его тайнами, ломать голову над его бесконечно сложными загадками. Если у нас получится делать это вместе, если ты, дорогой читатель, почувствуешь вкус к решению задач, которые ставит перед исследователем язык, мы писали эту книгу не зря. Желаем извлечь максимум пользы из этого курса и получить от него массу удовольствия!
Предисловие для педагогов
Преподавать курс общего языкознания — занятие непростое. Эта дисциплина нередко кажется студентам оторванной от их практических устремлений как в области обучения конкретному (иностранному) языку, так и в использовании языка в обыденной жизни. В XIX в. лингвисты изучали древние (и нередко мертвые) языки, посвящая целые тома сравнению их отдельных форм, а в XX в. на смену умозрительным реконструкциям пришли абстрактные модели языковой структуры. В обоих случаях эти исследования далеки от всего, что носитель языка может отыскать в собственном опыте повседневной коммуникации. (Отметим все же, что оба названных проекта успешно реализованы: написаны истории множества языков и целых языковых семей во всем их разнообразии; раскрыто их системное единство, обнаружены универсальные структурные черты.) Мы попробовали сделать так, чтобы университетский курс языковедения перестал ассоциироваться только с отвлеченными построениями. Разумеется, читатель найдет в нем и главы, посвященные описанию фактуры и осмыслению структуры языка, однако в нашей книге они представлены в самом широком контексте — от биологии человека говорящего до его картины мира.
Приоритеты расставлены порядком публикуемых разделов: «Человек говорящий», «Речь как функция», «Язык как система», «Функционирующая система», «Языки». Помещая язык в самый широкий контекст и обращаясь к биологической организации человека, с одной стороны, и к его социальному бытию в культуре — с другой, современная наука анализирует условия возникновения и развития речевой коммуникации и то, как они влияют на сознание, а также на порождение текста. Все эти проблемы рассматриваются в фило- и онтогенетическом аспектах. Затем демонстрируется, как из анализа знаков, составляющих текст, ученые выстраивают язык как системный объект с различными отношениями между его единицами. Наконец, исследуется вариативность единиц и отношений как основа внутреннего разнообразия языка и внешнего многообразия языков.
Двадцать четыре главы учебника сведены, таким образом, в шесть разделов.
В разделе 1, посвященном базовым методологическим вопросам языковедения, представлены различные трактовки сущности языка и охарактеризованы его функции как проявление этой сущности; изложены первичные сведения о требованиях научного подхода к изучению языка; дана классификация лингвистических дисциплин и определено место языкознания в системе наук.
Второй раздел посвящен человеку говорящему как носителю языка, развивающемуся в условиях определенной культуры. Здесь рассмотрены биологические основы речи, 7


представлены основные сведения о речевых центрах мозга и современные методы их изучения, дано актуальное в современной науке понятие телесной обусловленности языка. При характеристике отношений человек — язык — культура основное внимание уделено понятиям «картина мира языка», «языковая личность», представлена гипотеза лингвистической относительности, выявлены национально-культурные особенности речевой деятельности. Особая глава посвящена изучению роли речи в жизни человека и его общении с окружающими. Рассмотрен фундаментальный вопрос соотношения языка и сознания, рассмотрены философско-логические и когнитивные основания изучения отношений между языком и сознанием, интерпретируется понятие «языковое сознание» и представлены методы его моделирования.
Раздел 3 посвящен характеристике основных гипотез зарождения речи и эволюции речевой коммуникации, а также проблеме врожденного и приобретенного в языке и речи. Рассмотрены концепции поэтапного развития речи ребенка и формирования у него понятийного мышления. Особые главы раздела посвящены моделированию речемыслительной деятельности. Также рассмотрены проблемы анализа речевой ситуации и представлены ключевые направления исследований речевой ситуации в русле лингвистической прагматики.
В четвертом разделе язык рассматривается как семиотическая система: даны основные этапы становления семиотической проблематики, акцентирована роль концепции Ф. де Соссюра в формировании представлений о знаковом характере языка, охарактеризованы альтернативные концепции языкового знака. Это позволило показать базу для формирования системного подхода в лингвистике и разграничения фундаментальных понятий «система» и «структура» языка, акцентировать логику появления методов структурного анализа и специфических лингвистических направлений. В свете концепции языка как системы выделены его базовые единицы: фонема, морфема, конструкция. Продемонстрирована логика, приводящая ученых к выделению этих единиц в процессе систематизации изучаемого материала.
Пятый раздел показывает, как система языка функционирует в качестве основы нашей речи, как из базовых единиц системы (морфем и конструкций) возникают специфические единицы (слова, предложения, тексты), которые определяются в речи с учетом выполняемых ими экстралингвистических функций. В отдельных главах рассказывается, как слово выполняет номинативную (назывательную) функцию, предложение — предикативную, или функцию высказывания, текст — коммуникативную.
Функционирование в разных речевых ситуациях умножает внутреннее разнообразие системы, которое представлено в различных формах существования языка. Это явление рассмотрено в разделе 6. Здесь также описаны основные структурные классификации языков мира и содержательное многообразие языков, связываемое с понятиями «внутренняя форма языка» и «внутренняя форма слова», кратко представлены системы коммуникации людей с ограниченными возможностями, а также акцентированы исторические изменения языков как источник их многообразия: причины изменения языка, механизмы исторических изменений и дана генеалогическая классификация языков как систематизация их многообразия. Особое внимание уделено лингвистической прогностике, исследующей тенденции развития языков, дающие возможность предположить их характер в будущем. Завершается книга главой о языковых контактах, где представлены понятия языковой ситуации и языка межэтнического общения, охарактеризовано явление билингвизма и способы его теоретического, экспериментального и инструментального исследования, что позволило выявить некоторые важные теоретические основания методики преподавания иностранных языков и лингвистических проблем перевода.
8


РАЗДЕЛ 1.
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ


ГЛАВА
1
Что изучает наука о языке
• Словом язык называют самые разные научные объекты: (1) систему знаков, (2) способность носителей к говорению, (3) правила порождения речи, (4) тексты и др.
• Всякое определение сущности языка — лишь один из возможных теоретических взглядов на язык, не столько конкурирующих, сколько дополняющих друг друга.
• Язык — противоречивый объект, и самые важные из противоречий, определяющих его развитие, отражены в антиномиях, сформулированных В. фон Гумбольдтом.
• В XIX в. лингвисты рассматривали язык преимущественно в исторической перспективе, в XX в. они сосредоточили внимание на его внутренних системных качествах, сегодня наиболее динамично развиваются исследования речи как специфической деятельности человека, производимой под влиянием множества разных факторов.
• Всякий естественный человеческий язык выполняет ряд социально значимых функций: является средством общения, орудием познания и хранения опыта, инструментом вовлечения человека в жизнь общества.
1.1. Сущность языка в ранних философских концепциях
> Древнегреческие философы
> Средневековые грамматики
> Грамматика Пор-Рояля
1.2. Антиномии языка в лингвистической философии Вильгельма фон Гумбольдта
1.3. Лингвистические трактовки сущности языка
> Концепция Ф. де Соссюра
> Развитие соссюровских идей в лингвистике XX в.
1.4. Функции языка как проявление его сущности
> Функции языка в модели
Р. Якобсона
> Функции языка в теории
А.А. Леонтьева
11


Название этой главы на первый взгляд может показаться парадоксальным. Конечно же, наука о языке изучает язык! Это верно, но насколько нас может удовлетворить такой ответ? Ведь слово язык ассоциируется с таким множеством предметов, процессов, явлений, что подвести их под общее определение не удавалось еще никому. То, что мы называем языком, заполняет весь мир человека. Мы постоянно говорим. С одними — ради удовольствия, с другими — по необходимости. Шепчем что-то на ухо близкому человеку или азартно спорим в социальных сетях с людьми совсем незнакомыми. Еще мы обращаем свои слова к домашним животным и просто окружающим предметам. Но чаще всего мы обращаем речь к себе: даже когда мы совсем не хотим говорить, речь продолжает беззвучно течь в нашем сознании. Неслучайно некоторые ученые предлагают заменить традиционное homo sapiens 'человек разумный’ на более точное, по их мнению, homo loquens 'человек говорящий’.
Язык — важнейший инструмент познания окружающего мира. С чем бы мы ни пытались разобраться, какую бы проблему ни решали, для постановки вопросов и поиска ответов мы используем язык. Когда же предметом нашего интереса становится сам язык, получается замкнутый круг, из которого трудно выбраться. Однако альтернативы у нас нет, и мы будем пробовать в этой книге использовать язык для определения языка, его анализа, моделирования и многого другого.
Чтобы определить язык, начнем с самых простых примеров — примеров из школьного опыта. Вспомним первые занятия, посвященные родному языку. На них мы узнавали, что в том, как мы говорим, скрывается множество непростых явлений с непривычными названиями: мы учили падежи и спряжения, открывали существование архаизмов и метафор, увязали в синтаксических разборах... Так мы постепенно приходили к пониманию, что в основе нашей речи лежит система единиц разного уровня сложности и правил, по которым эти единицы функционируют. Это и есть язык. Несколько иное представление о языке мы получали на уроках литературы, анализируя, например, язык М.Е. Салтыкова-Щедрина или А.П. Платонова. И здесь уже речь шла не о правилах и исключениях, а о средствах и формах, которые писатели и поэты используют в своем творчестве. Там, где учитель русского языка раскрывал перед нами скрытые от поверхностного взгляда правила и конструкции, учитель литературы (чаще всего — тот же учитель) анализировал с нами индивидуальные («авторские») особенности выражения идей, образов и чувств. А еще были уроки иностранного языка, где мы отрабатывали правильные речевые действия: как выразить на другом языке то или иное намерение, ответить на вопрос, понять обращенную к нам речь... И язык вновь представал в новом качестве — орудия воздействия на собеседника или средства приобщения к чужой культуре. Наконец, из уроков информатики мы выносили представление о языке программирования как о системе искусственных знаков, знакомых лишь узкому кругу специалистов.
12


Глава 1. Что изучает наука о языке
Есть ли что-то общее в содержании всех этих и многих других сочетаний, в которых используется слово язык? Как за различными словоупотреблениями разглядеть сущность языка? Обнаружить сущностное в языке — непростая задача, решение которой осложняется недоступностью многих его аспектов непосредственному наблюдению. (Некоторые известные ученые даже полагают, что язык следует относить к нематериальным, а значит принципиально ненаблюдаемым объектам.) Склонения и наклонения — модели, которые невозможно изучить с помощью органов чувств, они существуют лишь в представлениях и рассуждениях ученых. При этом на идеи, которые ученый излагает в теории, влияет много субъективных факторов: его отношение к миру и способам его познания, доминирующие идеи той эпохи, в которую он живет, его кругозор и даже... язык, который стал для него родным. Ведь языки могут очень сильно отличаться один от другого не только грамматикой (в некоторых языках грамматика в привычном для нас понимании, — с морфологическими и синтаксическими структурами, — просто отсутствует), но и способами представления мира человека.
В этой главе мы рассмотрим самые важные и интересные ответы на вопрос о сущности языка, которые в разные времена давали философы и ученые.
1.1. 	Сущность языка в ранних философских концепциях
Первые представления о языке складывались в повседневном общении, еще до появления философии. Насколько сейчас об этом можно судить по представлениям, сохраняющимся в наивной картине мира не очень образованного человека, или по информации о представлениях племен, не попавших под влияние западной цивилизации, исторически первично понимание языка как одного из измерений, качеств окружающих предметов. (Точнее говорить здесь о слове, так как в наивной картине мира представление о языке как о системном объекте отсутствует.)
Скорее всего, слово для наших далеких предков выступало неотъемлемой частью называемой ими вещи. Именно поэтому во многих культурах возникает феномен табуирования — запрета на произнесение слов, называющих явления, которые представляли особую ценность либо угрозу для отдельного человека или целого коллектива. Так, в языке славян появляются слова медведь (от *medhu-ed ‘едящий сладкое’; название возникло на почве табу вместо не сохранившегося в славянских и германских языках индоевропейского *rkso-, ср. др.-греч. âpKtoç, лат. иг sus), змея (‘земляная’; вместо санскритского ahi-, ср. др.-греч. éxiç), а также гадюка, гадина (от корня *гадъ со значением ‘нечто отталкивающее’), волк (от 1. ‘разрывающий, терзающий’ из индоевропейского *uel ‘дергать, рвать’; 2. ‘волочить’). Считалось, что при произнесении «настоящие имена» могли привлечь внимание животных, бывших главными врагами племен, которые осваивали восточноевропейские леса. Другим отголоском старых представлений о соотношении слова и называемого им предмета выступает принятая у некоторых народов 13


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
традиция менять имя больного ребенка, чтобы обмануть злые силы, пытающиеся овладеть его духом.
Древнегреческая философия
Коренной переворот во взглядах на суть имени происходит в Древней Греции. Греческие мыслители пересмотрели многие устоявшиеся представления о природе и человеке, в частности о том, что слово является естественной частью называемого предмета. В V в. до н.э. основатель школы софистов Горгий Леонтийский (~483 380 гг. до н.э.) противопо¬
ставляет слово (как предмет абсолютный) природе и осваивающей природу человеческой мысли (явлениям преходящим, относительным) и мастерски демонстрирует на практике, как умелое обращение со словом позволяет оратору воздействовать на людей, влиять на их мнение, отстаивать даже то, что принято считать ложным или аморальным. Такое отношение к слову было востребованным на площадях и рынках, в судебных тяжбах и политических дебатах, где главной задачей было предстать в глазах окружающих более убедительным, чем оппонент. Для зарождавшейся философии с ее установкой на поиск истины, на раскрытие единой сущности за бесконечной и беспорядочной множественностью явлений оно не подходило, ведь софисты отрицали саму возможность этой сущности. Поэтому лавры основоположника философии и наук достались Сократу1 (469-399 гг. до н.э.). Бел и судить по текстам Платона2 (428/427- 348/347 гг. до н.э.), ученика Сократа, внешне его метод майевтики3 мало отличается от приемов софиста Горгия. Сократ охотно манипулирует собеседником, чтобы добиться нужного результата. Однако софист видит перед собой принципиально равноценные возможности в развитии речевого события и полагает, что ценность этих возможностей относительна, обусловлена только актуальной ситуацией (ожиданиями или статусом собеседника, поставленной целью беседы...). А Сократ верит в существование объективной истины и ищет путь к ней.
Софисты: высшей действительностью обладают слова; истиной становится то, в чем согласились на словах собеседники.
Сократики: высшей действительностью обладает истинная идея; к ней при соблюдении ряда правил можно прийти с помощью слов.
1 Сократ из Афин — античный философ, учитель Платона. Учение Сократа было устным; один из главных принципов учения — «добродетель есть знание».
2 Платон (настоящее имя Аристокл, Платон — прозвище от др.-греч. nXâroç ‘ширина’), учитель Аристотеля. Платон — первый философ, чьи сочинения дошли до нас в связных текстах, а не в кратких отрывках, цитируемых другими.
3 Майевтика (от др.-греч. цоиатк^ ‘повивальное искусство, родовспоможение’) — созданное Сократом искусство извлекать знание, скрытое в каждом человеке, с помощью наводящих вопросов.
14


Глава 1. Что изучает наука о языке
Позже Аристотель4 (384-322 гг. до н.э.), ученик Платона, сформулирует единые правила нахождения верного пути к истине через слово (их совокупность была названа логикой) и противопоставит ее риторике софистов. Так Сократ, Платон и Аристотель, определившие главное направление в развитии философии, подчинили слово стоящему за ним понятию и трактовали слово как инструмент, помогающий проникать в тонкую сферу идей, орудие, которое при должном использовании позволяет мысли раскрывать природу вещей. При этом все внимание было обращено именно на суть вещей, но не на природу самого слова — филология пока не существовала как самостоятельная наука.
Средневековые грамматики
Средневековье, пришедшее на смену античному Просвещению, решило поставленную греками задачу поиска единства во множественном в рамках христианской идеологии. Отцы церкви не только широко распространили, но и превратили в безальтернативную концепцию единого Бога как причины причин. Предложенное решение вряд ли устроило бы первых философов, так как оно перестало опираться на рациональное познание и апеллировало к иррациональной вере. Впрочем, было бы ошибочным считать этот период бесплодным для осмысления сущности языка. Так, в раннем Средневековье на основе библейских текстов о сотворении Адама, обретении им способности к созданию слов и использовании этой способности язык начал рассматриваться не только как совокупность имен (такая позиция доминировала у древнегреческих философов), но и как присущее человеку умение их создавать. В позднем Средневековье, когда возрождается интерес к логике Аристотеля, вооруженная ею грамматика выходит на новый уровень языковедческой мысли. В традиционной философской триаде «внешний мир — мысль — язык» преподаватели европейских университетов (схоласты), в отличие от древнегреческих мыслителей, нацеленных на исследование внешнего мира, обращаются к объяснению устройства самого языка.
Центральной фигурой грамматических исследований позднего Средневековья стал профессор Парижскогоуниверситета Петр из Элии5(Гелийс- кий), которого можно считать первым европейским теоретиком языка. В своем «Комментарии к Присциану» Петр поверяет категориями Аристотелевой логики самый известный языковедческий труд Западного мира — грамматику латинского языка, созданную Присцианом. Стремясь сделать грамматику универсальной наукой со строгими законами, он соотносит важнейшие лингвистические определения с логической терминологией. Такой подход получает широкое распространение: интерес к грамматике проявляют Доминик Гундиссалин (~1115 — после 1190), Роберт Килвордби (1215-1279) и другие. При этом формулируется довольно тонкое разграниче4 Аристотель — великий древнегреческий мыслитель, создатель формальной логики, оказавший самое мощное влияние на развитие древнегреческой философии; воспитатель Александра Македонского.
5 Петр Гелийский преподавал в Парижском университете в середине XII в., точные даты жизни неизвестны.
15


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
ние между наукой о словах, которая специфична для каждого языка, и наукой о правилах слов, не зависящей от формального разнообразия. (См. подробнее в: [История лингвистических учений, т. 3,1985].) Философов позднего Средневековья интересуют уже не столько отдельные слова со стоящими за ними понятиями, сколько грамматические конструкции, которые соотносятся с состояниями разума. И поскольку правила использования грамматических конструкций лежат вне слов, в разуме говорящего, схоласты обращаются к категориям разума с намерением превратить грамматику из искусства (как трактовали ее древние мыслители) в науку.
В XIII в. профессора Парижского университета создают грамматику трех модусов: modiessem ‘модуса существования’, modiintelligendi'модуса познания/понимания’ и modi significance 'модуса обозначения'. По их представлениям, язык (модус обозначения) зависит от мысли (модуса познания), а мысль вторична по отношению к модусу существования вещей. Таким образом, основа языка в этой грамматике—не слово, а отношение. Язык впервые получает статус системного объекта, в котором не только исследуются составляющие его элементы, но и подвергаются более глубокому анализу специфические связи между ними. Вот только системность пока определяется внешними по отношению к объекту факторами: правильность (системность) языка определяется упорядоченностью отношений между объектами внешнего мира, улавливаемой сознанием.
Грамматика Пор-Рояля
В Новое время такой взгляд остается доминирующим, хотя под влиянием философии Рене Декарта6 (1596-1650) претерпевает одно существенное изменение. Точкой отсчета в познании постепенно становится не объективный мир, а разум познающего. Логика Декарта такова: философ может усомниться в любой истине, но несомненным остается факт сомнения: «Я сомневаюсь, значит мыслю; я мыслю, значит существую». Таким образом, сознание познающего предшествует познаваемому миру. После Декарта исследователи начинают связывать языковые закономерности не столько с природой внешнего мира (сущностью обозначаемого объекта), сколько с устойчивыми формами работы разума (логикой). Такое видение в полной мере проявилось в самом ярком лингвистическом событии XVII в. — публикации универсальной грамматики Пор-Рояля (1660 г.), в которой все описываемые грамматические категории возводятся к действиям ума, операциям рассудка. Ее авторы — французы Антуан Арно (1612-1694) и Клод Лансло (1615- 1695) — отказываются от средневекового представления об изоморфизме языковых и мыслительных конструкций, приходя к идее того, что позже, уже в XX в., будет названо поверхностными и глубинными синтаксическими структурами. Язык исследуется ими с точки зрения того, в какой степени его конструкции (поверхностный синтаксис) коррелируют с постулируемыми в логике структурами мысли (глубинным синтаксисом). В признании 6 	Рене Декарт — великий французский мыслитель, математик, автор метода радикального сомнения.
16


Глава 1. Что изучает наука о языке
корреляции (либо возможных разрывов, отклонений) и в анализе этих отклонений заложена мысль о независимости (пусть частичной) языка в способе выражения идей, в совокупности используемых для этого средств. Это первый шаг на пути к признанию автономии языка — идеи, которая станет основополагающей в лингвистике XX в. Впрочем, второстепенность внешнего языка по отношению к «языку мысли» пока еще остается центральным положением грамматики.
Таким образом, на протяжении тысячи лет язык толковался преимущественно как средство выражения мысли и с каждым новым поколением языковедов этот взгляд выражался все более четко и последовательно. Однако, как это обыкновенно случается, все более жесткое закрепление одной позиции стимулирует появление позиции противоположной.
Принципиально иная трактовка сущности языка прозвучала в XVIII в. в работах французского мыслителя барона Этьена Бонно де Кондильяка (1715-1780), который, отвлекаясь от логических универсалий, сосредоточивается на разнообразии языков. Некоторые языки, по его мнению, в большей степени способствуют поэтическому воображению, другие — строгому научному анализу. Более того, специфика языков не только влияет на способ выражения результатов познавательной активности человека, но в известной степени определяет само восприятие мира. Эти идеи были живо восприняты самыми блестящими умами того времени, но наиболее систематическое изложение они получили в начале XIX в. в работах немецкого мыслителя Вильгельма фон Гумбольдта7 (1767-1835). Если в прежние времена в языке видели в первую очередь средство выражения мысли, то для В. фон Гумбольдта «сущность языка состоит в том, чтобы отливать в форму мыслей материю мира вещей и явлений» [Гумбольдт, 1984, с. 315] — радикальный разрыв с тысячелетней традицией. Из явления, подчиненного онтологическим (сущностным) свойствам предметного мира и логическим законам мышления, язык превращается в особый самостоятельный мир, «лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека» [Там же, с. 304]. Язык образует мысль, а поскольку именно мысль отличает человека от других созданий, язык трактуется и как орудие формирования человека.
В концепции Вильгельма фон Гумбольдта язык из пассивного орудия внешнего представления мысли становится органом, образующим мысль.
Развивая идеи де Кондильяка, немецкий мыслитель отмечает, что «различные языки являются для наций органами их оригинального мышления и восприятия» [Там же, с. 324]. Национальная специфика проявляется 7 	Вильгельм фон Гумбольдт — немецкий государственный деятель, дипломат, философ, языковед, один из виднейших представителей немецкого гуманизма, определявший высшую цель деятельности государства как универсальное развитие индивидуальности; иностранный почетный член Петербургской АН (1832 г.). В. фон Гумбольдт осуществил реформу гимназического образования в Пруссии, в 1809 г. основал вместе с братом Александром Берлинский университет; друг Иоганна Гете и Иоганна Шиллера.
17


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
не только в особых лексических единицах и грамматических формах, но и в совокупности языковых категорий, выделяемых в каждом конкретном языке. Это, в свою очередь, так или иначе влияет на категоризацию результатов чувственного познания, на создаваемую при этом картину мира: «Человек... живет с предметами так, как их преподносит ему язык» [Гумбольдт, 1984, с. 80]. Язык, таким образом, становится у В. фон Гумбольдта орудием построения человеческого бытия. Это не противоречит, однако, признанию единства всех языков мира, существования общих законов их развития и актуального функционирования. Мысль о единстве языков диалектически дополняет у В. фон Гумбольдта концепцию их этнической детерминированности.
Неоценимая заслуга немецкого мыслителя состоит также в том, что, раскрывая сущностные характеристики языка, он инициировал в языковедении переход от формальной логики (уже известной нам логики Аристотеля) к диалектической (новой логике немецкого мыслителя Г.В.Ф. Гегеля). Наиболее ярко это проявилось в раскрываемых им языковых антиномиях.
1.2. 	Антиномии языка в лингвистической философии Вильгельма фон Гумбольдта
Антиномией в философии называют противоречие между двумя взаимоисключающими фактами, достоверность которых не вызывает сомнения. В концепции В. фон Гумбольдта не просто обнажается внутренняя противоречивость языка, но и демонстрируется, как в противоречиях проявляются его сущностные характеристики.
Начнем их рассмотрение с антиномии объективного и субъективного в языке. Согласно В. фон Гумбольдту, «являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык, наоборот, по отношению к человеку объективен» [Там же, с. 320]. Это значит, что для каждого человека язык выступает на первых этапах социализации таким же незнакомым объектом, как, скажем, ложка или барабан. Изобретенные задолго до его появления на свет, эти предметы использовались многими поколениями людей, в результате чего сложились некоторые типичные действия с ними, а потому задача ребенка, проходящего социализацию, — сделать эти объекты частью своего мира через усвоение применяемых к ним действий. Вряд ли мы вспомним сегодня, что нам давалось сложнее: первые попытки поднести наполненную кашей ложку ко рту или выговорить слово барабан. Скорее всего, и то и другое немало позабавило окружающих. Важно, однако, что со временем эти действия усваиваются и в дальнейшем автоматически включаются в более сложные действия. Человек присваивает язык и становится субъектом речевых действий, при помощи которых он продолжает познание мира, получая возможность проявлять через производимые с языком операции неповторимую субъективность, называемую идиостилем (индивидуальным стилем).
Эта мысль подводит нас к следующей антиномии — антиномии индивидуального и коллективного в языке. Многие древние мыслите18


Глава 1. Что изучает наука о языке
ли, в частности Платон и Конфуций8 (ок. 551-479 гг. до н.э.), считали, что язык возникает и развивается благодаря усилиям индивидов: богов, героев, мудрецов, правителей. Однако их оппоненты выражали серьезные сомнения по поводу принципиальной возможности такого предприятия: например, непонятно было, как создатель языка может собрать всех людей вместе, при помощи каких средств он передаст свое знание людям, не говорящим ни на одном языке. Решающую роль в появлении языка должны были сыграть не выдающиеся способности мудрецов, а сам характер общественной жизни человека. Как утверждает знаменитый немецкий лингвист Герман Пауль9 (1846-1921), общение — это «единственно то, что порождает язык индивида» [Пауль, 1960, с. 60]. Тем самым Г. Пауль подчеркивает коллективный характер языка, однако примечательно, что это мнение не мешает ему и другим представителям младограмматической школы отстаивать примат индивидуального в реальном использовании языковых средств. Солидарен с Г. Паулем и выдающийся российский ученый Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ10 (1845-1929): «Язык существует только в индивидуальных мозгах, только в душах, только в психике индивидов, или особей», и «каждому человеку... свойствен особый способ выражаться, особый слог (стиль) как в устной речи, так и на письме» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, т. 2, с. 71]. Только индивидуальные языки представляют собой «беспрерывно существующие целые». Поэтому «термин "язык” в значении чего-то однородного и нераздельного можно применять только к языку индивидуальному» [Там же, с. 75].
Несколько иначе смотрит на эту проблему швейцарский лингвист Фердинанд де С о сс юр11 (1857-1913). По его мнению, язык (как конвенциональная система знаков) независим от индивида, который «сам по себе не может ни создавать его, ни изменять» [Соссюр, 1977, с. 22]. Казалось бы, это противоречит известным фактам словотворчества, ведь авторство многих слов и выражений, вошедших в языковую систему за последние столетия, приписывается конкретным историческим личностям. Например, носители русского языка обязаны российскому историку и литератору Николаю Михайловичу Карамзину словами достопримечательность, промышленность, утонченность и многими другими; слова кислота, маятник, рудник ввел в обиход великий русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов; Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин придумал слова мягкотелый и злопыхательство, а с легкой руки живописца Карла Павловича Брюллова * Конфуций — древний китайский мыслитель, создатель философской системы, на века ставшей официальной государственной идеологией в Китае.
’ Герман Пауль — выдающийся немецкий лингвист, специалист по истории языка, центральная фигура Лейпцигской школы младограмматиков.
10 Иван Александрович (Ян Нецислав Игнаций) Бодуэн де Куртенэ — выдающийся российский лингвист, один из основоположников современного языкознания.
11 Фердинанд де Соссюр — выдающийся швейцарский лингвист, основатель Женевской лингвистической школы, сформулировавший принципы понимания языка как синхронической системы, которые легли в основу структурализма — новой методологии языкознания. Разработал ряд фундаментальных теоретических проблем общего языковедения, в том числе основания знаковой теории языка.
19


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
в наш язык вошло слово отсебятина. Можно попробовать — нс хорошими шансами на успех — отследить авторство таких относительно новых слов, как атомоход и тепловизор. Более того, вполне убедительным выглядит предположение, что всякое слово имеет своего автора, и не известен он нам лишь потому, что появилось это слово слишком давно, чтобы тому сохранились письменные свидетельства.
Думается, что все эти примеры и рассуждения ничуть не опровергают мнения Ф. де Соссюра, поскольку словотворческая активность личности недостаточна для вхождения придуманных ею слов в систему языка. Для этого нужно, чтобы вновь созданные слова стали общеупотребительными. Если они соответствуют общественной потребности и формально прозрачны для носителей языка (например, созданы по привычным словообразовательным моделям), то могут стать общим достоянием языкового коллектива. В противном случае они разделяют участь слов, рождавшихся в поэтических экспериментах Велимира Хлебникова, Игоря Северянина или Владимира Маяковского. Все вышесказанное позволяет согласиться с мнением В. фон Гумбольдта о том, что, с одной стороны, язык «не является произвольным творением отдельного человека, а принадлежит всегда целому народу» [Гумбольдт, 1984, с. 318], с другой — языки в то же время остаются творением отдельных лиц.
Диалектическое противоположение и единство коллективного и индивидуального соотносимо с антиномией целого и единичного вязы- ке: язык принадлежит одновременно и отдельному человеку, и всему коллективу. В. фон Гумбольдт указывает, что, будучи проявлением коллективного духа целого народа, язык свою «действительную жизнь получает только в употреблении между людьми», в речи говорящего индивида. Эта мысль, оказавшаяся неактуальной в начале XIX в., когда внимание лингвистов было сосредоточено на изучении древних языков, в дальнейшем получила развитие в трудах самых известных лингвистов. Например, И.А. Бодуэн де Куртенэ отмечает, что «никогда и нигде не встретим человека, вмещающего всю совокупность польского языкового мышления» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, т. 2, с. 313]. Не чужда эта мысль и Ф. де Соссюру, который подчеркивает, что язык существует в головах его носителей, но как «грамматическая система, виртуально существующая у каждого в мозгу, точнее сказать, у целой совокупности индивидов... не существует полностью ни в одном из них, он существует в полной мере лишь в коллективе» [Соссюр, 1977, с. 52].
Единичное, противопоставляемое целому, возникает в речевой деятельности индивида, а потому описанное противоречие связано с еще одной антиномией— антиномией языка как деятельности и как продукта деятельности. По В. фон Гумбольдту, язы к есть нечто постоянное, так как в противном случае он будет непригоден для коммуникации. Однако при этом «в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения определенны, но объем и в известной мере также способ порождения остаются совершенно 20


Глава 1. Что изучает наука о языке
произвольными» [Гумбольдт, 1984, с.78]. Примечательно, что Ф. де Соссюр, концепцию которого нередко противопоставляют учению В. фон Гумбольдта, согласен с немецким ученым и в этом положении: «Язык непрестанно интерпретирует и разлагает на составные части существующие в нем единицы» [Соссюр, 1977, с. 204]. Различия между взглядами исследователей скорее в акцентах: для Ф. де Соссюра важны оппозиции между элементами языка, а В. фон Гумбольдт подчеркивает значимость процессов, в которых оформляются эти оппозиции, относя к языку не только уже оформившиеся элементы, но и пути их становления в духовной деятельности коллектива носителей.
Антиномия понимания и непонимания в большей степени относится к проблемам коммуникации, чем к изучению собственно языковой системы, однако она, несомненно, лингвистична: от ее осмысления зависит интерпретация роли языка в общественной и внутренней (психической) жизни человека. По мнению В. фон Гумбольдта, «[т]олько в речи индивида язык достигает своей окончательной определенности. Никто не понимает слово в точности так, как другой, и это различие, пускай самое малое, пробегает, как круг по воде, через всю толщу языка. Всякое понимание поэтому всегда есть вместе с тем и непонимание, всякое согласие в мыслях и чувствах — вместе и расхождение» [Гумбольдт, 1984, с. 84]. Поскольку между использованием единиц языка и операциями мышления не существует однозначных соответствий, слово не вызывает и не может вызывать в сознании слушающего те же мысли, что связывает с этим словом говорящий. В этом смысле слово выступает не носителем готового представления или понятия, а ориентиром, направляющим встречное смыслопорождение адресата, опирающееся на его жизненный опыт. Если в результате коммуниканты начинают мыслить в одном направлении и реакция адресата на высказывание близка к ожидаемой, то считается, что понимание состоялось. Однако такое понимание всегда приблизительно. Когда же слушающий соглашается с собеседником, то, по сути, он соглашается с тем мыслительным содержанием, которое он сам выстроил на основе соотнесения своего опыта с высказыванием говорящего. Поэтому каждое согласие таит в себе ростки несогласия, которое проявляется при более детальном его исследовании или с возникновением новой ситуации.
Попробуем теперь прийти к согласию относительно еще одной антиномии — языка и мышления. «Язык есть орган, образующий мысль» [Там же, с. 75]. Членораздельные языковые единицы, включаясь в непрерывный мыслительный процесс, выступают основой для формирования стабильных понятий, на которых выстраивается картина мира носителя языка, производится категоризация действительности. Поэтому без языка невозможно представить себе становление человека. Более того, «мышление не просто зависит от языка вообще, потому что до известной степени оно определяется каждым отдельным языком» [Там же, с. 317]. Это значит, что люди, говорящие на разных языках, мыслят по-разному и по-разному воспринимают окружающий мир. Каждый язык, по В. фон Гумбольдту, описывает вокруг народа круг — ограничение, за пределы которого можно выйти, только 21


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
. входя в другой круг. Другими словами, выступая опорой развития индивида, для построения его мира, язык одновременно и замыкает человека в этом мире. По убеждению В. фон Гумбольдта, «слова стесняют внутреннее чувство», а потому человеческий дух, становление которого невозможно без языка, все же стремится вырваться из его оков. Подобную мысль мы находим у многих выдающихся людей — от Будды до Альберта Эйнштейна, — утверждавших, что величайший прорыв к новым высотам человеческого познания возможен лишь при условии освобождения человека от власти слов. Кстати, все перечисленные антиномии тоже можно трактовать как попытки выйти за пределы языкового круга, не выходя из него, посмотреть на язык со стороны, углубляясь в построения из слов.
Оттого внимательный читатель уже, наверно, догадался, что перечисленные противоречия не столько характеризуют язык, сколько отражают трудности, которые возникают у исследователя, для которого язык одновременно является и объектом, и инструментом изучения.
Дальнейшее уточнение сущностных сторон языка приобрело новый импульс благодаря творчеству В. фон Гумбольдта и его последователей. Однако производилось оно уже в рамках лингвистики как сформировавшейся в XIX в. самостоятельной науки, а не в общенаучных и философских концепциях.
1.3. 	Лингвистические трактовки сущности языка
В XIX в. было создано несколько интересных теорий, реализовавших специфический взгляд на сущность языка, который представал:
• в романтизме концаXVIII — началаXIX вв. — как средство фиксации культуры;
• в натуралистической концепции Августа Шлейхера (1821-1868) — как живой организм;
• в концепции немецкого филолога и философа Хеймана Штейнталя (1823-1899) — как «народная психология».
Однако лингвистика в то время еще находилась в стадии становления и, по меркам современной позитивной науки, в этих концептуальных построениях слишком велика была доля метафоричного и эмоционального. По-видимому, первой действительно научной теорией языка, специфически раскрывающей его сущность, стало учение Ф. де Соссюра.
Концепция Фердинанда де Соссюра
Судя по наиболее известной версии «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра, увидевшей свет благодаря его ученикам, Шарлю Балли (1865-1947) и Альберу Сешэ (1870-1946), поиск объекта языкознания швейцарский ученый начинает с противопоставления языка и речи. Анализ этой оппозиции приобретает у него особый методологический смысл, задавая направление исследованию и интерпретации лингвистических наблюдений.
22


Глава 1. Что изучает наука о языке
Ф. де Соссюр полагает, что речевая деятельность индивида слишком сложна, чтобы быть предметом одной науки. Она может рассматриваться с физической стороны — как распространяющиеся в среде звуковые волны; с физиологической стороны — через изучение необходимой для порождения звуков работы речевого аппарата; с психологической стороны — например, через исследование связи внешней речи и внутренней работы мысли. Кроме того, «у речевой деятельности есть две стороны: индивидуальная и социальная... В каждый данный момент речевая деятельность предполагает и установившуюся систему, и эволюцию» [Соссюр, 1977, с. 47]. Поэтому «изучение речевой деятельности распадается на две части: одна из них, основная, имеет своим предметом язык, т. е. нечто социальное по существу и не зависимое от индивида; другая, второстепенная, имеет предметом индивидуальную сторону речевой деятельности, т. е. речь, включая говорение» [Там же, с. 57]. Одновременно включить в анализ речевой деятельности все указанные стороны невозможно хотя бы уже потому, что потенциальные речевые произведения практически неисчислимы. Поэтому Ф. де Соссюр считает необходимым сосредоточить внимание лингвистики на принципах, организующих речевую деятельность, которые и рассматриваются в его учении как собственно язык. Центральной категорией его концепции выступает отношение (противопоставление), при этом «какова природа условно избранного знака, совершенно безразлично» [Там же, с. 48]. Важно понимать (и сам Соссюр понимает это очень хорошо), что выделяемые методом противопоставления лингвистические объекты не столько связаны с онтологией (природой) изучаемого феномена, сколько с позицией лингвиста, сознательно отделяющего одну сторону объекта от другой. Язык у Ф. де Соссюра — научный конструкт, и в связи с многоаспектностью предложенной ученым оппозиции «язык — речь» в лингвистике XX в. предпринималось несчетное количество попыток уточнения характера этой оппозиции. В одних работах она толковалась как противопоставление потенциального (язык) реальному (речь), в других — члены оппозиции соотносились как социальное и индивидуальное. Даже самый поверхностный анализ наиболее заметных интерпретаций потребовал бы написания отдельного учебника. Поэтому ограничимся воспроизведением далеко не исчерпывающего их перечня [Арутюнова, 19906] (см. таблицу 1.1. на с. 24).
Необходимо добавить, что в середине XX в. достоянием лингвистической общественности стали записи, которые производились не только А. Сешэ и Ш. Балли, но и другими слушателями лекций гениального профессора из Женевы. Они позволили обнаружить, что в некоторых своих выступлениях ученый сам отходил от знаменитой оппозиции, противопоставляя языку не речь, а языковую способность как качество (функцию) индивида. Речь же при этом образует пару с речевой деятельностью, которая является скрытым потенциалом носителя языка (основой речи в конкретной ситуации общения) и формируется в ходе овладения языковой системой. Таким образом, в расширенной версии объект лингвистики, по Ф. де Соссюру, предстает в виде четырехчленного конструкта.
23


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Язык
Речь
абстрактен и воспроизводим потенциален отвлечен от пространственно-временной реализации конечен формален (совокупность различительных и общих признаков) пассивен и статичен относительно стабилен организован иерархически объективен обязателен фиксирует опыт коллектива независим от контекста инвариантен образуется регулярными чертами единиц и отношений между ними
конкретна и неповторима актуальна развертывается во времени и реализуется в пространстве бесконечна материальна (совокупность артикулируемых звуков) активна и динамична подвижна организована линейно субъективна произвольна отражает опыт индивида контекстно обусловлена вариативна допускает элементы случайного и неупорядоченного
Таблица 1.1. Аспекты противопоставлений языка и речи
Первый член — собственно язык (langue} как надындивидуальная система знаков, существующая в истории до индивида и независимо от него. Второй — языковая способность (faculté de la ng age}, предстающая в форме познавательных ресурсов конкретного члена языкового коллектива. Языковая способность позволяет индивиду усваивать в некотором объеме информацию о языке-системе. Количество и качество усвоенного зависит от способностей человека, врожденных и развиваемых на протяжении всей жизни, — памяти, внимания и др. При этом даже самые выдающиеся способности не могут позволить овладеть всей системой. Знание языка никогда не бывает исчерпывающим, даже если гений осваивающего ставит его в один ряд с А.С. Пушкиным или У. Шекспиром. Поэтому усвоение языка приводит не к воспроизведению его системы, существующей до и вне человека, а к формированию индивидуального потенциала на основе частичного приобщения к ней. Именно этот феномен представлен в концепции Ф. де Соссюра третьим членом конструкта — речевой деятельностью (langage}. Условно речевая деятельность может быть сведена к текстам, которые производились, производятся и в принципе могут быть произведены индивидом, наделенным языковой способностью, на основе усвоенных им языковых единиц и правил их сочетания. При этом как бы ни усиливался этот потенциал, его конкретная реализация в индивидуальных речевых актах может зависеть от множества внешних и внутренних факторов (комфортность обстановки, общее физическое и эмоциональное состояние говорящего, заинтересованность слушающего и т. д.). В связи с этим имеет смысл противопоставлять 24


Глава 1. Что изучает наука о языке
общие возможности человека по порождению речи и производимые им в той или иной ситуации конкретные тексты. Последние фигурируют в концепции Ф. де Соссюра в качестве четвертого члена системы — речи [parole). Российский лингвист Алексей Алексеевич Леонтьев12 (1936-2004) называет такое теоретическое построение двумя системами координат: первая задается оппозицией социального и индивидуального (язык — языковая способность), а вторая — оппозицией потенции и реализации (речевая деятельность — речь).
Развитие соссюровских идей
В этой «неканонической» версии концепция Ф. де Соссюра вполне соотносима с идеями замечательного российского лингвиста Льва Владимировича Щербы13 (1880-1944). В известной статье «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» [Щерба, 1974] ученый обосновывает целесообразность разграничения речевой деятельности, языковой системы и языкового материала. Как и в учении Ф. де Соссюра, исходным понятием выступает речевая деятельность («процессы говорения и понимания»). На основе производимых индивидом речевых действий можно, с одной стороны, судить о его психофизиологической речевой организации, с другой — реконструировать виртуальную языковую систему индивидов.
«Человечество в области языкознания искони занималось подобными умозаключениями, делаемыми, однако, не на основании актов говорения и понимания какого-либо одного индивида, а на основании всех (в теории) актов говорения и понимания, имевших место в определенную эпоху жизни той или иной общественной группы. В результате подобных умозаключений создавались словари и грамматики языков, которые могли бы называться просто языками, но которые мы будем называть языковыми системами (второй аспект языковых явлений), оставляя за словом “язык" его общее значение» [Там же, с. 25]. Л.В. Щерба подчеркивает при этом идеальный (нематериальный) характер элементов языковых систем (словарных и грамматических), их недоступность для непосредственного наблюдения. Они выводятся на основе наблюдений за текстами, которые фигурируют в концепции Л.В. Щербы под названием «языковой материал». Таким образом, «язык» Л.В. Щербы вполне соотносим с «языковой системой» в концепции Ф. де Соссюра, «языковая способность» — с психофизиологической речевой организацией, тексты — с речью.
Со временем в лингвистике XX в. за термином «язык» окончательно закрепилось значение абстрактной системы отношений между виртуальными элементами, выделяемыми на основе отвлечения от субстанциональных свойств звучащей или письменной речи. Многие ученые-структуралисты сосредоточились 12 Алексей Алексеевич Леонтьев — выдающийся российский лингвист, основатель Московской психолингвистической школы.
13 Лев Владимирович Щерба — выдающийся российский лингвист, основатель Ленинградской фонологической школы, один из основоположников психолингвистики в России.
25


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
на изучении языковой формы, включая язык в новые оригинальные оппозиции. Так, широкую известность получил предложенный датчанином Луи Тролле Ельмслевом14 (1899-1965) понятийный ряд: схема — норма — узус — акт речи. В этой модели абстрактная система («язык» Ф. де Соссюра и «языковая система» Л.В. Щербы) называется схемой. Это — близкая к алгебраической функциональная матрица, отвлеченная от любых наблюдаемых лингвистических фактов. Она реализуется в узусе — материальном проявлении совокупности навыков, усваиваемых в данном коллективе. Именно узус является «подлинным объектом теории реализации» языка, составляя антитезу схеме. Норма и акт речи — понятия второстепенные, так как первое — не больше чем искусственное построение, получаемое за счет игнорирования вариаций узуса, а второе — конкретизация узуса в разных ситуациях общения.
Анализируя теорию Ельмслева, французский лингвист, один из последних крупных теоретиков структурализма Андре Мартине (1908-1999), сравнил ее с башней из слоновой кости — богатой, строгой, хорошо построенной, но лишенной всякой ценности, кроме эстетической, бесконечно далекой от потребностей позитивного изучения языка. Бесперспективность дальнейшего продвижения в сторону все более отвлеченных от жизни языка теорий со временем стала очевидной для многих ученых. Во второй половине XX в. лингвистов начинает привлекать обращение к другому члену классической оппозиции — речи.
Речь не сразу становится полноправным объектом языковедения. Многие представители структурной лингвистики середины XX в. склонны трактовать ее как механическую реализацию языковой системы, приложение «старого» языка к «новой» действительности. При таком подходе важнейшей задачей науки становится создание моделей, которые отражали бы механизм перехода от языковых структур к речевым конструкциям. Такие модели получили название генеративных (порождающих) грамматик. Наиболее известная из них — грамматика американского лингвиста Наума Хомского (Ноэм Чомский) (род. в 1928 г.). В ее основу была полот жена классическая для структурализма идея о возможности сведёния всего многообразия речевых синтаксических конструкций к ограниченному набору ядерных структур. Автор модели стремится к созданию по возможности полного, но экономичного списка трансформационных операций, владение которыми позволяет порождать из ядерных предложений бесконечное число правильных высказываний:
Студент изучает языкознание — Языкознание изучается студентом — Студент не изучает языкознание — Языкознание, не изучаемое студентом — Изучение языкознания студентом — Студент изучал (будет изучать) языкознание...
14 	Луи Тролле Ельмслев — датский лингвист, основатель Копенгагенской школы лингви стического структурализма.
26


Глава 1. Что изучает наука о языке
Всего Н. Хомский предлагает список, включающий около двадцати универсальных трансформаций, позволяющих выстраивать различные синтаксические конструкции, типичные для разных языков. Компактность модели и возможность ее использования для создания компьютерных программ синтеза речи сделали ее одной из самых известных лингвистических концепций, не избежавшей, однако, жесткой (и справедливой) критики со стороны самых разных научных школ. Как отмечал, например, известный российский психолог Никол ай Иванович Жинкин (1893-1979), речь имеет собственную структурную и функциональную специфику, а потому может и должна характеризоваться в теоретическом описании через указание на множество «неязыковых» факторов, среди которых особо выделяются: (а) мотив вступления в коммуникацию; (б) цели, которые преследуют коммуниканты; (в) их психическое состояние; (г) отношение к собеседнику. Поэтому в отечественной науке XX в. в рамках теории речевой деятельности были построены модели, принципиально отличающиеся от предложенной Хомским (см. гл. 10).
Подводя итоги обзора эволюции взглядов на сущность языка в истории человеческой мысли, можно присоединиться к мнению Л.Г. Зубковой, считающей, что ученые постепенно осознают факт реализации триединства мира, человека и языка в целостности общего, особенного и отдельного. «Поскольку человек — это и представитель рода, и представитель этноса, и самосознающий себя индивид, постольку различаются всеобщий человеческий язык (в отличие от языка животных), язык данного этноса (в отличие от других племенных и национальных языков), язык данного индивида (в отличие от языков иных членов той же этнической общности). В логическом направлении предметом исследования был всеобщий человеческий язык (универсальная грамматика), в романтическом направлении и в этнопсихологии — национальные языки. Языки индивидов до недавнего времени находились на периферии лингвистических исследований. Даже если декларировалась необходимость изучать говорящего индивида, как это делали младограмматики, в центре внимания оказывался языковой узус (и, значит, социальная природа языка), а отнюдь не язык индивида. Положение изменилось лишь во второй половине XX в., когда рост самосознания человека повлек за собой интерес лингвистов к "языковой личности". Объектом изучения становятся языки индивидов, и соответственно внимание исследователей с семантики и синтактики языковых знаков переключается на прагматику» [Зубкова, 2003, с. 20].
1.4. 	Функции языка как проявление его сущности
Во многих науках термином «функция» обозначается отношение зависимости одного явления от другого. В самом общем виде, в абстракции от конкретных явлений, такое отношение может быть представлено как f(x) = у. Оно указывает на то, что каждому значению одной переменной величины соответствует определенное значение другой переменной. До начала XX в. такое понимание функции разделялось и лингвистами. Например, 27


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
языковеды, изучавшие отдельные единицы, обнаруживали зависимость их синтаксической роли от морфологических характеристик. Термин «функция» применялся, таким образом, к отдельным элементам языка. Позже, когда язык начинает рассматриваться системно, лингвистика обращается к изучению функций не только отдельных единиц, но и языка как целостной знаковой системы.
При самом общем взгляде на проблему можно выделить две диаметрально противоположные точки зрения на основную функцию языка. В свете первой язык отражает в своем устройстве структуру внешнего мира, но не прямо, а посредством работы человеческой мысли. Эту идею мы находим уже у Аристотеля, для которого слово означает состояние души, общее для всех людей, а состояние души есть отражение таких же общих объектов окружающего мира. Свое второе рождение эта идея получает в концепции самого известного из средневековых философов-схоластов Фомы Аквинского15 (1225-1274) и в XIII в. оформляется усилиями модистов в стройную модель, о которой мы уже писали. Взаимосвязь языковых единиц в тексте объясняется в этой модели связями между отдельными мыслительными образами, а те, в свою очередь, зависят от соотношения объектов окружающей действительности, которые отражены в образах. Именно такая трактовка основной функции языка была и остается наиболее распространенной.
Гораздо менее распространена идея зависимости восприятия внешних объектов от организации языковой системы, представленная в гипотезе лингвистической относительности. Такой взгляд на язык получил серьезную поддержку около ста лет назад, когда глубокий кризис, затронувший физику и естественнонаучные дисциплины, привел многих ученых к идее о договорном (конвенциональном) характере знаний в целом и научных теорий в частности. Однако, несмотря на обоснованность многих тезисов, выдвинутых сторонниками гипотезы лингвистической относительности, их влияние на решение проблемы функций языка остается незначительным, а в качестве доминирующей выступает по-прежнему схема Аристотеля. (Более детально концепция лингвистической относительности представлена в главе 5.)
В лингвистике особое внимание проблеме функций языка уделяли представители Пражского лингвистического кружка. Они акцентировали целенаправленность речевой деятельности («язык есть система средств выражения, служащая какой-то определенной цели») и рассматривали в связи с этим функциональный подход к изучению языка как наиболее очевидный и естественный. Опираясь на двустороннюю модель языкового знака, предложенную Ф. де Соссюром (знак как единство означающего и означаемого), пражцы отмечают две важнейшие функции языка:
• коммуникативную (в узком смысле это функция сообщения/усвое- ния мысли), соотносимую с означаемым в языковом знаке;
• поэтическую (функцию оформления выражаемой мысли), реализующуюся в означающем.
15 	Фома Аквинский — самый авторитетный католический философ, соединивший в единой концепции вероучение христианства и философию Аристотеля.
28


Глава 1. Что изучает наука о языке
Другими словами, исследователи указывают на то, что язык не только позволяет сообщать некое мыслительное содержание, но и придает этому содержанию значимую для его восприятия форму, ведь нередко важно не только то, что сказано, но и то, как это сказано. Например, в зависимости от ситуации одна и та же проблема может решаться через обращение с просьбой или через отданный приказ. В описании одного и того же явления автор текста может стремиться к научной точности в деталях или к созданию эстетического эффекта, апеллируя к чувству прекрасного, и т. д.
Функции языка в модели Романа Якобсона
Большое влияние на разработку проблемы функций языка оказало создание известной схемы коммуникативной ситуации Романом Якобсоном (1896-1982), одним из представителей Пражского кружка, в прошлом учеником Московской лингвистической школы. Соотношение компонентов коммуникативной ситуации и функций языка показано в таблице 1.2.
Компоненты ситуации
Адресант (производящий речь) Адресат (воспринимающий речь) Референт
Канал связи
Код
Сообщение
Функции языка Экспрессивная (выражения) Конативная (усвоения) Референтивная Контактоустанавливающая Метаязыковая Поэтическая
Таблица 1.2. Функции языка по Р. Якобсону
В схеме, предложенной Р. Якобсоном, представлено шесть значимых для лингвистического анализа компонентов коммуникативной ситуации: адресант (тот, кто производит текст), адресат (тот, кто принимает текст), референт (то, о чем говорится в тексте), канал связи между коммуникантами, код, служащий для составления текста, и, наконец, само сообщение. Анализируя выделенные компоненты, исследователь показывает, что функция языка по отношению к каждому из них будет специфичной. Адресанту (производящему сообщение) язык позволяет выразить свои намерения и поэтому выполняет функцию выражения, или экспрессивную (от лат. expressio 'выражение'). Для адресата (воспринимающего сообщение) язык — средство усвоения информации, и потому функция, выполняемая языком по отношению к воспринимающему, названа функцией усвоения, или конативной (от лат. conatus ‘попытка, усилие, стремление'). Вместе эти функции — две стороны отмеченной пражцами функции общения (коммуникативной). Язык дает возможность представлять предмет речи, на который направлена речемыслительная активность коммуникантов, общаться на разные темы, передавать знания — ив этом проявляется его референтивная, или когнитивная (от лат. cognitio 'знание') функция. По отношению к сообщению язык 29


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
позволяет не просто представить предмет мысли, но и сделать это тем или иным образом, он выступает как средство оформления сообщения. Эта функция, уже отмеченная ранее другими представителями Пражской школы, в концепции Р. Якобсона тоже называется поэтической.
Для реализации перечисленных функций большое значение имеет установление связи. В любом языке существует необходимый инструментарий, используемый говорящим для привлечения к себе внимания адресата в зависимости от степени знакомства между ними и от других факторов, которые варьируют в разных культурах {Привет! Здравия желаю! Добрый день!). Считается, что эти языковые средства служат для реализации фэтической (от англ, phatic 'используемый для установления контакта’) функции языка.
Поскольку язык сам может рассматриваться как код — система условных обозначений, сигналов, передающих информацию, — обеспечиваемая языком функция интерпретации одних знаков через другие названа метаязыковой. Функции языка в теории Алексея Алексеевича Леонтьева
Интересной представляется предложенная выдающимся отечественным лингвистом А. А. Леонтьевым идея отделять функции языка от функций речи. Как уже отмечалось в соответствующем параграфе, одним из основных критериев в противопоставлении языка и речи выступает оппозиция коллективного и индивидуального. Язык — достояние коллектива, он включает общепринятые единицы и нормы их использования. Речь — индивидуальные варианты использования общепринятого. В соответствии с этим к функциям языка в концепции А.А. Леонтьева отнесены те параметры речевой деятельности, которые выступают как обязательные, характеризуют любую ситуацию вербального взаимодействия, а функциями речи названы необязательные, факультативные параметры.
В первую группу входят регулятивная, познавательная и национально-культурная функции.
Регулятивная функция вполне сопоставима с той, что в классических моделях фигурирует под названием коммуникативной. Смысл терминологической замены в том, что, согласно А.А. Леонтьеву, всякая коммуникация может рассматриваться как попытка регулировать поведение окружающих для удовлетворения потребностей коммуникантов, достижения ими целей или решения стоящих перед ними задач. Сама установка на регуляцию не всегда очевидна для постороннего наблюдателя, поскольку вполне допускает косвенные способы воздействия {Деньги вчера получил? / Соседи еще две недели назад купили...) и отложенную реакцию. Предполагается три возможных варианта реализации данной функции:
• индивидуально-регулятивный, связанный с целенаправленным и ситуативно обусловленным воздействием на поведение одного или нескольких человек;
• коллективно-регулятивный, реализуемый в условиях массовой коммуникации (ораторская речь, телевидение, социальные сети...), 30


Глава 1. Что изучает наука о языке
когда адресант, обращаясь к самой широкой аудитории, не имеет возможности учитывать индивидуальные особенности адресатов;
• саморегулятивный, необходимый для планирования собственного поведения.
Познавательная функция представлена автором в двух аспектах — индивидуальном и социальном. В первом случае язык выступает орудием интеллектуальной деятельности индивида и, главное, средством овладения общественно-историческим опытом коллектива и человечества в целом. «Язык является той основной формой, в которой эти знания доходят до каждого отдельного человека» [Леонтьев, 1969а, с. 34]. В социальном аспекте познавательная функция проявляет себя в построении, накоплении и организации при помощи языка общественно-исторического опыта человечества. Познавательная функция отчасти соотносится с референтивной функцией в модели Р. Якобсона.
Никак не представлена в классической модели отмеченная А.А. Леонтьевым национально-культурная функция. По мнению ученого, отражаемые языком реалии обязаны своим существованием «специфическим условиям трудовой, общественной, культурной жизни» [Там же] народа, говорящего на этом языке. Каждая культура членит мир по-своему, а язык фиксирует эти различия благодаря внутренней форме словарных единиц, разнящейся от языка к языку. Так, в русском языке понедельник по внутренней форме — ‘день после выходного’ (‘после недели’; у наших предков словом неделя называлось воскресенье, от ‘не делать’), а у англичан и французов понедельник (monday, lundi] по внутренней форме — ‘лунный день’. Выделение национально-культурной функции созвучно известной мысли Эдварда Сепира16 (1884-1939) о родной речи как символе солидарности всех говорящих на данном языке, как важнейшей форме национального самосознания, что позволяет рассматривать культурно-специфичную внутреннюю форму слов как прекрасный источник постижения своей и чужой культуры.
Кроме перечисленных выше функций, обнаруживаемых при анализе любого вербального произведения, речь может характеризоваться рядом факультативных признаков, которые трактуются как функции речи. К функциям речи А.А. Леонтьев относит магическую, отсылающую к вере в таинственную силу слова, преображающего своим звучанием действительность, и связываемую обычно с первобытными обществами. Эта функция обнаруживается во всех современных языках и культурах — будь то ритуалы народов Сибири, Африки, Океании или запреты на употребление отдельных слов, а также в создании различных эвфемизмов для их замещения в речи европейцев.
Другая функция, проявляющая себя в речи, — диакритическая, связанная с возможностью или необходимостью сжатия сообщения в определенных коммуникативных ситуациях. Иногда такое сжатие вызвано
“Эдвард Сепир — крупнейший американский лингвист, этнограф, изучавший языки североамериканских индейцев. Автор оригинальной типологической классификации языков, а также идей, положенных в основу гипотезы лингвистической относительности.
31


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
профессиональной необходимостью (например, используемые для регулирования погрузочных работ команды, сжатые до слов майна — вира). Нередко компрессия связана с экономией усилий в неофициальной речи (эллиптические конструкции) или экономией времени при использовании некоторых видов дистанционной связи (сообщения в мессенджерах и чатах).
Наконец, к речевым могут быть отнесены эмоциональная и уже отмечавшаяся в других моделях эстетическая функции. По убеждению А.А. Леонтьева, эмоциональные и эстетические переживания вызываются у адресата не использованием отдельных языковых средств, а комбинированием их в речевом произведении. Какими бы признаками ни наделяли лингвисты слова смерть и слезы на основе компонентного анализа, смерть героя, совершившего подвиг, будет вызывать чувство гордости, а слезы негодяя — удовлетворение. Другими словами, реализация этих двух функций ситуативна, определена контекстом речевой ситуации.
Если в приведенной выше концепции А.А. Леонтьева человек членит окружающий мир в согласии с принятой им культурой, а язык фиксирует произведенное членение, то для ряда заметных исследователей XX в., более радикально пересмотревших классический взгляд на сущность языка, само членение мира предопределено организацией языковой системы. Так, в упомянутой концепции Э. Сепира познаваемые объекты не предшествуют речевому взаимодействию субъектов. Более того, всякая ссылка на объективный мир возможна только в таком взаимодействии. Поэтому центральной и первичной функцией языка оказывается функция креативная (творческая). Язык предстает необходимым условием формирования и развития человеческого общества и самого человека. По утверждению известного французского лингвиста Эмиля Бенвениста (1902-1976), «... только язык и дает обществу возможность существования» [Бенвенист, 1974, с. 56]. Более того, есть все основания говорить об антропогенной функции языка, поскольку именно через включение индивида в общественную жизнь, через «человеческое» отношение окружающих он становится человеком — разумным, эмоциональным, общественным и общающимся существом. Как указывал один из авторов гипотезы лингвистической обусловленности Бенжамин Ли Уорф (1897-1941), наш опыт реальной и символической действительностей возникает как язык, который снова включается в опыт, создавая новые идеи, новые связи, новые языки. Последние вновь создают опыт.
Таким образом, труд позволяет человеку создавать мир, подходящий для его физического существования, аязык выстраивает мыслимый мир человека, составляя основу материальной и духовной культуры. Язык ограничивает модальности бытия, исключает некоторые возможности восприятия внешнего мира. Иначе говоря, слово указывает не на внешний объект, а лишь на одну из возможностей его освоения человеком. Таким образом, креативность языка не в создании вещей, а в создании их бытия для человека: словом нельзя создать дерево как физический объект, но только слово во взаимодей32


Глава 1. Что изучает наука о языке
ствии людей способно выделить этот объект из множества других и сделать его предметом мысли. Слово символизирует значение дерева для людей.
Сегодня растет число лингвистов, считающих, что определение языка как средства коммуникации, несомненно, правильно и эвристично, однако взгляд на язык как на специфический для человека способ жить среди себе подобных, способ координации все усложняющейся человеческой деятельности, конечно, глубже. Долгое время функция языка понималась либо как обслуживание других видов человеческой деятельности, либо как одна из самостоятельных деятельностей. Со временем ученые начинают отмечать, что язык включается в любую активность человека, в том числе познавательную и коммуникативную, и не сводится ни к одной из них. Язык не сводим ни к чему другому. Все существо языка — «в отводе глаз от него к вещам... и к миру, дающему о себе знать в самом присутствии языка... Ускользая, он оставляет после себя мир...» [Би- бихин, 1993, с. 24].
Пришло время вернуться к мысли, с которой мы начали эту главу. Философы и ученые дали сотни разных определений языку, и все эти определения — попытка взглянуть на невероятно сложный феномен с одной из возможных точек зрения. Эти определения редко конкурируют — скорее, они дополняют друг друга, складываясь в большую и сложную мозаику, некоторые фрагменты которой мы и представили на страницах этого учебника.
Древнегреческая философия:
Язык — инструмент познания окружающего мира, его истинной сущности; орудие построения картины мира.
Герменевтика, фрейдизм, когнитивистика:
Язык — орудие познания внутреннего мира человека.
Теория аутопоэза:
Язык — инструмент создания внутреннего мира человека.
Средневековая схоластика, обыденное сознание:
Язык — средство выражения мыслей.
Гумбольдтианство, концепция
Л.С. Выготского:
Язык — орудие порождения мыслей.
Прагматика, психолингвистика:
Язык — инструмент воздействия на окружающих.
Немецкий романтизм:
Американская антропология, неогумбольдтианство:
Язык — средство фиксации культуры.
Язык — орудие порождения культуры.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!17
* Норман Б.Ю. Игра на гранях языка. М.: Флинта: Наука, 2006.
* Пинкер С. Язык как инстинкт. М.: Едиториал УРСС, 2004.
* Санников В.З. Русский язык в зеркале языковой игры. М.: Языки русской культуры, 1999.
17 * — популярный текст, ** — научно-популярный текст, *** — научный текст.
33


ГЛАВА
2
Как сделать изучение языка наукой
• Формы познания окружающего мира разнообразны. В повседневной жизни преобладают практические и мифологические (принимаемые на веру) знания. Кроме них, на протяжении последних двух тысячелетий стабильно высокой остается значимость религиозного взгляда на мир и человека.
• Научная форма познания мира появилась приблизительно 500 лет назад. Ее распространение связано с развитием капиталистических отношений.
• Научное знание отличается системностью и закономерностью. Оно доминирует в сфере организации производства и общественной жизни, так как стабильно и предсказуемо обеспечивает желаемый результат и его регулярное воспроизведение.
• Языковедение относится к гуманитарным наукам. Гуманитарные науки в отличие от естественных опираются на ряд специфических принципов, поскольку призваны изучать не только закономерное и воспроизводимое, но также уникальное в каждом человеке.
• Центральная категория науки — метод как совокупность правил и последовательность приемов анализа научного объекта, позволяющих получить за кратчайшее время максимальный результат с минимальными издержками.
• Научные методы подразделяются на эмпирические (правила сбора информации об объекте) и теоретические (правила выведения закономерностей его строения и функционирования).
2.1. Наука и другие формы познавательной деятельности
2.2. Специфика научного познания
2.3. Особенности гуманитарных наук
2.4. Понятие метода
2.5. Методы эмпирических исследований
> Наблюдение
> Эксперимент
> Сравнение
> Описание
> Измерение
2.6. Теоретические методы
> Абстракция
> Классификация
> Идеализация
> Моделирование
> Умозаключение по аналогии
34


Единственное, чему научил^ меня моя долгая жизнь, — что вся наша наука перед лицом реальности выглядит примитивно и по-детски наивно, — и все же это самое ценное, что у нас есть.
А. Эйнштейн
У всех нас есть собственный опыт изучения языка. Первые годы нашей жизни мы учимся вступать в речевую коммуникацию по примеру взрослых. Затем несколько лет изучаем родной и иностранные языки в школе. Возможно, иностранные — не так успешно, как родной, но и не совсем безрезультатно. Значит ли это, что все мы с детства занимаемся языковедением? И если нет, то чего не хватало этим занятиям, чтобы считаться научными? Чем отличается от ученого-лингвиста школьный учитель родного или иностранного языка?
Чтобы ответить на эти вопросы, мы познакомимся с основными формами познания и попробуем вычленить те характеристики науки, которые отличают ее от других познавательных практик человека.
2.1. 	Наука и другие формы познавательной деятельности
Наука — относительно новая форма познания. Она возникла приблизительно пятьсот лет назад. Сейчас это трудно себе представить, но многие поколения наших предков жили в мире, в котором не было науки. Они не знали законов физики и химии, ничего не слышали о премудростях социологии и психологии, но трудились, участвовали в общественной жизни, пытались разобраться в своих чувствах — в общем, жили примерно так же, как мы, но опирались на иные способы ориентации в окружающем мире. В первую очередь — на практическое знание, на то, что видели, слышали, держали в руках в процессе трудовой деятельности. Полученный таким образом опыт прочен и даже складывается в своеобразную систему.
Не менее древняя форма — игровое познание. Игру обычно считают детским занятием, однако в любом возрасте вовлеченный в нее человек, оказываясь в непривычной для себя искусственной ситуации, приобретает новые знания, открывает связанные с нею эмоции, впитывает опыт тех, чьи действия воспроизводит в игровой практике. Поэтому некоторые исследователи считают игру универсальным принципом становления культуры, основой человеческого общежития в любую эпоху. Неслучайно в разных сферах нашей жизни применяются специальные игровые модели и сценарии, где отрабатываются различные варианты течения сложных процессов и решения научных и практических проблем.
Тысячи лет человек жил, опираясь главным образом на очевидное знание. Однако чем сложнее становились практическая деятельность и общественная жизнь, тем настойчивее заявляла о себе необходимость не просто знать, но и объяснять мир, в котором мы живем, чтобы планировать, достигать стратегических целей, предвосхищать результаты выполняемой работы. Объяснять — значит вскрывать внутренние законы, механику происходящего, недоступную наблюдению. В том, что такие законы существуют, 35


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
сомневаться не приходилось. Замечая, например, как вода твердеет при охлаждении и превращается в пар при нагревании, древние мудрецы приходили к мысли, что у разных по внешним качествам предметов может быть общее начало, которое невозможно постичь при помощи чувств, — опереться в этом можно лишь на работу мысли.
Первые попытки объяснять явления окружающего мира привели к зарождению нового знания — мифологического. Его значимость для развития философии и науки обычно недооценивают. Между тем мифы — главная предпосылка их становления. Миф — не бесполезная выдумка, это модель, в одних случаях объясняющая суть явления или процесса, в других — задающая образец поведения. От научных конструктов миф отличает отсутствие жестких правил моделирования, что открывает простор для самых смелых фантазий. В рамках мифологии вырабатываются определенные знания о природе, космосе, о самих людях, условиях их жизни, формах общения и т. п. Пусть сегодня многие из них не вписываются в существующую научную картину мира, но исторически они выполнили своё главное назначение: позволили человеку подняться над повседневностью и научиться поиску ее основ. В этом поиске рациональное начало еще не отделено от эмоции, объект не противопоставлен субъекту, предмет — знаку, начало — причине. Обычно в мифе объяснение природных и социальных явлений, мира в целом сводится к рассказу об их происхождении, творении. Потребовались столетия, чтобы постепенно сформировались предписания, которые помогают мыслителям приближаться к объективным оценкам, задают алгоритм поиска ответов, максимально исключающий субъективную оценку. Впрочем, в наше время, несмотря на доминирующую позицию научного знания, значимость мифологии отнюдь не снижается, просто мифы стали меньше походить на сказку и переместились на страницы популярных журналов и интернет-порталов.
Вместе с мифом как эмоционально окрашенным взглядом на мир утверждается еще одна форма познания — художественная, главные образцы которой мы находим в искусстве. Художественное познание удовлетворяет потребность человека в прекрасном и в этом смысле несет в себе мощнейший гносеологический потенциал. Вспомним самые яркие впечатления детства, когда закладывались основы нашего мировоззрения. Много ли важных для формирования нашей личности открытий мы сделали, заучивая параграфы из учебника биологии или истории? Вряд ли. Самые яркие впечатления были связаны с сопереживанием героям любимых книг. Очарованные красотой их поступков, мы строили для себя Модели общения с окружающими. По словам Фридриха Шеллинга18 (1775-1854), искусство полнее показывает жизнь, чем наука, и потому в нем больше истины. Все крупнейшие философы XIX-XX вв., вскрывавшие иррациональную составляющую познания, признают определяющую роль искусства в формировании картины мира современного человека.
18 Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг — один из самых ярких представителей немецкой классической философии, провозгласивший художественное творчество высшим синтезом теорётического и практического начал.
36


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
В одном из своих направлений эволюция мифологического мировоззрения приводит к возникновению специфической познавательной модели, в которой происходит не свойственный мифу радикальный разрыв между повседневным и сверхъестественным. Так появляется религия. В мифологии, как и в религиозных концепциях, центральную роль играет божественное провидение. Однако обычно жизнь богов, их поступки и чувства не отличаются от человеческих, по своей природе боги едины с простыми смертными. Иное дело религия. В ней Бог сверхчеловечен и сверхприроден. Религиозное познание намеренно игнорирует повседневный опыт, принижает его значимость. Жизнь человека слишком коротка, ничтожна по сравнению с вечной жизнью его души, а потому религия сосредоточивается на потустороннем, предлагает духовные ориентиры.
Можно по-разному относиться к религиозным практикам. С одной стороны, возвышение веры и всевластие религиозных авторитетов в Европе сильно препятствовало развитию рационального познания, искусственно ограничивало стремление человека к изучению законов природы. С другой — религия предлагала человеку высшие ценности его существования, акцентировала нравственное измерение его деятельности. Неслучайно самые видные религиозные мыслители до сих пор считаются крупнейшими философами своего времени.
Все формы познания человеком окружающего мира и себя в нем имеют непреходящую ценность и сохраняют свою значимость сегодня, когда научное познание определяет развитие цивилизации.
Рационализм как основа научного знания, как ни странно, — тоже вера, вера в силу разума, в его способность постигать истину, преодолевая заблуждения, в которые вводят человека его чувства. Первые принципы рационального познания были сформулированы более двух с половиной тысяч лет назад, когда самые значительные из древнегреческих мыслителей объявили очевидное главным врагом истины. В первую очередь назовем в их ряду Фалеса Милетского (ок. 630 — ок. 540 гг. до н.э.), основавшего первую философскую школу в Европе, Парменида (ок. 540 — ок. 470 гг. дон.э.) с его учением о неизменном и неподвижном бытии и Гераклита (ок. 544 — ок. 483 гг. до н.э.) с его диалектикой («все течет, все изменяется, и все переходит в свою противоположность»; «в одну реку нельзя войти дважды») и признанием необходимости «не многоучености, которая уму не научает, а умения приложить общий закон». Но, пожалуй, наибольшее влияние на дальнейшее развитие идей о познаваемости мира и законах работы мысли оказали Сократ, его ученик Платон и ученик его ученика Аристотель (см. гл. 1). Впрочем, для того чтобы рациональное познание превратилось из интеллектуального подвига отдельных мыслителей в социально значимый феномен, потребуется две тысячи лет. Импульсом к распространению научного познания как наиболее перспективного подхода к освоению окружающего мира стало развитие капиталистической системы хозяйствования.
37


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
На заре Нового времени основоположники науки сформулировали принципы нового вида познавательной деятельности, который мог бы конкурировать с магическими и религиозными практиками. Главным разграничивающим критерием стали здесь не эмпиризм (опора на опытное знание) и не формальная логика — эти черты характеризовали работу уже существовавших сообществ (алхимических, оккультных и других). Важным «конкурентным преимуществом» стал механицизм зарождавшейся науки и связанный с ним объективизм. Представление мира как жесткого механизма, не зависящего от субъекта и одинаково открывающего свое устройство всякому исследователю, выгодно отличалось от элитарной риторики других форм познания, в которых важнейшим условием успешного поиска истины провозглашался личный духовный рост познающего (субъективный фактор). Наука дарила людям веру в возможность приобщения самых широких масс к истинному знанию, что привело впоследствии к созданию современных концепций образования (в частности, обязательного начального).
Такая десакрализация знания в науке оказалась созвучна демократизации зарождающегося буржуазного общества. Капитализм ставит своей целью внедрение массового производства и столь же массового потребления, а это требует стабильной воспроизводимости вещей и идей. Воспроизводимость, которую обеспечивает научное знание, становится важнейшей общественной ценностью.
Со временем продолжатели дела первых ученых закрепили систему эталонов — теоретических (эталонное знание), методологических (эталонные техники поиска нового знания) и аксиологических (эталонные установки, идеалы).
2.2. 	Специфика научного познания мира
На протяжении нескольких столетий — с момента зарождения науки и до середины XX в. — эталоном организации работы ученого считался индуктивный подход, предполагающий движение от строгой фиксации отдельных фактов к обобщению произведенных наблюдений и затем к выявлению стабильного, регулярно воспроизводимого в наблюдаемом.
Классическая схема развития научного знания: наблюдение — анализ зафиксированных в наблюдении фактов — обобщение полученных знаний и выявление в них стабильного, регулярно воспроизводимого (закономерного) — объяснение причин установленных закономерностей — гипотезы, выводимые из установленных закономерностей и предполагаемых причин, — проверка гипотез в новых наблюдениях...
Сильной стороной науки считалась опора на объективные данные, полученные индуктивно — в наблюдениях за предметом исследования или иным способом (см. параграф 2.5, посвященный эмпирическим методам); слабой стороной — обобщение, которое ученый делает по результатам 38


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
исследования: в отличие от фиксируемых фактов, объективность которых не подлежит сомнению, вывод о закономерностях их проявления всегда носит характер предположения, требующего дальнейшей проверки. В самом деле, из того, что определенное количество наблюдаемых объектов проявляют некие качества или ведут себя неким образом, невозможно с полной уверенностью утверждать, что все объекты этого вида обладают теми же качествами и ведут себя одинаково. Как образно говорят сами ученые, сколько бы мы ни насчитали в процессе наблюдения белых лебедей, нельзя утверждать, что в какой-то момент не встретим черного лебедя. Даже в движении элементарных частиц ученые отмечают отклонения от установленных закономерностей, а чем сложнее наблюдаемый объект, тем труднее предсказывать его поведение, используя индуктивный метод. Человек и его язык — объекты величайшей сложности: среди единиц любого уровня любой языковой системы, от фонетики до синтаксиса, всегда найдутся такие, функционирование которых отличается от других, казалось бы, формально и даже содержательно сходных.
В середине прошлого века австрийский философ Карл Поппер (1902- 1994) предложил смотреть на индуктивные теоретические построения иначе. Возможность опровергнуть теорию, или фальсифицировать, как называет это сам автор, не следует считать ее недостатком. Напротив, это возможность развивать наше знание, с одной стороны, устраняя в нем ошибки, а с другой — выдвигая новые, более совершенные гипотезы с учетом выявленных проблем. Появление новых фактов, даже не вписывающихся в существующие представления, чаще всего не опровергает господствующие теории, не принуждает ученых начинать работу с нуля, а обогащает научную картину мира, позволяет сделать еще один шаг в развитии знаний.
Сегодня фальсифицируемость как возможность опровержения получаемых учеными результатов считают таким же важным требованием к науке, как воспроизводимость, а демонстрацию способа, которым получено знание, таким же обязательным, как четкое представление полученных результатов. Любой желающий должен иметь возможность проверить каждый шаг ученого, приведший к публикуемым заключениям. Кстати, нередко воспроизводимость ошибочно смешивают с объективностью, определяя научное знание как «объективную истину, постигаемую рациональными средствами». Это упрощенное представление. Важнейшее условие получения научного знания — активность познающего субъекта (ученого), поэтому в основе любого знания лежит, по сути, описание взаимодействия субъекта с окружающей средой, и никакого знания, кроме субъективного, быть не может. Скорее, можно говорить о попытках преодоления этой субъективности через указание на опыт другого субъекта, на воспроизводимость опыта, его закономерность, которую можно учитывать в материальном производстве и в повседневной жизни.
К. Поппер предложил и принципиально новый взгляд на логику построения научного знания. Философ указывает, что наблюдения (и эмпирические 39


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
методы в целом), которые до этого считали исходным моментом в науке, не часто (а в современной науке почти никогда не) выступают первым шагом в исследовании. Они являются звеном в научном поиске, способом проверить возникшие догадки и предположения, уточнить результаты, полученные прежде, — в общем, решить возникшую в науке проблему. Именно постановку проблемы считает К. Поппер исходным моментом в развитии научного знания. Философ выделяет три источника проблем:
• противоречия между положениями внутри одной теории;
• противоречия между двумя конкурирующими теориями;
• противоречия между теорией и новыми эмпирическими данными.
Столкнувшись с проблемой, ученые предлагают решения — в форме предположений, гипотез, а затем оценивают их эмпирическую валидность и теоретическую состоятельность. Тогда-то и возникает потребность в эмпирическом исследовании соответствующего гипотезе материала. Психолингвист, занимающийся моделированием мыслительных операций, необходимых для выражения мысли в слове, изучает для проверки своих гипотез тексты, произнесенные ребенком, так как в раннем возрасте эти операции еще не сформировались, и потому детские фразы могут быть более информативными для ученого, чем стандартные фразы взрослого, у которого сформировались все речевые автоматизмы. Этнолингвист для проверки своих гипотез отправляется с диктофоном собирать необходимый материал в отдаленных деревнях, в общении с пожилыми людьми. Социолингвист, изучающий массовую коммуникацию, регистрируется в социальных сетях, чтобы наблюдать, как реагируют пользователи на публикации известных брендов, и т. д.
Схема развития научного знания по К. Попперу:
постановка проблемы — выдвижение теоретических гипотез — эмпирические предсказания, составленные в соответствии с выдвигаемыми гипотезами, — проверка предсказаний — выводы о корректности гипотезы / выбор самой точной гипотезы из нескольких — новая постановка проблемы...
Таким образом, научное знание построено не на объективности получаемых данных, как это все еще пытаются иногда представить с опорой на старые модели науки, а на системе гипотез разной степени достоверности и проверенности. Поскольку мы не можем обеспечить полную проверку наших гипотез, задача ученого — четко формулировать их, чтобы обеспечить максимально детальную проверку предсказаний, выводимых (дедуцируемых) из этих гипотез, и выбирать на основе опыта лучшие — наиболее детально сформулированные и проверенные. Такая модель науки называется гипотетико-дедуктивной.
В дополнение к упомянутым выше базовым принципам добавим ряд требований, предъявляемых к научному знанию:
1. 	Знание, получаемое учеными, призвано отражать системные связи описываемого факта. Наука — это приведение знаний в целостную 40


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
систему на основе определенных принципов. Включенный в систему понятий, теорий, законов, гипотез, любой факт может приобретать научное значение. По сути, занятие наукой может быть представлено как наложение построенной в теории системы на разрозненные факты. Поэтому исследователи, и в частности лингвисты, нередко больше заботятся о стройности и логичности своей системы, чем об «объективном отражении действительности».
2. 	Какими бы абстрактными ни были создаваемые учеными модели, какими бы сложными ни были используемые в теоретических построениях понятия, они непременно переводятся в практически значимые объекты или, по крайней мере, служат для создания таких объектов. Научным может быть признано лишь то, что проверяется на практике (непосредственно или косвенно) и реализуется в ней. Следуя формуле французского мыслителя Огюста Конта «Знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы действовать», наука ориентируется на то, чтобы быть воплощенной в практике, быть «руководством к действию» по освоению окружающей действительности.
Основные этапы научного исследования можно представить в виде следующей схемы (Илл. 2.1.):
Теоретическая фаза Прикладная фаза
Илл. 2.1. Процедура научного исследования (по [West, Turner, 2018, с. 60])
2.3. 	Особенности гуманитарных наук
Перечисленные выше черты научного знания могут быть в разной степени реализованы в каждой отдельной отрасли науки. Считается, что максимально они выражены в естествознании, где не утратило актуальности представление об абсолютной Истине как главной цели познания, так как природные объекты подчиняются действию строгих, непреложных законов. Если разработать, с одной стороны, методы сбора информации, обеспечивающие максимальную точность получаемых данных (эмпирические методы), 41


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
а с другой — организовать работу разума так, чтобы исключить, насколько это возможно, появление ошибки на этапе рассуждений, то человек может последовательно строить все более полную картину внешнего мира, приближаясь к Истине. Как мы уже знаем из первой главы, такую позицию можно рассматривать как развитие идей древнегреческого философа Сократа.
Долгое время точные науки были образцом рациональности и служили примером научности для «менее точных». На первых порах и лингвистика для утверждения себя в качестве полноправной научной дисциплины следовала этому естествоведческому образцу. Крупнейшие языковеды XIX в. отказывались от многовековой традиции схоластического рассмотрения языка как средства представления мысли и переносили внимание на его собственную морфологию. При этом самые заметные авторы подчеркивали необходимость ориентации на точные науки, они относили лингвистику к отраслям естествознания, предлагая считать язык живым организмом или по меньшей мере относиться к нему, как к живому организму (А. Шлейхер и др.). Отсюда заимствование естествоведческих методов и концептуального аппарата биологии в лингвистику. Такая позиция была вполне оправданна, так как лингвисты, делавшие лишь первые шаги в поисках объекта, нуждались в образцах точных методов.
Лингвистика шла к осознанию себя наукой через размежевание с другими подходами к изучению языка — филологическим и философским. Внимание филолога и лингвиста может привлечь один и тот же текст, однако первый в своем анализе будет выявлять, как содержание этого текста отражает специфику определенной культуры, а второй — скорее проявит интерес к языковым законам, по которым текст создан. По образному сравнению А. Шлейхера, филолог сродни садовнику, который в первую очередь заботится о красоте своего цветка, лингвист же скорее похож на ботаника, делающего срезы и изучающего этот цветок под микроскопом, чтобы понять его строение и строение всех других подобных ему растений. («Срезы», которые попадают под «микроскоп» лингвиста, мы рассмотрим в следующей главе.)
Наиболее близко к идеалу строгой научности подошла лингвистика, построенная на принципах, которые были предложены Ф. де Соссюром. В анализе языкового знака Соссюр исключал обращение к психическим факторам, выстраивая вместо этого систему внутренних оппозиций элементов, что позволяло непротиворечиво описать язык через комплекс синтагматических, парадигматических и иерархических отношений. Реализация этой программы на несколько десятилетий сделала лингвистику образцом рациональности для других гуманитарных наук. Структуралистская (соссюрианская) модель языка позволила решить многие задачи прикладной лингвистики: от традиционного составления словарей и грамматик (в первую очередь это касается редких, не знакомых европейцам языков) до разработки языков программирования и создания искусственного интеллекта (именно структурные и производные от них порождающие модели легли в основу исследований языка в когнитивных науках первой волны). Между тем, по мнению критиков Ф. де Соссюра, основателей новых направлений в лингвистике 42


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
XX в., стройность и строгость соссюрианской модели достигалась за счет излишней упрощенности (абстрактности) конструируемого в ней объекта. Это, по мысли одних критиков Ф. де Соссюра, приводит к резкому разрыву между моделью языка и его феноменальным существованием, по мысли других — к одностороннему взгляду на язык, к игнорированию его сложности. Успешная работа современных ученых-гуманитариев не мыслится без учета внутреннего мира человека и его внешней, социальной жизни.
В отличие от естествоведов, гуманитарии считают, что истина рождается в спор е. Но это не абсолютная истина точных наук, а согласованное кругом экспертов знание, на которое человек может опираться в своей деятельности на определенном этапе изучения мира. Если продолжать сопоставление с прошлым, это, скорее, та позиция, которой во времена древнегреческого Просвещения придерживались софисты, считавшие, что в триаде «внешний мир — мысль — слово» самая стабильная сущность — слово. Люди создают в своем речевом взаимодействии общую реальность и затем постоянно изменяют ее. Объективность и истина, полагали они, — такие же абстракции нашего разума, появляющиеся в речевом взаимодействии, как и все остальное. Невозможно отделить того, кто знает, от того, что известно. Позиция исследователя — обязательная составляющая любого знания. Если естествоведы, строго разделяющие познающего и познаваемое, настаивают на нейтральности знаний и беспристрастности ученого, исключающего в работе всякую идеологию и не допускающего никаких моральных оценок, гуманитарии считают, что ученый отвечает за последствия своих открытий, и призывают ориентироваться при подготовке исследований на такие темы, разработка которых может улучшать условия жизни людей, расширять их свободы.
Свое крайнее выражение эта позиция нашла в так называемой критической парадигме, динамично развивающейся в XXI в. Представители критического подхода, черпающие вдохновение в работах немецкого философа Карла Маркса и его последователей, исходят из того, что истины — это идеи, которые власть имущие навязывают людям для сохранения существующего порядка вещей, а свою задачу видят в том, чтобы раскрыть существующую порочную систему удержания власти, продемонстрировать идеологические и иные аспекты этой системы, которые не осмысливаются людьми и воспроизводятся неосознаваемо, и добиться освобождения от экономического, политического, религиозного, эмоционального или любого другого гнета со стороны власти. Позиция критического подхода диаметрально противоположна естествоведческому. Главный императив здесь — построение исследовательской работы на ценностных ориентирах. Занятия наукой — вид политической активности. Один из примеров деятельности представителей критического подхода в языковедении — феминистское направление в гендерной лингвистике. Многочисленные исследования в русле феминистской лингвистики нацелены на демонстрацию того, как язык в современном обществе служит для подчинения женщины, навязывания ей мужского мировоззрения и патриархального уклада. Поэтому ставится 43


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
вопрос о реформировании языка, превращении его в средство, более удобное для представления «женского взгляда» на мир.
Гуманитарные науки характеризуются в целом следующими чертами.
1. Описание и объяснение деятельности человека не может быть произведено исчерпывающим образом только с опорой на «незыблемые законы природы». Действия человека характеризуются относительной автономностью, отсутствием прямой зависимости от внешних взаимодействий со средой. Эта особенность раскрывается в таких понятиях, как «разум», «воля», «сознание», «интересы» и т. п. Все они не отрицают человеческой телесности, вещественности, которая подчиняется законам физики и химии, но в рамках, заданных физическими границами, действия человека гораздо менее предсказуемы, чем движение атомов.
2. Поскольку гуманитарные науки обращены к изучению жизни человека и представляют мир с позиции его интересов, в создаваемых концепциях присутствуют оценки (хороший/плохой, адекватный/неумест- ный, правильный/неправильный). Указанная особенность объясняется тем, что в жизни человека присутствует выбор и оценке подвергается не столько совершённое действие, сколько выбор, сделанный между представившимися возможностями, и его последствия для человека и общества.
3. Специфично применение в гуманитарных науках требований закономерности и воспроизводимости знания. Физик, описывающий движение элементарных частиц, исходит из того, что при прочих равных условиях оно будет воспроизводиться другими такими частицами. Эти ожидания не подходят для прогноза сознательного поведения человека и жизни коллектива. Отсюда пристальное внимание к индивидуальным особенностям, неповторимости изучаемого объекта. Это отнюдь не снижает важности количественных методов, однако их применение в гуманитарных исследованиях более ограниченно, чем в науках естественного цикла. Можно сказать, что, стремясь к выявлению общего, закономерного, ученые пытаются осмыслить на этой основе уникальное, неповторимое в изучаемом объекте. Обобщение данных, поиск усредненных значений, стирающих различия между индивидами, противоречит сути гуманитарного знания, нацеленного на раскрытие многообразия мира человека.
4. Если в точных науках важнейшее требование к оформлению текста — следование четким правилам изложения, обеспечивающее верификацию представляемых в тексте сведений, то в гуманитарных науках отдельную ценность приобретает оригинальность формы изложения идей, эстетическая привлекательность текста. Форма, в которой автор преподносит свою теорию, может играть не менее важную роль, чем ее содержание. В обществе постмодерна эта тенденция усиливается и способ выражения нередко становится важнее выражаемого.
5. Огромное влияние на полученные результаты оказывает в гуманитарных науках диалогичность знания. Обращение к атомам и звездам — монолог исследователя, и ответ, который дает ему природа, в значительной мере определяется самой формой постановки вопроса. В познании человека 44


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
доминирует диалог (личностей, текстов, культур), а полученный ученым ответ зависит не только от формулировки вопроса, но и от того, как он понят собеседником (информантом, испытуемым), каким смыслом наполнен ответ респондента. Нередко полученные ответы сами рассматриваются лишь как первичный материал анализа, на основе которого строятся предположения о содержании внутреннего, идеального, недоступного наблюдению мира другого человека. Другое важное проявление диалогичности — роль, которую играет в оценке новой теории одобрение коллег-ученых. По сути, нередко оно занимает то место, которое в естествоведении отводится строгим доказательствам.
6. Развитие многих точных наук можно представить как постепенное слияние различных национальных притоков в единый поток вненационального характера (химия и математика сегодня сугубо интернациональны). В языкознании же темпы развития лингвистического знания и направления научных поисков не одинаковы в разных культурных ареалах. В одних на начальном этапе объектом особого внимания оказывались проблемы изобретения и совершенствования систем письма и интерпретации письменных текстов (Древний Китай, Древняя Греция), в других — проблемы звучащей речи (Древняя Индия). В одних ареалах языковедческие искания на протяжении многих сотен и даже тысяч лет сосредоточивались в основном на лексикографической деятельности, например в Китае, в других они были направлены по преимуществу на грамматический анализ (так обстояло дело в греко-римском языкознании и в сложившейся на его основе европейской языковедческой традиции). Далеко не всегда одинаковы в разных национальных лингвистических традициях наборы лингвистических дисциплин, их иерархическое упорядочение, основные единицы анализа языка, приемы исследования.
7. В отличие от многих естествоведческих дисциплин, в гуманитарных науках каждый последующий этап развития вовсе не перечеркивает старого,и старое часто встает в один ряд с новым. Это приводит к смещению исторической перспективы и, употребляя терминологию Т. Куна, к одновременному сосуществованию в синхроническом плане разных парадигм. Так, рядом с когнитивной лингвистикой, которой в последние десятилетия уделялось большое внимание, существуют
и сравнительно-историческая грамматика класси- суть дела не в полноте знания, ческого младограмматического толка, и исследо- а в полноте разумения.
ВЭНИЯ языка С теоретических ПОЗИЦИЙ гумбольд- Демокрит
тианства, и психолингвистика, и структурализм.
Такая ситуация возникает во многом в связи с тем, что, по признанию самих языковедов, объекту лингвистики присуща исконная двойственность (обантиномиях В. фон Гумбольдта, а также дихотомиях «язык — речь», «схема-узус», «компетенция — употребление» и «универсальный конструкт — национальная знаковая система» см. гл. 1, посвященную сущностным характеристикам языка).
45


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Все перечисленные выше особенности гуманитарного знания приводят отчасти к методологическому «анархизму» (многообразие методов и отсутствие жестких ограничений на их использование), который отягощается сложностью создания твердой эмпирической базы (невозможность непосредственного наблюдения когнитивных процессов или мотивационной стороны деятельности людей, неочевидность и неоднозначность социальных отношений). В этой ситуации выбор метода, адекватного исследовательским задачам, — существенный фактор успешности работы лингвиста.
2.4. 	Понятие метода
Методом (от др.-греч. néOoôoç ‘путь, способ исследования') в науке н а - зывают продуктивный способ познания, прошедший проверку временем и детально проанализированный учеными. Использование известных методов обеспечивает более или менее гарантированный результат с минимальными затратами времени и с минимальным количеством ошибок. В этом смысле методы научных исследований принципиально не отличаются от методов, используемых в материальном производстве или в сфере обслуживания. Подготовка токаря, продавца и ученого идет приблизительно по одному сценарию: она предусматривает передачу начинающему специалисту совокупности правил, приемов, способов, норм профессиональной деятельности. Правила, приемы и нормы — это составляющие метода. Одному специалисту их применение гарантирует производство качественной продукции и защиту от производственных травм, другому позволяет избежать многих лет бесплодных блужданий в поисках истины.
Метод выстраивается через обобщение опыта проделанной работы, закрепление удачных действий и учет сделанных ошибок. А поскольку всякая научная деятельность осуществляется в рамках определенной теории, то метод оказывается тем орудием, которое создается по законам этой теории и служит ее дальнейшему развитию. По этой причине эффективность метода в немалой степени определяется содержательностью, глубиной «обслуживаемой» теории. Другими словами, ученый, создавший сколько-нибудь значимую теорию, имеет все основания использовать те средства, которые привели его к цели, для дальнейшего развития своей концепции. Так, теория, возникшая благодаря некоторым действиям, сама становится концептуальным обоснованием уместности этих действий для собственного развития. Она как бы сворачивается в метод посредством разработки правил и приемов исследовательской деятельности, чтобы затем через его использование «развернуться» на новые, пока еще не охваченные этой теорией факты (феноменальные области).
Зависимость метода от теории, на основе которой он создается, — лишь один способ толкования его сущности. Другой состоит в том, что метод соотносится с предметом, на изучение которого он направлен. Поэтому не меньше, чем от теоретических предпосылок, метод зависит от области своего применения. Если вновь обратиться к производственной метафоре, 46


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
можно сказать, что языку как объекту исследования так же невозможно навязать несоизмеримый с ним метод, как металлической детали — деревянный резец. Демонстрируя зависимость от теории, метод зависит также от предмета, описываемого и объясняемого этой теорией. Таким образом, не стоит путать теоретичность метода с умозрительностью: «навязываемые» теорией правила и приемы вырастают из предшествующей практики работы с материалом. Метод рождается не в голове теоретика так же, как не рождается он в материале. Он вычленяется из деятельности исследователя, диалектически сочетая в себе объективное и субъективное. По Г.В.Ф. Гегелю19 (1770-1831), метод есть некоторое стоящее на стороне субъекта средство, через которое он соотносится с объектом. Находясь между двумя сторонами познавательного процесса, метод должен соизмеряться с каждой из них.
В тех случаях, когда исследователь обращается к методу для теоретико-философского обоснования его применения или концептуально соотносит этот метод с другими орудиями познания, он занимается методологической работой. Методология — учение о том, как методы правильно разрабатывать и применять. Другое значение слова методология — совокупность методов, используемых в определенной отрасли знания, — тоже связано с более абстрактным взглядом на метод, с попыткой «подняться над ним», чтобы установить его место среди других способов и приемов исследования.
Если рассматривать метод как оптимальный путь, ведущий к достижению цели, то можно сказать, что методология обозначает территорию, общую карту, по которой этот путь может пролечь. Например, следование позитивистской методологии, отрицающей научность абстрактных рассуждений о ненаблюдаемых объектах (ассоциативные отношения в языке, ментальная репрезентация содержания слова и т. д.), привело лингвистов к определению языка как совокупности речевых действий, заменяющих в определенном контексте реакции индивида на воспринимаемые стимулы. Идеальная сторона языкового знака при этом подходе чаще всего игнорируется, а значение выводится из его ближайшего окружения в тексте (дистрибуции). А вот представители когнитивных наук, стоящие на иной методологической платформе, уделяют первостепенное внимание именно моделированию различных мыслительных (ментальных) структур, так как, согласно основополагающим методологическим принципам когнитивистики, именно ментальные структуры и процессы определяют внешние речевые действия. Следовательно, сторонники этих двух направлений в лингвистике работают с разными объектами и получают далеко не всегда сопоставимые результаты.
Противоположное движение от срединного положения между теорией и практикой в сторону практики приводит к вычленению частных вариантов использования метода, к закреплению операций, диктуемых методом 19 Георг Вильгельм Фридрих Гегель — выдающийся немецкий философ, центральная фи гура немецкой классической философии. Создал альтернативу классической логике АристО' теля — диалектическую логику.
47


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
и наиболее полно согласованных с определенной областью изучаемого объекта. Эти конкретные действия (операции), а также их устойчивые комбинации, направленные на решение ограниченного класса задач, называются методиками. Всякий метод включает множество таких стандартных операций, далеко не все из которых специфичны: одна и та же методика может быть использована в разных методических подходах к изучаемому объекту.
Метод — способ действий, позволяющий получить за кратчайшее время максимальный результате минимальными издержками.
Методология — совокупность методов, используемых в определенной сфере, либо правила их разработки и применения.
Методика — вариант использования метода в работе с отдельной группой объектов, частный случай метода, адаптированный к конкретным условиям.
Таким образом, научный метод как специфический способ познания выступает центральной категорией всякой науки. Он подкрепляется с двух сторон: методологией, которая теоретически и философски осмысляет границы его применения, способы взаимодействия между субъектом и объектом и т. д., и методиками — конкретными способами использования методов, зависящими от материала.
2.5. 	Методы эмпирических исследований
Во всякой науке вне зависимости от ее характера и предмета изучения выделяют эмпирические и теоретические методы. Первые предназначены для организации чувственного познания, для помощи ученому в исследовании внешних характеристик объекта, его связей с другими предметами. Эмпирические методы вбирают в себя опыт многих поколений ученых по сбору фактов, их фиксации, представлению (описанию) и первичной, основанной на внешних признаках классификации.
Наблюдение
Для первичного знакомства с объектом используется метод наблюдения, предполагающий целенаправленное изучение объекта без активного вмешательства в его существование. Этот этап сбора сведений о связанных с объектом отдельных фактах предшествует заключениям о его качествах и функционировании. Регулярность и системность проводимых наблюдений обеспечивают обоснованность выводов о том, какие из наблюдаемых проявлений закономерны, а какие случайны.
Наблюдать язык сложно. Его материальные проявления в устных текстах эфемерны, а письменные тексты — феномен специфический, представляющий знаковость иного порядка. Кроме устных и письменных текстов, для наблюдения могут быть использованы словари и грамматики, которые сами представляют собой результат уже проведенных лингвистических наблюдений. Предпочтение тому или иному источнику отдается в зависимости от задач, которые стоят перед исследователем. Необходимость сбора 48


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
большого массива лексики по тематической группе неизбежно приведет исследователя к работе со словарями. Интерес к функционированию языковых единиц в речи, изучение их формальной и смысловой валентности20 заставит обратиться к текстам. При этом характер отбираемых текстов также будет определяться исследовательскими задачами. Например, никаких шансов убедить коллег в достоверности собранных сведений нет у исследователя, который выявлял особенности разговорной коммуникации по драматургическим текстам, так как речь в художественном произведении, даже если она производит впечатление живой и спонтанной, — всегда результат литературной обработки первичных устных текстов в соответствии со стоящими перед автором эстетическими задачами. Другой важный критерий оценки — достаточность выборки. По И.В. Арнольд, для анализа функционирования в тексте частотного грамматического явления требуется несколько тысяч примеров, а в работе об авторских неологизмах даже 500 случаев могут позволить сделать интересные и обоснованные выводы. Таким образом, достоверность результатов наблюдения будет зависеть как от адекватности отобранных объектов задачам исследования, так и от их количества. Положительно повлиять на достоверность также может проверка результатов, полученных в наблюдении за одним типом материалов (например, собранных по словарю), работой с другими источниками (текстами СМИ, устной речью и т. п.) [Арнольд, 1991].
Сегодня цифровые технологии расширили возможности метода, сделав, например, возможным наблюдение за работой мозга при порождении и понимании речи (более подробно о нейровизуализации см. гл. 4.) и открыв доступ к огромным базам текстов.
Эксперимент
В тех случаях, когда наблюдение за естественным функционированием объекта не позволяет ученому решать исследовательские задачи, целесообразным может оказаться создание искусственной ситуации, в которой проявляются скрытые свойства объекта, а также проверяется предположение о неявной причине явления. Такой путь исследования называется экспериментом. Он отличается от наблюдения целенаправленным вмешательством в протекание изучаемого процесса, изменением объекта или его помещением в специально созданные условия, а также жестким контролем основных параметров созданной ситуации.
В лингвистике первым шагом в освоении экспериментальных методик стало использование во второй половине XIX в. специальных приемов, процедур и даже приборов для изучения механизмов произнесения звуков речи. Исследование работы органов речи при помощи приспособлений получило название экспериментально-фонетического метода. Со временем на его основе сформировался ряд специфических приемов. Это, в первую очередь, палатография (от лат. palatum 'нёбо' и др.-греч. уроирш ‘пишу’), 20 Валентность (от лат. valentia 'сила') — общая сочетательная способность слов и единиц иных уровней. Термин введен в 1948 г. С.Д. Кацнельсоном.
49


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
основанная на присыпании искусственного нёба пудрой, которая стирается от прикосновения языка, позволяя установить производимые им движения. Другой способ — проведение рентгенокиносъемки, которая фиксирует движение органов речи и произносимые звуки. Полезную информацию позволяет получить кимограф — прибор, переводящий произносительные движения в движения самописца, оставляющего следы на бумаге. Дальнейшее развитие технических средств привело к созданию осциллографов и спектрографов, трансформирующих звуковые колебания в электрические и позволяющих уточнять на этой основе акустические (физические) свойства звуков речи, не воспринимаемые на слух. С появлением цифровых технологий некоторые приемы были усовершенствованы, но принцип исследования не изменился.
Изучение физической и физиологической стороны речевой деятельности (плана выражения) стало первым шагом в ее экспериментальном исследовании. Со временем начали раскрываться возможности эксперимента в изучении плана содержания. Лингвистический эксперимент позволяет получить важные для лингвиста данные о функционировании языка, о значениях, которые носители, не имеющие филологического образования, приписывают языковым единицам. С развитием сетевой коммуникации интересные возможности для лингвистического эксперимента появились в интернете, например работа с сетевыми толковыми словарями и энциклопедиями. Подключиться к их созданию может любой посетитель сайта, получающий возможность дать определение слову и привести примеры его употребления, опираясь на собственные языковую и речевую компетенции. Так постепенно выстраивается значимый для лингвиста документ, который может быть сопоставлен с академическими лексикографическими источниками. (Различные экспериментальные методы, такие как ассоциативный эксперимент, метод семантического дифференциала, изучение феномена праймин- га и другие, будут представлены в соответствующих главах учебника.)
Сравнение
Важнейшим познавательным действием в лингвистике выступает сравнение — выявление сходств/различий разных объектов или разных этапов в развитии одного и того же объекта. (Некоторые лингвисты ограниченно используют термин «сравнение» только для приемов изучения сходства, а приемы изучения различий называют сопоставлением.) Значимость сравнения и сопоставления для лингвистики определяется уже тем, что эти операции предшествуют любому выделению языковых единиц. Например, чтобы понять, как реализуется категория падежа в русском языке, необходимо сравнить разные формы, в которых предстает лексема, сопоставить контексты, в которых эти формы используются (хотеть свободы, стремиться к свободе, ценить свободу), сравнить с формами других лексем в тех же контекстах (хотеть мира, стремиться к миру, ценить мир). Иногда продуктивным оказывается сравнение интересующих нас категорий в родственных или близких по своей структуре языках.
50


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
Особое место в языкознании занимает историческое сравнение, с использованием которого связаны первые шаги лингвистической науки. Сначала сравнению подвергались преимущественно родственные языки, затем лингвисты перешли к сопоставительному изучению языков и диалектов, не зависящему от их исторических или генеалогических связей. В таких исследованиях выявляются универсальные черты языка как особой знаковой системы с возможной спецификацией универсалий фонетического, морфологического, синтаксического уровней и даже уровня семантического (контенсивная типология; см. главу о многообразии языков).
Важными аспектами сравнения любого языкового материала как в синхронии, так и в диахронии выступают выбор основания сравнения (эталонного признака, функции и др.) и оценка сравниваемых объектов по этому основанию. Например, если в качестве основания при сравнении слов Ваня — Вася — Валя рассматривать место образования второго согласного звука, то оценка не позволит выявить существенных различий: все три звука — переднеязычные зубные. Если же основание — акустическая характеристика, то исследуемые звуки в словах Ваня и Валя будут выступать однородными (сонорные) и отличаться по этому основанию от шумного глухого в слове Вася. Дифференциальный признак в оппозиции Ваня — Валя может быть выявлен при выборе в качестве основания характеристики «участие дополнительного резонатора» (носовой — ротовой).
Описание
Важным методом эмпирического исследования считается также описание — познавательное действие, состоящее в фиксации наблюдаемых признаков изучаемого объекта (а также условий их проявления и отношений зависимости между ними) с помощью общепринятых систем обозначения. Необходимо подчеркнуть важность последней части определения, указывающей на специфическую для научного описания черту — стандартизированность производимой регистрации. Действительно, операцией описания человек овладевает в раннем детстве и свободно пользуется в дальнейшем, однако бытовое описание принципиально отличается от научного отсутствием жесткого перечня используемых терминов и не менее жесткого алгоритма построения описывающего текста. Например, лингвистическое описание фразы предполагает использование таких понятий, как члены предложения, виды синтаксической связи, актуальное членение, непосредственно составляющие и др. Неспециалист воспринимает большинство этих характеристик фразы только интуитивно и не может включать их в описание.
Особую роль играет в лингвистике теоретическое описание, так как языковедческие объекты идеальны и существуют только в качестве описательного текста, отражающего определенную научную парадигму. Отсюда строгость требований, предъявляемых учеными к описанию фонем, морфем и других единиц языка и их атрибутов. Оговоримся, что отмеченная строгость выдерживается лишь в рамках определенной научной школы, 51


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
так как используемые термины определяются теоретической концепцией, которая в ней разрабатывается. Более того, даже в отдельно взятой школе терминологический и понятийный аппараты могут развиваться и изменяться вместе с выстраиваемой теорией. Другими словами, одно и то же языковое явление может по-разному описываться не только представителями разных лингвистических направлений, но и на разных этапах в становлении того или иного направления.
Измерение
Важнейшим эмпирическим методом выступает измерение — совокупность действий, связанных с нахождением числового значения количественных и качественных характеристик изучаемого объекта и с выражением полученных величин в принятых единицах исчисления. Все явления, в том числе и языковые, могут характеризоваться через количественные показатели. В применении к языку использование количественных методов оказалось эффективным в диахронической лингвистике (в историческом и сравнительном языкознании). Например, американский языковед Моррис Сводеш (1909-1967) предложил применять количественные показатели словарного состава для определения родства между языками и времени их отделения от единого праязыка. Такой подход к изучению истории языков стал называться методом глоттохронологии (от др.-греч. уАшааа ‘язык’)- Он основан на следующих положениях:
• определенная часть словаря всех языков относительно стабильна и образует лексическое ядро, куда входят личные местоимения, числительные, наименования «частей тела и вещества», вопросительные слова, названия времени, цвета, животных, человека, термины родства и другие «коренные понятия» [Сводеш, 1960, с. 38];
• степень сохраняемости элементов основного лексического ядра постоянна на протяжении развития языка, что отражается в коэффициенте сохраняемости [Там же, с. 32] — определенном проценте слов, который остается практически неизменным в определенные равные периоды времени;
• процент утраты слов лексического ядра приблизительно одинаков во всех языках: согласно математическим расчетам Р.Д. Лиза, «средняя константа скорости» приблизительно равна 81 % +/- 2 % за 1000 лет;
• на основе процента сохранившихся генетически близких элементов лексического ядра любой пары языков можно вычислить время, прошедшее с момента начала расхождения (дивергенции) языков.
Применение метода М. Сводеша к славянским языкам показывает, что наиболее близок к русскому языку белорусский, затем по степени близости следует украинский, далее — польский, чешский, словацкий и болгарский; меньше сходства с русским языком обнаруживают сербский и македонский языки. Эти данные вполне соответствуют данным об истории развития названных языков.
52


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
Вот как выглядит результат подсчета процента совпадений в ядре русского и других славянских языков на основе метода глоттохронологии:
Сопоставляемые языки Русский — белорусский Русский — украинский Русский — польский Русский — чешский /словацкий Русский — болгарский Русский — словенский Русский — сербский Русский — македонский
Процент общей лексики
92
86
77
74
74
74
71
70
Таблица 2.1. Оценка близости славянских языков методом глоттохронологии
При структуралистском подходе в связи с абстрактным характером языковой системы, а также виртуальностью ее компонентов и отношений между ними метод измерения применяется к исследованию языка реже. Исключение составляют работы по лексикологии, в которых нередко подсчет количества слов, входящих в ту или иную группу, является важным показателем, на основе которого делаются заключения о лексиконе, об арсенале словообразовательных средств и т. д.
Важное место занимают измерения в изучении речевых произведений. Это связано с тем, что многие тексты отличаются между собой не столько наличием или отсутствием неких признаков, сколько степенью их выраженности (количеством соответствующих единиц), т. е. статистически. Несомненна необходимость использования математического аппарата для подсчета частотности различных речевых фактов, их распределения в текстах разного жанра. Как известно, на 1000 самых употребительных слов приходится приблизительно 85 % всех использованных в текстах лексических единиц, поэтому сведения о частотности крайне важны, например, для оптимизации обучения иностранному языку и для разработки компьютерных программ, обеспечивающих взаимодействие между человеком и машиной. В наши дни использование вычислительной техники позволяет производить подсчеты в обширных текстовых корпусах и упрощает использование полученных результатов. Статистические методы в лингвистике помогают также в решении прикладных задач атрибуции текстов (установления их авторства) или определения их тематической отнесенности (построение баз данных).
2.6. 	Теоретические методы
Если эмпирические методы нужны для сбора данных, то теоретические направлены на обеспечение их рационального использования в дальнейшей научной работе, состоящей в раскрытии неявных связей между объектами, в обнаружении невидимых внутренних процессов, которые определяют 53


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
внешнее поведение объекта, в выведении закономерного и регулярного в его функционировании. Теоретическая работа предполагает мысленное объединение/противопоставление объектов, создание их идеальных моделей, выявление скрытых сторон существования для постижения сущности и законов, которыми определяется их развитие.
В общей логике познания сбор эмпирических данных предшествует теоретической работе, однако в современной науке эти стороны познания разделяются лишь условно. Подготовка ученого начинается именно с освоения теории, которая перенимается им у наставника. В дальнейшем обращение к тому или иному предмету исследования определяется принятыми теоретическими положениями, они же задают способы сбора необходимых фактов, связанных с этим предметом. Поэтому можно утверждать, что всякая эмпирическая процедура, всякое действие ученого обусловлены выбранной им теоретической платформой (постулатами, принципами, определениями), связаны с нуждами развития теории, уточнения моделей изучаемого объекта. Это утверждение в полной мере относится и к получаемым результатам. Исходная теоретическая точка зрения заставляет одни факты считать результатом эмпирических действий, а другие игнорировать. Наконец, теория задает язык описания этих результатов — терминологию. Таким образом, опыт стимулирует развитие теории, поставляя ей новые данные, а теория обогащает опыт, подтверждая или отрицая этими данными закономерности, выявленные ранее, и открывая пути для поиска новых фактов.
Базовой операцией, лежащей в основе теоретических методов, является анализ — реальное или мысленное разделение объекта на составные части. Именно анализ позволяет представить объект исследования как системное образование, поскольку на его основе вычленяются элементы и связи между ними. Действие, обратное анализу, называют синтезом. При этом синтезом называют не простое сложение частей в механический агрегат, а получение из них органического целого.
Абстрагирование
Абстракцией называют познавательную процедуру, суть которой со- стоитв мысленном отвлечении от ряда выявленных на основе анализа свойств и отношений изучаемого явления с выделением тех из них, которые интересуют исследователя (прежде всего существенных). В методологии науки различают изолирующую абстракцию, вычленяющую исследуемое явление из некоторой целостности (например, изучение категории падежа в абстракции от других морфологических и синтаксических), и обобщающую абстракцию, дающую общую картину явления (например, суждение о русском языке как однородном феномене, в абстракции от многочисленных диалектов, социолектов и идиолектов). Именно эти действия позволяют ученому увидеть за бесконечным разнообразием объектов окружающей среды их единство по тому или иному признаку, обнаружить родственные и другие связи между 54


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
ними. Вспомогательным приемом при работе с абстрактными сущностями может выступать формализация — замена работы с действительными объектами оперированием знаками (формулами). В этом случае исследователь отвлекается от некоторых содержательных сторон отображаемых предметов, представляемых в виде символов. Этот прием направлен на достижение максимальной точности выражения мыслей за счет исключения возможных, но нежелательных интерпретаций.
Абстракция — лишь один из первых шагов на пути раскрытия сущности объекта, ведь, игнорируя конкретные детали, исследователь облегчает решение научной задачи, но при этом отдаляется от действительных свойств изучаемого явления. Поэтому на определенном этапе работы используется противоположнаяоперация,называемая восхождением от абстрактного к конкретному. Это движение научной мысли от полученного в результате абстракции теоретического построения (понятия, модели, закона) к целостному воспроизведению исследуемого предмета через включение в исходный научный конструкт дополнительных сведений. Такой путь позволяет изменять представление о лингвистическом объекте и факторах, определяющих его функционирование, например включать психологические данные в языковые модели. Если в абстракции преобладает мысленное движение от единичного к общему, или индукция,то противоположное движение к конкретно-всеобщему называется дедукцией. Необходимо подчеркнуть, что совмещение в научном поиске противоположных операций (анализ, индукция, абстракция — синтез, дедукция, восхождение к конкретному) — не формальное требование. Оно связано с принятым в современной науке взглядом на предметы окружающего мира как объекты и явления, характеризующиеся внутренним противоречием, которое определяет динамику их развития.
Классификация
Тесно связан с абстракцией еще один метод работы с опытными данными, называемый классификацией. Суть метода состоит в поиске у изучаемых объектов общего признака и их распределение на этой основе по классам. Данная операция используется во всех науках и применима к любому материалу. В зависимости от положенного в основание признака различают естественные и искусственные классификации. В основании первых лежат признаки, отражающие сущностные характеристики объекта, тесно связанные с его природой (классификация звуков речи по месту или способу образования, генетическая классификация языков). В основании вторых — условные, конвенциональные, формальные признаки (классификация слов по первой букве в их написании, некоторые типологические классификации языков). Особо важная роль отводится этому методу в тех отраслях языкознания, где приходится оперировать большими группами единиц. Заметим, что классификация — не только эффективный способ организации исследуемого материала, но и важное 55


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
орудие его изучения. В самых простых случаях сопоставление проводится по одному признаку в соответствии с двузначной логикой Аристотеля — присутствие или отсутствие этого признака. Более информативным может оказаться последовательное разделение множества объектов по разным признакам с дальнейшим представлением членов множества в виде их комбинации. В последние десятилетия распространение получили сложные классификации, в которых объекты, обладающие полным набором задаваемых признаков, противопоставляются другим, у которых обнаруживаются лишь некоторые из обязательных признаков, а также учитывается разная степень выраженности признака (например, полевая структура значения лексем с ядерными и периферийными элементами или классификация лексем по принципу «семейного сходства»).
Идеализация
Этомысленное конструирование объектов, процессов и явлений, которые не существуют в действительности и принципиально существовать не могут, но для которых можно найти прообразы в человеческом опыте. В лингвистике наглядным примером идеализации может служить исследование фонемного строя языка, системы морфем или синтаксических конструкций. Все это идеальные объекты, построенные учеными для сведения бесконечного разнообразия вариантов к обозримому множеству единиц (категорий). Например, общее количество разных звуков речи в одном языке практически бесконечно, поскольку их характеристики определяются особенностями речевого аппарата каждого человека, говорящего на этом языке, а также спецификой пространства, в котором они звучат. Понимание звучащей речи возможно лишь при условии соотнесения звуков с неким психическим образом, взятым в абстракции от нюансов произнесения, обусловленных самыми разными факторами (от позиции звука в потоке речи до тембра голоса). Объединение разных вариантов происходит на основе функциональной общности ряда звуков. Лингвистическим коррелятом такого психического образа является языковая единица — фонема. Звук, осмысленный как функциональный элемент звуковой системы, становится фонемой, или минимальной единицей звукового строя языка, служащей для различения значимых единиц языка (морфем). Например, в словах сад [сат] — садик [câ-д ик] — садовник [сАдб-в'н'ик] — садовод [съдАвбт], в первом корневом слоге звучат четыре разных звука ([à], [â-], [А], [ъ]), однако ученые могут рассматривать их как вариации одной и той же фонемы. Таким образом, фонема — не сам звук, это продукт теоретического разума, абстракция от нестабильных характеристик звуков речи. Фонема не существует в природе, однако нельзя назвать ее «выдумкой» лингвистов, так как ее моделирование опирается на систематические наблюдения за человеческой речью и служит опорой для объяснения скрытых механизмов языка.
56


Глава 2. Как сделать изучение языка наукой
Моделирование
Моделирование — метод построения материального или идеального объекта, на котором воспроизводятся существенные (или важные для исследователя) характеристики изучаемых предметов и явлений. Как следует из определения, моделирование — комплексный метод, включающий элементы абстракции и идеализации. Принцип его использования состоит в том, что между моделируемым объектом и моделью устанавливается отношение подобия в некоторых интересующих исследователя характеристиках (физических, структурных, функциональных). В первую очередь моделирование применяется в тех случаях, когда интересующий ученых объект недоступен непосредственному наблюдению. Исследователь располагает лишь данными о воздействиях на предмет и о проявленных результатах этих воздействий (такой объект ученые образно называют «черным ящиком»). В этой ситуации главная задача — выявить механизм, по которому воздействия преобразуются в реакции. В этом смысле модель может рассматриваться как гипотеза о свойствах объекта, а изучение ее функционирования — как проверка выдвинутой гипотезы. По сути, любой научный метод построен на моделировании известных ситуаций, поэтому моделирование можно считать составной частью любых познавательных действий. Как следствие, формы моделирования весьма разнообразны. Однако собственно моделью принято называть в науке только тот объект, который имеет жестко прописанные формальные характеристики: количество компонентов, выполняемые ими функции, связи между ними и т. д. Неслучайно модель как лингвистическое понятие возникла в недрах структурной лингвистики и развивалась благодаря укреплению связей языковедения с математикой, а затем и с психологией (для учета психологических данных при моделировании речевой деятельности). В современном мире особую роль играют компьютерные модели, соединяющие в себе предметную наглядность с той степенью свободы манипулирования, которой до этого характеризовались лишь идёальные модели. Это качество делает компьютерные программы универсальным инструментом моделирования и формой существования моделей.
Умозаключение по аналогии
Еще один метод теоретического исследования используется в тех случаях, когда внимание ученого привлекает неизученный или малоизученный объект, сходный по ряду существенных признаков с другим, более изученным. В этом случае уместно умозаключение по аналогии. Например, если некий объект проявляет сходство с другим (уже изученным) по четырем признакам, то допускается, что сходство может распространяться и на некоторые другие признаки, еще не обнаруженные в первом объекте. Конечно, знание такого рода становится достоверным не сразу. Некоторое время оно существует в виде гипотезы, которая верифицируется опытным путем или 57


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
теоретически. (Однако даже при отрицательных результатах проверки умозаключение по аналогии очень полезно, так как открывает для исследователя возможные пути изучения предмета.) Например, исследуя закономерности отношения между гласными звуками в ряде индоевропейских языков, Ф. де Соссюр в 1878 г. предположил наличие в праязыке особых фонем — ларингалов, о существовании которых тогда не было ничего известно и которое было подтверждено позже польским лингвистом Ежи Курилови- чем (1895-1978) на базе хеттского языка и другими учеными на материале иных языков.
Таким образом, современная наука располагает мощным арсеналом концептуальных орудий — методов познания, используемых представителями любой научной дисциплины. На их основе в каждой отдельной науке выстраивается специфическая совокупность способов познания, исследовательских приемов и процедур, соответствующих объекту этой науки.
Говорить о методах лингвистики как о едином комплексе довольно сложно, так как, во-первых, единицы языка неоднородны по своей природе, а потому требуют разных методов исследования, во-вторых, каждая единица в силу множественности факторов, воздействующих на ее функционирование, может изучаться в разных аспектах, а они тоже задают специфические способы изучения. По мере обращения к разным подходам к описанию и объяснению языка мы будем рассказывать и о методах, которые в них используются.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
*** Аршинов В.И., Буданов В.Г. Синергетика постижения сложного // Синергетика и психология. М.: Когито-Центр, 2004. С. 82-127.
** Даниленко В.П. Методология лингвистического анализа. М.: Флинта: Наука, 2011.
** Комарова З.И. Методология, метод, методика и технология научного исследования в лингвистике. Екатеринбург: Изд-во УрФУ, 2012.
** Кузнецов А.М. От компонентного анализа к компонентному синтезу. М.: Наука, 1986.
** Степанов Ю.С. Методы и принципы современной лингвистики. Изд. 3. М.: Едиториал УРСС, 2002.
** Хейзинга Й. Homo Ludens. М.: Прогресс-Традиция, 1997.
58


ГЛАВА
3
Лингвистические аспекты изучения языка
• Частные лингвистики изучают специфические черты отдельных языков и групп родственных языков; общее языкознание — универсальные характеристики языка как знаковой системы.
• Общее языкознание использует материал частных лингвистик и обобщает данные с опорой на функциональную, структурную и историческую общность языков. Частное языковедение ориентируется на методологию, разрабатываемую общим языкознанием.
• Специализация предмета лингвистического исследования приводит к противопоставлению внешней и внутренней, синхронической и диахронической лингвистики, к дифференциации лингвистических дисциплин по уровням языковых единиц.
• По характеру решаемых задач лингвистика может быть описательной, предписывающей, объяснительной.
3.1. Наука о языке или наука о языках?
3.2. Текущий момент или историческая перспектива?
3.3. Всестороннее описание или строгое предписание?
3.4. Уровневая классификация лингвистических дисциплин
3.5. Место языкознания в системе наук
3.6. Междисциплинарные исследования языка
> Психолингвистика
> Социолингвистика
> Этнолингвистика
> Нейрокогнитивные исследования языка
3.7. Прикладное языкознание
• Развитие лингвистики приводит к расширению ее контактов с другими науками, естествоведческими и гуманитарными, к расширению лингвистического объекта, к разработке междисциплинарных методов исследования и в итоге — к возникновению новых научных дисциплин (междисциплинарных направлений исследования языка).
• Теоретическая лингвистика решает фундаментальные вопросы языковедения, прикладная направлена на удовлетворение коммуникативных и информационных потребностей современного общества.
59


3.1. 	Наука о языке или наука о языках?
Древние арии исследовали священные для них тексты Вед. Первые китайские языковеды создали самый древний толковый словарь, чтобы объяснить происхождение, строение и значение иероглифов — специфических знаков китайской письменности. Первостепенной заботой арабских лингвистов было сохранение эталонного языка Корана. Чужие языки не вызывали такого интереса, более того — казались нечленораздельными выкриками, близкими к тем, что издают животные. Потому и называли иностранцев то немцами (от слова немые), то варварами (от др.-греч. flàpPapoç ‘бормочущий’). Первым объектом лингвистического анализа был, таким образом, родной язык, а первые языковедческие наблюдения — частными, не претендующими на универсальность.
По мере расширения знаний об отдельных языках и накопления опыта их сравнительного анализа, языковеды начинают обращать внимание на внешнее сходство, которое могло проявляться при составлении разговорников, двуязычных глоссариев и словарей. В европейской философии факты внешнего сходства трактуются на основе доминировавшего представления о языке как универсальном орудии представления мысли. Если законы правильного мышления непреложны и едины для всего человечества, всякий язык должен изучаться с точки зрения соответствия его форм требованию четкого выражения мысли. Опора на логические категории при анализе категорий грамматических прослеживается уже в средневековой философии, а в Новое время (исторический период, начало которого приходится на XVI- XVII вв.) усиливается в грамматике Пор-Рояля, где на материале нескольких языков через их соотнесение с законами мышления выводятся языковые универсалии21.
Примерно через сто лет после выхода этой грамматики, построенной на идее функционального сходства языков, ученые заинтересовались структурным сходством. Первопроходцем в этой области стал немецкий философ Карл Вильгельм Фридрих фон Шлегель (1772-1829), противопоставивший по морфологическому строю языки флективные и аффиксирующие (по наличию/отсутствию в системе языка флексий, используемых для выражения грамматических отношений). Эта оппозиция была впоследствии дополнена его братом Августом Вильгельмом ф о н Шлегелем (1767-1845), который добавил к флективным и аффиксирующим языкам аморфные — языки «без грамматической структуры», корневые. Немецкие ученые не только отнесли каждый известный им язык к одному из указанных структурных типов, но и попытались связать отмеченные типы с историей их развития: самыми древними признаются аморфные (изолирующие), а все остальные — более поздними, возникшими в результате частичной потери значения некоторыми самостоятельными словами и их превращения в служебные морфемы (лингвисты называют это десемантизацией).
21 Языковая универсалия — это свойство, присущее всем или подавляющему большинству естественных языков.
60


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
Именно с появлением работ, демонстрирующих функциональные и структурные характеристики, общие для всех языков или для большей их части, возникает особый предмет исследования, и вокруг него начинает выстраиваться новая языковедческая дисциплина — общее языкознание. Наряду с «науками о языках», исследующими специфику отдельных языков, появляется «наука о языке» как о «человеческой способности, как универсальной и неизменной характеристике человека» [Бенвенист, 1974, с. 22].
Как отмечал известный российский лингвист Владимир Андреевич Звегинцев (1910-1988), общее языкознание и частные языковедческие дисциплины как два разных взгляда на язык наиболее наглядно представлены в творчестве двух крупнейших лингвистов первой половины XIX в. — Франца Боппа (1791-1867) и Вильгельма фон Гумбольдта [Звегинцев, 1968]. Первый, посвятивший жизнь составлению сравнительной грамматики индоевропейских языков, признан одним из самых авторитетных языковедов своего времени. От тома к тому он подвергал анализу санскрит, греческий, латинский, литовский, старославянский, готский, немецкий и др. языки. В. фон Гумбольдт тоже проявлял интерес к языковому разнообразию, но его обращение к конкретным языкам служило раскрытию идеи об универсальной природе языка как специфической деятельности человеческого духа. Немецкий мыслитель впервые ставил задачу определить язык «сам по себе и для себя», «как цель в самом себе». В XIX в. труды Ф. Боппа оказались более востребованными первыми профессиональными лингвистами, проявлявшими интерес преимущественно к изучению формы языков. Языковедческие идеи В. фон Гумбольдта воспринимались, скорее, как философские.
В XX в. ведущая роль переходит к общему языкознанию, и важнейшей фигурой, повлиявшей на этот переход, стал уже упоминавшийся швейцарский лингвист Ф. де Соссюр. Он предлагает сместить акцент с самих языковых единиц на отношения между ними, в которых проявляется системный характер языка. Для иллюстрации своей мысли он приводит в пример шахматы, где значимость фигуры в системе зависит не от материала, из которого она сделана, а от правил игры и позиции на доске. Основная задача лингвиста — раскрывать типичные отношения, благодаря которым возникает значимость единиц. Важно не то, каким звуковым комплексом выражена единица, и, конечно, не ее история, а то, в какие актуальные отношения с другими единицами, ассоциативные (парадигматические) и линейные (синтагматические), она вступает. Лингвистическое сообщество приняло эту установку с энтузиазмом, что превратило общее языкознание в центральную лингвистическую дисциплину.
Однако общее языкознание не может обойтись без материала, который поставляют частные языковедческие дисциплины (русистика, романистика, кавказоведение и т. д.), поскольку любые дедуктивные построения (движение мысли от общего к частному), стремящиеся к отображению самых существенных сторон изучаемого объекта, нуждаются в подкреплении конкретным материалом одного или нескольких языков. В свою очередь, частные отрасли науки нуждаются в методологических ориентирах. 61


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Несостоятельность попытки создать общую теорию языков индуктивным путем (через движение мысли от частного к общему) еще сто лет назад объяснял И.А. Бодуэн де Куртенэ: «... если мы обратим внимание на то обстоятельство, что племенных и народных языков может быть несколько тысяч, а человеческой жизни, даже при самых больших способностях, хватает на познание только маленькой частицы этой массы, то окажется, что лингвистика как законченное целое есть и останется всегда лишь недостижимым идеалом. Никакая книга не может представить целой системы языкознания. Никакая человеческая голова не в состоянии объять всю массу относящихся сюда фактов. Каждый из исследователей языка держит в своей голове только отрывок, только небольшой обломок целого, который дает ему возможность дойти до общего взгляда на целое и создать себе менее или более точную картину языковой жизни вообще» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, т. 2, с. 206].
Сегодня два конкурирующих взгляда на лингвистический объект стали восприниматься как взаимодополняющие, а «разделение труда» между лингвистами — как оптимальный вариант для стабильного развития языковедения. Модели функционирования разных языков могут не совпадать и даже противоречить друг другу, но осознание таких противоречий придает необходимую диалектику научному взгляду на язык. Понимание этого — основа для построения общей теории, в которой соотносятся различные научные понятия, категории и принципы, используемые в исследовании отдельных языков.
3.2. 	Текущий момент или историческая перспектива?
И.А. Бодуэну де Куртенэ принадлежит следующее соображение о внутренней дифференциации лингвистики: «Определяя всеобщие, общечеловеческие психические и физиологические условия существования и воспроизведения речи человеческой, мы обходимся без истории, рассматривая языковые факты и явления во временной последовательности, получаем историю языка» [Там же, с. 98]. Сегодня эта мысль получила развитие в противопоставлении двух подходов к языку: диахронического и синхронического. Как показывают сами названия, различие между ними связано с отношением к времени: общая часть происходит от др.-греч. /pdvoç ‘время’. В первом случае к ней добавляется 6ia ‘через’; это значит, что в диахроническом подходе особое внимание уделяется изменениям в структуре языка, которые обнаруживаются при сопоставлении разных этапов в его развитии. Во втором случае к основе присоединяется ovv 'совместно, одновременно’; синхронический подход предполагает намеренное отвлечение от истории с преимущественным вниманием к системным свойствам единиц языка в определенный момент его развития.
В истории языковедческой мысли первые наблюдения за функционированием языка были синхроническими: «представление об историческом изменении языка не было свойственно ни одной из традиций. Язык понимается как нечто существующее изначально, обычно как дар высших существ» [Алпатов, 1998, с. 22]. И хотя элементы этимологических исследований мы 62


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
находим едва ли не во всех древних лингвистических традициях, «первоначально эта дисциплина вовсе не понималась в историческом смысле как вое- становление происхождения слова. Задача состояла в том, чтобы очистить язык от наслоений, созданных людьми, и вернуться к языку, сотворенному богами. Этимон — не древнейшее, а “истинное” слово, всегда существовавшее и существующее, но по каким-то причинам временно забытое людьми» [Алпатов, 1998, с. 23]. (Этимон (от др.-греч. éTV^ov ‘истина’) — исходная, обычно самая ранняя из известных форма единицы языка (корня, слова, идиомы), от которой произошло существующее в современном языке слово.)
Историзм возник значительно позже. Он зарождается в Европе во второй половине XVIII в. вместе с интересом, который начинают проявлять многие известные мыслители к проблеме происхождения языка. Мощнейший импульс к историческому исследованию языков дал доклад английского востоковеда Уильяма Джонса на заседании Королевского общества в Калькутте (1786 г.). Ученый обнаружил сходство неизвестного до этого времени европейцам древнего языка санскрита с древнегреческим и латинским языками и выдвинул гипотезу о происхождении европейских языков от санскрита.
Свой вклад в укрепление интереса к истории европейских языков внесли немецкие романтики, которые в поисках истинного национального духа исследовали фольклор. В XIX в. исторический подход к языку становится доминирующим; именно с его развитием традиционно связывается рождение языковедения как самостоятельной науки. При этом историческое изучение языка может приобретать разные формы: «Одно дело, когда мы подходим к изучению истории языка с точки зрения регистрации тех или иных изменений в языке или языковой системе; это диахронический подход. Совсем другое, когда мы стремимся не только установить, так сказать, номенклатуру изменений, но и вскрыть причинную сторону процесса, установить совокупность факторов, заставляющих объект изменяться. Это подход исторический» [Леонтьев, 1969, с. 52]. Можно считать, что оба подхода были представлены в языкознании XIX в. Диахроническое исследование велось такими замечательными лингвистами, как Ф. Бопп, Расмус Кристиан Раск (1787-1823), братья Вильгельм Гримм (1786-1859) и Якоб Гримм (1785-1863). Основной своей задачей они считали сбор материала для составления исторической грамматики языков, в которой бы нашло отражение происхождение разных форм, и периодизацию основных этапов в становлении языка. Исторический, по А.А. Леонтьеву, подход мы находим в трудах В. фон Гумбольдта, стремившегося раскрыть внутренние противоречия, лежащие в основе развития любого языка (см. гл. 1 о языковых антиномиях). Доминирующим, однако, в XIX в. был первый из подходов. Идейную поддержку ему оказало распространение эволюционистской теории Ч. Дарвина, а своего апогея он достиг в работах немецких младограмматиков22.
22 Младограмматики — немецкая лингвистическая школа XIX в., сторонники которой утверждали, что строение языка и его функционирование определяются не внешними, а внутренними факторами, самодвижением языка. Развитие языка осуществляется через индивидуальные или коллективные психические изменения, реализующиеся в звуковой материи. Впервые предложили применить точные естественно-научные принципы верификации науч-
63


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Они добились решающих успехов в построении сравнительной фонетики и сравнительной грамматики индоевропейских языков. Однако это достижение показало не только преимущества, но и недостатки диахронического взгляда на язык. Открытые лингвистами фонетические законы не позволяли обнаружить механизм развития языка; Изучение истории отдельных языковых явлений без должного внимания к внутренним связям между ними, недооценка системных свойств языка приводили к тому, что лингвисты лишь констатировали изменения, но не были в состоянии их объяснить. Попытки преодолеть эти недостатки приводят к радикальным переменам в лингвистике, главным выразителем и идейным вдохновителем которых становится, как мы уже отмечали, Ф. де Соссюр.
Прежде всего, Ф. де Соссюр четко противопоставил синхронию и диахронию как два противоположных взгляда на язык, представив их в виде двух осей: оси одновременности, исключающей фактор времени, и оси последовательности, на которой рассматривается история отдельных языковых явлений. «Синхроническое явление не имеет ничего общего с диахроническим ... первое есть отношение между одновременно существующими элементами, второе — замена во времени одного элемента другим, то есть событие» [Соссюр, 1977, с. 124]. Кроме того, системность языка (категорию, ставшую важнейшей в начале XX столетия под влиянием естествознания) ученый связал именно с синхронической лингвистикой, что сделало ее привлекательной в глазах многих исследователей. Ф. де Соссюр настаивает на том, что система сама по себе неизменна, а «в диахронической перспективе мы имеем дело с явлениями, которые не имеют никакого отношения к системам, хотя и обусловливают их» [Там же, с. 118].
Бескомпромиссное противопоставление синхронии и диахронии имело принципиальное значение для методологии науки. Соссюр стремился показать, что в лингвистике, где «точка зрения задает объект», синхрония и диахрония — это не просто два способа исследования разных сторон одного явления, но работа с двумя разными научными объектами.
Столь строгое разграничение синхронии и диахронии не принимал И.А. Бодуэн де Куртенэ, который видел в развитии языка процесс его постепенной систематизации, устраняя тем самым противоречие между историчностью и системностью. Эта мысль получает развитие у румынского лингвиста Эухенио Косериу (1921-2002): «Обычно, чтобы объяснить изменение, исходят из системы: систему рассматривают как данное, а изменение как проблему. Однако, строго говоря, более логично поменять систему и изменение местами... Деятельность, создающая язык, сама является системной... Никакого противоречия между "системой" и "изменением" не существует и, более того... следует говорить даже не о "системе" и "движении" как о противопоставленных друг другу вещах, а о "системе в движении": развитие ного знания к лингвистике. Крупнейшие представители: К. Бругман, Г. Остгоф (авторы «Манифеста» младограмматиков), Б. Дельбрюк, А. Лескин, Г. Пауль, В. Мейер-Любке, в России — Филипп Федорович Фортунатов и его школа. Младограмматизм доминировал в лингвистике конца XIX — первой трети XX вв.
64


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
языка — это не постоянное "изменение", произвольное и случайное, а постоянная систематизация» [Косериу, 1963, с. 174].
Принципиальная позиция современной лингвистики состоит в том, что невозможно дать полноценную характеристику синхроническому состоянию системы языка без обращения к его истории. Диахроническое изучение языка как системы позволяет выделить существенное в его строении и эволюции.
3.3. 	Всестороннее описание или строгое предписание?
С точки зрения характера научных задач, которые решает лингвист при исследовании языка, в языковедении могут быть выделены три подхода: описывающий, предписывающий и объясняющий.
Описательной называется лингвистика, ставящая своей задачей последовательную и беспристрастную фиксацию всех фактов, обнаруживаемых в речевых произведениях (как отмечал В.А. Звегинцев, внесение оценочного момента в описание перечеркивает саму задачу описания [Звегинцев, 1968]). Для описательного языковедения в равной степени важна речь, которая звучит на заседании правительства, в научной дискуссии, в метро, в споре двух деклассированных субъектов. Сама ценность описания — в широте охвата языковых явлений и в полноте их представления, без разделения на правильное и неправильное, допустимое и нерекомендуемое. По такому принципу создавался знаменитый толковый словарь Владимира Ивановича Даля (1801-1872), раскрывающий богатство русского языка через представление множества слов и выражений, в том числе являющихся отклонением от литературной нормы. Этот фундаментальный труд свободен от общетеоретических рассуждений и строгих методологических установок, однако его значимость с годами не снижается [Даль, 1863-1866]. Словарь В.И. Даля пережил многие нормативные словари, так как его ценность, определяемая лексическим материалом, не зависит от эволюции во взглядах на норму.
Сегодня мощный импульс к развитию описательного подхода дала корпусная лингвистика, работающая благодаря цифровым технологиям с огромными базами данных в миллионы единиц из разных текстов, включая фрагменты частных устных разговоров, публичных выступлений и деловых писем. Использование корпусных данных способствует более точной оценке различных языковых явлений, так как позволяет в определенной мере преодолеть возможные искажения, связанные с интуитивным выбором материала лингвистом и с его субъективной оценкой распространенности или приемлемости явления. Грамматики, составляемые на основе корпусов, позволяют более полно исследовать вариации внутри языка. Охватывая как устную, так и письменную речь, случаи формального и неформального употребления, они дают более детализированное представление о современном языке. Помимо описания языковых явлений, они также помогают изучать их распространенность и распределение с точки зрения регистра общения, географии или других социолингвистических переменных.
65


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Сбор материала и его описание — основа других исследований. В русле описательного подхода создается так называемый корпус — совокупность текстов на определенном национальном языке как речевой материал, с опорой на который ученый может решать самые разные задачи — от кодификации до теоретических обобщений. В больших массивах языковых данных ученые обнаруживают, что носители нередко используют разные его единицы (формы) для выражения одного и того же грамматического или лексического значения. Это могут быть как диалектные варианты, так и особенности речи представителей разных социальных групп. При этом между единицами не удается выявить никаких существенных отличий, которые бы оправдывали присутствие в языке таких дублетов. Разнообразие может проявляться на самых разных уровнях: фонетическом (он включйт/*вкл1очигп), морфологическом (они хотят/*хочут), лексическом (человек/*чел, петух/*кочет) и др.
На определенном этапе развития языкового коллектива встает вопрос нормирования языка. Наиболее ярко эта необходимость проявляется в первые периоды построения единого национального государства, когда жизненно важным становится преодоление феодальной раздробленности, отражающейся в раздробленности диалектной. Трудно добиться должного понимания и правильного исполнения общегосударственных законов при отсутствии единого языка. Оттого среди важнейших шагов, направленных на укрепление государственности, например в европейских странах, было создание академий и финансирование их работы по кодификации языка. В ее скорейшем завершении государственные деятели видели ключ к решению политических, экономических, административных и культурных проблем. Так получает развитие и признание со стороны государства предпи- сательная (прескриптивная, нормативная) лингвистика. Обычно именно с открытия предписательного подхода, доминирующего на страницах школьных учебников, начинается для нас знакомство с лингвистикой.
В идеале выбор одного правильного варианта из нескольких возможных должен подчиняться определенным принципам, однако на первых этапах формирования национальных языков в XVII-XVIII вв. эти принципы носили экстралингвистический характер. В качестве образцовых нередко выступали те варианты, которые использовались в речи господствовавшего класса или консервативной интеллигенции. Собственно языковые закономерности, механизмы функционирования языковых единиц в то время практически не выявлялись и не могли использоваться для аргументации выбора «узаконенного» варианта. Лишь с принятием лингвистами синхронического подхода к изучению языка появляются теоретически осмысленные наблюдения его актуального состояния и устанавливаются закономерности функционирования различных языковых единиц. Так появляется возможность обосновать (неправильность употребления слов и их форм (несоответствием выявленной закономерности. Лингвистика, в рамках которой работа исследователей направлена на обнаружение недоступных непосредственному наблюдению фактов, характеристик, свойств языка, называется объяснительной.
66


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
Здесь следует отметить, что между объяснением и описанием четкой границы, по существу, нет. Скорее, можно говорить о градуальным переходе одного в другое: чем более общим является описание, тем большее количество фактов и закономерных соответствий оно выявляет и, следовательно, в большей степени переходит в объяснение. Экспликативность (от лат. explicatio ‘развертывание, разъяснение' — стремление объяснять суть исследуемых явлений) — важная черта современной лингвистики. (Наряду с термином «экспликативность» употребляется также термин «эксплана- торность» — от англ, explanatory ‘объяснительный, разъяснительный'.) При этом прескриптивный подход не утратил своей значимости. Представления о грамматике как важном дидактическом инструменте сохраняется в общественном сознании, словари трудностей русского языка и различные пособия продолжают выходить большими тиражами. Научные дискуссии о возможностях и перспективах целенаправленного воздействия на язык со стороны ученых остаются актуальными.
В целом отмеченные подходы могут рассматриваться как взаимодополняющие: результаты академических описательных исследований в конечном итоге попадают в предписательные дидактические тексты и в теории, объясняющие устройство языка.
3.4. 	Уровневая классификация лингвистических дисциплин
Исследования языка часто классифицируются в зависимости от у р о в н я языковых знаков, выступающих их объектом. Обычно в качестве основных уровней выделяются фонологический, морфологический, лексический и уровень синтаксических конструкций. Таким образом, могут быть выделены следующие разделы.
Фонетика (от др.-греч. 'звук, голос') — это раздел, изучающий звуковую, материальную сторону языка, благодаря которой язык может существовать и восприниматься в своей основной форме — в форме устной речи. В этом разделе изучается работа произносительного аппарата и акустические (физические) характеристики звуков. Звуки исследуются в трех аспектах: артикуляционном (как они производятся), акустическом (что из себя представляют физически) и перцептивном (как воспринимаются). Системные свойства типовых звуков речи изучает фонология.
Грамматика исследует строй языка и подразделяется на морфологию и синтаксис. Морфология (отдр.-греч.poptpij 'вид, образец, форма’) — раздел грамматики, включающий в себя учение о структуре слова, формах словоизменения, способах выражения грамматических значений, а также учение о частях речи и способах словообразования. В зависимости от значения изучаемых морфем и, следовательно, их функций, выделяют подразделы словообразование и словоизменение. Словообразование изучает все аспекты создания, функционирования, строения и классификации производных и сложных слов. Словоизменение (формообразование) изучает образование форм слова. Границы между этими двумя разделами не абсолютны, поскольку в каждом языке есть переходные явления и классы 67


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
явлений. Например, категория вида русского глагола рассматривается разными исследователями то как грамматическая, то как лексико-грамматическая, поскольку при образовании видовых пар глаголов значение словоформ может не изменяться или изменяться значительно; ср.: писать — написать, писать — списать. Синтаксис (отдр.-греч.çvvtü^iç‘строй,устройство,построение, порядок’) изучает сочетаемость и порядок следования слов внутри предложения, а также общие свойства предложения как единицы языка и характерные для системы конкретных языков средства и правила создания фраз.
Лексикология (от др.-греч.Xsfycôç ‘относящийся к слову’ и Aôyoç 'слово, речь, учение’) исследует словарный состав языка — его лексикон. В лексические единицы, помимо слов, включают и фразеологизмы — устойчивые сочетания, значение которых не вытекает из соотношения входящих в них словоформ: бежать сломя голову, работать спустя рукава, бить баклуши (их изучает фразеология). Слово рассматривается в лексикологии в трех аспектах: в структурном (как слово содержательно связано с другими словами в системе языка), в функциональном (как слово используется в речи) и семантическом (какие значения может приобретать слово). Лексикология решает проблему тождества слова, устанавливает типы значения лексических единиц (прямое, переносное), исследует структуру, специфику функционирования и развитие словарного состава языка и др. При этом слово как единица языка исследуется в лексикологии в двух аспектах: ономасиологическом (от др.-греч. ôvopaoia ‘наименование’) и семасиологическом (от др.-греч. or)pat]TÎKO<; ‘обозначающий, указывающий, знаменательный, значащий’). Ономасиология как раздел лексикологии устанавливает принципы называния (номинации — от лат. nomen ‘имя’) предметов и явлений. Семасиология изучает значение слов и словосочетаний. Ономасиология и семасиология образуют семантику как специфическую лексикологическую дисциплину.
Количество разделов лингвистики, изучающих знаки разной сложности, не ограничено числом основных уровней языка. Не все лингвистические явления могут быть однозначно отнесены к одному уровню. Например, внимание к морфологически обусловленным чередованиям фонем привело к появлению специфической лингвистической дисциплины — морфонологии, изучающей, во-первых, использование фонологических средств в морфологических целях, например, в качестве словообразовательного форманта, лишенного, однако системного значения: келейный, киношник и под. Во-вторых, морфонологией называется область фонологии слова, связанная со звуковым строением морфемы и преобразованиями ее вариантов в сочетаниях морфем. Как отдельная дисциплина морфонология выделилась в конце 20-х гг. XIX в., но термин «морфонема» введен И.А. Бодуэном де Куртенэ, который впервые указал на конкретные проявления взаимодействия фонетики и грамматики в звуковых чередованиях и выдвинул положение о том, что фонема — это подвижный компонент морфемы и признак известной морфологической категории. Основные задачи морфонологии сформулировал 68


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938): установление своеобразия фонологической структуры морфем разных классов (например, флексий, в отличие от корней или суффиксов), выведение правил преобразования морфем в морфемных сочетаниях, создание теории звуковых чередований, используемых в морфологических функциях.
Если вслед за некоторыми лингвистами рассматривать в качестве одной из языковых единиц текст, то в классификацию разделов языкознания по изучаемым уровням попадает также лингвистика текста. Долгое время предельной единицей языка считалось предложение (его синтаксическая структура), тексты же выступали источником материала для лингвистических исследований и не рассматривались в качестве специфического объекта языкознания. Со временем ученые приступили к исследованию тех явлений, которые обнаруживаются (либо могут быть объяснены) только при выходе за пределы отдельной фразы. Анализу подвергались видовременные цепочки глагольных форм, лексические повторы, параллельные синтаксические конструкции, особенности актуального членения фраз и другие способы обеспечения связности текста. Продвигаясь в этом направлении, лингвисты пришли к выводу, что в тексте могут быть выделены инвариантные структуры, сопоставимые с морфологическими и синтаксическими. Основанием для представления текста в качестве единицы языка стало также раскрытие парадигматических и синтагматических отношений между разными текстами. Постепенно сложился специфический категориальный аппарат для описания явлений, которые обнаруживаются только в тексте и ни в одной другой единице языка.
Структура отраслей языкознания, связанная с иерархией уровней, может не совпадать в разных национальных лингвистиках, поскольку существенным фактором здесь является генетическое и иное разнообразие языков мира. Так, в корневых языках, например китайском, грамматические значения выражаются с помощью интонации, порядка слов и ритма речи, поэтому формы, имеющие разные значения, материально могут совпадать, следовательно, противопоставление синтаксиса и морфологии здесь несущественно, что сказывается и на структуре (перечне разделов) самой науки о языке.
Уровневая модель актуализируется при синхроническом исследовании языка. Диахронический же подход создает особую языковедческую дисциплину — этимологию (от др.-греч. érvuoXoyia ‘первоначальный смысл слова', восходящего к étvfiov 'истина, правда'). Этимология изучает источники и процессы формирования словарного состава языка древнейшего периода, устанавливает, когда, в каком языке, по какой словообразовательной модели, в какой форме и с каким значением возникло слово, а также причины, приведшие к изменению значения слова. Например, неочевидны родственные связи слов бык, букашка, пчела. Все они восходят к древнерусскому букати, бучати ‘реветь, гудеть’. От корня *бук- образуются слова бык 'ревун, зверь', букашка ‘негромко гудящая’, бъчела, получившее название по типу пилить — пила. В последнем слове после падения редуцированных гласных произошла ассимиляция согласных по глухости, и получилось современное 69


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
слово пчела. Диахроническое исследование позволяет установить законы и конкретные пути эволюции как отдельных элементов языка, так и всей системы языка в целом.
3.5. 	Место языкознания в системе наук
Как мы уже выяснили, науки бывают естествоведческие и гуманитарные. Первые исследуют природные явления (физика, химия, биология), вторые нацелены на изучение разных сторон жизни человека. Поскольку человеческая речь — явление, связанное с миром людей, языкознание относят к гуманитарному направлению. Однако так было не всегда.
Первая половина XIX в., на которую приходится становление лингвистики как самостоятельной отрасли научного знания, был периодом бурного развития естествознания, и самые заметные ученые, стоявшие у истоков лингвистики, рассматривали ее в естествоведческом контексте, использовали в своей работе методы, типичные для наук о природе (других тогда просто не было), и перенимали разработанный в них концептуальный аппарат для изучения языка. Наиболее сильное влияние на первых лингвистов оказывала биология с ее объяснением многообразия видов животных законами эволюции, динамика и направление которой определялись разными условиями существования видов. Опираясь на этот объяснительный принцип, лингвисты делали первые попытки раскрыть закономерности, через которые эволюция различных диалектов единого праязыка могла привести к языковому многообразию. Сегодня характер связи между лингвистикой и биологией иной. Полноценное сотрудничество наблюдается в изучении ряда важных вопросов: от механизма артикуляции звуков речи и формирования языковой способности человека до совместных исследований коммуникации в животном мире. Особенно перспективным выглядит взаимодействие лингвистов с учеными, исследующими работу нервной системы — неврологами, нейрофизиологами, нейропсихологами. Их связывает изучение механизмов познавательной активности человека, где ключевую роль играет речь. Солидный фундамент для такой работы в России был заложен в 60-70-е гг. XX в. исследованиями Александра Романовича Лурии (1902-1977), создавшего целостную концепцию строения высшей нервной деятельности, в которой раскрывались нейрофизиологические основы языка (см., в частности, его монографию «Основные проблемы нейролингвистики»). Более подробно эта тема будет рассмотрена в главе 4.
Еще одним основанием для связи лингвистики с естествознанием стало исследование звуковой материи языка. Если биология давала представление о работе человеческих органов при порождении речи, то физика (главным образом, один из ее разделов — акустика) позволила изучить природу речевого сигнала. Основоположником речевой акустики принято считать немецкого ученого Германа фон Гельмгольца (1821-1894). Первые результаты акустических исследований речи позволяли раскрыть такие характеристики членораздельных звуков, как высота, громкость, длительность звучания, соотношение тона (гармоничного колебания) и 70


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
шума. Применяя законы, открытые при изучении механических волновых процессов, физика объяснила принцип возникновения звуков речи на основе явления резонанса. С изобретением все более совершенных электроакустических приборов, регистрирующих нюансы длительности и интенсивности звучания сегментов речи, не доступные человеческому уху, ученые пришли к раскрытию спектрального состава звуков, охарактеризовали просодический рисунок фраз разных типов. Нельзя не отметить еще одну сторону взаимодействия: физика приобрела в XX в. статус мировоззренческой науки, так как многие ее достижения (квантовая механика, исследование синергетических процессов) послужили теоретической основой для принятия нового взгляда на устройство мира. А поскольку представления о языке неотделимы от общей научной и философской картины мира, лингвистика активно осваивает сегодня категории самоорганизации и нелинейности для разработки новых способов объяснения явлений языка.
Еще одной естествоведческой дисциплиной, связанной с исследованием языка, можно считать географию. Разумеется, если не принимать в расчет лингвистическую работу по систематизации географических названий (в лексикологии этим занимается специальный раздел — топонимика), то прямой связи между изучением географических объектов и языковедением, казалось бы, нет. Однако в конце XIX — начале XX вв. отмечается особое внимание ряда лингвистов к категориям и методам географических исследований. Необходимость осваивать приемы картографии была вызвана интересом языковедов к территориальному распространению языковых явлений, не совпадающих с границами национальных языков. Перенос на географическую карту данных о местах распространения языковых явлений использовался в диалектологических исследованиях немцев Георга Бенкера (1852-1911) и Фердинанда Вреде (1863-1934), при составлении лингвистического атласа Жюлем Жильероном (1854-1926) и Эдмоном Эдмоном (1848-1926) во Франции, для изучения языковых ареалов и оценки языковых ландшафтов в школе итальянского лингвиста Маттео Джулио Бартоли (1873-1946). Картографирование оказалось мощным инструментом не только в изучении синхронических срезов диалектов и языков, но и при внутренней реконструкции путей их развития.
Итак, с момента возникновения языковедения как самостоятельной науки лингвисты поставили язык в один ряд с природными объектами, однако долго игнорировать его социальную и психическую природу было невозможно. Уже в трудах В. фон Гумбольдта объект лингвистики связывается с работой человеческого духа. И хотя психологический подход к раскрытию сущностных свойств языка не стал доминирующим в лингвистических концепциях XIX столетия, психологизм как черта гуманитарных наук в них четко прослеживается. В качестве примера можно назвать теорию «психологии народов» Хеймана Штейнталя, не принимавшего буквальное толкование языка как живого организма. В его трактовке язык — индивидуальный духовный продукт, который, служа «выражению осознанных внутренних, психических и духовных движений, состояний и отношений посредством 71


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
артикулированных звуков» [Штейнталь, 1964, с. 127], выступает главным связующим звеном всякого этноса, «инстинктивным самосознанием, инстинктивным мировоззрением и логикой духа народа» [Там же, с. 134-135].
О том, что изучение языка не может быть оторвано от исследования мышления человека, говорил и немецкий ученый, основатель экспериментальной психологии, Вильгельм Вундт (1832-1920). Наиболее известным и влиятельным представителем психологического направления в русской лингвистике был профессор Харьковского университета Александр Афанасьевич Потебня (1835-1891), который не просто называет языкознание гуманитарной наукой, но считает его первой из гуманитарных наук, поскольку «мы не знаем человека до языка. Язык предшествует всем остальным специально-человеческим деятельностям» [Потебня, 1989, с. 202].
Благодаря работе перечисленных ученых в лингвистике XIX в. поддерживался интерес не только к языку как к историческому конструкту, но и к живой речи современников как проявлению высшей нервной деятельности — предмета психологии. Наверно, трудно найти сегодня направление в лингвистике, которое бы не испытало влияния этой науки. Речь здесь идет не только об антропоцентрической лингвистике конца XX столетия (психолингвистика, когнитивная лингвистика). Влияние психологии проявилось и в традиционном языкознании, например в учении младограмматиков, черпавших вдохновение в индивидуалистической психологии позитивистского толка (Г. Пауль считал, например, что «языкознание должно быть психологистическим насквозь» [Пауль, 1960, с. 44]). Ф. де Соссюр опирался в своей трактовке языковых категорий на положения ассоциативной психологии, американские структуралисты ориентировались на поведенческую психологию (бихевиоризм23). Некоторое влияние оказали на лингвистов положения психоанализа — учения, ставящего в центр внимания бессознательные психические процессы. Уже не одно поколение лингвистов посвящает свои работы изучению неосознаваемого в речевых действиях. Наконец, нельзя не отметить интерес многих известных лингвистов к психиатрии — изучению отклонений в нормальном психическом развитии индивида, поскольку многие из этих отклонений связаны со специфическими изменениями в речи (например, особенности речи шизофреника или невротика).
Интерес к психологической стороне речи не мог заслонить от лингвистов социальную составляющую речевой коммуникации. Так, по мнению И.А. Бодуэна де Куртенэ, «в связи с тем, что в языке действуют и психические, и общественные факторы, мы должны считать вспомогательными для языкознания науками главным образом психологию, а затем социологию как науку об общении людей в обществе, науку об общественной жизни» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, т. 1, с. 217]. Оформление социологии в самостоятельную науку происходило примерно в то же время, что и становление лингвистики 23 Бихевиоризм (от англ, behaviour ‘поведение’), или поведенческая психология, — направление в психологии, сторонники которого полагают, что научное объяснение психики возможно только через объективно наблюдаемые акты поведения.
72


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
(основы «позитивной науки» об обществе заложены французским мыслителем Огюстом Контом в середине XIX в.). Несмотря на то, что доминирующим в то время остается изучение языка строгими методами естествознания, мысль о его общественной природе отстаивается в работах В. фон Гумбольдта, X. Штейнталя, В. Вундта и др. Многие высказанные в то время идеи не потеряли своей актуальности и активно разрабатываются в наши дни. Это мысли о неразрывной связи языка и духа народа (изучение картины мира в современной лингвистике); о социальной детерминации истории развития и актуальной структуры языка (некоторые направления социолингвистики); о ключевой роли языка в формировании национального единства (отрасли нормативного языкознания) и в передаче социального опыта одним поколением другому (социальная психология). При этом новые сведения об устройстве общества, законах его функционирования и развития помогают лингвистам объяснять некоторые языковые явления: образование диалектов, социальную дифференциацию языка и мн. др. Как указывает известный американский ученый Уильям Лабов (род. в 1927 г.), интерес лингвистов к проблемам социологии обусловливается «осознанием того, что социальные факторы играют более значительную роль в эволюции языка, чем большинство лингвистов готово признать. Движение в сторону социально реалистической основы в исследовании является также ответной реакцией на ощущение, что лингвистические знания должны быть по возможности использованы для решения насущных социальных проблем...» [Лабов, 1975, с. 43].
Многие из названных выше факторов повлияли также на сближение лингвистики с другой наукой социального цикла — этнографией (от др.-греч. éQvoç 'племя, род’). Становление науки о составе, происхождении, расселении и культурно-историческом взаимоотношении этносов (народов) во второй половине XIX в. и особенно изучение этнографами региональных культур и их взаимного влияния повлияло на зарождение таких отраслей языкознания, как ареальная лингвистика, лингвистическая география, диалектология. В них на смену характерному для традиционного языкознания XIX в. интересу к письменным памятникам древних языков приходит исследование живой речи носителей разных диалектов, продуктов вербального народного творчества (песен, былин, сказок). Данные этнографии позволяли лингвистам лучше понимать отраженный в этих произведениях быт носителей изучаемых языков и диалектов, ведь многие реалии, зафиксированные в памятниках письменности, утрачиваются в процессе развития общества или выходят из обихода. Например, далеко не каждый современный носитель русского языка в состоянии понять, чем угрожала царица Чернавке в пушкинской «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях»:
... Царица злая, Ей рогаткой угрожая, Положила иль не жить, Иль царевну погубить.
73


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
Если не знать, что рогаткой в старину называли ошейник, предназначенный для заключенных (царица за невыполнение приказа грозила Чернавке каторгой), то можно вообразить гротескный образ злой царицы, орудующей метательным снарядом, что часто и случается с читающими пушкинский текст современными читателями.
Последние замечания показывают, насколько полезна языковеду информация, получаемая благодаря работе с историческими источниками. Поэтому есть все основания говорить о связи между лингвистикой и исторической наукой. Особенно тесны связи с историками у лексикологов — специалистов по изучению словарного состава языка. С одной стороны, многие из называемых словами предметов имеют свою историю создания, преобразования, изменения выполняемых функций. С другой — важен культурный контекст, в котором возникло слово. При этом если контакты между народами были особенно насыщенными, то их отпечаток можно обнаружить не только в словаре, но и в самом строе языка. Например, невозможно объяснить многие лексические особенности английского языка, а также специфику его грамматического строя (принадлежа к семье германских языков, английский отличается от них аналитичностью грамматики) без информации об истории завоевания Британских островов иноземцами и последовавшим за этим скрещиванием языков. Большой интерес для лингвистов представляет история формирования языковых союзов. В свою очередь, некоторые лингвистические данные и методы оказываются для историков дополнительным средством проверки гипотез. Так, метод глоттохронологии, описанный в главе 2, может быть дополнительным источником информации о расселении разных народов.
Если лингвист обращается к изучению мертвых языков или пытается проникнуть в тайну происхождения языка, ему не обойтись без данных археологии и антропологии. Находки археологов интересны не только тем, что при раскопках могут быть обнаружены древние памятники письменности, но и тем, что по этим и многим другим предметам делается вывод о расселении древних племен и об организации их общественной жизни, ведь социальная организация и миграция оказывают влияние на развитие речи. Что же касается антропологов, то по их заключениям, основанным на исследовании строения черепа древних людей, лингвисты узнают, например, сформировались ли у нашего древнего предка на том или ином этапе его развития необходимые биологические предпосылки для зарождения речевой коммуникации.
Обзор связей языкознания с другими науками был бы не полон без упоминания отношений лингвистики с «царицей наук» математикой, которые формируются, прежде всего, при освоении лингвистами элементов математической логики, необходимой для формализации исследований разных сторон языковой системы (например, ее категорий). Описательная лингвистика, работающая над изучением больших текстовых корпусов и выявлением типологических признаков, в свое время пришла к необходимости осваивать статистические методы. Позже они распространились на нормативную 74


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
лингвистику, нуждающуюся в четких критериях определения объема словника для того или иного типа словарей и в информации о частотности употребления различных элементов языка. Наконец, статистические методы вошли сегодня в теоретические построения, направленные на объяснение языкового механизма (например, в вероятностных моделях языка). Определенное влияние на лингвистические концепции оказали методы математической теории информации, однако со временем абстрактность ее построений стала восприниматься многими языковедами как излишняя упрощенность.
Самым мощным импульсом сотрудничеству математиков и лингвистов стала необходимость обеспечения работы вычислительных машин, играющих все более важную роль в жизни современного общества. Несмотря на несомненные успехи компьютерного моделирования важнейших познавательных операций, к которым относится и человеческая речь, формализация языка и математическое описание речевых произведений (текстов) остается одной из самых сложных задач, стоящих перед математиками, «обучающими» машину речевому взаимодействию с человеком. Перспективным представляется использование компьютерной техники в традиционных областях языкознания (реконструкция исторических форм в фонологии и морфологии, обработка больших массивов данных в лексикологии и лексикографии и т. п.).
В поиске ответов на самые сложные вопросы (суть языка, законы его исторического изменения и актуального функционирования, его роль в формировании психики человека и социальные функции) лингвисты все чаще выходят за пределы исследования собственно языковых механизмов и обращаются к внешним факторам, определяющим его существование. В связи с этим развиваются контакты языковедов с представителями других наук.
3.6. 	Междисциплинарные исследования языка
Из содержания предыдущих параграфов можно заключить, что в лингвистике проявляются две взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, идет процесс внутренней дифференциации науки, становление ее многочисленных разделов в связи с развивающимися представлениями о свойствах и характере функционирования единиц языка. С другой — при выявлении факторов, существенно влияющих на бытие языка, лингвисты обращаются к данным других наук, обычно к смежным отраслям знания. В рассуждениях о взаимодействии лингвистики с психологией, акустикой, математикой и др. их связи иногда представляются так, словно речь идет о неких пространствах, границы между которыми строго очерчены. Однако таких границ нет. В самом деле, как установить, где, например, заканчивается психологическое или социологическое и начинается лингвистическое исследование речи, если аспекты речи функционально едины? Сегодня в ходе исследования пограничных проблем, требующих формулирования междисциплинарных объектов, возникают новые лингвистические направления с оригинальной теоретической базой и собственными методами — области междисциплинарного исследования языка. К ним относят психолингвистику, 75


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
социолингвистику, этнолингвистику, нейролингвистику, математическую лингвистику и некоторые др.
Междисциплинарный объект предполагает включение в его моделирование данных, полученных в других науках. Такие комплексные, многомерные модели нередко более точно представляют существенные характеристики языка. По мнению В.А. Звегинцева, «будущее как более полного понимания языка, так и увеличения возможностей для работы лежит в развитии междисциплинарного общения. <...> Только признав свое неведение и смиренно осознав необходимость усвоить знания других наук с тем, чтобы иметь возможность эффективно сотрудничать с ними, смогут лингвисты внести свой вклад в человеческие знания и способствовать улучшению мира, в котором мы живем» [Звегинцев, 1973, с. 27]. И действительно, многое заметное, резонансное, что происходит сегодня в лингвистике, возникает именно в междисциплинарных исследованиях.
Часто интеграция научных направлений опирается на единство стиля мышления и мировоззренческих принципов у исследователей, работающих в разных отраслях науки. Так, выбор историзма в качестве основного принципа лингвистического анализа сблизил в XIX в. языковедение с биологией, перенос внимания с субстанции языка на его системно-структурные качества позволил лингвистам говорить на одном языке с представителями самых разных наук в первой половине XX в., а изучение того, как язык участвует в познавательных процессах, привело лингвистов к совместной работе с лабораториями по нейрокогнитивным исследованиям. Выбор единого принципа исследования в смежных науках часто приводит к появлению эффективных специфических междисциплинарных методов изучения объекта.
О новой области междисциплинарных исследований можно говорить тогда, когда возникает новый научный объект, а вместе с ним — орудия его изучения и теоретическое обоснование его основных параметров.
Нередко сущность междисциплинарных направлений в изучении языка трактуется слишком упрощенно, например предполагается, что в их основе лежит простое сопоставление данных пограничных наук, сведение разных взглядов на один и тот же объект в единую модель этого объекта. Однако для решения таких задач нет необходимости создавать особую дисциплину, поскольку обращение одной науки для проверки сделанных в ней наблюдений или выводов к данным других наук, практикуется уже давно, не порождая при этом новых дисциплин.
Как же возникает новая междисциплинарная область? Каковы условия формулирования принципиально нового междисциплинарного объекта? Продемонстрируем это на примере предложенного А.А. Леонтьевым подхода к построению новой отрасли изучения языка — психолингвистики. Опираясь на работы классиков языкознания, он постулирует три основных аспекта существования языка: язык как система (собственно язык), язык как процесс (речь) и язык как способность (речевой механизм). При этом ученый отмечает, что лингвистика работает на пересечении двух сторон этой триады: 76


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
в ее ведении находится взаимодействие языка-системы и языка-процесса. Отношения языка-способности и языка-процесса (речи), чрезвычайно важные для более глубокого понимания функционирования языка, не могут быть установлены с помощью собственно лингвистических методов; это задача другой науки — психологии. А вот отношения языка-системы и языка-способности не изучаются ни языкознанием, ни психологией, и, по сути, не существует науки, которая бы занималась построением модели речевой способности и ее соотнесением с моделью языка. Так, обнаружив пробел в системе научных знаний, А.А. Леонтьев приходит к выводу о необходимости особой науки, которая могла бы заняться важной для человечества проблемой: изучением отношений «между системой языка (языком как предметом) и языковой способностью» [Леонтьев, 1969, с. 21-24]. Ниже мы кратко рассмотрим основные проблемы этой междисциплинарной отрасли науки.
Психолингвистика
Возникновение психолингвистики относят к 50-м гг. XX в. Точка отсчета — состоявшийся в 1953-1954 гг. в США научный семинар с участием специалистов по психологии, лингвистике и теории информации. Объединило этих специалистов общее понимание важности переноса внимания с абстрактных языковых единиц на процессы порождения и понимания речи. Система языка рассматривается психолингвистами через становление и функционирование речевого механизма, для описания которого они разрабатывают собственные терминологические системы и алгоритмы исследования. Например, в отечественной психолингвистике основными единицами анализа текстов считают не слова и фразы, а речевые действия, реализующие цель высказывания, и речевых операций, отражающих условия его порождения.
Моделирование речевых процессов выступает, таким образом, важнейшей задачей для специалистов в этой области. После теоретического обоснования создаваемые модели подвергаются экспериментальной проверке, что превращает эксперимент в один из ключевых методов этого направления. К наиболее результативным (информативным) могут быть отнесены следующие:
• эксперименты по распознаванию, идентификации и интерпретации языковых единиц (для выявления сущности психических механизмов понимания речи);
• разные версии ассоциативных экспериментов (для моделирования ассоциативных полей как средства изучения человеческой памяти);
• многоцелевой метод семантического дифференциала Чарльза Осгуда (1916-1991), позволяющий производить оценку любого стимула: от отдельного звука речи до связного текста;
• наблюдение за процессами порождения/понимания речи в специфических условиях, затрудняющих коммуникацию. В качестве помех могут выступать самые разные факторы: недостаточный уровень освоения системы языка или недостаточные знания норм речевой деятельности (детская речь, общение на иностранном языке), специфичная ситуация 77


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
общения (помехи в канале связи, взаимодействие в условиях высокого эмоционального напряжения), разного рода речевые патологии. Обнаруживаемые в ходе наблюдений сбои в речевом взаимодействии оказываются информативными для моделирования речевого механизма.
Важное достижение психолингвистики — создание моделей, отражающих разные стадии (этапы) порождения и понимания речевого высказывания. Благодаря таким моделям психолингвисты разрабатывают практические рекомендации по обучению родному и иностранному языкам, по организации текстов разной коммуникативной направленности (в том числе текстов, используемых в массовой коммуникации). Интересны предложения ученых в области автоматической обработки текста и вообще искусственного интеллекта. Нередко опыт психолингвистических исследований используется в судебной психологии и криминалистической экспертизе.
Важный вклад психолингвистики в исследование языка — оценка психологической состоятельности отдельных лингвистических гипотез и даже целых теорий. В первую очередь это касается традиционной для языковедения проблемы связи языка и сознания, охватывающей широкий комплекс вопросов: например, мотивации речевых действий, эмоциональных аспектов речевых произведений и т. п.
Социолингвистика
Еще одна междисциплинарная область исследования языка со специфическими проблемами, собственным объектом, особыми методами — социолингвистика. Основы социолингвистических исследований были заложены в начале XX в. В России этому способствовали, с одной стороны, доминирование марксистской идеологии с ее вниманием к языку как к общественному явлению, с другой — необходимость решения задач языкового строительства в новом многонациональном государстве. Корифеями отечественной социальной лингвистики стали Виктор Максимович Жирмунский (1891-1971), Борис Александрович Ларин (1893-1964), Евгений Дмитриевич Поливанов (1891-1938), Розалия Осиповна Шор (1894-1939), Лев Петрович Якубинский (1892-1945).
В Европе в то же время получили распространение идеи Женевской школы; большое внимание уделяли социальным функциям языка члены Пражского лингвистического кружка. В США социальная тематика занимала важное место в лингвистических работах американских этнолингвистов, развивавших идеи Франца Ури Боаса (1858-1942) и Эдварда Сепира о связи языка и культуры.
В отличие от собственно лингвистических исследований, направленных на изучение устройства языковой системы, социолингвистика переносит внимание на общественные условия, в которых язык функционирует. Так в поле зрения ученых попадают те варианты языковых единиц, для которых удается установить их стабильную обусловленность социальными факторами. Другими словами, объектом социолингвистики можно считать элементы речевых действий, устойчиво связанные либо с социальным статусом 78


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
индивида (полом говорящего, его возрастом, уровнем образования, профессией), либо с особенностями коммуникативной ситуации (переговоры, общение начальника и подчиненного, общение членов закрытой группы).
В современной науке социолингвистическая тематика является неотъемлемой частью работ в русле так называемой антропоцентрической лингвистики. В них можно выделить несколько течений. Одни исследователи в большей степени ориентированы на лингвистические проблемы социологии, другие — на социологические проблемы лингвистики.
Арсенал методов социолингвистики довольно широк. В качестве базового метода может выступать наблюдение (в том числе включенное) за функционированием языка в определенных социально маркированных условиях. Надежным источником информации выступает также интервьюирование носителей языка или их анкетирование с помощью специально разработанных опросников.
Особенно сложные и интересные задачи стоят перед социолингвистикой при изучении сообществ, в которых функционируют несколько языков. В этом случае необходимо, кроме решения уже отмеченных проблем, выявить и объяснить распределение этих языков по сферам общественной жизни и по выполняемым функциям, определить закономерности их взаимодействия, в некоторых случаях решить вопрос о государственном статусе этих языков и, наконец, исследовать (вместе с психолингвистами) механизм освоения индивидом нескольких языковых систем.
Социологические проблемы лингвистики
• объяснение неоднородности языковых систем на основе социологических параметров
► вероятностный анализ социально детерминированных языковых правил как результата влияния различных языковых и внеязыковых переменных — социальный слой, возраст и т. п.
• установление релевантности социальных условий для процессов языковой эволюции
Лингвистические проблемы социологии I
• разработка языковой нормы с учетом * факторов времени, цели, выбора языка или варианта языка, адресата
• описание комплекса явлений, образуемых • взаимодействием экономики, истории, этнической дифференциации, социальным расслоением народа
• изучение проблем билингвизма (диглоссии), различных аспектов языковой ситуации
Таблица 3.1. Проблемы социолингвистики (по: [Сусов, 1999]).
К вышеперечисленным проблемам можно добавить изучение функционирования языка в различных социально-исторических условиях, разработку и теоретическое обоснование проводимой государством языковой политики, осмысление всего многообразия общественных функций языка.
Этнолингвистика
Тесно связаны с социолингвистической проблематикой вопросы этнолингвистики. Зарождение этой отрасли как самостоятельного направления 79


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
в изучении языка приходится на начало XX в. и связано с именем американского этнографа Ф. Боаса. Мысль о связи между особенностями языка этноса и его культурой была акцентирована и подтверждена в ходе изучения индейских племен Северной Америки. Различия между европейскими языками и языками индейцев не ограничиваются несовпадением внешней формы слов — они касаются способов представления мыслительного содержания, в связи с чем отличается сам строй языка: если в Европе преобладают флективные языки, то языки коренного населения Америки — полисинтетические (см. главу 16 о морфологических классификациях языков). Соотнесение этих различий с этнографическими фактами привело ученых к выдвижению гипотезы о принципиально ином (по сравнению с европейцами) способе осмысления представителями индейских племен окружающей действительности.
Наиболее известным теоретическим достижением американской этнолингвистики считают гипотезу Сепира — Уорфа о лингвистической обусловленности, гласящую, что мышление людей определяется языковыми категориями, а также ее разновидность — гипотезу лингвистической относительности, в соответствии с которой разница в языках вызывает различие в мышлении говорящих на этих языках. Для доказательства гипотезы, в которой утверждается определяющая роль языка в формировании культуры этноса, в построении логических категорий, в характере восприятия представителями этого этноса внешнего мира, американские ученые опирались на сравнительный лингвистический анализ языков Европы и языков американских индейцев (см. подробнее о гипотезе лингвистической относительности в гл. 5).
К замечательным свершениям этнолингвистики может быть отнесена разработка приемов компонентного анализа. Первый опыт разложения значения слов на компоненты был произведен для сопоставления терминов родства, различающихся в разных культурах. В дальнейшем было осознано, что противопоставление значений и выделение в них на этой основе набора дифференциальных семантических признаков не только позволяет раскрывать межэтнические различия в национальной картине мира, но и выявляет системные связи между словами одного языка. Компонентный анализ был взят на вооружение лингвистами разных школ во всем мире.
В Европе изучение связей языка и культуры, а также роли языка в построении национально специфичной картины мира осуществлялось в основном в работах представителей неогумбольдтианства. Последователи В. фон Гумбольдта приписывают языку роль созидательной силы, которая благодаря своему влиянию на познавательную деятельность человека активно участвует в структурировании картины мира. Большую известность получило предложенное Лео Вайсгербером (1899-1985) определение языка как «промежуточного мира» (Zwischenwelt), который связывает мир вещей с сообществом говорящих на этом языке людей и определяет пути освоения ими внешнего мира. Выступая орудием организации опыта, язык 80


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
конструирует, по мнению неогумбольдтианцев, картину мира человека, поэтому картины мира разных народов не совпадают (более детально о картине мира см. главу 5).
Современная этнолингвистика ориентирована на расширение связей с другими антропоцентрическими отраслями языкознания. Например, в отечественной науке активно развивается этнопсихолингвистика, в которой принципы этнографических и лингвистических исследований обогащаются психолингвистическими методиками (см. [Пищальникова, 2007]). Широко привлекается математический (статистический) аппарат для сопоставления семантических моделей разных языков (в основном, осуществляются подсчеты, связанные с организацией лексикона). В связи с вымиранием языков и культур малых народов под влиянием процессов глобализации актуальной остается задача их изучения и реконструкции.
Нейрокогнитивные исследования языка
Один из активно развивающихся комплексов междисциплинарных исследований, проявляющих большой интерес к проблемам языка, — когнитивистика (от лат. cognitio ‘знание, познание’). Центральная проблема когнитивных исследований — это постижение механизмов познавательной деятельности человека. К аспектам познавательной деятельности относят восприятие, внимание, процессы, связанные с памятью (например, распознавание объектов), построение образов, мышление, воображение. Разумеется, все они так или иначе связаны с языком, от которого зависит как их формирование,так и дальнейшее использование. Язык — основа специфических для человека процессов абстрагирования, которые определяют особенности механизма познания им окружающего мира, средство их реализации и способ обнаружения.
Когнитивистика нацелена на решение задачи теоретического моделирования мыслительных процессов и последующего воплощения полученных моделей в искусственном интеллекте. Из наук гуманитарного цикла «почетное право» называться когнитивной сначала получила лишь психология, которая очень помогла когнитивистам преодолеть засилье бихевиористского типа мышления в науке. Языковедение (наряду с нейробиологией24 и философией) поначалу относилось к вторичным когнитивным дисциплинам, участвующим в общем научном процессе лишь предоставлением необходимых языковых данных. Однако интерес к данным лингвистического анализа языка стал стабильно возрастать вместе с активизацией исследований в области компьютерного моделирования когнитивных процессов.
Важнейшую роль сыграла в этом порождающая грамматика Н. Хомского, положенная в основу компьютерного моделирования процессов порождения синтаксических структур. Кроме того, на рост авторитета лингвистики среди когнитивистов повлияло становление в 60-х гг. XX в. двух новых 24 	Нейробиология (от др.-греч. vevpov ‘нерв’ и (3ioç ‘жизнь’) — наука, изучающая устройство, функционирование, развитие, генетику, биохимию, физиологию и патологию нервной системы.
81


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
языковедческих отраслей: математической лингвистики25, специализирующейся на автоматической обработке текстов (анализ и синтез речи, диалог человек — машина, автоматический перевод), и психолингвистики, изначально ставившей перед собой задачу экспериментальной проверки состоятельности лингвистических теорий, но постепенно расширившей сферу своих интересов до анализа практически всех психологических процессов, связанных с усвоением и использованием языка людьми. С тех пор многие теоретические дискуссии и практические свершения когнитивистов опираются на определенную лингвистическую трактовку языковых явлений.
Роберт Солсо, один из наиболее известных популяризаторов когнитивистики, так объясняет интерес представителей этого направления к изучению человеческого языка:
• в языке проявляется уникальный вид абстрагирования, механизм которого служит основой познания;
• обработка языка — важный компонент обработки и хранения информации;
• язык участвует в различных видах человеческого мышления и решения задач;
• язы к—важное средство человеческого общения (обмена информацией);
• язык оказывает влияние на такое фундаментальное познавательное действие, как восприятие, что служит основой для исследования особого объекта — перцептивно-языкового процесса [Солсо, 2006].
Разумеется, все перечисленные доводы (давно и широко известные в отечественной науке) говорят о необходимости обращения когнитивистов к лингвистическим данным. Однако не менее очевидны и те преимущества, которые могут извлечь из междисциплинарных контактов сами лингвисты, особенно представители так называемой внешней лингвистики. Для них информативны модели процессов распознавания различных языковых единиц (от фонемы до синтаксической конструкции), модели порождения и понимания текста, а также модели организации человеческой памяти.
Все более важную роль в раскрытии когнитивных механизмов поведения человека, в том числе речевого, играют сегодня исследования работы головного мозга. Множество совместных научных проектов, в которых организация языковой системы и речевых действий исследуется в связи с изучением функционирования головного мозга, позволяет говорить о существовании особой дисциплины — нейролингвистики. Лингвистический аспект нейролингвистических исследований актуализирует сложную задачу — установить соответствие (если таковое имеется) между (а) активацией определенной зоны мозга и активацией той или иной языковой единицы или (б) активацией определенной зоны мозга и производством определенного речевого действия. Специалисты по изучению мозга, в свою очередь, заинтересованы в адекватной интерпретации наблюдаемых ими неврологических 25 	Математическая лингвистика — математическая дисциплина, предметом которой является разработка и изучение понятий, образующих основу формального аппарата для описания строения естественных языков.
82


Глава 3. Лингвистические аспекты изучения языка
феноменов, а без изучения данных об организации языковой системы, без исследования функций языка это сделать трудно.
Первые нейролингвистические наблюдения производились людьми с незапамятных времен. Различные ранения, контузии и другие травмы головного мозга (например, последствия инсультов) позволяли врачам обнаружить, к каким отклонениям в нормальном функционировании различных систем человеческого организма, в частности, к каким сбоям в нормальной речевой деятельности может приводить очаговое (локальное) поражение того или иного участка мозга. Эти сбои — афазии — поначалу стали центральным объектом нейролингвистики. Афазии (от др.-греч. à 'не' и tpaolç 'проявление, высказывание’; àtpaala — онемение) — это поражения взаимодействия нервных анализаторов, проявляющиеся как речевые расстройства. Работа ученых показала, что, например, поражение средневисочных зон мозга негативно влияет на способность фонологической и морфонологической дифференциации языковых единиц и приводит к смешению близких по фонемному составу слов. Поражение заднелобных зон коры больших полушарий вызывает разрушение грамматических комбинаторных навыков. Информативны для специалистов наблюдения за страдающими от афазий билингвами, поскольку в этих случаях выявляются неврологические основы усвоения иностранного языка и связи между двумя языками в мозгу человека.
Активно занимаются нейролингвисты и неафазическими нарушениями работы головного мозга, например поражениями гностических (отвечающих за познавательные процессы в мозгу) зон коры, которые проявляются в виде слуховых или зрительных агнозий — неспособности узнавать воспринятую речь, когда соответствующие ей сенсорные сигналы поступают в мозг, но не сопоставляются с нужными паттернами26 (существование последних не ставится под сомнение, так как больные свободно говорят и пишут, т. е. владеют необходимыми моделями языка, но не опознают их звуковые воплощения в речи других носителей языка). Противоположный вид неафазических нарушений — речевые апраксии. Это нарушения двигательных навыков, вызванные поражениями праксических (отвечающих за двигательное поведение) зон коры. В этом случае больные хорошо понимают устную и письменную речь, но сами не в состоянии ее нормально производить из-за нарушения двигательных навыков.
Во второй половине XX в. освоение достижений технического прогресса помогло создать сложнейшее оборудование, позволяющее фиксировать соотносимые с речевыми действиями материальные процессы в мозге здорового человека. Так, наблюдения за больными людьми, не потерявшие своей значимости, были существенно дополнены новыми методами магнитно-резонансной и позитрон-эмиссионной томографий, а также электроэнцефалографией (см. гл. 4). Все чаще в нейролингвистике используется компьютерное моделирование ментальных процессов.
26 	Паттерн (от англ, pattern ‘устойчивая комбинация, образец, схема’) — устойчивый узор активации нейронов, соответствующий определенному шаблону, схеме, модели.
83


Раздел 1. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ РАЗЪЯСНЕНИЯ
3.7. 	Прикладное языкознание
Научное знание — опора для решения практических проблем. И хотя все разделы учебников по общему языкознанию посвящены в основном теоретическим вопросам, лингвистика вовсе не далека от жизни и от насущных проблем человека. Как в древности первые лингвистические наблюдения были сделаны именно в связи с необходимостью решать важнейшие практические задачи (например, создание письма и обучение грамоте), так и сегодня языковедение ориентировано на практическое использование результатов теоретических построений, на превращение их в «руководство к действию» для улучшения нашей жизни. При этом, с одной стороны, лингвисты сохранили интерес к традиционным проблемам, к решению тех задач, которые общество ставит перед учеными на протяжении многих веков.
Это:
• создание словарей;
• составление нормативных грамматик;
• разработка (оптимизация) алфавитов и других систем письма;
• отбор лингвистического материала и его организация в целях совершенствования методики преподавания родного и неродных языков;
• перевод с одного языка на другой;
• поддержание речевой культуры нации.
С другой стороны, наряду с традиционными проблемами все большее место в лингвистических работах занимают задачи, которые ставит перед языковедами современное информационное общество. Отвечая на новые социальные запросы, они обращаются к таким проблемам, как:
• создание лингвистических основ машинного перевода;
• обеспечение работы информационно-поисковых систем;
• разработка алгоритмов автоматических анализа и синтеза текста;
• осмысление проблемы суггестивных сторон массового речевого воздействия (пропаганды, манипуляции и под.);
• упорядочение терминологической базы разных отраслей человеческой деятельности.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
*** Анохин П.К. Теория функциональной системы // Успехи физиологических наук. 1970. T. 1. № 1. С. 19-54.
** Кравченко А.В. От языкового мифа к биологической реальности: переосмысляя познавательные установки языкознания. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2013.
84


РАЗДЕЛ 2.
HOMO LOQUENS (ЧЕЛОВЕК ГОВОРЯЩИЙ)


ГЛАВА
4
Биология речи
Человеческая речь — уникальное по своей сложности явление. Ее развитие результат долгой эволюции мозга и всего организма человека.
Важнейшие центры, обеспечивающие порождение и понимание речи, у большинства людей эволюционно оказались в левом полушарии. Специализация функций двух полушарий головного мозга называется латерализацией.
Исследование речевых центров мозга осуществляется при наблюдении как за здоровыми людьми (с помощью цифровых технологий томографии и энцефалографии), так и за перенесшими повреждения мозга, вызывающие расстройство или утрату речевой деятельности (афазии).
Нервная система отвечает за слаженную работу всех мышц, участвующих в порождении речи. Одни группы мышц позволяют легким нагнетать струю воздуха, необходимую для появления голоса, другие управляют складками гортани, порождая голос, третьи направляют работу артикуляционного аппарата, оформляя голос и шум в звуки речи.
Для понимания устной речи мозг использует два параллельных механизма обработки, в которой, наряду с морфологическими и семантическими, участвуют артикуляторные центры. Во внешне пассивное восприятие речи постоянно вовлечена артикуляционная моторика, которая беззвучно резонирует с артикуляционными движениями говорящего.
Биологическая организация человека определяет не только материальные характеристики его речи, но и ее содержание, так как само устройство мира, выстраиваемого сознанием и репрезентируемого в речи, зависит от того, как устроен организм. Современная лингвистика исследует, как телесный опыт взаимодействия человека с внешним миром обусловливает значение языковых единиц, даже тех, что связаны с абстрактными понятиями.
4.1. Нервная система, или Все разговоры — от нервов
> Центральная нервная система
> Феномен латерализации головного мозга
> Доли коры головного мозга
> Методы исследования речевых центров мозга
4.2. Методы исследования речевых центров мозга
4.3. Как нервный импульс превращается в голос
> Нервный импульс превращается в движение
> Движение превращается в голос
4.4. Как из голоса и шума получаются звуки речи
> Глотка и мягкое нёбо
> Ротовая полость
> Губы
4.5. Как звуки речи становятся знаками для слушающего
4.6. Телесность в значении языковых единиц
87


Речь человека — функция его тела. Разумеется, есть много других факторов, на нее влияющих, но все они вторичны по отношению к этому главному: и коммуникация, и культура, и разум, и даже самый мир человека — все это функции его тела. Поэтому мы начинаем раздел с главы, посвященной системам в организме человека, отвечающим за речь.
4.1. 	Нервная система, или Все разговоры — от нервов
Всякий организм представляет собой сеть многочисленных, протекающих параллельно процессов, нацеленных на самовоспроизведение и тем самым на поддержание стабильной работы целого, его жизни. Каждое мгновение отдельные участки этой сети под внешними и внутренними воздействиями перестраивают свою работу, чтобы неизменной оставалась общая организация. Ббльшая часть этой работы нам не видна — это внутренние процессы межклеточных взаимодействий; малая часть проявляется во внешних действиях, в том числе речевых.
Сложность системы действий, которую производит организм, определяется его видом, сложностью устройства. Например, более простой организм у растений, — организмов внешне неподвижных и выживающих за счет максимального приспособления к тому месту, в котором появились. Ключевую роль в жизни растений играют особые сенсорные клетки, которые сигнализируют об изменениях, происходящих в среде, и тем самым запускают внутренние процессы, перестраивая работу организма и предотвращая его гибель. Как показывает опыт, этого может быть достаточно, чтобы жить сотни лет, а в некоторых случаях и тысячи, как сосны или секвойи. Однако уязвимость растения все же высока: при изменении внешних условий оно не может покинуть то место, на котором выросло.
Человек как представитель животного мира — существо подвижное, использующее, кроме сенсорных клеток, которые есть у растений, также клетки моторные, отвечающие за перемещение в пространстве. Но этого мало. В процессе эволюции появляются клетки третьего типа. Их задача — устанавливать контакт между сенсорной и моторной системами, а также иными клетками, расположенными в разных частях организма, и обеспечивать координацию ихработы, их интеграцию в единое целое. Это — нервные клетки, или нейроны. В сложных многоклеточных организмах они формируют собственную сеть — нервную систему. Благодаря нейронам — вытянутым клеткам с длинными отростками — контакт соседних клеток, осуществляемый через обмен химическими веществами, дополняется взаимодействием на основе электрических импульсов. Это позволяет быстрее привлекать большее количество клеток в разных частях организма к решению актуальных проблем выживания, и, следовательно, система реагирует на воздействие более гибко.
Итак, нервная система человека — это возникшая в результате эволюции сеть особых клеток, обеспечивающих максимально эффективную связь его различных частей. По общим принципам организации нервной системы человек не отличается от самых примитивных многоклеточных. 88


Глава 4. Биология речи
Однако с увеличением и усложнением организма появляются разные варианты размещения нейронов— разные конфигурации нервной системы. У сложных организмов в процессе эволюции большинство нейронов сосредоточилось в головной части. Начиная с рыб концентрация нейронов в голове живых существ настолько значительна, что позволяет говорить о появлении головного мозга. Так нервная система разделилась на центральную (головной и спинной мозг) и периферическую (нервныеузлы и нервные окончания). У человека это около миллиона двигательных нейронов, отвечающих за работу мышц, и около десятка миллионов сенсорных нейронов, расположенных по всей поверхности тела. Связаны они сотней миллиардов ассоциативных нейронов, большая часть которых формирует головной мозг. Составляя приблизительно 2 % от массы тела, головной мозг потребляет около 25 % производимой организмом энергии. Это наш командный центр, отвечающий за все жизненно важные функции.
Гигантское количество связанных между собою нейронов (современная нейрофизиология насчитывает до 16 их подтипов) расширило возможности человека, его поведение стало более сложным, появились новые способы и формы его взаимодействия с окружающим миром. Каждую секунду сеть нейронов генерирует до тысячи импульсов, что обеспечивает такие уникальные способности человека, как речь, сознание, воображение. Их сочетание отличает человека от других представителей животного мира.
Центральная нервная система
Главный орган, отвечающий за речь, — это головной мозг. Здесь формируется намерение произвести речевое действие, выстраивается предварительный план высказывания, в соответствии с ним происходит программирование движений, которые будут обеспечивать артикуляцию, и, наконец, осуществляется контроль работы артикуляционного аппарата. То же касается восприятия речи: звуковые сигналы, поступающие извне> анализируются и наполняются смыслом благодаря работе мозга. Внешняя поверхность мозга — кора, основной контролер высшей нервной деятельности, к которой относится речь.
Ученые, изучающие строение головного мозга, пока далеки от того, чтобы дать полное описание всех нейроанатомических структур, участвующих в процессах порождения и понимания речи и отвечающих за языковую способность. Однако у них нет сомнений в том, что в обеспечение речевой функции вовлечены кора больших полушарий и подкорковая система, а порождение и Один белый, другой серый...
Вы, наверное, не раз слышали о сером веществе головного мозга, которое и отвечает за наши интеллектуальные функции. Что это за вещество, и почему именно серое, а не белое так важно для интеллекта? На деле и серое и белое вещество — это разные части одних и тех же нейронов. Их основное тело, производящее необходимые для обмена импульсами белки, ищет более темный цвет, чем соединяющие их
отростки (аксоны). Поскольку главная функция аксонов — передавать электрический импульс, они дополнительно покрыты белым изолирующим веществом — миелином, предотвращающим рассеивание импульса. На поверхности мозга преобладают тела нейронов, а во внутренней части — эти самые отростки. Поэтому возникает впечатление, что мозг как бы покрыт слоем серых клеток, под которым находятся белые волокна.
89


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Если бы мозг был таким простым, что можно было бы разобраться в его работе, то мы сами стали бы слишком просты, чтобы справиться с этой задачей.
Лайл Уотсон
понимание речи опираются на тесное взаимодействие сенсорных, моторных и ассоциативных механизмов.
В головном мозге человека ученые выделяют три основные части: задний, средний и передний мозг. Все три хорошо просматриваются уже у четырехнедельного эмбриона в виде трех мозговых пузырей. Исторически более древними считаются задний и средний мозг. Они отвечают за жизненно важные внутренние функции организма: поддержание тока крови, дыхание. За человеческие формы коммуникации с внешним миром, которые будут нас интересовать в первую очередь, отвечает передний мозг, в котором выделяют две части: промежуточный и конечный мозг. Ученые полагают, что промежуточный мозг регулирует работу памяти и речи. Они выделяют в нем особую область — таламус, который анализирует сенсорную информацию перед тем, как передать ее в кору или мозжечок. Таламус считают также ответственным за фокусировку внимания. В экспериментальных условиях испытуемые значительно лучше запоминают и воспроизводят информацию, представленную во время и после стимуляции левого таламуса, чем до стимуляции [Ojemann, Blick, Ward, 1971]. От работы конечного мозга (в том числе коры больших полушарий) зависят самые сложные функции человека: мышление, память, речь. Кора состоит приблизительно из 10 млрд нейронов, расположенных не менее чем в шесть слоев. Сложность соединений между всеми ее клетками представить себе просто невозможно. Отросток одного нейрона (аксон) прямо или косвенно может влиять одновременно на состояние четырех тысяч других нервных клеток!
Феномен латерализации головного мозга
Физически кора разделена на два полушария. Полушария могут работать независимо одно от другого, но при нормальном развитии они соединены пучком нервных волокон (200 млн волокон, по которым за одну секунду может проходить до 4 млрд импульсов!), называемым мозолистым телом (corpus callosum). Хотя полушария в норме работают как единое целое и высшие функции человека обеспечиваются их согласованной работой, при выполнении отдельных действий четко прослеживается их функциональная асимметрия. С одними функциями лучше справляется правое полушарие (это образное мышление и творческая работа), а с другими — левое (связанное с абстрактным мышлением, символической деятельностью и рациональностью). Функциональная асимметрия позволяет мозгу бережно использовать ресурсы организма, выполнять больше функций, чем это возможно при дублировании работы одного полушария другим. При этом потенциальная возможность такого дублирования (пусть не на 100 % столь же эффективного) в ходе развития центральной нервной системы обеспечивает необходимую надежность работы мозга, защищая нас на случай его повреждений. Пример тому—развитие детей, которым по медицинским показаниями было удалено одно полушарие. Их общее интеллектуальное развитие проходит 90


Глава 4. Биология речи
приблизительно одинаково, независимо от того, какое полушарие было удалено. Различия проявляются лишь при выполнении отдельных заданий: дети с удаленным правым полушарием хуже выполняют задания на пространственную ориентацию, а дети с удаленным левым полушарием испытывают затруднения при синтаксическом анализе фраз [Dennis, Whitaker, 1976].
В целом межполушарное распределение функций, так или иначе связанных с речью, выглядит следующим образом:
Левое полушарие
Анализ, выделение частей Устная речь
Чтение и письмо
Ориентация во времени Ассоциативное мышление Счет
Правое полушарие
Восприятие целого Невербальные звуки Распознавание на ощупь Ориентация в пространстве Формирование образов Мелодии
Таблица 4.1. Межполушарное распределение функций
В связи с таким распределением функций при патологии правого полушария больной не различает речи мужчины и женщины; он продолжает распознавать фонемы, но разрушается тембр его речи, интонация становится бедной, и человек, например, перестает отличать повествовательные предложения от вопросительных. В высказываниях таких людей много абстрактных существительных, среднее количество слов в предложении — 10 при норме 6; классификация предложений осуществляется по ситуации и практически безошибочно, метафорические выражения и фразеология понимаются легко.
При патологии левого полушария человек воспроизводит мелодию песни, но не словй, в речи мало прилагательных, глаголов, абстрактных существительных, служебных слов; среднее количество слов в предложении — 4; метафорические выражения и идиомы не распознаются; страдает синтаксис.
Приведенные данные касаются в основном правшей. У них речевые функции обычно локализованы в левом полушарии (исключение составляют лишь 5 %). Среди левшей речевые центры в правом полушарии встречаются гораздо чаще (более 30 %). У левшей и амбидекстров27 межполушарные различия в восприятии речи на слух выражены в меньшей степени, и примерно у трети из них полушария не имеют четкой функциональной специализации.
Доли коры головного мозга
В коре головного мозга ученые выделяют четыре доли: лобную, теменную, височную и затылочную. Каждая доля имеет свою пару в другом полушарии.
Лобная доля занимает самую значительную часть переднего мозга — до глубокого разлома, называемого центральной бороздой, который разделяет каждое полушарие на переднюю и заднюю части. Нижняя граница лобной доли — это сильвиева (боковая) трещина, еще одна глубокая борозда, 27 Амбидекстр (от лат. атЫ 'с обеих сторон’ и dextera 'правая рука’) — равное развитие функций обеих рук.
91


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
которая проходит спереди назад вдоль боковой поверхности коры. Центры в лобных долях играют ключевую роль в развитии таких черт личности, как самостоятельность и инициативность, способность к критической самооценке. Важные функции лобных долей — контроль и управление поведением. Именно из этой части мозга поступает команда, препятствующая выполнению социально нежелательных действий. Когда у человека возникает дефект в этой мозговой зоне, у него словно отключается внутренний ограничитель, препятствовавший ранее, например, выражению непристойностей и употреблению нецензурных слов. Еще лобные доли отвечают за произвольные действия, за их организацию и планирование, а также освоение навыков. При их участии работа, которая изначально казалась сложной и трудновыполнимой, становится автоматической и не требует особых усилий. В доминантной (обычно левой) лобной доле расположены зоны, отвечающие за речь, внимание и абстрактное мышление.
Теменная доля покрывает большую часть задней (ученые говорят «дорсальной») поверхности мозга. Она начинается кзади от центральной борозды и продолжается до затылочной доли. Четких борозд, отделяющих теменную долю от затылочной, нет. Как и для лобной доли, боковая (вентральная) граница теменной доли — сильвиева трещина. Функции, выполняемые теменными долями, отличаются для доминирующей и недоминирующей сторон. Доминирующая сторона (обычно левая) отвечает за способность понимать устройство целого через соотнесение его частей (их порядок, структуру) и за наше умение складывать части в целое. Это относится к самым разным вещам. Например, для чтения необходимо уметь складывать буквы в слова и слова во фразы. То же с цифрами и числами. Эта же доля позволяет осваивать последовательность связанных движений, необходимых для достижения определенного результата. Доминантная сторона также отвечает за ощущение человеком своего тела: за различение его правой и левой частей, за знание об отношении отдельной части к целому. Недоминантная сторона (обычно правая) комбинирует информацию, поступающую из затылочных долей, Другие области мозга, связанные с речью Под поверхностью коры (в подкорковых областях) находятся несколько структур мозга, участвующих в речи. Среди них можно выделить базальные ганглии и миндалины.
Базальные ганглии — это симметрично расположенные ядра, основная функция которых — регулировать двигательную активность в соответствии с сигналами, поступающими из коры. Условно говоря, базальные ганглии получают из первичной моторной коры общий план движений, которые необходимо выполнить, после чего прорабатывают отдельные операции для успешной реализации этого плана. Затем они возвращают через таламус детально проработанный план обратно в моторную кору.
Миндалины, пара небольших миндалевидных ядер, расположенных глубоко в передней
подкорковой части височной доли и относящихся к «старой» части мозга. Они встречаются даже у низших отрядов животных. Ученые полагают, что миндалины — «эмоциональный центр» мозга. Учитывая важность эмоций для всех аспектов поведения человека, включая речь, миндалины могут быть отнесены к зонам мозга, влияющим на речевую коммуникацию.
Значимую роль в становлении речи играет мозжечок — отдел, относящийся к заднему мозгу. Мозжечок получает данные от сенсорных систем и других частей головного и спинного мозга, а затем отправляет сообщения в моторную кору, помогая в более точной настройке движений. Мозжечок и базальные ганглии не только отвечают за нервно-мышечный контроль, но и хранят шаблоны заученных движений, из которых состоят наши навыки, в том числе речевые.
92


Глава 4. Биология речи
и обеспечивает трехмерное восприятие окружающего мира. Если эта доля повреждена, человек неспособен распознавать предметы, лица, окружающий пейзаж (зрительная агнозия). Эта сторона также участвует в пространственной ориентации индивида: доминантная теменная доля отвечает за внутреннее пространство тела, а недоминантная — за узнавание внешних объектов и за определение расстояния до этих объектов и между ними. Обе теменные доли участвуют в восприятии тепла, холода и боли.
Височная доля занимает боковую поверхность мозга. Она расположена книзу от лобной и теменной долей (то есть ограничена сверху сильвиевой трещиной) и кпереди от затылочной. Височные доли в верхних отделах обрабатывают слуховые ощущения, превращая их в звуковые образы. Поскольку слух — это канал, по которому человеку передаются звуки речи, височные доли (особенно доминантная левая) играют важнейшую роль в обеспечении речевой коммуникации. Именно в этой части мозга производится распознавание обращенных к человеку слов, а также подбор единиц языка для выражения собственных смыслов. Недоминантная доля (правая у правшей) участвует в распознавании интонационного рисунка речи и выражения лица. Небольшой участок на внутренней поверхности височных долей, имеющий форму морского конька (гиппокамп), контролирует долговременную память человека. Именно височные доли хранят наши воспоминания. Доминантная височная доля имеет дело с вербальной памятью и названиями объектов, недоминантная — используется для зрительной памяти.
Затылочная доля — это нижний участок задней части мозга, не имеющий четких границ ни с одной из соседних долей. Затылочные доли отвечают за переработку зрительной информации. По сути, все, что мы видим, мы видим не глазами, которые лишь фиксируют раздражение воздействующего на них света и переводят его в электрические импульсы. Мы видим затылочными долями, которые интерпретируют сигналы, поступающие от глаз. Информация о цвете, форме, движении обрабатывается отдельно в затылочной доле коры, прежде чем будет принята в теменной доле для превращения в трехмерное представление.
Таким образом, изучение функций, связанных с долями коры головного мозга, показывает, что отдельной зоны, отвечающей за речь, в мозге нет.
93


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Речь — сложнейший процесс, требующий выполнения множества операций самого разного характера. Лобные доли важны, так как отвечают за эмоции (а эмоциональное состояние влияет на организацию и содержание высказывания) и планирование речевой деятельности. Интонационный рисунок высказываний собеседника мы анализируем в височной доле правого полушария, а их синтаксис — в левом. Вовлекая в коммуникацию зрение, мы включаем в процесс порождения речи и теменные доли.
Несмотря на то, что за речь отвечает весь мозг в целом, ученые выделяют важные стратегические центры. Они расположены на границе трех долей, вдоль сильвиевой трещины в левом полушарии (у 96 % правшей и у 70 % левшей). Именно здесь находятся зоны Брокё и Вернике, открытые учеными еще в XIX в. Считается, что зона Брока играет ключевую роль в порождении речи, азона Вернике —в понимании.
4.2. 	Методы исследования речевых центров мозга
Уже в начале XVI в. в записях врачей отмечаются отдельные случаи наблюдения за пациентами с поражением головного мозга, приведшим к нарушениям речи. Со второй половины XVII в. появляются подробные разборы таких клинических случаев. Это дает материал для первых обобщений. К середине XIX в. складывается классический подход к изучению мозгового субстрата речи. Врачи вычленяют отдельные речевые действия (говорение, слушание, письмо и чтение) и связывают каждый вид действий с определенными областями коры головного мозга. Самый известный пример — случай, описанный в 1861 г. в докладе французского хирурга Поля Epoxà. Врач представил Парижскому обществу антропологов клинический случай 57-летнего мужчины, который был госпитализирован с тяжелейшими нарушениями речи. Пациент произносил лишь один слог [tan], повторяя его по любому поводу. При этом он понимал обращенную к нему речь и мог выражать свои потребности и эмоции с помощью жестов. Другими словами, у больного пострадала только функция порождения речи; ни понимание речи, ни интеллект в целом затронуты не были. Еще один пациент П. Брока произносил (и с сильным искажением) не более пяти слов. Сопоставление результатов посмертного вскрытия этих двух пациентов продемонстрировало, что у них были поражены одни и те же области левого полушария головного мозга, что позволило П. Брока выдвинуть гипотезу о локализации центра, отвечающего за порождение речи, в месте поражения — в нижнем отделе третьей лобной извилины левого полушария. Гипотеза была (косвенно) подтверждена несколько лет спустя, когда П. Брока продемонстрировал, что поражение аналогичной зоны в правом полушарии к нарушениям речи не приводит.
Такой подход доказал свою продуктивность: за два десятилетия ученые классифицировали все основные нарушения речи (афазии), связав их с поражением одного из двух центров (второй был открыт в Германии и назван в честь немецкого невролога Карла Вернике) либо путей, связывающих центры между собой.
94


Глава 4. Биология речи
В XX в. исследование афазий продолжилось, и сегодня в самом общем виде типология афазий опирается на три ключевых параметра: это беглость порождения речи, способность понимать речь, способность повторять речь за другим человеком. Сочетание этих критериев дает следующие виды афазий.
Беглость
Понимание
Повторение
Аномическая афазия
+
+
+
Проводниковая афазия
+
+
—
Сенсорная транскортикальная афазия
+
—
+
Афазия Вернике
+
—
—
Моторная транскортикальная афазия
—
+
+
Афазия Брока
—
+
—
Смешанная транскортикальная афазия
—
—
+
Глобальная афазия
—
—
—
Таблица 4.2. Типы афазий
Исследование афазий дает богатый материал для построения различных теорий организации языковой способности и механизмов речевой деятельности, однако в последние годы лидирующая роль перешла к новым методам изучения работы мозга, связанным с использованием компьютерных технологий. За последние 20-30 лет соединение методов визуализации работы мозга (нейровизуализации) со средствами компьютерной обработки данных позволило узнать, как работает мозг при говорении, слушании, чтении и письме, как и где «хранятся» значения слов и как происходит смысловая обработка целых фраз. Два наиболее продуктивных метода нейровизуализации в современной науке — это функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ) и позитрон-эмиссионная томография (ПЭТ). Они позволяют следить за активностью мозговых структур непосредственно при выполнении речевых действий.
При фМРТ это достигается за счет отображения тока крови в головном мозге. Еще в конце XIX в. ученые обнаружили, что увеличение активности в определенной области мозга приводит к усилению притока крови к ней. Поэтому, наблюдая кровообращение в мозге в ходе выполнения человеком различных действий, можно составить представление о том, какие мозговые центры с этими действиями связаны. Высокая точность отображения обеспечивается тем, что движение оценивается через контроль магнитного потенциала гемоглобина, содержащегося в крови, что позволяет отслеживать расположение структур, отвечающих за выполнение разных операций, с точностью до 2-3 мм.
Еще более тонкий инструмент — ПЭТ. Она позволяет визуализировать работу не только групп нейронов, но даже отдельных клеточных рецепторов. ПЭТ отображает активность клеток с помощью вводимого в кровь испытуемого радиоактивного раствора. Раствор перемещается вместе с кровью и излучает позитроны, ткани в ответ производят гамма-лучи, а специальный сканер их улавливает. В зависимости от силы сигнала исследователь делает вывод об интенсивности работы в той или иной зоне мозга. Логика та же: чем выше активность в клетках, тем мощнее должно быть
95


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Со скоростью мысли — насколько это быстро?
Слуховые стимулы достигают центров в головном мозге за 8-10 мс, или около сотой доли секунды. Зрительная информация передается в мозг посредством более медленных химических процессов, для этого требуется 20-40 мс. Обработка сигнала в коре головного мозга требует не менее 65-70 мс. Затем около 60 мс необходимо, чтобы информация была обработана стволовым и спинномозговым центрами и прошла через периферическую нервную систему, чтобы достичь мышц. Для ответа на импульс,
идущий от нейрона, мышцам требуется около 50 мс, чтобы прийти в движение.
Если суммировать время, необходимое для каждой из этих операций, получим ориентировочно 0,14 с для речи, воспринимаемой на слух, и 0,18 с для зрительных стимулов [Brebner, Welford, 1980]. Это время может быть заметно сокращено (до 60-65 мс), если реакция будет выполняться без обработки в коре. Такое возможно, если ответ происходит рефлекторно (например, при реакции испуга) либо движение спланировано заранее и его паттерн поддерживается активным в подкорке [VaIls-Solé et al., 1999].
их кровоснабжение и тем интенсивнее должно быть излучение. Выглядит это, например, так: испытуемый, которому ввели радиоактивный раствор, надевает специальные очки (в них встроен экран) и получает команду спокойно наблюдать за меткой на экране. Через некоторое время вместо метки на экране появляется слово, которое следует прочесть. Одновременно сканер регистрирует интенсивность излучения в разных участках мозга, а компьютер отображает на мониторе различия в их активности. Подобным образом исследуют любые другие речевые действия.
С развитием нейровизуализации не утратили своего значения методы электроэнцефалографии (ЭЭГ) и магнитоэнцефалографии (МЭГ). Использование компьютерной техники для обработки данных об электрической активности коры головного мозга позволяет фиксировать изменения, связанные с выполнением разных заданий с точностью до миллисекунд. Суть метода состоит в изучении так называемых вызванных потенциалов — биоэлектрических колебаний, производимых в ответ на стимулы, в том числе речевые. В момент, когда испытуемые выполняют задания, связанные с семантическим, синтаксическим или иным анализом языковых единиц или фрагментов речи, изменяется амплитуда колебаний, их латентность (время достижения максимального значения), направление движения и формы.
Методы фМРТ/ПЭТ, с одной стороны, и ЭЭГ/МЭГ — с другой, удачно дополняют друг друга в изучении работы мозга, так как первые позволяют точно локализовать центр, связанный с той или иной функцией, а последние отличаются высочайшей чувствительностью к времени возникновения реакции и последовательности изменений. Ученые убеждены, что, тщательно подбирая фразы, предъявляемые испытуемым, варьируя их синтаксические структуры и детализируя семантику, смогут построить объективную картину сложнейшей работы мозга, лежащей в основе речевых действий человека.
4.3. 	Как нервный импульс превращается в голос
Сначала нервный импульс превращается в движение
Все нервные волокна за пределами головного и спинного мозга называются периферической нервной системой. Одни нейроны идут от ЦНС 96


Глава 4. Биология речи
к мышцам и передают им команды, обеспечивая тем самым нашу активность. Это моторные, или эфферентные, нейроны. Другие работают в противоположном направлении — передают информацию о состоянии организма от самых разных его органов в ЦНС (боль, давление, температура...). Это сенсорные, или афферентные, нейроны. Кроме того, нейроны делят на черепные — выходящие непосредственно из ствола мозга — испинномозговые.
У человека 12 пар черепных нервов: среди них три сенсорных, четыре моторных и пять смешанных. По сложившейся традиции их нумеруют римскими цифрами от I до XII. Для речи особенно важны нервы V, VII, IX, X, XI и XII.
V—тройничный нерв (смешанный). Он выходит из моста (в середине ствола мозга) и разделяется на три ветви (отсюда его название). Одна ветвь этого нерва, известная как нижнечелюстной нерв, важна для артикуляции, поскольку она обеспечивает двигательную иннервацию мускулов челюсти. Две другие ветви (глазной нерв и верхнечелюстной нерв) — сенсорные.
VII — лицевой нерв (смешанный) обеспечивает двигательную иннервацию лица, включая контроль над губами. Так как нерв отвечает за открытие, закрытие и округление губ, именно от него зависит произнесение согласных и гласных звуков.
IX— языкоглоточный нерв (смешанный) входит в сложную сеть нервов, отвечающую за иннервацию нескольких мышц глотки. Его роль определяется тем, что глотка активно участвует в образовании звуков речи.
X— блуждающий нерв (смешанный), самый длинный из черепных нервов, проходящий почти по всему телу; влияет на работу мышц гортани, глотки и мягкого нёба.
XI— верхний гортанный нерв (двигательный) ответвляется к гортани; важен для контроля высоты звука. Кроме того, он участвует в иннервации глотки.
XII — подъязычный нерв (двигательный) выходит из продолговатого мозга и соединяется с языком.
Спинномозговые нервы также играют определенную роль в порождении речи, так как участвуют в контроле дыхания, регулируя работу диафрагмы, межреберных мышц и мышц живота.
Затем движение превращается в голос
Чтобы движение превратилось в голос, необходимо задействовать большое количество мышц: от крупных мышц брюшной полости до очень мелких мышц гортани. Человек издает звуки речи, используя тот же механизм, что служит для извлечения звуков при игре на музыкальных инструментах. Удар молоточка по натянутой струне фортепиано или щипок струны на гитаре порождает колебание, которое передается по воздуху и воспринимается человеком как звук определенной высоты и громкости. В организме роль струны играют натянутые упругие мышцы в горле, а роль инструмента, приводящего их в движение, — струя выдыхаемого воздуха. Рассмотрим обе части механизма.
97


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Начнем с дыхания. Чтобы понять, как работают легкие, нужно вспомнить два принципа, известных каждому еще со школы. Первый — закон Бойля-Мариотта: при постоянной температуре и массе давление и объем газа в замкнутой системе обратно пропорциональны. Другими словами, при сжатии (уменьшении объема) давление растет, при расширении — падает. Второй принцип состоит в том, что воздух всегда течет из области с более высоким давлением в область с более низким давлением. Поэтому когда мышцы грудной клетки и диафрагмы расширяют легкие, внутреннее давление падает и воздух стремится внутрь — происходит вдох; когда мышцы расслабляются и грудная клетка возвращается в исходное положение, легкие сжимаются и воздух движется наружу — происходит выдох.
В норме дыхание представляет собою циклическое действие, где в каждом цикле приблизительно 40 % времени уходит на вдох и 60 % — на выдох. В состоянии покоя мы обновляем за такой цикл приблизительно пол-литра воздуха. Это лишь малая часть от возможностей дыхательного аппарата человека. Неиспользуемый резерв—тот объем, который можно вдохнуть дополнительно, — у мужчин составляет около трех литров, а у женщин около двух. Именно этот дополнительный объем мы можем использовать для порождения речи.
Речевое дыхание — особое. Когда мы начинаем говорить, дыхание становится глубже — используется около половины объема легких и даже больше: Основа порождения звуков речи — движение струи воздуха, выдыхаемого из легких. Однако существуют языки, в которых, кроме выдыхаемого воздуха, для порождения некоторых звуков используется воздух вдыхаемый.
На вдохе произносят некоторые велярные звуки — те, что производятся прикосновением задней части спинки языка к мягкому нёбу. Спинка языка работает при этом как присоска. На вдохе могут произноситься и некоторые гортанные звуки, которые встречаются, например, в Экваториальной Африке и Юго-Восточной Азии. Однако в целом порождение звуков на вдохе — довольно редкое явление.
в каждом случае это зависит от того, какой длины будет текст, произносимый между двумя вдохами, и насколько громко мы будем говорить. Изменяется и соотношение вдох-выдох: поскольку мы говорим, выдыхая воздух, время выдоха начинает занимать до 90 % в цикле дыхания. Кроме того, при обычном дыхании выдох не требует активной работы мышц: достаточно человеку вдохнуть, и организм сам вернется к исходному нейтральному положению. Но во время речевого дыхания
требуется обмен гораздо большими объемами воздуха в каждом цикле, что невозможно без подключения различных мышц корпуса. Дополнительное
давление также нужно для изменения высоты и громкости нашего голоса.
На выдохе воздух течет из легких вверх, соединяясь в единую струю в трахее, и далее через гортань, глотку, рот и нос поднимается наружу. «Струны», которые воздушная струя заставляет звучать, находятся в гортани. Это довольно сложный инструмент, который, изменяя форму, позволяет производить голос разной высоты и громкости. Он состоит из нескольких хрящей, мышц и соединительной ткани. Ученые считают, что первичная функция этих хрящей — предотвращение попадания посторонних предметов в легкие. Порождение звуков — вторичная функция, которая развивалась в ходе эволюции человека.
98


Глава 4. Биология речи
Основание гортани — прикрепленный к верхней части трахеи перстневидный хрящ. По форме он действительно напоминает перстень с печаткой, которая обращена назад, к позвоночнику. На «печатке» помещаются парные черпаловидные хрящи. На вершине перстневидного хряща находится щитовидный хрящ, самый крупный из хрящей гортани, и он действительно похож на щит, сложенный из двух пластин. В месте соединения, спереди, эти две пластины образуют выступ, заметный извне, — так называемое адамово яблоко. У мужчин он острее, и поэтому более заметен. В задней части щитовидного хряща находятся два верхних и два нижних отростка (их называют рогами). Нижние отростки опираются на поверхность перстневидного хряща, так что два хряща могут смещаться вперед и назад относительно друг друга, в то время как верхние отростки соединяют гортань с подъязычной костью. Таким образом, получилась сложная трубка из хрящей, которые могут сдвигаться относительно друг друга (см. илл. 4.2).
В просвет этой трубки выступают две симметрично расположенные складки слизистой оболочки гортани — голосовые складки, также нередко называемые связками. Край этих складок, выступающих в просвет гортани приблизительно на 2 см, представляет собой тонкое сухожилие. Далее от края внутрь находится мышца, очень необычная по строению: ее волокна неоднородны, они идут в разных направлениях, что позволяет мышце колебаться не только всей своей массой, но и отдельными частями: половиной, третью,
99


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
краями. (Это чрезвычайно важно для механики порождения голоса, так как именно неоднородность мышцы и разнонаправленность работы ее отдельных частей дают возможность менять качество производимого звука.) Щель между краями складок называется голосовым проходом, или голосовой щелью.
В верхней части гортани, ближе к глотке находится еще одна пара складок. Они не содержат мышц и потому не могут выполнять контролируемые движения (их называют ложными связками), однако они могут входить в резонанс и вибрировать вместе с истинными голосовыми связками, что придает голосу особое, «грубое» звучание.
Базовый механизм образования голоса состоит в изменении формы голосовой щели за счет разведения и сведения хрящей.При свободном дыхании (без извлечения звука, или, как говорят ученые, без фонации) хрящи широко разведены, и вместе с ними разведены голосовые складки. Голос (основа гласных и звонких согласных звуков) образуется, если голосовые отростки черпаловидных хрящей сведены и голосовые складки примыкают друг к другу. Интересно, что ученые до сих пор не пришли К единому мнению относительно всех нюансов в механизме порождения голоса — аэродинамически и физиологически это чрезвычайно сложный процесс. Однако в самых общих чертах происходит следующее.
Сведенные складки запирают воздух, идущий из легких, создавая разницу давлений над складками и под ними (разница может составлять от 200 до 1000 Па, в зависимости от необходимой высоты тона; громкость будет зависеть от скорости прохождения воздуха). Возникший перепад давлений размыкает складки, и воздух проходит через голосовую щель, после чего давление вновь выравнивается и складки возвращаются в исходное положение, вновь запирая проход. Цикл может повторяться, пока легкие обеспечивают давление воздуха снизу. Периодическое смыкание и размыкание складок порождает колебания воздуха, которые воспринимаются окружающими как голос.
По опыту общения мы знаем, что наш голос не звучит монотонно. Вариации его звучания достигаются изменением напряжения голосовых складок. Если мышцы внутри складок сокращаются, их плотность и вместе с этим масса увеличиваются, они начинают колебаться медленнее и голос звучит ниже. Если мышцы растягиваются, голос звучит более высоко. Альтернативный способ изменения высоты голоса — смещение всей гортани: подъем заставляет голос звучать выше, а опускание — ниже (объяснение этого феномена — еще одна задача, которую ученые пока не смогли решить). Варьирование высоты производимых звуков универсально используется для различения фраз по типу высказывания: например, чтобы показать разницу между утверждением и вопросом, выразить неуверенность, выделить отдельное слово во фразе. Кроме этого, примерно половина языков планеты, в основном сосредоточенных в странах Африки к югу от Сахары, в Юго-Восточной Азии и в некоторых частях Северной и Южной Америки, используют вариацию тона для обозначения лексических или грамматических различий между словами (так называемые тональные языки).
Отметим еще некоторые способы порождения голоса с участием гортани. Один из них связан со специфическим расположением голосовых складок, ког100


Глава 4. Биология речи
да смыкаются и размыкаются лишь передние их части, а в задней части щель остается постоянно открытой и через нее проходит воздух. В этом случае голос как бы сопровождается шепотом — человек говорит с придыханием. Другой способ связан с тем, что передние части складок смыкаются и размыкаются, образуя голос, а их задние части, наоборот, сжаты за счет плотного смыкания черпаловидных хрящей. Так получается скрипучий голос. В некоторых языках это скрипучее звучание, используемое для произнесения особого типа гласных и сонорных звуков, включается в фонематическую систему. Тот же механизм лежит в основе образования так называемого твердого приступа в немецком языке — специфического гортанного щелчка перед гласным в начале (derEintrag) или внутри слова (be-ended). Если же мышцы в самих связках расслаблены, а натяжение достигается только работой
мышц, проходящих между перстневидным и щитовидным хрящами, растянутые края будут вибрировать, как струны, не смыкаясь полностью, что приводит к перемещению производимого звука в регистр фальцета.
Неголосовые звуки, например глухие согласные, производятся при раскрытой голосовой щели, в которой складки разведены несколько меньше, чем при свободном дыхании.
(Аналогичную позицию связки принимают при говорении шепотом.)
Наконец, в некоторых языках для образования звуков может использоваться резкое перекрытие голосовой щели. Например, в кушитском языке, распространенном в Кении, есть звук, который образуется за счет резкой остаИнтересный факт: в некоторых языках присутствуют глухие гласные звуки. Они формируют фонологические оппозиции со звонкими и используются в смыслоразличительной функции. Такое явление лингвисты обнаружили в некоторых языках североамериканских индейцев и в языках банту в бассейне Конго.
новки воздуха на уровне надгортанных складок.
4.4. 	Как из голоса и шума получаются звуки речи
Звук, зародившийся в момент прохождения воздушной струи через голосовые связки, получает дальнейшее оформление благодаря работе артикуляционного аппарата. В одних случаях голос — гармоничное колебание, порождаемое голосовыми складками, — сохраняет свою чистоту, он лишь получает дополнительные характеристики в зависимости от формы, которую приобретает полость рта за счет положения в ней языка, и в зависимости от варьирования формы губ. В других случаях выдыхаемый воздух сталкивается на своем пути с препятствиями, что приводит к появлению негармонических колебаний, шумов, которые накладываются на голос (звонкие согласные) либо звучат без голоса (глухие согласные). Точек, где может производиться препятствие, связанное с порождением шума, много. Кроме самих голосовых складок (1) и надгортанника (2), о которых мы уже говорили, это могут быть глотка (3), мягкое нёбо (4), язычок (5), твердое нёбо (6), разные части языка: спинка (7), передняя часть (8) и самый его кончик (9), костное основание зубов, называемое альвеолами (10), верхние резцы (11), губы (12). В этом параграфе мы рассмотрим все надгортанные части речевого тракта, участвующие в формировании звуков речи.
101


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Глотка и мягкое нёбо
Глотка — это следующая часть трубки, по которой воздух идет из легких, кверху от гортани. При порождении речи глотка используется как резонатор, меняющий размер и форму и влияющий тем самым на качество производимых звуков. Глотка расширяется от движения языка вперед и сужается при его движении назад. Глотка удлиняется при движении гортани вниз и укорачивается при подъеме гортани. Кроме того, сужение глотки может производиться с помощью сжатия мышц стенки самой глотки.
Глотка состоит из трех отделов: нижнего, примыкающего к гортани (гортаноглотка), среднего, открытого спереди в сторону рта (ротоглотка) и верхнего, ограниченного нёбной занавеской (носоглотка). В оформлении звуков речи участвуют ротоглотка и носоглотка.
Ротоглотка представляет собою двойную арку. Первая арка формируется нёбно-глоточной мышцей, идущей от боковых сторон нёба вниз и обратно в глотку, вплоть до щитовидного хряща; вторая арка образована нёбно-язычной мышцей, соединяющей стороны нёба вниз и вперед по бокам языка. Когда мышцы, образующие арку, сокращаются, возникает сужение между языком и мягким нёбом, что при прохождении воздуха приводит к возникновению специфического шума — такого, например, который мы слышим в парижском варианте французского [г], больше похожего на русский [х], чем на [р]. Нижнюю границу ротоглотки образует язык, верхнюю — мягкое нёбо, или вел ум, — мышечное образование с подвижной задней частью, которую называют нёбной занавеской.
Нёбная занавеска служит своеобразным клапаном, открывающим и закрывающим доступ выходящему воздуху в носоглотку и нос. Положение нёбной занавески определяет различие между ротовыми (чистыми) и носовыми звуками. Эпизодически нёбная занавеска опускается и позволяет воздуху проходить через нос одновременно с выходом через рот, а затем возвращается в исходное положение — до очередного носового звука. Носовые звуки характеризуются особым качеством — гнусавостью, которая связана с поглощением некоторых звуковых частот при прохождении воздуха через носовые ходы —- пространства с множеством изгибов. Поскольку механизм назализации практически не взаимодействует с остальной системой звукообразования, теоретически назализации могут подвергаться самые разные звуки речи. Исключение составляют взрывные согласные — они несовместимы с назализацией, так как их образование предполагает создание (и преодоление) полной преграды для воздушной струи, а при назализации воздух свободно выходит через нос. (Иногда назализованными взрывными называют звуки [м] или [н], но такие звуки принципиально отличаются от взрывных [б] или [д], так как образуются не за счет разрыва преграды.) Почти все носовые звуки образуются с участием голоса. Лишь в некоторых языках, таких как исландский или валлийский, имеются глухие носовые, а в румынском, например, носовые согласные могут оглушаться в слабой позиции.
102


Глава 4. Биология речи
Нёбная занавеска заканчивается маленьким язычком (увулой), который может выступать как отдельный активный артикулятор, контактирующий с задней частью языка. К увулярным относят французский звук [г]. Увулярные согласные есть во многих африканских и ближневосточных языках.
Ротовая полость
Большинство звуков речи, как гласных, так и согласных, оформляются в ротовой полости, и основную работу выполняет здесь язык. Именно его движения относительно челюстей, нёба, увулы, зубов, десен определяют качество звука, который мы слышим на выходе.
Существует распространенное заблуждение, согласно которому язык — самая сильная мышца человеческого тела. Это выражение нужно понимать образно: сила языка — в производимой им речи. Язык представляет собой не отдельную мышцу, а сложную мышечную структуру, объединяющую несколько внутренних мышц и содержащую волокна нескольких внешних мышц, что делает его если не самой сильной, то самой гибкой частью нашего тела, способной принимать невероятное количество разных форм, что значимо главным образом для образования согласных звуков.
Что касается гласных, то в большинстве языков для их описания подходят самые простые модели, в которых язык-орган рассматривается как недифференцированная мышечная масса, перемещаемая в двух направлениях: в горизонтальной плоскости (кпереди/кзади, что дает гласные переднего и заднего ряда) и в вертикальной плоскости (вверх/вниз, что дает гласные верхнего, среднего и нижнего подъема). Перемещение языка в вертикальной плоскости (изменение его положения относительно твердого нёба) обычно синхронизировано с движением нижней челюсти, однако ее положение относительно верхней челюсти является независимой артикуляционной характеристикой.
При всем разнообразии вокалических систем в любом языке можно обнаружить три базовых гласных: [и], [у] и [а]. Другими словами, это два гласных верхнего подъема: переднего ряда ([и]) и заднего ряда ([у]), а также гласный нижнего подъема [а]. Они как бы задают границы, в рамках которых размещаются все остальные гласные звуки. Их описанием мы здесь и ограничимся; поняв основные принципы, вы легко сможете освоить более детальное описание конкретных систем в частных фо- нетиках отдельных языков.
Чтобы понять общий принцип работы языка при произнесении гласных, представьте себе эластичный шарик, заполненный желеобразным веществом. Сжатие такого шарика в одной его части приводит к увеличению объема в другой — так и работает язык. Например, не существует мышцы, которая могла бы тянуть язык вперед и вверх для произнесения гласного верхнего подъема переднего ряда [и]. Он образуется за счет того, что сокращающиеся мышцы сжимают корень языка, вследствие чего тело языка как бы выдавливается вперед, а одновременное сокращение 103


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
мышцы-антагониста ограничивает продвижение вперед, и язык в резуль- тате движется еще и вверх. Те же мышцы, но в несколько ином соотношении и в сочетании с работой внутренних мышц языка, сжимающих его корень, выдавливают язык вверх и кзади для произнесения гласного верхнего подъема заднего ряда [у]. Что касается гласного нижнего подъема [а], то здесь ключевую роль играет опускание нижней челюсти (язык движется вместе с нею). Известно также, что движение нижней челюсти вниз сопровождается выраженным сжатием глотки, однако является ли это побочным результатом основного движения или же играет самостоятельную роль в артикуляции, пока остается спорным вопросом.
Кроме положения языка, важную различительную роль может играть продолжительность звучания гласного. Многие языки имеют гласные, которые контрастируют по долготе. Например, в латышском языке слово sals (с кратким [а] в корне) значит «стужа, мороз», а созвучное sais (с долгим [а]) — «соль». Разная долгота может также участвовать в различении грамматических форм одного слова: например, édam с кратким гласным [а] в глагольном окончании — (мы) «едим», a êdâm с долгим [а] — (мы) «ели».
В зависимости от того, насколько стабильна позиция языка при произнесении гласного, в ряде языков также различают чистые гласные с фиксированным положением языка (монофтонги) и гласные с движением языка (дифтонги и даже трифтонги).
Как упоминалось выше, гласные также могут контрастировать с точки зрения того, закрыто или открыто мягкое нёбо во время их артикуляции. Этот контраст встречается, например, во французском языке, где в парах существительных rat/rang, raie/rein, rot/rond гласные произносятся с одинаковой позицией языка, но различаются назализацией.
Значительно более тонкую работу выполняет язык при произнесении согласных. Главная характеристика согласных звуков — это присутствие в них шума, негармонических колебаний, порождаемых различными препятствиями, которые встречает струя воздуха. Классическая классификация согласных учитывает не только место препятствия — место образования (они перечислены выше), но и степень сближения языка с различными частями ротовой полости при создании этого препятствия (способ образования).
Минимальное сближение, порождающее шум, — это сближение без касания, не приводящее к задержке воздушной струи (аппроксимация). Например, медиальное (срединное) сближение языка с твердым нёбом производит согласный [й], а одностороннее латеральное (боковое) сближение языка с зубами — согласный [л]. Такие согласные называют сонорными, или аппроксимационными. Аппроксиманты — согласные с минимальным участием шума и выраженными вокальными качествами. По сути, различие между гласным [и] и близким по месту образования согласным [й] лишь в том, что ббльшая близость языка к твердому небу дополняет вокальные характеристики некоторыми шумовыми.
104


Глава 4. Биология речи
Более значительное сближение языка с отдельными участками в ротовой полости может ускорять на этом участке движение воздуха и приводить к появлению дополнительных нелинейных волн (турбулентности): чем уже возникшая щель, тем сильнее турбулентность. Возникающие в результате такого сужения согласные называют щелевыми. Например, когда сокращение подбородочно-язычной мышцы образует канавку по центральной линии передней части языка, струя воздуха разгоняется по ней и затем разбивается о зубы. Турбулентность, возникающая из-за этого удара, звучит для нас как звук [с].
Сближение третьего типа — периодическое, многократно повторенное. Таким способом образуется очень ограниченное число согласных. В русском языке это согласный [р], возникающий из-за вибрации кончика языка относительно твердого нёба. (Сравните: в парижском варианте французского языка звук [г] образуется за счет вибрации язычка и мягкого нёба относительно неподвижного языка. Возможны и другие варианты при вибрации надгортанных складок.)
Наконец, максимальная степень сближения — плотное примыкание языка, останавливающее движение струи воздуха. В этом случае шум образуется в тот момент, когда струя разрывает образовавшееся препятствие, поэтому произносимые таким образом согласные называют взрывными. Так образуется, например, согласный звук [т], производимый прижатием передней части языка к альвеолярному гребню.
Что касается места образования препятствия, как мы уже говорили, язык чрезвычайно гибок (особенно в своей передней части) и может сближаться для образования согласных с самыми разными участками ротовой полости. Для уточнения места образования язычных согласных язык удобно разделить на три части: переднюю часть, спинку и корень.
Для звуков, артикулируемых передней частью языка, используется термин переднеязычный, иногда с уточнением: «апикальный» (если кончик языка направлен вверх) и «ламинальный» (если кончик языка направлен вниз, а язык сближается с нёбом, альвеолами или зубами всей лопаткой). В некоторых языках, например языках австралийских аборигенов, слова могут отличаться между собой в зависимости от того, произнесен ли согласный апикально или ламинально. Однако в большинстве языков такие различия смыслоразличительной функции не выполняют и связаны исключительно с индивидуальными особенностями произношения. Это хорошо слышно, например, в нюансах произнесения звука [с].
Звуки, которые артикулируются с использованием спинки языка, делят на средне- и заднеязычные. К среднеязычным относятся образуемые за счет разной степени сближения с зубами и нёбом небный аппроксимант [й] и фрикатив [ч]; к заднеязычным — велярные [к] и [г] и язычковые, например, фрикативный вариант согласного [г], распространенного на юге России. Наименование «велярные» не должно вводить в заблуждение. Названные звуки образуются за счет смыкания спинки языка с твердым, а не мягким нёбом (велумом). Звуки, образуемые с участием велума, называют 105


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
увулярными — например, парижский [г].) В отличие от передних согласных, когда язык выступает единственным активным органом, сближающимся со статичными частями, при произнесении задних (велярных и увулярных) противостоящие языку поверхности подвижны.
Корень языка не функционирует как независимый артикулятор. В языке могут присутствовать звуки, образуемые сужением прохода между корнем языка и задней стенкой глотки, — фарингалы (от греч. <pâpvyÇ ‘глотка’), но активную роль в этом сужении играют мышцы глотки, а для глоточных дрожащих — вибрация складок надгортанника.
Губы
Описание речевого тракта мы завершаем рассмотрением функции губ. Это самая простая для изучения часть системы порождения звуков, так как для наблюдения за работой губ не нужна специальная аппаратура. Движения губ поддаются непосредственному наблюдению, чего, впрочем, нельзя сказать о работе управляющих губами мышц — их система очень сложна, и мы не станем разбирать ее в рамках предварительного знакомства с речевым аппаратом.
Два основных движения губ — округление рта и его растягивание по горизонтали в сочетании с вытягиванием губ вперед или их оттягиванием назад, а также изменением размера губного прохода. Все эти движения образуют разные звуки, которые могут создавать оппозиции, а потому играть роль в различении слов.
При всем многообразии положений и форм, которые могут принимать губы, релевантными для порождения звуков речи в большинстве языков являются три: округление губ при образовании гласных ([о], [у]) (такие гласные называют лабиализованными), смыкание губ при образовании губных согласных ([б], [п], [м]), смыкание нижней губы с верхними зубами при образовании губно-зубных согласных ([в], [ф]).
Разумеется, существуют языки с более тонкими различиями в лабиализации, как, например, различия между вертикальным и горизонтальным огубливанием (губы образуют отверстие не круглой, а овальной формы за счет более сильного сжатия по горизонтали или вертикали) или образование губного дрожащего, как в междометии «тпру!», входящего в фонематическую систему языка нгве, на котором говорят жители юго-запада Камеруна.
4.5. 	Как звуки речи становятся знаками для слушающего
До сих пор мы говорили о механике образования звуков речи. Обратимся к другой стороне речевой коммуникации — восприятию звучащей речи. Попытаемся выяснить, что позволяет людям понимать обращенные к ним фразы, отличать одно сочетание звуков от другого, улавливать интонационные и иные просодические характеристики речи.
Звук, как известно, по своей природе — волна, которую «запускают» голосовые связки, приводимые в движение воздухом, поступающим из 106


Глава 4. Биология речи
легких. Эта волна распространяется в воздухе за счет колебания и достигает ушей собеседника.
Частота колебания голосовых связок составляет у мужчин приблизительно 110 герц (полных движений в секунду) и в среднем 220 герц у женщин, поэтому женский голос мы слышим как более высокий, чем мужской.
Громкость голоса может оцениваться двумя способами: через уровень давления (силы, необходимой для перемещения молекул воздуха на единицу пространства, которая измеряется в паскалях) и через интенсивность, или мощность (в ваттах на квадратный сантиметр). Оба эти способа измерения дают не очень удобные порядки значений: давление — от 0,00002 Па до 200 Па, интенсивность от 10-16 Вт/см2 до 10-2 Вт/см2. Другими словами, между верхним порогом — мощным звуком, вызывающим боль в ушах, и нижним порогом — самым тихим звуком, который мы в состоянии различить, разница в интенсивности составляет приблизительно десять триллионов порядков. Для величин, изменяющихся в очень широких пределах, удобнее использовать логарифмическую шкалу. Поэтому в акустике ученые чаще прибегают к измерениям в децибелах (дБ). Децибел не входит в Международную систему единиц (СИ), но он так удобен, что был допущен к использованию наряду с единицами СИ. Разница между верхней и нижней границей человеческого слуха составляет всего 120 дБ. Другое удобство состоит в том, что характер отображения динамики многих физических и биологических процессов в органах чувств человека пропорционален логарифму интенсивности раздражителя.
Как уже отмечалось, гласные звуки представляют собою волны, повторяющие одну и ту же картину изменения давления для ряда циклов, или периодические (гармонические). Смычные и фрикативные согласные образуют волны со случайными изменениями давления, или апериодические. Акустическая картина человеческой речи представляет собою комбинацию периодических волн, апериодических волн и пауз между ними.
Разные соотношения между амплитудами волн воспринимаются нами как особенности голоса.
Сегодня доминирующей моделью распознавания речи на слух является модель двойного потока [Hickok, Poeppel, 2007]. В ее названии отражено представление, согласно которому обработка звуков речи в мозге осуществляется параллельно по двум направлениям и включает не только морфологические и семантические, но также артикуляторные центры. Однако обо всем по порядку.
К наружной части уха, доступной непосредственному наблюдению, относятся ушная раковина и слуховой проход. Далее идут невидимые внешнему наблюдателю части: среднее и внутреннее ухо. Начинается скрытая часть с овальной мембраны (барабанной перепонки), находящейся на границе между наружным и средним ухом. В среднем ухе находятся три слуховые косточки: молоточек, наковаленка и стремечко. Барабанная перепонка через конусообразный выступ связана с прикрепленным к ней молоточком и передает ему колебания, возникающие 107


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
под воздействием различных звуков. Через молоточек эти колебания идут на наковаленку и стремечко. Стремечко входит своим основанием в отверстие улитки — органа спиральной формы, расположенного на границе среднего и внутреннего уха. Действуя как поршень, под воздействием звуковых колебаний стремечко изменяет давление внутри улитки, что позволяет превращать акустические сигналы в нервные импульсы. В общих чертах это происходит следующим образом. Спираль улитки разделена двумя мембранами (вестибулярной и базилярной) на участки, известные как вестибулярный лоскут и барабанная лестница. Колебания звукового давления вызывают движение жидкости, которой заполнена улитка, с помощью чего движение передается вдоль базилярной мембраны. Звуки разной частоты вызывают движения базилярной мембраны, разные по характеру и местоположению. К базилярной мембране примыкают волосковые клетки (рецепторы слуховой системы); всякое смещение мембраны приводит эти клетки в движение, а оно трансформируется в нервные сигналы, идущие по слуховому нерву.
Чтобы понять происходящее на этом этапе, слуховой нерв можно представить как систему фильтров, каждый из которых настроен на определенную частоту. При совпадении частоты внешнего сигнала и внутренней настройки одного из фильтров соответствующий фильтр будет отправлять импульс дальше. Если звук находится за пределами частоты, на которую настроены фильтры, человек его просто не услышит. В каждом ухе таких фильтров, или рецепторных нейронов, приблизительно 28 тысяч. В коре головного мозга первичный анализ (оценка акустических свойств звуков) происходит в верхней височной (слуховой) доле. Здесь анализируются все воспринимаемые звуки окружающей среды, а не только звуки речи. А далее для более специфичной, фонологической, обработки сигнал отправляется в другие части верхней височной извилины/борозды. При этом чем ближе к первичной слуховой коре находятся обрабатывающие нейроны, тем более простые аспекты звучащей речи они анализируют. Чем дальше располагаются нейроны в сторону латеральной части верхней височной извилины/ борозды, тем более сложные соотношения нервных сигналов они интерпретируют, хотя строгого распределения функций нет. Доминирует в распознавании отдельных звуков левое полушарие. Считается, что оно лучше приспособлено для обработки коротких звуковых сигналов (диапазон 20-80 мс). Правое полушарие более чувствительно, чем левое, к звуковым протяженностям в диапазоне 150-300 мс и лучше подходит, например, для обработки слога или интонационного рисунка фразы.
После того как звуковая структура воспринимаемого слова распознана в задней части верхней височной извилины/борозды, дальнейшая обработка идет параллельно двумя путями: вентральным и дорсальным. Вентральным путем сигнал движется к задней средней височной извилине, а затем в переднюю височную долю. Это движение сопряжено с морфологической и семантической обработкой и более выражено в левом полушарии. 108


Глава 4. Биология речи
Дорсальный путь направляет сигнал к задней части сильвиевой трещины, а затем к нижней лобной извилине, прецентральной извилине и передней части островка Рейля — в область, отвечающую за артикуляцию. Циркуляция импульсов по дорсальному пути между фонологической сетью в височной доле и артикуляционной сетью во фронтальной доле позволяет поддерживать активацию кратковременной слухо-вербальной памяти и моторных паттернов порождения слов всякий раз, когда эти слова распознаются мозгом.
Таким образом, во внешне пассивное восприятие речи постоянно вовлечена артикуляционная моторика, которая беззвучно резонирует с артикуляционными движениями говорящего. Функциональный смысл этого механизма до конца не ясен специалистам. Можно допустить, что вырабатывается он уже на первых эта*- пах овладения речью. Ребенок артикулирует услышанное, как бы присваивая его, включая в собственную языковую компетенцию. Другими словами, слухо-моторные преобразования услышанного выступают механизмом усвоения новых элементов языка. Кроме того, встречная скрытая артикуляция может быть способом активации кратковременной памяти, что хорошо иллюстрируется проговариванием номера телефона или иной информации, которую мы стремимся запомнить. Эксперименты с использованием транскраниальной магнитной стимуляции для воздействия на соответствующую зону лобной доли показали, что распознавание речи может быть улучшено или снижено таким воздействием. Кроме того, опыт работы с афазиями демонстрирует, что при некоторых патологиях может выпадать способность к воспроизведению речи, не препятствуя при этом ее пониманию. Вопрос, в какой степени «моторный резонанс» фактически способствует восприятию речи, пока остается не вполне решенным.
Кстати, представленная картина была бы неполной без упоминания зрения, вовлеченного в распознание звуков речи. Ученым давно известно, что воспринимающие могут использовать визуальную информацию с губ и лиц различными способами. В частности, возможность видеть лицо собеседника улучшает понимание устной речи в шумной среде, в то время как МакГурк и Макдональд показали, что противоречивая визуальная информация может мешать слуховому восприятию речи, иногда создавая сложные неправильные восприятия, которые могут объединять информацию из обеих модальностей [McGurk, Macdonald, 1976]. (Более подробно эффект МакГурка будет рассмотрен в главе 11, в параграфе, посвященном моделям понимания речи.)
4.6. 	Телесность в значении языковых единиц
Мы рассмотрели биологические основы физических, материальных аспектов речи человека. Однако биология оказывает существенное влияние на содержательные стороны речи.
109


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Лингвистика, как и другие гуманитарные науки, долгое время развивалась под влиянием идей французского философа XVII в. Рене Декарта, решавшего основной вопрос философии об отношении материального и идеального (разума и тела) через отказ от их рассмотрения как взаимодействующих сущностей. Позиция Р. Декарта, называемая дуалистической, состояла в том, что разум и тело есть отдельные сущности, которые существуют в разных мирах и не могут взаимодействовать. Поэтому многие ведущие лингвисты на протяжении двух столетий строили теории языка как функции разума, в полном отвлечении от телесной жизни человека, без учета воплощенности разума в человеческом организме. История лингвистики XX в. — как мы уже видели в текстах первого раздела учебника — это история создания предельно абстрактных моделей идеальных объектов, не подчиняющихся законам материального мира, свободных от телесности. Вспомним, например, метафору Ф. де Соссюра, уподобляющую законы, по которым живет язык, правилам шахматной игры, для которой никакого значения не имеет материал доски и фигур. Отсюда делается вывод о возможности пренебречь материальными аспектами языка и сосредоточиться на идеальной, психической его стороне. Не менее определенно высказываются на этот счет Н. Хомский и его единомышленники. В 60-е гг. XX в. на смену шахматной метафоре они выдвигают компьютерную. В соответствии с ней работа компьютера может быть описана двумя разными, не связанными между собою способами: как действия физического объекта — аппаратного комплекса, состоящего из определенного набора деталей и соединений между ними, и как операции виртуальной системы, производящей манипуляции с закодированными символами. Обе метафоры призваны продемонстрировать, что язык как одну из функций организма можно изучать, не принимая во внимание природу человеческого тела.
Начиная с 80-х гг. XX в. в когнитивных исследованиях набирает силу противоположная точка зрения. Растет число ученых, успешно разрабатывающих концепцию «воплощенного разума». Ее центральный постулат: содержание и свойства разума определяются особенностями телесных свойств организма — носителя этого разума. Один из простых примеров, иллюстрирующих телесную обусловленность, — восприятие человеком цвета. Наша зрительная система имеет три типа фоторецепторов, или цветовых каналов, что отличает человека от многих других организмов. Например, белки, кролики и, возможно, кошки используют два цветовых канала, золотые рыбки и голуби — четыре. Разное число цветовых каналов определяет специфику восприятия цвета, а потому «объективных» цветов не существует. Природа зрительного аппарата — один из аспектов нашего физического воплощения — определяет природу и диапазон визуального опыта. Другой пример — пространственное восприятие. Казалось бы, гравитация — объективная сила, действующая в мире, однако восприятие гравитации определяется нашим телом и экологической нишей, в которой мы живем. Для человека противопоставление «верх»/«низ» (а также «подни- маться»/«опускаться» и т. п.) — краеугольное в системе ориентиров, однако 110


Глава 4. Биология речи
для организмов, живущих в морских глубинах и испытывающих гравитацию в очень ослабленной форме, эта характеристика окружающего пространства не значима.
Объективистская позиция. Человек вместе с другими существами живет в мире, обладающем устойчивыми объективными свойствами. Эти свойства определяют то, что может быть воспринято как окружающий мир, и разные виды отличаются между собой способностью к их отражению. Человек воспринимает окружающий мир с помощью органов чувств, а затем работой разума организует полученные впечатления в общую картину. Рациональный подход к организации впечатлений позволяет выстраивать максимально точную картину объективного мира и открывать законы, по которым он существует.
Субъективистская позиция. Человеческий организм, как и любой другой, характеризуется некоторыми особенностями. Эти особенности определяют мир, в котором он живет. Поскольку представители разных видов отличаются между собой устройством организма, каждый вид живет в своем мире, порождаемом внутривидовой общностью организации и, в частности, общностью механизмов восприятия. Степень близости миров, в которых живут представители разных видов, определяется схожестью их организации.
В XXI в. субъективистская позиция получила основательную аргументацию и претендует на то, чтобы в различных вариантах — в теории самоорганизации, теории аутопоэза, теории опытного реализма или др. — лечь в основу доминирующей антропоцентрической парадигмы в языкознании. Лингвисты постепенно отказываются от тезиса о существовании «объективной реальности», которую «отражает» язык. Не отвергая существования световых волн разной длины, гравитации и других аспектов внешнего мира, ученые подчеркивают, что место и роль этих явлений в жизни человека определяются той экологической нишей, которая формируется свойствами человеческого организма. В новой лингвистике язык предстает не как инструмент описания внешнего мира, но как один из инструментов конструирования реальности в соответствии с природой человека, поэтому значения единиц языка производны от этой природы.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Бауэр И. Почему я чувствую, что чувствуешь ты. Интуитивная коммуникация и секрет зеркальных нейронов. СПб.: Вернера Регена, 2009.
** Марков А. Эволюция человека. В 2 кн. Кн. 1. Обезьяны, кости и гены. Кн. 2. Обезьяны, нейроны и душа. М.: ACT: Compus, 2013.
*• Матурана У.Р., Варела Ф.Х. Древо познания. М.: Прогресс-Традиция, 2001.
** Николлс Дж.Г., Мартин А.Р., Валлас Б.Дж., Фукс П.А. От нейрона к мозгу. М.: Едиториал УРСС, 2003.
** Черниговская Т.В. Чеширская улыбка кота Шредингера: язык и сознание. М.: Языки славянской культуры, 2013.
111


ГЛАВА
5
Язык и культура
• Строение организма определяет единство всех людей; культура — проявление самобытности разных народов.
• Связь языка и культуры изучается в психологии, социологии, этнографии и междисциплинарных направлениях лингвистики: лингвокульту- рологии, этнопсихолингвистике, социолингвистике и др.
• Связь языка и культуры интерпретируется понятием «картина мира», включающим систему понятий народа, в том числе ценностных, образованных с учетом способов представления знаний в каждом языке (внутренней формы языка).
• Языковая картина мира в ряде концепций противопоставляется научной («объективной») картине мира как совокупности системных сущностных, рациональных знаний о действительности.
• Наиболее обсуждаемая гипотеза последнего столетия в лингвистике — гипотеза лингвистической относительности (Э. Сепир — Б. Уорф): разница в языках вызывает различие в мышлении их носителей; мышление людей определяется языковыми категориями.
• Творец, носитель, пользователь лингвокуль- туры — языковая личность, человек, выражающий себя в языке и через язык. Концепция и многоуровневая модель языковой личности предложены выдающимся российским лингвистом Ю.Н. Карауловым.
5.1. Понятие картины мира
5.2. Гипотеза лингвистической относительности
> Аргументы в пользу гипотезы
> Критика гипотезы
5.3. Картина мира носителей русского языка
5.4. Понятие языковой личности
> Вербально-семантический, лингвокогнитивный и мотивационный уровни языковой личности
5.5. Междисциплинарные исследования связи между языком и культурой
112


В предыдущей главе мы рассмотрели язык как продукт биологической эволюции человека, соотнесли его звуковую форму и значения с особенностями человеческой телесности. Это важнейшая предпосылка понимания языка как уникальной системы. Однако с определенного момента в эволюции человеческого вида появился феномен, важность которого для формирования языка и речи вполне сопоставима с ролью биологии, а по мнению многих ученых, и превышает её, — культура.
В самом общем виде о культуре можно говорить как о способе жизни любого сообщества людей, который складывается в их совместной деятельности и присваивается каждым новым членом этого сообщества через общение (но не наследуется). В этом главное отличие культуры от природы (их принято противопоставлять в классических сочинениях) и главная причина постоянной изменчивости культуры. Если строение организма и функционирование головного мозга — характеристики, которые задают единство всех людей на планете, то культура как специфический способ жизни, возникающий в разных природных и исторических условиях, — проявление самобытности народов (отдельных групп людей) и служит основой самоидентификации как всего коллектива, так и каждого из его членов.
В этой главе мы обратимся к аспектам языка, которые обусловлены неповторимостью культуры его носителей. Язык — важнейший знаковый механизм построения и воспроизводства культуры.
5.1. 	Картина мира
«Языковая картина мира» в ряде научных школ и направлений относится к базовым понятиям, с помощью которых лингвисты изучают и толкуют связь языка и культуры народа. Это один из многих научных конструктов, использующихся для моделирования содержания человеческого сознания, связанного с языком, наряду с понятиями «картина мира», «концептуальная система», «модель мира», «концептуальная картина мира», «образ мира».
Основы современной трактовки понятия «картина мира» в лингвистике были заложены в лингвофилософских концепциях В. фон Гумбольдта, Й.Л. Вайсгербера, Л. Витгенштейна, Б. Уорфа и др.
В. фон Гумбольдт рассматривает языковую деятельность как «промежуточный мир» между внешней средой и внутренним миром человека, выделяя в этой деятельности, в соответствии с наличием в языке статичного и процессуального начал (ergon и energeid), «промежуточный мир понятий» и «картину мира». Первое — статичный коллективный продукт языковой деятельности. «В результате того, что в нем смешиваются, очищаются, преображаются способы представления всех возрастов, каждого пола, сословия, характера и духовного различия данного племени ... язык становится великим средством преобразования субъективного в объективное» [Гумбольдт, 1984, с. 318], средством формирования понятий и средой их существования. Понятие как знание, общее для носителей языка, представленное в слове, В. фон Гумбольдт рассматривает как единицу «промежуточного мира понятий». По сути, промежуточный мир — это совокупность понятий, сформированная группой людей благодаря использованию языка в процессе освоения 113


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
окружающего мира. А вот «картина мира» как часть процесса относится к индивидуальной языковой деятельности человека — его речевым актам: «... языки являются не только средством выражения уже познанной истины, но и, более того, средством открытия ранее неизвестной. <...> Человек может приблизиться к этой чисто объективной сфере не иначе как присущим ему способом познания и восприятия, следовательно, только субъективным путем» [Гумбольдт, 1984, с. 319]. Речевые акты — единицы картины мира. Поскольку слова «выражают различный способ» представления предмета, «они могут расходиться в значениях. Ибо воздействие индивидуального представления о предмете на образование слова определяет, пока такое представление живо, и то, как словом вызывается предмет» [Там же, с. 320]. Так, в основе номинации одуванчика в разных языках лежат разные этимологические признаки: фр. la dent-de-lion 'львиный зуб’; нем. der Lôwezahn ‘львиный зуб'; норв. tovetann ‘львиный зуб’; но гол. paardebloem ‘лошадиный цветок'; швед, maskos (maskus) ‘червивая роза’; груз.
/ çpg6qpgçyom6o ‘борода старичка’; дат. mælkebotte ‘молочное ведерко’; англ. blowball ‘мячик для одувания (развеяния)’; monks-head ‘монашья головка’; witch’s gowan ‘ведьмина маргаритка’; серб, маслачак ‘масляный’; польск. mniszek ‘монашек’ и др.
«Умственная переработка» слов, «неповторимый индивидуальный отпечаток этой переработки» [Там же] и создает картину мира — индивидуальное представление человека о мире, выраженное в языке. В процессе этой переработки компонент промежуточного мира понятий — понятие, сформированное с помощью слова, — обязательно используется для представления субъективно актуального смысла. Индивидуальные «вмешательства языка в действительность» в виде речевых актов индивидов позволяют в ходе эволюции языка отбирать наиболее эффективные модели познания и фиксировать их в отношениях единиц языка — в языковых моделях. В речевых актах «к каждому значимому слову присоединяются все вновь и вновь вызываемые им чувства, непроизвольно возбуждаемые образы и представления» [Там же, с. 318]. Таким образом, в процессе коммуникации люди, как мы уже отмечали, стремятся представить свой личностный смысл, опираясь на имеющиеся значения и структуры языка и обозначая ими, пусть и приблизительно, новые смыслы. Следовательно, носители языка в процессе речевой деятельности выстраивают новые ассоциативные связи между единицами языка и актуальными смыслами. И дальнейшее восприятие действительности, и коммуникативные связи осуществляются уже на базе языковых единиц, ассоциативно осложненных новыми смыслами. Таким образом, с одной стороны, язык вмешивается в действительность представляемыми в нем моделями (содержанием знаков языка), языковыми значениями и структурами. С другой стороны, язык и сам изменяется: обогащается новыми смыслами, которые диахронически могут привести к изменению значений слов.
Итак, Гумбольдт разграничивает промежуточный мир понятий, сформированных на основе языка, общий для всего народа, и картину мира как модель мира, созданную в индивидуальной речевой деятельности (см. Илл. 5.1, где КМ — картина мира, ПМП — промежуточный мир понятий).
114


Глава 5. Язык и культура
Илл. 5.1. Картина мира как компонент языковой деятельности по В. фон Гумбольдту
Йоханн Лео Вайсгербер (1899-1985) использовал философские идеи В. фон Гумбольдта в созданной им оригинальной концепции языка, где переплелись также взгляды Й.Г. Гердера, Э. Кассирера, Фр. Маутнера, Э. Гуссерля, Ф. де Соссюра. Термин «картина мира языка» (Weltbild der Spraché) был введен им в научный обиход в 30-е гг. XX в., подчеркивая, что язык «позволяет человеку объединить весь опыт в единую картину мира и заставляет его забыть о том, как раньше, до того, как он изучил язык, он воспринимал окружающий мир» [Вайсгербер, 2004, с. 34].
В статье «Связь между родным языком, мышлением и действием» (Die Zusammenhànge zwischen Muttersprache, Denken undHandeln, 1930) делается первая попытка определения картины мира языка / картины:
(1) «Словарный запас конкретного языка включает в целом вместе с совокупностью языковых знаков также и совокупность понятийных мыслительных средств, которыми располагает языковое сообщество» [Там же, с. 87] (т. е. слово — это знак, который оформляет и представляет способы мышления, принятые у данного народа);
(2) «по мере того, как каждый носитель языка изучает этот словарь, все члены языкового сообщества овладевают этими мыслительными средствами» [Там же]; (например, узнает, каким образом представляется значение деятеля в русском языке: потребитель, бегун, борец,ученик..);
(3) «этом смысле можно сказать, что возможность родного языка состоит в том, что он содержит в своих понятиях определенную картину мира и передает ее всем членам языкового сообщества» [Там же].
Между человеком и окружающим его миром находится, по мнению Вайсгербера, «посредствующий мир мышления», который создается языком. «Родной язык создает основу для общения в виде выработки сходного у всех его носителей образа мышления. Причем и представление (знание) о мире, и образ (способ) мышления — результаты идущего в языке постоянно процесса миросозидания, познания мира специфическими средствами данного языка в данном языковом сообществе» [Там же, с. 111-112].
Восприятие мира осуществляется только с участием средств родного языка, в котором закрепляются национально-специфические способы отражения действительности. Ученый не отрицает своеобразия той или иной 115


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
личности, однако оно, по Вайсгерберу, все-таки ограничено национальной спецификой языковой картины мира: немец не сможет увидеть мир таким, каким увидит его русский или индус, считает философ, «даже там, где наш личный опыт мог бы показать нам нечто иное, мы остаемся верны тому мировоззрению, которое передано нам родным языком» [Вайсгербер, 2004, с. 112]. При этом, считает Вайсгербер, язык не только влияет на то, как мы понимаем предметы, но и определяет, какие предметы мы подвергаем определенной понятийной переработке.
Язык — основа для производства сходных образов мышления. И знание о мире, и способ мышления — результаты постоянно идущего в языке процесса миросозидания (познания). Отсюда восприятие мира осуществляется мышлением, но оно представлено только средствами родного языка. Способы отражения действительности (модели познания) национально специфичны (идиоэтничны) и закрепляются в статичной стороне языка: в словообразовательных отношениях, в соотношении лексических единиц и др.: «Нет сомнения в том, что многие укоренившиеся в нас воззрения и способы поведения и отношения оказываются "выученными”, т. е. общественно обусловленными, как только мы проследим сферу их проявления по всему миру» [Там же, с. 117].
Вайсгербер полагает, что картина мира языка представлена прежде всего в лексике. Главную предметную основу для нее создает природа (почва, климат, географические условия, растительный и животный мир и т. п.), а также те или иные исторические события. Так, отмечает философ, швейцарско-немецкий диалект обнаруживает поразительное разнообразие слов для обозначения специфических аспектов гор, причем эти слова в основном не имеют соответствующих аналогов в литературном немецком языке. При этом речь идет не просто о синонимическом богатстве, а о совершенно определенном и очень своеобразном понимании некоторых аспектов горного ландшафта. Знания, опыт, представленные в семантической структуре слова, передают специфику восприятия и осмысления действительности; более того, слово, будучи моделью познания, отчасти задает это восприятие. Такие наблюдения привели Вайсгербера к полевой методике исследования лексики как важнейшему инструменту изучения картины мира. Словесное поле (Wortfeld) — это группа слов, использующихся для описания определенной сферы жизни или определенной понятийной сферы. Оно, по мнению Вайсгербера, существует как единое целое, потому и значения отдельных слов, входящих в него, являются системными: определяются структурой поля и местом каждого его компонента в этой структуре. Структура же самого поля задана семантической структурой конкретного языка, специфически фиксирующего действительность. При описании семантических полей чрезвычайно важно обращать внимание на их лексическое разнообразие, в котором отражается специфика того или иного фрагмента промежуточного мира родного языка.
В качестве примера одного из семантических полей немецкого языка рассмотрим поле глаголов со значением 'умирать', которое анализируется в ряде работ Вайсгербера (см. илл. 5.2).
116


Глава 5. Язык и культура
люди
растения
животные
Илл. 5.2. Семантические поля глагола «умирать» (по Вайсгерберу)
Словесное поле можно схематично представить в виде четырех концентрических окружностей, ограничивающих определенные значения исследуемого глагола: в центре располагается инвариантное содержание всех этих глаголов — прекращение жизни (Aufhôren des Lebens); во вторую концентрическую окружность входят глаголы, выражающие это содержание применительно к людям (sterberi), животным (verenderi) и растениям (eingeheri); семантика глаголов в третьей окружности расширяет и уточняет каждую из этих частных сфер с точки зрения способа прекращения жизни (для растений — fallen, erfrieren; для животных — verhungern, unkommen; для людей — zugrun- degehen, erliegen и др.); наконец, в четвертой, периферической, окружности представлены стилистические варианты основного значения поля: ableben, einschlummern, entschlafen, hinifbergehen, heimgehen (для высокого стиля) и ver- recken, abkratzen, verrôcheln, erlôschen, verscheiden (для низкого или нейтрального словоупотребления).
В ряде случаев культурно-специфическое видение мира, закрепленное в значениях слов, не совпадает с научными классификациями или даже им противоречит, отмечает Вайсгербер. В частности, и в русском, и в немецком языках есть такие слова, как сорняк (нем. Unkraut), ягода (нем. Вееге), фрукты (нем. Obst), овощи (нем. Gemüse) и под., причем они, как правило, являются более ранними, чем ботанические термины. Но предметы, соответствующие этим словам, в природе не существуют. Так, понятие 'ягода', представленное в ботанике, по объему не совпадает с бытовым представлением о данном объекте: далеко не все плоды, что мы называем ягодами, являются таковыми в ботанических классификациях: вишня, клубника, малина, ежевика и др. — не ягоды с научной точки зрения, а арбуз, помидор, огурец, будучи по научной классификации ягодами, в обыденном сознании с ними не ассоциируются. Условность «обыденных» классификаций природных явлений, детерминированных языком, становится очевидной, по Вайсгерберу, при сравнении языков: так, в русском языке различаются клубника и земляника, вишня и черешня, облако и туча, в немецком — нет: Erdbeere (Gartenerdbeeré), Kirsche (правда, возможно и Süfèkirsche), Wolke.
117


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Для русского языка середины XIX в., по данным В.И. Даля, с учетом диалектных слов можно установить такой синонимический ряд слова дождь: ливень (очень сильный дождь); косох- лёст (косой сильный холодный дождь), подстега — то же, что и косохлест, но образовано от подстегивать; сеногной (дождь, падающий на скошенную траву, гноящий сено), лепень (мокрый дождь с рыхлыми хлопьями снега, прилипающий к лицу и одежде), ситник, ситничек, ситовник, ситяга, ситуха, ситивень — слова различной экспрессивности, обозначающие мелкий дождь, струи которого льются, словно сквозь сито; морось, морох, морок — мелкий обложной дождь; бус, бусенец, бусиха — от бус 'пыль', а также 'темно-голубо-серый цвет' — мелкий, как пыль, дождь, а также мокрый, ниспадающий туман в безветрие, дряпня, хижа — от *хилъ 'согнутый, наклоненный', соотносимого в русском языке с идеей плохого здо¬
ровья; отсюда хилдя погода — плохая погода, мокрая, осенняя слякоть; чичер — резкий ветер с дождем; лежица — от лежать в орловских и архангельских говорах. В орловских говорах представлены водопад, дожжевина — сильный дождь; ситник — мелкий моросящий дождь; сечка — мелкий дождь с сильным встречным ветром; обкладень — затяжной обложной дождь; пугач — кратковременный дождь; ко- сохлёст — наклонный сильный дождь; гро- мовник — дождь с грозой; припарок — грибной дождь; огуречник — дождь в конце июня; се- ногной — дождь во время сенокоса. В архангельских говорах заливень — сильный дождь; бусик — мелкий моросящий дождь; дожжо- вье, обложник, окладник — затяжной дождь; парун — теплый летний дождь; обабочник (от обабок 'подберезовик' или 'подосиновик') — теплый грибной дождь; погной — мелкий продолжительный дождь во время сенокоса.
Лексические обозначения природных явлений могут меняться под воздействием совокупности внешних и внутренних факторов, поэтому языковая картина мира принципиально динамична.
Так, отмечает Вайсгербер, многие слова, номинирующие представителей животного мира, имели иные значения в средневерхненемецком: tier означало только четвероногих диких зверей — 'бегающее животное', а не зверя вообще, wurm обозначало не только червей, но также змей, драконов, пауков и гусениц — 'ползающее животное'; vogel — птиц, пчел, бабочек, мух — ‘летающее животное'. Фрагмент, соответствующий обыденной классификации животных, в современной языковой картине мира носителя немецкого языка структурирован иначе.
Различия в картине мира языка формируются любой формой его существования. Так, носители диалектов имеют хотя и сходные, но не совпадающие картины мира языка, и они взаимодополняют содержание национального характера, ведь диалект, по Вайсгерберу, — «языковое освоение родных мест»; именно диалект участвует в процессе духовного созидания родины и в своих архаических формах сохраняет те или иные ранние мировоззренческие представления народа.
Оригинальное развитие получили идеи В. фон Гумбольдта в американской лингвистике, где была сформулирована так называемая гипотеза лингвистической относительности.
5.2. 	Гипотеза лингвистической относительности
Языки отличаются структурой словаря и грамматическим строем, и эти различия не могут быть объяснены только разным происхождением языков, потому что нередко обнаруживаются в генетически родственных системах:
118


Глава 5. Язык и культура
Русский
рука
нога
синий, голубой
теща, свекровь
Английский
hand, arm
foot, leg
blue
mother-in-law
Немецкий
Hand, Arm
Fuss, Bein
blau
Schwiegermutter
Французский
main, bras
pied, jambe
bleu
belle-mère
Например, при сравнении немецкого и французского языков Стивен Ульман (1914-1976) отмечает, что «для немецкого языка характерна такая структура слова, которая выражает малейшие подробности и оттенки значения, оставшиеся не выраженными в соответствующем слове французского языка: эти оттенки во французском могут быть или совсем не обозначенными, или выражаются контекстом и какими-либо подобными иными средствами. В этом смысле о французском языке можно говорить как о языке в высшей степени “абстрактном", хотя последнее отнюдь не значит, что во французском языке употребляется больше обычных абстракций, чем в немецком» [Ульман, 1962, с. 26-27].
В качестве примера подобных различий С. Ульман приводит следующее: «Проявлением абстрактного характера французского языка является его пристрастие к словам общего значения с несколькими частными употреблениями в тех случаях, когда немецкий употребляет отдельные слова для каждой из этих функций: aller соединяет в себе значения gehen 'идти', reiten 'ездить', fahren ‘ехать’; mettre — значения setzen 'сажать', stellen ‘ставить’, legen ‘класть’, hangen ‘вешать’; être — значения sitzen ‘сидеть’, stehen ‘стоять’, Иедеп 'лежать', hângen ‘висеть’ [Там же, с. 27]. Французские глаголы, по его мнению, воспроизводят, как правило, более общие понятия о действиях, чем глаголы в немецком языке. Отсюда делается вывод о тенденции к конкретности и динамичности в немецком языке по сравнению с языком французским.
Вместе с тем С. Ульман предостерегает исследователей от абсолютизации таких примеров, отмечая: «Следует также иметь в виду, что изобилие конкретных слов необязательно связано со способностью к абстракции, а всего лишь является отражением специальных интересов, которые требуют тонкой сети лексических разграничений. Этим, возможно, объясняется, например, большое количество слов, применяемых для обозначения различных видов снега в лапландском языке, а также перенасыщенность узкоспециальными сельскохозяйственными терминами в литовском языке...» [Там же, с. 29].
Действительно, различия в словаре одного языка могут быть связаны с условиями жизни его носителей. Например, в эскимосском языке, кроме слова айвык' 'морж вообще’, отмечены аргуг'ак ‘морж, плывущий к западу', к'аврык'‘морж, плывущий к северу’, ак'ылюграк"морж, плывущий то в одном, то в другом направлении’, эхлъык ‘питающийся морж’, к'авалыг'рак' ‘морж, спящий на воде’ и т. д. [Панфилов, 1957].
Семантические расхождения проявляются также в структуре значения и составе лексико-семантических полей: в количестве единиц, включенных в это поле, в количестве и типах оппозиций систем. Ниже приводится пример, рассмотренный еще в 1861 г. А.Ф. Потом и проанализированный позже Л. Ельмслевом [Ельмслев, 1962, с. 127] в связи с доказательством 119


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
структурности значения слова. По мысли основателя Копенгагенской школы, пример демонстрирует, что семантические признаки лексико-семантической группы «пол ребенка» и «последовательность рождения» универсальны, но объем понятия у каждой лексемы по разным языкам неодинаков.
Венгерский
Русский Малайский
batya ôces néne hug
'старший брат*  'младший брат'
■сестра
-старшая сестра' - -младшая сестра-
südârâ
Таким образом, в венгерском языке для каждого случая комбинации признаков «пол» и «порядок рождения» существует отдельное слово, в русском соответствующие термины родства противопоставляются только по признаку «пол», а в малайском не реализуется ни одна из этих оппозиций. Добавим, что сложность системы наименований не исчерпывается этими вариантами. В отдельных языках, кроме объективных признаков «пол» и «последовательность рождения», на выбор слова влияет пол самого говорящего. Например, в какчикельском языке, одном из индейских языков Гватемалы, наряду с нейтральным словом [ak7wal] ‘сын’, в речи женщин используется [al] ‘сын’, а в речи мужчин [k7aholajel] ‘сын’. Говорящий также в зависимости от пола использует разные слова для выражения понятий «дочь», «сестра», «брат», «внук», «внучка». Примечательно, что в том же какчикельском языке отдельное слово для понятий «старший/младший брат» и «стар- шая/младшая сестра» используется только если родственник того же пола, что и говорящий. В противном случае употребляется нейтральное «брат» или «сестра» без уточнения возрастной иерархии:
• для говорящего женского пола «брат», «старший брат», «младший брат» — [flb7alon];
• для говорящего мужского пола «сестра», «старшая сестра», «младшая сестра» — [ana7];
• «младший брат»/«младшая сестра» (того же пола, что говорящий) — [tfaq7laxel];
• «старший брат»/«старшая сестра» (того же пола, что говорящий) — [nimalaxel].
Национальная специфика языковых единиц, обусловленная культурой народа, ярко проявляется во фразеологизмах. Например, тощий: рус. как щепка, вьет, как высохшая цикада, яп. как скелет комара, туркм. как лестница, англ, как бенберийский сыр и др.
Классик американской этнолингвистики Ф. Боас отмечал, что «языки различаются не только по характеру составляющих их фонетических элементов и групп звуков, но и группами идей, находящих выражение в фиксированных фонетических группах» [Боас, 1926, с. 170]. Чем обусловлены подобные различия? Возможно, как писал Ф. Боас, «в умах различных рас обнаруживаются различия организации, так что законы умственной деятельности могут оказаться не одинаковыми для всех умов» [Там же, с. 58]. Однако Ф. Боас уверен 120


Глава 5. Язык и культура
в том, что «характерные умственные признаки человека в главных чертах оди- наковы во всем мире» [Там же, с. 59].
Приведенные выше факты могут получать следующие интерпретации:
• различные типы языков обусловлены различием в картине мира народов;
• различные типы языков — это последовательные ступени развития языка, возникшие в связи с исторической сменой картины мира и типов мышления;
• язык, как и другие знаковые системы, представляет собой определенную модель мира, и характер (тип) языка определяет картину мира его носителей и характер их мышления.
Последняя гипотеза была более основательно проработана двумя американскими учеными — замечательным лингвистом и этнографом Эдвардом Сепиром, а затем его учеником и последователем Бенджамином Ли Уорфом, который и сформулировал гипотезу лингвистической относительности. Принято различать ее более сильную версию — гипотезу лингвистической обусловленности, гласящую, что мышление людей определяется языковыми категориями, и собственно гипотезу лингвистической относительности как «более слабый вариант», согласно которому разница в языках вызывает различие в мышлении говорящих на этих языках.
Аргументы авторов гипотезы лингвистической относительности
Э. Сепир исходит из того, что «люди живут не только в материальном мире и не только в мире социальном, как это принято думать: в значительной степени они все находятся и во власти того конкретного языка, который стал средством выражения в данном обществе. Представление о том, что человек ориентируется во внешнем мире, по существу, без помощи языка и что язык является всего лишь случайным средством решения специфических задач мышления и коммуникации, — это всего лишь иллюзия. В действительности же "реальный мир" в значительной мере неосознанно строится на основе языковых привычек той или иной социальной группы» [Сепир, 1993, с. 261]. Э. Сепир полагает, что даже сравнительно простой акт восприятия действительности определяется действием слов — «социальных шаблонов». «Мы видим, слышим и вообще воспринимаем окружающий мир именно так, а не иначе, главным образом благодаря тому, что наш выбор при его интерпретации предопределяется языковыми привычками нашего общества» [Там же].
Б.Л. Уорф абсолютизировал приведенное выше высказывание Э. Сепира, сделал из него радикальные выводы. Например, ученый пишет: «Мы расчленяем природу в направлении, предсказанном нашим родным языком. Мы выделяем в мире явлений те или иные категории и типы совсем не потому, что они (эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир предстает перед нами как калейдоскопический поток впечатлений, который должен быть организован нашим сознанием, а значит, в основном, — языковой системой, хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, организуем его в понятия и распределяем значения так, а не иначе в основном потому, что мы участники соглашения, предписывающего подобную систематизацию. Это соглашение имеет силу для определенного языкового коллектива и закреплено в системе 121


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
моделей нашего языка» [Уорф, 1960, с. 174-175]. Отсюда следует утверждение, что люди, говорящие на разных языках, познают мир по-разному, создают различные картины мира.
Этот тезис Б. Уорф подкрепляет сравнительным анализом ряда грамматических категорий английского, французского, немецкого языков и языка хопи. Первое наблюдение — отличие в сопоставляемых языках грамматической категории числа: то, что в европейских языках обозначается множественным числом, в хопи — единственным. Далее исследователь пытается ответить на вопрос, «являются ли наши представления времени, пространства и материи в действительности одинаковыми для всех людей или они до некоторой степени обусловлены структурой данного языка» [Там же, с. 259]. Анализ временных форм глаголов, языкового обозначения периодизации времени, длительности, интенсивности и направленности движения позволяет Б. Уорфу сделать вывод о влиянии структуры естественного языка на систему представлений человека о действительности. Важно, что Б. Уорф при этом вовсе не утверждает прямую зависимость мышления или культуры от языка: «... возможно, понимание пространства дается в основном в той же форме через опыт, не зависимый от языка,... но понятие пространства несколько варьируется в языке, ибо как категория мышления оно очень тесно связано с параллельным использованием других категорий мышления, таких, например, как время и материя, которые обусловлены лингвистически» (курсив наш. — В.П., A.Q [Там же, с. 280]; «Между культурными нормами и языковыми моделями есть связи, но нет корреляций или прямых соответствий» [Там же, с. 281]. Язык, по Уорфу, устанавливает нормы мышления, определяет закономерности становления логических категорий, направляет общественную и индивидуальную жизнь человека, детерминирует формы культуры: «мы должны признать влияние языка на различные формы деятельности людей не столько в особых случаях употребления языка, сколько в его постоянно действующих общих законах и в повседневной оценке им тех или иных явлений»; «наш лингвистически детерминированный мыслительный мир не только соотносится с нашими культурными идеалами и установками, но вовлекает даже наши собственно подсознательные действия в сферу своего влияния и придает им некоторые типические черты» [Там же, с. 135,162].
Таким образом, принцип лингвистической относительности можно сформулировать следующим образом: сходные физические явления позволяют создать сходную картину Вселенной только при сходстве или по крайней мере при соотносительности языковых систем.
Различия в картинах наиболее ярко проявляются при изучении редких языков. Так, удивительной покажется представителю западного мира классификация предметов в языке дирбал (аборигенов Австралии). Согласно списку Диксона, в нем выделяют следующие группы: (1) мужчины, кенгуру, опоссумы, летучие — для их общего обозначения используется слово bayi,
(2) женщины, собаки, утконосы, ехидны, большая часть птиц — balap,
(3) все съедобные фрукты, растения, сигареты, вино — balam, (4) части 122


Глава 5. Язык и культура
тела, мясо, пчелы, заостренные палки, грязь, язык, звуки — bala. Человеку, не принадлежащему к носителям этого языка, трудно найти категориальные признаки, объединяющие перечисленные имена в группы. Можно предполагать, что названные группы выделяются только на основании языковых форм, что, как считает Дж. Лакофф, подтверждается фактами изменения категоризации в языке дирбал под влиянием английского языка [Лакофф, 2004].
Другой пример, подкрепляющий наиболее жесткую версию идеи Уорфа — гипотезу лингвистической обусловленности, находим в недавнем исследовании культуры индейцев пираха, коренных жителей Бразилии, которые, как обнаружили ученые, неспособны выучить количественные числительные и считать. В то время как говорящие на пираха успешно решают самые разные задачи, в которых им нужно сосчитать до двух или трех, и могут, по крайней мере частично, сосчитать до десяти, их результаты при оперировании величинами, превышающими десяток, чрезвычайно слабые. Авторы исследования отмечают, что это никак не связано с уровнем интеллекта индейцев или их нежеланием учиться. Они связывают это с полным отсутствием в языке пираха числительных (даже слова один) [Everett, 2005]. Если пираха не могут научиться считать, это можно интерпретировать как свидетельство того, что постоянное использование определенной языковой системы может фактически определять способность человека классифицировать мир.
М. Блэк полагает, что теорию Б. Уорфа можно свести к следующим положениям.
1. Языки воплощают в себе «совокупность речевых моделей», складывающуюся из установленных способов выражения опыта.
2. Говорящий на своем родном языке обладает определенной «системой понятий» для «организации опыта».
3. Он имеет также определенное «мировоззрение», отражающее его отношение к Вселенной.
4. Основа лингвистической системы в известной мере определяет связанную с ней систему понятийную.
- 5. Основа лингвистической системы в известной мере определяет связанное с ней мировоззрение.
6. Действительность представляет собой «калейдоскопический поток впечатлений».
7. Восприятие «фактов» производно от языка, на котором о них сообщается.
8. «Сущность Вселенной» — производное оттого языка, на котором о ней говорят.
9. Грамматика не отражает действительности, но изменяется произвольно от языка к языку.
10. Логика не отражает действительности, но изменяется произвольно от языка к языку» [Блэк, 1960, с. 200].
Впрочем, аргументы в пользу положений гипотезы лингвистической относительности находят и в гораздо менее экзотических языках. Исследование, проведенное с носителями немецкого и испанского языка, показало, как грамматический род неодушевленного предмета может влиять на его восприятие. На просьбу подобрать определения слову ключ, которое в немецком языке относится к мужскому роду (der Schlussel), а в испанском — к женскому (la Have), ученые получили очень разные наборы слов. Говорящие на немецком языке описали ключ как твердый, тяжелый, металлический, 123


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
зазубренный, полезный, в то время как носители испанского языка описали ключ как маленький, красивый, замысловатый, крошечный, блестящий. С другой стороны, мост (в немецком языке слово die Brücke — женского рода, а в испанском elpuente — мужского рода) носители немецкого языка описывали как симпатичный, мирный, элегантный, красивый и хрупкий, в то время как говорящие по-испански называли его крепким, опасным, надежным и высоким. Авторы исследования полагают, что полученные результаты позволяют говорить о том, что грамматический род слова влияет на то, как говорящие видят обозначаемые этим словом объекты [Boroditsky, 2003].
Так или иначе, сегодня очень немногие ученые принимают идею лингвистического детерминизма.
Критика гипотезы лингвистической относительности
Несмотря на приведенные выше аргументы, многие ученые и философы критически относятся к абсолютизации положений гипотезы лингвистической относительности, полагая, что направление познавательной деятельности человека определяется не языком, а повседневной практикой.
Особенно тщательному анализу подверглась гипотеза лингвистической относительности с развитием когнитивных исследований и появлением учения Н. Хомского об универсальной грамматике, в которой языковое разнообразие рассматривается как поверхностный феномен, скрывающий единую для всех людей когнитивную основу языка и речи, что плохо согласуется с идеями Сепира и Уорфа.
Резкой критике подверг воззрения Б.Л. Уорфа известный американский психолингвист Стивен Пинкер, последовательно раскрывающий ряд заблуждений, некритически воспроизводимых учеными. Среди них — утверждения о том, что разные языки по-разному раскладывают на цвета единый для всех спектр, что в языке эскимосов существует около четырехсот слов для обозначения снега и т. п. С. Пинкер называет последнее утверждение «великой мистификацией эскимосского словаря». Он пишет, что, вопреки распространенному мнению, эскимосы имеют не больше слов для обозначения снега, чем носители английского языка: snow ‘снег’, sleet ‘снежная крупа’, slush 'мокрый снег’, hail ‘град’, hardpack ‘наст’, powder ‘пороша’, flurry ‘снежный шквал’, blizzard ‘метель’, dusting ‘поземка’, и приводит даже неологизм Брюса Шонглера, метеоролога Бостонской телепрограммы, — snizzling ‘снегопакость’. С. Пинкер саркастически замечает, что автором этого мифа не мог стать человек, который в самом деле детально и тщательно изучал язык и культуру эскимосов. Антрополог Л. Марти документально зафиксировала, что эта легенда родилась в кабинете Франца Боаса в 1911 г., когда он как-то случайно обмолвился, что эскимосы имеют четыре не связанных между собою корня слов для обозначения снега. «Уорф приукрасил этот рассказ, упомянув уже цифру семь и намекнув, что можно насчитать и больше. Его статья... стала цитироваться в учебниках и популярных книжках по языкознанию...» [Пинкер, 2004, с. 53].
124


Глава 5. Язык и культура
«Лингвистическая относительность родилась в научной школе Боаса как часть кампании, демонстрирующей, что бесписьменные культуры имеют такое же сложное и глубокое строение, как и культуры народов Европы» [Там же, с. 54]. Но даже если бы в эскимосском языке и существовало большое количество слов для обозначения снега, это рядовой лингвистический факт. Коне- заводчики имеют многочисленные слова для обозначения пород, возрастов и размеров лошадей, ботаники — десятки названий для обозначения форм листа, полиграфисты — для обозначения шрифтов и т. д. (Ср. позиции С. Ульмана, Й.Л. Вайсгербера, представленные ранее). Предположения Уорфа, вернее, их упрощенные версии, отмечает С. Пинкер, более сорока лет проверялись экспериментально, но доказано лишь то, что слова могут иметь некоторое влияние на память или способность обобщать по тому или иному признаку.
Ментальный «образ вовсе не обязан выглядеть как фраза на английском или на любом другом языке» [Там же, с. 66]. Люди думают не на английском, китайском или языке апачей; они думают на специфическом «языке» мысли, «мыслекоде»; а знание языка, таким образом, означает знание того, как можно перевести мыслекод в словесные оболочки и наоборот. С. Пинкер подчеркивает: «... мы обычно запоминаем смысл, а не сами слова... смысл не то же самое, что набор слов. И если бы мысли зависели от слов, как вообще можно было создавать новые слова? Как бы ребенок мог выучить свое самое первое слово? Как бы существовала возможность перевода с одного языка на другой?» [Там же, с. 47-48]. Между языком и мышлением нельзя установить односторонней зависимости, заключает ученый.
Научного подтверждения тому, что язык существенно влияет на образ мышления носителя языка, по Пинкеру, не существует. Анализ буквального перевода фраз с языка апачей не может служить основанием для далеко идущих выводов. Вот примеры, которые дает Уорф:
Это падающий источник (англ.). — Подобно воде или источнику белизна движется вниз (апач.);
Лодку вытащили на песок (англ.). — Это на берегу в определенном направлении как результат движения челнока (апач.);
Он приглашает людей на пир (англ.). — Он или кто-то идет, чтобы пригласить едоков к приготовленной пище (апач.).
«Уорф приводит предложения в неуклюжем дословном переводе, нарочито делающем буквальный смысл в высшей степени причудливым. ...Действуя в обратном направлении, я мог бы взять английское предложение Не walks и передать его так: Как единичная мужественность, обладание ногами происходит» [Там же, с. 51]. Логика Уорфа порочна: апачи говорят по-другому, значит и мыслят по-другому. Но откуда известно, что они мыслят по-другому? — А посмотрите на язык!
Не вполне аргументированные выводы Уорф делал, по мнению С. Пинкера, и при изучении языка хопи. Уорф полагал, что индейцы хопи не имеют в своем языке конструкций, грамматических форм или выражений, которые бы напрямую соотносились с тем, что в английском языке называется временем. Отсюда делается вывод, что хопи не ощущают время как непрерывный поток, не представляют себе событие как определенную статичную 125


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
точку или временной отрезок и даже «мало озабочены точной последовательностью, датировкой, календарями и хронологией» событий. Но С. Пинкер приводит пример антрополога Экхарта Малотки из языка хопи: И вот, на следующий день, довольно рано поутру, в тот час, когда люди возносят молитву солнцу, примерно в то самое время он снова разбудил девушку, наглядно показывая несостоятельность радикальных суждений Уорфа. Ученый подчеркивает, что Э. Малотки, основательно изучив язык хопи, отметил в нем и временные категории, и метафоры времени, и единицы времени. Культура хопи хранит память о событиях, пользуясь сложными методами датировки, в том числе солнечным календарем, календарными кипу, несколькими видами устройств для исчисления времени по принципу солнечных часов и пр.
Другая широко дискутируемая тема — зависимость восприятия цвета от лексикона. Например, во вьетнамском языке все оттенки синего и зеленого цветов называются одним словом — xanh. Но в повседневной практике вьетнамцы отлично различают эти цвета, т. е. восприятие и использование цвета в практической деятельности не связано с семантикой языка. Для уточнения конкретного оттенка цвета вьетнамцы добавляют уточняющие слова: xanh da trài ‘небесно-голубой’, xanh là cây ‘зелень деревьев'.
Компромиссная позиция по проблеме, поднятой авторами гипотезы лингвистической относительности, представлена в выдвинутой Г.А. Бру- тяном гипотезе языковой дополнительности [Брутян, 1968]. Автор считает, что активная роль языка в процессе познания способствует возникновению языковой картины мира. В своих краеугольных позициях эта картина совпадает с результатами рационального, логического познания окружающего мира, но в ней существуют области, которые используются индивидами без осознания: это, в частности, грамматика языка. Такие области — побочный, дополнительный к логическому источник познания. Через фиксированные в них языковые модели и грамматические категории индивид усваивает дополнительную информацию. Например, осознаваемая категория рода в русском языке в предложении Но нельзя рябине к дубу перебраться становится источником представления о «женскости», а сам грамматический род — средством представления определенного содержания. В английском языке такое содержание должно быть представлено иначе в силу отсутствия категории рода, что приводит к затруднениям в процессе перевода с одного языка на другой. «Языки по-своему преобразуют итоги мыслительной деятельности, создают побочные представления, которые содержат экстралогические информации, дополняющие в том или ином смысле результат логического познания» [Там же, с. 50]. Таким образом, языковая картина мира отражает определенное знание индивида о действительности, приобретенное говорящим в процессе использования языка, и дополняет логическую картину мира. «Каждый новый иностранный язык меняет фокус рассмотрения окружающего нас мира, направляет наше внимание на новые аспекты источника ранее воспроизведенного знания, выступает как дополнительный, экстралогический фактор осмысления всего того, что происходит вокруг нас» [Там же, с. 55].
126


Глава 5. Язык и культура
На данный момент общепризнанным можно считать, что язык имеет некоторое влияние на то, как мы думаем о мире, однако уверенно говорить, что язык оказывает определяющее влияние, не приходится.
5.3. 	Картина мира носителей русского языка
Исследование лексикона позволяет, как мы только что продемонстрировали, обнаружить национально-специфичные представления о предметах и их классификациях, а также о времени и пространстве, об этических нормах и внутреннем мире человека, параллельные научным взглядам. Несмотря на приписываемую им наивность, эти представления на протяжении веков выступают основой жизни разных народов. В связи с этим перед языковедами стоят две взаимосвязанные задачи: (1) воссоздать на основе анализа речевых произведений системную картину мира определенного народа; (2) проанализировать национально-специфичные явления лексической и синтаксической семантики в рамках сопоставительного исследования отдельных фрагментов картины мира разных народов.
Работа в первом направлении нередко построена на систематизации оппозиций между языковыми элементами с близкой семантикой. Например, важным для понимания картины мира русского человека может быть сопоставительный анализ содержания слов дух и душа [Шмелев, 2002]. Исследуя функционирование этих лексем, А.Д. Шмелев приходит к выводу, что в русском языке почти невозможно найти контекст, в котором они могли бы заменять друг друга: упасть духом (не душою), но тяжело {легко, весело) на душе (не на духе). Более того, в тех контекстах, где могут использоваться оба слова, смысл от произведенной замены кардинально меняется: выражение в душе используется для указания на скрытые от постороннего наблюдателя мысли и чувства (в душе теплилась надежда), а выражение в духе — на сходство, сопоставимость {действовал в духе принятых соглашений). Сравнение результатов лингвистического исследования с культурологическими данными позволяет А.Д. Шмелеву предположить, что душа в русской культуре воспринимается как некий внутренний орган: душа болит. «Каждый человек обладает уникальною, неповторимою душою — сколько людей, столько душ, и поэтому людей удобно считать по душам. Именно такой способ счета и принят в России. Поэтому употребительное во многих западноевропейских языках латинское выражение per capita (буквально ‘на одну голову’ переводится на русский язык как на душу населения» [Там же, с. 21-22]. Душа — вместилище внутренних состояний. «Скрытые от посторонних мысли и чувства находятся в глубине этого вместилища (в душе или в глубине души) ... Поведать другому свои даже самые сокровенные мысли или чувства — значит раскрыть душу, а нежелательное вмешательство в частную жизнь человека, приставания с целью выведать те мысли и чувства, которые он прячет от посторонних, описывается выражением лезть в душу. Если же неосторожным словом или поступком мы оскорбляем что-то, что человек бережно хранит в тайниках своей души, то мы плюем ему в душу» [Там же, с. 22].
127


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Если душа находится внутри человека, то дух—субстанция, окружающая его и не занимающая определенного места в его теле. Поэтому дух (в отличие от души) не может уйти в пятки или быть не на месте. Показательно также то, что человек может воспарять или падать духом (но не душой, которая остается внутри), набраться духу или собраться с духом. Роль души в больших свершениях иная: существенно не обращение к ней (нельзя набраться души), а ее использование [делать с душой, вкладывать душу). «В критических ситуациях человеку бывает необходимо присутствие духа (но нельзя сказать присутствие души: ведь душа у человека есть всегда)» [Шмелев, 2002, с. 24].
Подобным образом могут анализироваться различия между лексемами свобода и воля, стыд и позор, неожиданно и внезапно, интерпретироваться многие другие лексические единицы, что позволяет уточнять стоящие за ними представления, важные для понимания содержания картины мира, в частности, русского человека. Впечатляющая работа по сопоставлению значения синонимов русского языка была проделана сотрудниками Института русского языка им. В.В. Виноградова РАН под общим руководством академика Ю.Д. Апресяна [Новый объяснительный словарь синонимов русского языка, 2003].
Культурно значимые фрагменты языковой картины мира часто устанавливаются также на основе анализа содержания и функционирования устойчивых словосочетаний. Как правило, они метафоричны, и сопоставление метафорических характеристик разного свойства позволяет установить специфику представления предмета или явления духовной жизни народа. При этом обнаруживаются и универсальные познавательные модели, представленные в этнически специфичных образах и реалиях. Так, содержательно одинаковое наблюдение отражено в поговорках (1) Сапожник без сапог (рус.), Верблюд золото везет, а колючки грызет (узб.), Заклинатель змей от укуса змеи умирает (урду); (2) Не дал аллах рогов черепахе (араб.) и Бодливой корове Бог рогов не дал (рус.); (3) Пуганая ворона куста боится (рус.), Где барана испугали, туда он не ходит (казах.), Ужаленный змеей пугается пальмового листа (суахили), После укуса змеи убегаешь от лягушки (крио), Поскользнувшийся на арбузной корке обходит кожуру кокоса (вьетн.); (4) Всяк кулик свое болото хвалит (рус.), Каждая лиса своим хвостом гордится (груз., туркмен.), Каждому ишаку свой рев нравится (турецк.) и др. [Будаев, 1962].
Второе направление в работе (сопоставительный анализ национально-специфичных концептов) может быть продемонстрировано на примере анализа слов, служащих для членения суток. Как показывают Анна А. Зализняк и А.Д. Шмелев, простота нахождения внешних иноязычных эквивалентов для этой группы слов (например,утро — morning — matin — Morgen и т. д.) обманчива, так как их функционирование в составе более сложных единиц позволяет обнаружить принципиальные различия в семантике [Зализняк, Шмелев, 1997]. В сознании представителей западной культуры это членение объективно, поскольку соотносится с такими точками отсчета, как полночь и полдень. Для англичан и французов утро — это время от полуночи до полудня. В результате рождаются непривычные для русских сочетания one (two) in the morning, une heure (deux heures) du matin. В сознании носителей русского языка членение суток более субъективно, оно зависит 128


Глава 5. Язык и культура
не от астрономических констант, а от производимой субъектом деятельности: утро наступает с пробуждением, день — с началом работы, вечер — с ее окончанием, ночь — с прекращением всякой социальной деятельности.
«Если в западных языках "утро" концептуализируется как часть суток, предшествующая полудню, то для русских утро — это, скорее, время, когда человек уже проснулся и занимается приготовлением к основной дневной деятельности (умывается, одевается, завтракает), но еще не приступил к ней» [Шмелев, 2002, с. 58]. Поскольку для русского человека утро начинается вместе с пробуждением (или временем, когда принято просыпаться), то в его картине мира не может быть часа (двух, трех часов) утра, ведь даже если человек не спит в это время, то не потому, что проснулся и намеревается приступить к дневным занятиям, а потому что еще не лег спать. Утро для русского — это, скорее, не самостоятельная часть дня, а лишь переходный период между ночью и днем. Неуловимость «русских» утренних часов проявляется, например, в невозможности выразить желание скоротать утро.
Не менее существенные расхождения могут быть выявлены в понимании слова вечер. В западной культуре, ориентирующейся на полдень как основную точку отсчета, четко разграничиваются утро (время до полудня) и день (время после полудня), но возникают сложности с отделением вечера от ночи. Толковые словари западных языков нередко определяют вечер как первую часть ночи (например, слово night в зависимости от контекста может использоваться как для обозначения вечера, так и для указания на ночь). В русской культуре, где основой периодизации выступает типичная для этого промежутка времени деятельность, напротив, такое разделение «естественно»: вечер — это время для отдыха, а ночь — время для сна. Поэтому про человека, проведшего всю ночь в гостях, никогда не скажут, что он провел с хозяевами ночь, но скажут, что он засиделся с ними до утра.
Еще один пример, иллюстрирующий «зависимость периодизации суток от вида деятельности, обнаруживается во фразе типа Вечером слушали музыку, а под утро смотрели фильм (ночи не было, так как спать не ложились). Фраза приобретает совсем иной смысл при замене предлога: Вечером слушали музыку, а сутра смотрели фильм (наверно, был перерыв на сон, так как с утра значит ‘после пробуждения’). Выражение сутра однозначно указывает на начало нового дня. Услышав о человеке, что Он пришел сутра, носитель русского языка не может интерпретировать эту фразу как сообщение о приходе домой, так как возвращение домой воспринимается как завершение дня (деятельности), а не его начало. В такой ситуации скорее скажут Он пришел под утро. Аналогично уйти с утра можно из дома, но не из гостей и не с работы» [Зализняк, Шмелев, 1997].
До сих пор нами рассматривались примеры содержательного несовпадения некоторых языковых единиц, представляемых в двуязычных словарях как эквивалентные. Однако даже в тех случаях, когда существенные различия не выявляются в качественном анализе, на помощь лингвисту может прийти анализ частотности употребления сопоставляемых единиц. Как считает А. Вежбицкая, если какое-то английское слово можно сопоставить по смыслу с некоторым русским словом, но при этом английское слово является 129


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
распространенным, а русское используется редко (или наоборот), то данное отличие говорит об их разной культурной значимости [Вежбицкая, 2001]. При этом исследователь приводит ряд примеров языковых количественных различий, существенных для изучения национальной картины мира. Так, частотность использования английского слова homeland приблизительно в 30 раз ниже, чем частотность русского слова родина. Определенную пищу для размышления дает сопоставление частотности следующих лексем. Слово дурак в русском языке используется примерно в 4 раза чаще, чем слово fool в английском, слово глупый примерно в 10 раз чаще, чем stupid, а слово идиот примерно в 20 раз чаще, чем слово idiot. А. Вежбицкая полагает: эти цифры полностью подтверждают существующее мнение, что русской культуре свойственны более резкие, безоговорочные оценочные суждения, чем англосаксонской.
5.4. 	Понятие языковой личности
Значимым вкладом отечественной лингвистики в исследование проблемы соотношения языка и культуры стала концепция языковой личности, разработанная Юрием Николаевичем Карауловым (1935-2016). Языковая личность — это «личность, выраженная в языке (текстах) и через язык,... личность, реконструированная в основных своих чертах на базе языковых средств» [Караулов, 2007, с. 38], а также совокупность способностей и характеристик человека, сказывающихся на создании им речевых произведений (текстов).
Введение понятия «языковая личность» помогает в детализации языковой картины мира. Если моделировать последнюю, основываясь только на фиксации в языке научных и философских знаний, мы получим (пусть важную, но) лишь часть общей картины, ее ядро — инвариант иерархии смыслов и духовных ценностей всех людей, говорящих на определенном языке. При этом выпадает индивидуальная составляющая смыслов и ценностей, способов присвоения и освоения социально значимой информации, без которых невозможно представить существование индивида.
Ядро картины мира определяется доминантными национально-культурными традициями и господствующей в обществе идеологией. Эта ядерная часть картины мира может быть соотнесена с понятием базовой личности, под которой «понимается структура личности (установки, тенденции, чувства), общая для всех членов общества и формирующаяся под воздействием семейной, воспитательной, социальной среды» [Там же, с. 37]. Изучение же языковой личности «предполагает вычленение и анализ переменной, вариативной части в ее картине мира, части, специфической для данной личности и неповторимой» [Там же] (курсив наш. — В.П., А.С.).
В вариативную часть структуры языковой личности Ю.Н. Караулов предлагает включить:
• системно-структурные данные о состоянии языка в соответствующий период;
• социальные и социолингвистические характеристики языковой общности, к которой относится моделируемая личность и которая определяет субординацию и иерархию основных понятий в картине мира;
130


Глава 5. Язык и культура
• психологические свойства, обусловленные принадлежностью изучаемой личности к более узкой референтной группе или частному речевому коллективу и определяющие групповую систему ценностей и установки, которые создают уникальность речи этой группы/коллектива.
Ученый подчеркивает, что разделение картины мира на инвариантную и переменную части условно, поскольку они исторически изменяются и взаимодействуют, границы между ними расплывчаты. Однако Ю.Н. Караулов полагает, что такое условное выделение в картине мира двух ее структурных составляющих оправданно методологически: оно соотносится с психологическими понятиями жизненной и ситуационной доминанты и проходит через все уровни организации языковой личности.
Разработка понятия «языковая личность» была вызвана актуализацией идеи, высказывавшейся в языковедении давно и неоднократно, но ставшей доминирующей в рамках современного антропоцентрического подхода: «нельзя познать сам по себе язык, не выйдя за его пределы, не обратившись к его творцу, носителю, пользователю — к человеку, к конкретной языковой личности» с ее «историко-, этно-, социо- и психолингвистическими особенностями» [Караулов, 2007, с. 8]. Междисциплинарное понятие языковой личности позволяет глубже и детальнее рассмотреть взаимодействие всех свойств языковой системы, опосредованно обусловленной влиянием разноприродных внешних факторов. «Во-первых, потому, что личность есть средоточие и результат социальных законов; во-вторых, потому, что она есть продукт исторического развития этноса; в-третьих, по причине принадлежности ее мотивационных предрасположений, возникающих из взаимодействия биологических побуждений с социальными и физическими условиями, к психической сфере; наконец, в-четвертых, в силу того, что личность есть создатель и пользователь знаковых, т. е. системно-структурных по своей природе образований» [Там же, с. 22].
По мнению Ю.Н. Караулова, к исследованию языковой личности можно подходить тремя путями: от психологии языка и речи (психолингвистика), от закономерностей научения языку (лингводидактика), от изучения языка художественной литературы, понимаемого в широком смысле. Естественно, что в рамках каждого из перечисленных подходов представления о языковой личности и аспекты ее изучения специализируются. Так, современная психолингвистика сосредоточивается на изучении механизмов порождения и восприятия речи, «и потому касается проблем целостной языковой личности лишь тогда, когда выходит в смежные области, например, рассматривает закономерности взаимосвязи языка и мышления или решает вопросы языкового онтогенеза» [Там же, с. 29]. Когнитивная лингвистика, исследуя прежде всего способы представления и хранения знания в языке, обращает внимание на те аспекты языковой личности, которые обеспечивают эти способы: характер категоризации явлений действительности, память и внимание и т. п. Полученные знания интегрируются и позволяют выделять «типы» языковых личностей, уточнять их структуру.
Модель языковой личности имеет уровневую структуру. Ю.Н. Караулов выделяет:
131


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
• вербально-семантический (или структурно-системный);
• лингвокогнитивный (или тезаурусный);
• мотивационный (или мотивационно-прагматический) уровни.
Трехуровневое представление модели языковой личности поддерживается психологическими представлениями о трех уровнях, вычленяемых в процессах восприятия и понимания: мотивационному, тезаурусному и вербально-семантическому уровням языковой личности соответствуют операции побуждения, формирования и реализации. На каждом уровне организации языковой личности выделяются вневременные и временные (изменчивые, развивающиеся) образования, а их сочетание определяет содержание соответствующего уровня. Так, к «нулевому», вербально-семантическому, уровню организации языковой личности относятся такие вневременные образования, как языковой тип и стандартная, устойчивая часть вербально-семантических ассоциаций. На лингвокогнитивном уровне это инвариантная часть картины мира, а на мотивационном — устойчивые коммуникативные потребности, а также навыки и умения, способные удовлетворить эти потребности. Переменными компонентами здесь являются индивидуальные мотивы и цели.
Структурное единство модели обеспечивается наличием на каждом из уровней типовых элементов: единиц, отношений между ними и стереотипных объединений единиц. На вербально-семантическом уровне единицы — отдельные слова, связанные синтагматическими и парадигматическими связями и образующие специфическую сеть. Возможность выстраивать сеть отношений между словами, а не только между словами и реалиями, — важный фактор развития человека, обеспечивающий в его картине мира связи между явлениями, не данными в непосредственном опыте.
Ассоциативно-вербальная сеть, по Ю.Н. Караулову, — аналог языковой способности, но не аналог «фрагмента сознания». Источником и инструментом анализа языковой способности в лингвистическом аспекте является ассоциативный словарь. Из ассоциативно-вербальной сети, по мнению автора, можно извлекать любой тип отношения языковых знаков, поскольку сеть фиксирует любые способы языкового познания. Особенности менталитета, национального характера носителей языков, специфически запечатленные в ассоциативно-вербальных сетях, отражают предречевую готовность индивида, его текстовый потенциал. Ассоциативно-вербальные сети характеризуются измерениями разной глубины: они могут быть смоделированы с учетом самых различных отношений компонентов, входящих в ассоциативное поле. Так, говоря об ассоциативной грамматике, извлекаемой исследователем из ассоциативного тезауруса, Ю.Н. Караулов выделяет три уровня ее анализа: «семантико-синтаксический, или уровень грамматики в узком смысле слова, раскрываемый во взаимоотношениях словоформ (черный портфель, черный пес, черный плащ и т. д.); уровень языковой картины мира, или когнитивный, раскрывающий взаимосвязи лексем в плане «язык — мир» (черная суббота, черная дыра, черный кобель); уровень прагматики, характеризующий взаимоотношения человека с миром — «человек в мире» (черный ворон, Саша Черный, черный — (это) траур» [Караулов, 1999, с. 46].
132


Глава 5. Язык и культура
Единицы лингвокогнитивного (тезаурусного) уровня — это понятия, теоретические или обыденные, а также идеи. Отношения между ними, подчинительные и координативные, позволяют выстроить упорядоченную иерархическую систему единиц, включенных в картину мира. На этом уровне стереотипны устойчивые стандартные связи между описаниями понятий и идей, выраженные в определениях, обобщающих высказываниях, пословицах, поговорках, афоризмах и под. Поэтому собственно языковая личность начинается не с вербально-семантического (он принимается личностью как данность), а с лингвокогнитивного уровня, на котором обнаруживаются личностные предпочтения человека, отражается его субъективная система ценностей, специфическая иерархия присвоенных индивидом понятий.
В своей модели языковой личности Ю.Н. Караулов опирается на понимание личности в современной психологической науке. Как известно, в психологии личность — это система динамически связанных предпочтительных потребностей и мотивов индивида в процессе его деятельности. Потребности и мотивы возникают как результат взаимодействия между физиологическими побуждениями индивида и социально-физической средой его существования. Мотивационный уровень, содержание и структура которого менее всего изучены, имеет специфические единицы. Возможно, это коммуникативно-деятельностные потребности личности, обусловленные экстралингвистическими причинами (в том числе прагматическими): необходимость высказаться, стремление воздействовать словом, потребность в информации. Полного перечня таких потребностей до сих пор не создано. Отношения между коммуникативно-деятельностными потребностями задаются условиями, сферой общения, особенностями коммуникативной ситуации, коммуникативными ролями и др. факторами. В результате создается специфическая сеть социальных коммуникаций (массовой, политической, религиозной, профессиональной и т. д.). Исследование сети коммуникаций ведется в настоящее время многоаспектно, однако типизировать ее довольно трудно. К стереотипным образованиям мотивационного уровня Ю.Н. Караулов относит «символ, образ, знак повторяющегося, стандартного для данной культуры, прецедентного, т. е. существующего в межпоколенной передаче текста — сказки, мифа или былины, легенды, притчи, анекдота (в изустной традиции) и классических текстов письменной традиции — памятников, произведений классической художественной литературы и других видов искусства (архитектуры, скульптуры, живописи)» [Караулов, 2007, с. 54]. При этом способы языкового представления стереотипов разных уровней могут совпадать; это цитаты, ставшие крылатыми выражениями, прецедентные имена собственные и др.: Иван Сусанин, Илья Муромец, Ай, Моська..., башня из слоновой кости, подковать блоху, драконовские меры и под.
Уровни структуры языковой личности взаимозависимы, но не прямо и не однозначно. Так, исследование содержания картины мира предполагает знание об устройстве и особенностях функционирования вербально-семантического уровня языковой личности, например, полный ее ассоциативный словарь. Но такое знание — только необходимая предпосылка исследования, еще не дающая оснований для заключения о конкретном содержании языко133


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
вой картины мира. От лексикона личности нельзя перейти непосредственно к ее тезаурусу; точно так же на основании знания тезауруса личности нельзя делать вывод о мотивах и целях порождения и восприятия текстов. То есть уровни языковой личности — это уровни разной природы, хотя и связанные между собой, но не находящиеся в отношениях строгого соответствия единиц. Для того чтобы сделать вывод о возможной (вероятной) связи единиц разных уровней, нужна некоторая дополнительная опосредствующая экстра- лингвистическая информация. Попытки прямых «умозаключений от одного уровня к другому при оценке языковой личности приводят к псевдознанию, псевдопониманию данной личности» [Караулов, 2007, с. 43]. Так, семантическая информация о структуре лексического значения недостаточна для выстраивания иерархии смыслового поля, т. е. тезауруса: «решить, что чему подчинено, не выходя за рамки собственно лексики, оказывается невозможным...» [Караулов, 1976, с. 263]. Также сомнительна обоснованность выводов о мотивах и целях автора текста (мотивационный уровень), сделанных на основе частотности лексических единиц (семантико-вербальный уровень). (Впрочем, обратное заключение может быть справедливо: если известна ценностно-смысловая иерархия понятий, известны цели автора, то тогда можно объяснить вербально-семантические связи данного текста.) Для перехода к мотивационно-прагматическому уровню нужна дополнительная информация — о социальном функционировании языковой личности: о социальных ролях, о включенности личности в те или иные социальные группы, которые меняют ситуативные, а подчас и жизненные доминанты. При этом важно, что любая «дополнительная» информация должна быть эмоционально значимой для индивида, поскольку только в этом случае она дает представление об интенциях языковой личности в определенной коммуникативной среде.
Для содержательной характеристики модели важно еще одно принципиальное положение Ю.Н. Караулова. Он полагает, что национальная специфичность пронизывает все уровни организации языковой личности, на каждом из них «приобретая своеобразную форму воплощения». При этом «все претендующие на научность рассуждения о национальном характере могут опираться только на историю. Историческое же в структуре языковой личности совпадает с инвариантной ее частью, и тем самым мы ставим знак равенства между Специфическая универсальная модель языковой личности — дидактическая — была представлена Георгием Исаевичем Богиным (1929-2001). В ней продемонстрировано становление языковой личности, зависящее от уровня владения языком. Таких уровней пять. Сначала — уровень правильности, который предполагает владение достаточно большим лексическим запасом и основными грамматическими закономерностями языка, позволяющее индивиду понимать и производить тексты на данном языке в соответствии с нормой. Далее — уровень интериоризации, предполагающий умение
воспринимать и реализовать высказывания в соответствии с интенциями говорящего/слу- шающего. Затем — уровень насыщенности, на котором говорящий владеет выразительными средствами языка во всем объеме. После него — уровень адекватного выбора, связанный с умением говорящего использовать языковые средства (например, синонимические) в зависимости от коммуникативной ситуации (от социальной сферы, в которой осуществляется общение, от социальных ролей коммуникантов и под.). Наконец — уровень адекватного синтеза, предполагающий соответствие текста коммуникативной задаче [Богин, 1984].
134


Глава 5. Язык и культура
понятиями "историческое", "инвариантное” и "национальное" по отношению к языковой личности» [Караулов, 2007, с. 40].
Вместе с тем исследователь разграничивает национальную, культурную и языковую идентичность, хотя подчеркивает, что это далеко не всегда легко. Своеобразие языковой личности определяется языком, которым она пользуется; национальный характер определяется не только и не в первую очередь языком, а общностью культурных ценностей и традиций, принадлежностью к этносу, включенностью в национальную культуру. Языковая личность соотносится с культурой вообще, национальная языковая личность — с определенной национальной культурой.
Особая проблема — раскрытие особенностей двуязычной или многоязычной языковой личности. Характеристика языковой личности здесь может зависеть от характера двуязычия — доминантного, при котором один из языков является основным, или равноправного, при котором ни один язык не является предпочтительным. Тема двуязычной языковой личности изначально преимущественно разрабатывалась в психолингвистическом ключе, однако со временем ученые стали больше внимания уделять социологическим и культурологическим аспектам проблемы, акцент переносится с овладения собственно языком на освоение иноязычной культуры. Утверждается, что язык — это больше, чем система знаков; это социальная практика, в которой происходит становление личности, и это становление осмысливается в значительной мере через язык.
С одной стороны, понятие языковой личности позволяет пересмотреть многие фундаментальные вопросы языковедения: соотношение языка и сознания, структура внутренней речи, функциональные изменения эмоционально-экспрессивных свойств языка, специфика структуры текста, его понимания и воздействия и др. В частности, усиливается внимание к интенциональной (выражающей определенное намерение автора) и прагматической (выражающей отношение автора) сторонам речи; единицы языка и их соотношение рассматриваются в речевой деятельности; устанавливается участие языковых элементов в реализации коммуникативных целей и т. д. С другой стороны, в соответствии со знаниями, полученными при исследовании этих и других проблем, уточняется и детализируется само понятие «языковая личность». Языковая личность — «вот та сквозная идея, которая... пронизывает и все аспекты изучения языка и одновременно разрушает границы между дисциплинами, изучающими человека, поскольку нельзя изучать человека вне его языка» (курсив наш. — В.П., Д.С.) [Караулов, 2007, с. 3].
В лингвистике предпринимались неоднократные попытки развить модель языковой личности Ю.Н. Караулова (см., например: [Антропова, 1995]).
5.5. 	Междисциплинарные исследования национальнокультурных особенностей языка и речевой деятельности
Одна из первых междисциплинарных областей, обращенных к исследованию связи между языком и культурой, к анализу способов проявления культуры в языке и трансляции ее через язык, — лингвокультурология — 135


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
сложилась в России в конце 60-х — начале 70-х гг. XX в. Центральная задача лингвокультурологии — изучить способы, которыми язык представляет, хранит и транслирует культурное знание. Эта задача решается, как правило, путем соотнесения содержания языковой единицы с известными «кодами» культуры. При этом в диахроническом аспекте исследуется, как правило, соотношение культуры и единиц языка, имеющих символическое, эталонное, образно-метафорическое значение (фиксированное в мифах, легендах, ритуалах, обрядах, фольклоре, религии), поэтому в число научных объектов включается речевое поведение, взаимодействие религии и языка, речевой этикет и текст как единица культуры. Лингвокультурологические синхронические исследования в качестве материала рассматривают живые коммуникативные процессы в разных сферах познания мира: в философии, религии, литературе, фольклоре; в качестве материала используются художественные литературные произведения и публицистика, философские и религиозные произведения, высказывания деятелей науки, искусства и литературы, памятники истории и общественной мысли, мысли и суждения иностранцев о русской науке и культуре и т. д.
В изучении отношений языка и культуры можно выделить несколько подходов. Приверженцы первого основное внимание уделяют воздействию культуры на язык (С.А. Атановский, Г.А. Брутян, Э.С. Маркарян, В.Н. Телия и др.). Содержание и функционирование национально-культурных стереотипов и языка при таком подходе связывают преимущественно с изменениями в действительности. Сторонники второго подхода, напротив, акцентируют проблему воздействия языка на культуру, опираясь на труды В. фон Гумбольдта, А.А. Потебни, Э. Сепира, Б.Л. Уорфа, Й.Л. Вайсгербера (Н.И. Толстой и др.). Представители третьего подхода опираются на положение о взаимосвязи и взаимодействии языка и культуры; такая позиция усматривается в работах М.М. Покровского, Г.В. Степанова, Д.С. Лихачева и Ю.М. Лотмана и др. С одной стороны, язык, будучи «действительностью духа народа» (В. фон Гумбольдт), выражая черты ментальности народа, является и составной частью культуры, и инструментом ее усвоения. С другой стороны, культура включена в язык, поскольку она практически полностью смоделирована в разных типах текстов, в том числе — и большей частью — в вербальных.
Самым динамичным направлением лингвокультурологии долгое время оставалось лингвострановедение, которое, как прикладная дисциплина, было призвано обеспечить научные основы изучения стран и культур изучаемых языков в преподавании иностранных языков.
Появление еще одной междисциплинарной области исследования языковых и речевых феноменов в контексте национальной культуры — этнопсихолингвистики — также относится к 70-м гг. XX в. Эта выделившаяся в отдельное направление область психолингвистики изучает «национально-культурную вариантность... в: (а) речевых операциях, речевых действиях и целостных актах речевой деятельности; (б) языковом сознании, т. е. когнитивном использовании языка и функционально эквивалентных ему других знаковых систем; (в) в организации (внешней и внутренней) процессов 136


Глава 5. Язык и культура
речевого общения» [Леонтьев, 1997, с. 192]. На первом этапе важнейшими проблемами этнопсихолингвистики были:
• обнаружение в стратегиях порождения высказывания принципиальных различий, связанных с особенностями языка и культуры;
• создание типологии речевых действий, специфика которых в разной мере зависит от характера и степени их связи с неречевыми действиями: «различные языки различаются не только своей грамматической структурой, но и соотношением языковой структуры и ее конкретной реализации в контексте и ситуации» [Леонтьев, 1997, с. 193];
• изучение национально-культурной обусловленности семантики;
• выявление национально-культурного содержания образа мира, предметных и вербальных значений;
• установление национально-культурной иерархии средств общения, функционально значимых особенностей протекания процессов общения, национально-культурных особенностей речи: темпа, способов заполнения пауз, способов разложения слов при необходимости точно транслировать слово собеседнику и др.
Этнопсихолингвистика опирается на специфическое определение культуры как «мировидения и миропонимания, обладающего семиотической природой» [Телия, 1996, с. 222]. Такое понимание культуры актуализирует поиск методов исследования, позволяющих формализовать выражение культурной информации в единицах языка (в частности, номинативных). Актуальной становится и проблема дискурса как выразителя образа мира. Так, В.Н. Телия призывает изучать живые коммуникативные процессы в их синхронной связи с этническим менталитетом, действующим в данную культурную эпоху, — «археологию культуры» — с помощью интерпретативных понятий «национальная картина (образ, модель) мира», «языковое (этнокультурное) сознание» и «ментальность (менталитет)» народа.
Междисциплинарный характер исследований определяется влиянием на этнопсихолингвистику ряда теорий, созданных представителями разных научных дисциплин. Так, психология предоставляет теоретическое знание о соотношении языка и сознания, мышления и речи, о процессах восприятия и свойствах памяти, о психической деятельности человека и о речевой деятельности как одном из видов деятельности человека.
Значительное влияние на становление проблематики этнопсихолингвистики оказывает этнолингвистика, разрабатывающая в настоящее время общую теорию коммуникации на базе конкретных национальных культур. (В работах американских исследователей термин «этнолингвистика» часто замещается терминами «этносемантика» и «антрополингвистика».) В этнолингвистике с помощью лингвистических методов устанавливается характер взаимодействия языковых, этнокультурных и этнопсихологических факторов в функционировании и эволюции языка. Начало отечественной этнолингвистики связывают с именами Ф.И. Буслаева, А.Н. Афанасьева, А.А. Потебни и др. ученых. Она ориентирована на исследование связи языка с духовной культурой, менталитетом, народным творчеством, изучает 137


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
национальные особенности этноса, используя методы и приемы ареальной лингвистики, диалектологии, фольклористики, истории и др. Основные этнолингвистические исследования осуществляются в рамках двух проблем: реконструкция этнической территории по языку (В.В. Иванов, Т.В. Гам- крелидзе, Р.А. Агеева и др.) и реконструкция материальной и духовной культуры этноса по данным языка (В.В. Иванов, Н.И. Толстой, В.Н. Топоров и др.).
Социологические исследования интересны этнопсихолингвисту, поскольку в них изучаются стереотипы самооценки этноса и оценки его представителями других этносов (авто- и гетеростереотипы), которые специфически представляются в языке. Кроме того, важна проблема социальной дифференциации форм коммуникации в разных национально-культурных общностях, а также вопросы, связанные с национальными традициями, обычаями, в вербальных компонентах которых отражаются специфически национальные способы действования со словом. Социолингвистика, имеющая давние и разнообразные традиции и методики изучения языкового существования групп социума и общества в целом, помогает в разработке комплексных и интегративных способов исследования национально-культурной специфики речевой деятельности, в которых этнопсихолингвистика настоятельно нуждается.
Отечественные этнопсихологические исследования очень неоднородны. В них могут доминировать различные аспекты: собственно психологический (на базе речевой деятельности исследуется специфика психических функций и свойства, обусловленные этнической принадлежностью), этнографический, социологический, лингвистический. Вместе с тем близость исходной методологии психолингвистики и этнопсихологии, опора на теоретические положения школы Л.С. Выготского и А.Н. Леонтьева позволяют, реализуя деятельностный подход к изучению речевых и психических явлений, решать сложнейшие теоретические задачи интегративного типа:
• устанавливать уровни анализа национального характера;
• решать междисциплинарные проблемы содержания этнического сознания и самосознания;
• определять понятия «этнический менталитет», «этничность»;
• обнаруживать систему ценностей личности в ее речевой деятельности;
• устанавливать базовые оппозиции культуры и древнейшие архетипические представления, репрезентированные в речевой деятельности;
• описывать коды культуры, эталоны культуры и др.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Языковая концептуализация мира (на материале русской грамматики). М.: Языки славянской культуры, 1997.
** ВежбицкаяА. Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1996.
• Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. М.: Школа «Языки славянской культуры», 2003.
** Панов Е.Н. Индивидуальное — коллективное — социальное в природе и обществе: Бегство от одиночества. М.: Изд-во ЛКИ, 2014.
** Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. Изд. 2. М.: Акад. Проект, 2001.
138


ГЛАВА
6
Речь в контексте коммуникации
• Сущность речевого взаимодействия может быть раскрыта только с учетом его коммуникативной природы.
• Коммуникацию нередко трактуют как обмен информацией, однако информационная составляющая не является основным содержанием этого процесса. Главное не в обмене, а во внутренней перестройке, которая определяется не внешним воздействием, а внутренней организацией коммуникантов.
• Стремление человека общаться объясняется: (1) инстинктом продолжения рода и связанными с ним проявлениями сексуального поведения человека; (2) инстинктом выживания, которое принимает у человека коллективные формы; (3) потребностью в самовыражении.
• Хотя в основе коммуникации у человека и у других животных лежат общие принципы, использование речи порождает и существенные отличия. Речь делает общение человека более сложным, гибким, адаптивным. Если у более простых организмов паттерны общения (ситуации, роли и прочее) полностью определяются генетически и остаются неизменными на протяжении тысяч лет, у человека они постоянно обновляются по ходу жизни, что обеспечивается более высоким уровнем когнитивных способностей.
• В исследовании коммуникации исторически сложилось несколько традиций, рассматривающих разные ее аспекты: культурные, социальные, экономические, политические, психологические и др. Эти традиции используют в анализе общения собственные модели, каждая из которых по-своему отражает структуру, элементы и динамику исследуемого феномена.
6.1. Определение коммуникации
6.2. Почему мы не можем обойтись без общения
> Инстинкт продолжения рода
> Инстинкт выживания
> Потребность в самовыражении
6.3. Специфика речевой коммуникации
6.4. Традиции научного исследования коммуникации
> Риторическая традиция: общение как искусство воздействия
> Семиотическая традиция: общение как обмен знаками
> Феноменологическая традиция: общение как переживание инаковости
> Кибернетическая традиция: общение как обмен информацией
> Социопсихологическая традиция: общение как взаимодействие и взаимовлияние
> Социокультурная традиция: коммуникация как воспроизводство социального порядка
> Критическая традиция: общение как борьба
6.5. Модели коммуникации
139


Речевое взаимодействие — важнейшая форма человеческого общения, и если отдельные вопросы его функционирования вполне допустимо рассматривать в абстракции от этого факта, то для понимания базовых, сущностных его характеристик необходимо анализировать речевые действия человека с учетом их коммуникативной природы.
6.1. 	Определение коммуникации
Такие понятия, как коммуникация и информация, разрабатываются учеными относительно недавно. Интерес к ним стал заметен с середины прошлого века, в основном под влиянием кибернетики, и дальнейшая разработка концепции велась главным образом в новых областях науки, нередко междисциплинарных. Это отчасти объясняет отсутствие канонических, общепринятых определений и единой теории коммуникации. Слово коммуникация не стало термином в том смысле, в котором им являются гипотенуза или метонимия, и довольно часто его использование не столько способствует пониманию между учеными, сколько порождает новые вопросы и проблемы. За последнее столетие в разных науках было предложено несколько интересных моделей и теорий: от формальной модели Шеннона — Уивера, выделяющей значимые аспекты коммуникации и ее базовые единицы (мы рассмотрим ее позже), до теории социальных систем Никласа Луманна, где коммуникация сама предстает элементарной единицей анализа социальных процессов.
Сегодня в научной литературе можно найти более сотни определений коммуникации, но все они в большей мере раскрывают научные интересы или задачи их авторов, чем способствуют более глубокому пониманию стоящего за словом явления. Свои определения коммуникации дают биологи, психологи, социологи, культурологи и, конечно, лингвисты. Чаще всего существующие определения не конфликтуют, они скорее дополняют друг друга, акцентируя разные аспекты изучаемого явления.
На страницах этого учебника мы попробуем подойти к определению коммуникации лингвистически — отталкиваясь от анализа самого слова. Термин коммуникация (от лат. communicatio через польское komunikacja), как и его синоним общение, этимологически включает две содержательно значимые части: корневую морфему, происходящую от латинского communis 'общий, принадлежащий всем и/или разделяемый, используемый всеми’ (аналогичное значение имеет корень общ- в слове общение) и суффикс -icatio, который при добавлении к основе образует существительное со значением предмета или явления, характеризующегося действием, названным мотивирующим глаголом (то же можно сказать о суффиксе -ени-(е) в слове общение). Получается, что коммуникация, или общение, как нам подсказывает внутренняя форма обоих этих слов, — это процесс, о котором можно сказать, что его возможность обеспечивается общими характеристиками участников либо что в ходе этого процесса общность участников получает некое развитие: подкрепляется, нюансируется, обретает новые формы.
140


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
Такое определение позволяет отойти от слишком упрощенных трактовок сущности процесса коммуникации как обмена информацией, до сих пор часто встречающихся в научных и учебных текстах. Наше определение вполне согласуется с идеями, представленными в теориях, которые во второй половине XX в. были разработаны под влиянием конструктивистского разворота, подготовленного кибернетикой. В нем суть работы, производимой живой системой во взаимодействии с внешним миром, представлена не как отражение получаемых сигналов или обработка информации, но в первую очередь как поддержание своего внутреннего равновесия. Важную роль в утверждении конструктивистской повестки сыграла статья «Что глаз лягушки сообщает ее мозгу», в которой чилийский ученый Умберто Матурана и его соавторы показали, что функция зрения состоит не в том, чтобы отразить объективную картину окружающей среды, передав мозгу точный рисунок распределения света, формирующийся на сетчатке глаза, а в том, чтобы конструировать реальность с помощью эволюционно сформировавшейся системы сигналов — специфического языка, на котором сенсорная система организма общается с мозгом [Lettvin et al., 1968, с. 251]. Измерив силу нейронных ответов на различные стимулы, авторы выяснили, что максимальный отклик в мозге лягушки вызывают сигналы о маленьких объектах, находящихся в быстром беспорядочном движении, тогда как большие, медленно движущиеся объекты вызывали слабый отклик или не вызывали его вовсе. Другими словами, система восприятия лягушки сформирована таким образом, что позволяет ей воспринимать мух, но игнорировать при этом другие явления, не относящиеся к ее жизненным интересам.
Следует отметить, что в статье о зрении лягушки, несмотря на полученные революционные результаты, У. Матурана остается на объективистских позициях: ситуация описывается авторами как действие организма во внешней по отношению к нему, не зависящей от него среде, которая может быть им познана, а полученная при восприятии информация может быть использована при выборе поведения, адекватного ситуации. В новой статье, посвященной экспериментам, в которых изучалась работа сетчатки, Франциско Варела и Умберто Матурана приходят к более радикальным заключениям. Они утверждают, что восприятие нерепрезентационно по самой своей сути, или, говоря проще, оно не отображает окружающий мир, как это принято считать. Сигналы, которые поступают от сетчатки, определяются организацией воспринимающего, а вовсе не внешним воздействием. То же, видимо, можно сказать о работе сенсорной системы в целом. То, как субъект воспринимает мир, определяется его собственной организацией. Что же касается внешних взаимодействий, которые интересуют нас в связи с необходимостью дать определение понятию коммуникации, то можно сказать, что организация субъекта определяет область его возможных взаимодействий, а область взаимодействий составляет среду, в которой живет субъект [Lu- isi, 2003]. То, что может быть названо внешним миром (средой), полностью определяется работой нервной системы, и никакая информация не пересекает и не может пересекать границу между системой и средой. Получается 141


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
довольно парадоксальная вещь. Если бы организм был организационно/ структурно открыт для внешнего воздействия, он не мог бы противопоставлять себя среде и утратил бы субъектность в познании или общении — исчезла бы граница между ним (организмом, подчиняющимся внутренним законам) и остальным миром. Поэтому закрытость организма — обязательное условие его познавательной и коммуникативной активности, но закрытость также подразумевает, что познание субъекта не может простираться дальше тех точек, в которых он взаимодействует со средой, а они определяются не чем иным, как организацией его организма. В этом смысле можно сказать, что коммуникационная и (взятая более широко) познавательная открытость организма — это аспект и следствие его структурной закрытости, а процессы самоорганизации — механизм баланса между ними.
Таким образом, коммуникация — частный случай взаимодействия человека, отличающийся от других случаев (например, от взаимодействия с неорганическими объектами) тем, что участники, реагируя друг на друга как на часть окружающей среды, перестраиваются в процессе общения, и чем больше общего в их организационно-структурных характеристиках, тем больше сопоставимых изменений можно ожидать в результате этого взаимодействия. Представляя собою организмы, существующие в определенных границах, мы непрерывно взаимодействуем с тем, что находится за пределами нашего организма и составляет среду его обитания. В зависимости от состояния среды и сигналов, которые мы получаем в точках соприкосновения с нею, наш организм непрерывно производит внутренние операции и выполняет внешние действия, воздействуя на среду. Когда частью среды выступают неживые объекты (объекты, не способные воспроизводить свою организацию и перестраиваться в процессе этого воспроизведения), мы можем воздействовать на них, однако общения не возникает, так как неживой предмет в принципе не может производить в себе изменения, соотносимые с нашими. Когда же частью среды выступают другие живые организмы, возникает ситуация, располагающая к общению, то есть к согласованным действиям, которые выступают внешним проявлением внутренних структурных преобразований, производимых для самосохранения в новых условиях. При этом чем больше общего в организации взаимодействующих организмов, тем выше вероятность, что взаимодействие будет сопровождаться общими, аналогичными процессами. В этом смысле не совсем корректно задаваться вопросами «Почему мы общаемся?» или «Зачем мы общаемся?», так как факт общения в большинстве случаев не требует мотива к общению или постановки цели. То, что мы называем общением, начинается в жизни человека до того, как возникают сами эти вопросы. Общение предшествует отдельному человеку, и чтобы оно состоялось, достаточно, чтобы частью среды человека оказался другой человек или организм, близкий по организации (см. истории воспитания детей животными). По меткому выражению С. Кондит, процесс коммуникации связан больше с отношением, нежели чем с содержанием. Хотя информационная составляющая может быть частью процесса установления отношений, она никогда не является
142


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
основным содержанием этого процесса. Впрочем, для человека, который, в отличие от других животных, наследует очень мало образцов взаимодействия с окружающим миром, общение — важный источник таких образцов. Поэтому коммуникацию можно определить и как разновидность взаимодействия живых организмов, необходимого человеку в силу его социальной природы и обеспечивающего его существование и развитие за счет установления общезначимых параметров других взаимодействий и совместной деятельности.
Индейцы племени чинук могут прийти в дом к друзьям, посидеть там и уйти без единого слова. Уже сам факт прихода человека в дом воспринимается как достаточный элемент общения, и говорить при этом необязательно.
6.2. 	Почему мы не можем обойтись без общения
Мы рассмотрели механику единичного акта коммуникации, однако в жизни мы имеем дело с устойчивыми моделями регулярных взаимодействий. Попробуем разобраться, как они формируются. Для этого поставим перед собой следующие вопросы:
• Каков эволюционный смысл стабильных форм общения?
• Что заставляет людей регулярно и целенаправленно общаться друг с другом?
• Что лежит в основе человеческого общения?
• Какое место во взаимодействиях занимает речь?
Инстинкт продолжения рода
Мощнейший фактор, подталкивающий нас к внутривидовой коммуникации, — половое размножение. Появившись на Земле около миллиарда лет назад, половое размножение, при котором на смену прямому копированию генетического материала приходит соединение в новом организме генов двух особей, показало ббльшую эволюционную эффективность почти у всех организмов, и поэтому стремление к общению с противоположным полом — теперь безусловный рефлекс.
В процессе эволюции у большинства видов победила модель взаимодействия, при которой партнера для спаривания ищут самцы, роль самок — выбор из предлагающих себя партнеров. Выбор на протяжении тысячелетий более крупных, ярких и активных, приводил к тому, что в новых поколениях самцы становились все крупнее, ярче и активнее самок. Так возник половой диморфизм — внешние физические отличия между самками и самцами. Для каждой популяции привлекательность самца определяется специфическими характеристиками, но в целом с наибольшей вероятностью находят партнеров для спаривания те особи, которые могут продемонстрировать лучшее физическое состояние, а также поведение, которое позволяет обеспечить жизнеспособное потомство. Более сильные самцы добывают пищу и обеспечивают физическую защиту для самок, и те передают гены самца следующему поколению.
143


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Половой диморфизм и гендерные социальные роли способствовали развитию определенных видов кооперативного взаимодействия между самцами и самками, которые (виды) были полезны для выживания. У более сложных организмов, появлялось больше нюансов в коммуникативном поведении. В частности, на выбор, который делает самка, в конечном счете стал влиять не столько «объективный» набор качеств самца, сколько его умение их выгодно преподнести. Больше потомства производит при прочих равных условиях тот, кто лучше коммуницирует, а коммуницирует лучше тот, кто располагает более гибкими и эффективными инструментами коммуникации.
Коммуникация в животном мире осуществляется на основе сигналов — действий, в которых влияние на поведение адресата является основной функцией. (Например, кашель поперхнувшегося животного может быть информативен для окружающих, указывая на его состояние, но это не делает кашель сигналом.) Стабильным содержанием сигналов, складывающимся в процессе эволюции системы внутривидовых взаимодействий, могут выступать видовая и популяционная принадлежность животного, его возраст, физическое состояние. Значение сигнала, который отправляет самец для привлечения самки, может «считываться» только самкой, которая будет оценивать привлекательность самца как партнера. Для другого самца этого вида тот же сигнал может восприниматься как предупреждение держаться подальше, а для особи другого вида вообще не иметь значения.
В ходе эволюции сформировалось большое количество узкоспециализированных сигнальных систем, использующих разные сенсорные модальности: акустические, визуальные, химические, электрические, тактильные — в зависимости от среды обитания и внутренних факторов, которые благоприятствовали преимущественному использованию одного из каналов связи. Свою роль в выборе модальности может также играть тип передаваемой информации. Сигналы для привлечения партнера должны распространяться как можно дальше и во всех возможных направлениях. Для этого лучше подходят акустические сигналы, воспринимаемые органами слуха. Сигналы для маркировки территории должны быть устойчивыми. Здесь явное преимущество у химических сигналов, воздействующих на обоняние. Для сигналов эмоционального расположения между близкими членами группы хорошо подойдут мягкие тактильные сигналы.
Акустическая коммуникация встречается повсюду в животном мире: от инфразвуковых сигналов слонов и беззубых китов до ультразвуковых у крыс и летучих мышей, а между этими полюсами — крик лягушек, лай собак, рычание оленей, пение птиц... Исследования показывают, что сигналы адаптируются к акустическим свойствам среды, в которой существуют подающие их животные. Например, животные, предпочитающие закрытые пространства, коммуницируют с помощью более низких частот по сравнению с жителями открытых пространств. Такие адаптации уменьшают двусмысленность и повышают эффективность связи. Акустические коммуникационные системы у некоторых животных поразительно похожи на человеческий язык, хотя с первого взгляда это может не быть очевидным. Например, 144


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
пение у птиц, как и язык у людей, развивается под влиянием обучения с периодом максимальной восприимчивости в раннем детстве и совершенствуется с практикой. Овладение пением у птиц и речью у людей не нуждается в специальных инструкциях, а на нейробиологическом уровне и пение и речь контролируются латеральными областями мозга. Отдельного внимания заслуживает поразительное географическое разнообразие вариантов пения с дискретными границами, напоминающими границы диалектных явлений в человеческом языке.
Возможность использовать визуальные сигналы в значительной степени зависит от условий среды обитания. Сигналы в зрительной модальности заметно уступают акустическим в дальности распространения даже на открытых пространствах. Визуальные сигналы более целенаправленны и лучше подходят для контакта с отдельным субъектом. Одни визуальные сигналы подаются непрерывно, как, например, состояние шерсти у животных (сигнализирует о качестве питания), рогов у оленя (о возрасте) и пр. Их преимущество — в том, что они не требуют от носителя дополнительных усилий для отправки. Их недостаток — в том, что они часто не связаны с актуальным состоянием носителя, не информируют о его индивидуальных коммуникативных намерениях. Для этих целей используются краткосрочные сигналы, такие как брачный танец или украшенное гнездо. Например, самцы шалашников в Австралии и Новой Гвинее строят большие гнезда и украшают вход цветами, ягодами, раковинами улиток, крышками от бутылок, пластиковыми столовыми приборами и всем остальным, что, по их мнению, может привлечь партнершу.
Животные нередко используют обонятельные сигналы — феромоны. Их главное преимущество перед другими модальностями в том, что они продолжают действовать даже в отсутствие отправителя. По сравнению с акустической и визуальной сигнализацией химическая маркировка, предназначенная для обоняния, требует значительно меньше энергетических затрат, так как стойкий феромон может действовать в течение многих дней, а сигналы в других модальностях требуют непрерывной передачи. Некоторые животные демонстрируют невероятные способности в использовании обонятельных сигналов. Например, восковая моль выделяет феромон (бомбикол), одной отдельной молекулы которого может быть достаточно для обнаружения самцами.
Принципиально важным для развития более сложных систем коммуникации, чем сигнальные системы, является то, что в ходе эволюции существенным фактором полового отбора стала способность самцов не только обеспечивать самок и самих себя едой и воспроизводить потомство, но также заботиться о нем и участвовать в его воспитании. Такое поведение получило широкое распространение у многих видов млекопитающих. Более тесное, стабильное и разнообразное взаимодействие между самцами и самками на протяжении тысячелетий повышало вероятность выживания и репродуктивного успеха и со временем приводило к формированию особого вида сознания: наряду с осознанием собственного «Я», важную роль играло «Мы». 145


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Оба пола осознавали свои собственные намерения и намерения другого и находили способы совместной работы для достижения своих общих целей. Радикальное усложнение полового поведения у людей — основа для более сложной коммуникации, для которой необходим более тонкий, чем сигнальная система, инструмент — символьная знаковая система, человеческий язык. Сегодня у homo sapiens ораторский талант, умение завладевать эмоциями слушателей и завораживать их своими рассказами (все эти качества по уже отмеченным причинам гораздо чаще проявляют мужчины) стали не менее важным фактором полового выбора, чем физические достоинства, а профессиональные коммуникаторы (писатели, актеры, радио- и телеведущие, кинозвезды, музыканты) — люди с максимально развитой способностью самопрезентации — становятся кумирами миллионов.
Впрочем, продолжение рода — лишь один из мотивов сексуального поведения современного человека. Во многих обществах мужчины и женщины действуют в соответствии со своим сексуальным желанием по самым разным причинам: из любопытства, по расчету или по любви, ради получения физического удовольствия, для самоутверждения, чтобы снять напряжение и пр. Мы выстраиваем вокруг своего полового влечения сложнейшие отношения, которые могут различаться эмоциональной глубиной и продолжительностью, но в любом случае влияют на ощущение личного благополучия и стабильности, превращаясь в эволюционно значимый фактор как для отдельного человека, так и для общества в целом.
Инстинкт выживания
Человек не может сравниться с крупными хищниками по физической мощи и ловкости. У нас нет острых когтей и клыков, и все же в ходе эволюции наши предки превратились из добычи в охотника. Такое радикальное изменение позиции в пищевой цепи объясняется развитием коллективных форм выживания. В принципе, для них не требуется высокий уровень когнитивных способностей, в частности интеллекта. У многих форм жизни кооперация — безусловный рефлекс, заложенный в ДНК организма. Все животные так или иначе взаимодействуют внутри своего вида, и весьма эффективно. Достаточно вспомнить совместное «ведение хозяйства» муравьями или пчелами, охоту волков на крупных животных, коллективную защиту шимпанзе своей территории.
Как и для подготовки спаривания, для совместного выживания животные в основном используют сигнальные системы, описанные в предыдущем параграфе. Долгое время ученые полагали, что способность общаться по поводу предметов, не доступных для непосредственного восприятия в актуальной ситуации, является главным отличием человека. Оказалось, что это не так. Однако примеры сложных форм общения с использованием так называемых референциальных сигналов, сопоставимых с человеческой речью, ограничены несколькими отдельными случаями, наиболее известный из которых — «танец» медоносных пчел. Пчелы, возвращающиеся в улей, сооб146


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
щают о характере пищи, направлении источника и расстоянии до него, с по- мощью движений, напоминающих танец. Пчелы, увидевшие танец, передают информацию дальше внутри улья. Самое удивительное в танце пчелы — то, что он информирует об источнике пищи, находящемся за пределами ситуации общения. Также было показано, что сигналы тревоги и предупреждения у птиц и отдельных видов приматов являются функционально ориентированными — определенные сигналы используются в ответ на появление определенного типа хищников. Наиболее известный пример — сигналы тревоги у верветок, карликовых зеленых мартышек, обитающих на юго-востоке Африки. Верветки издают разные сигналы тревоги в зависимости от того, какой хищник угрожает их безопасности. После сигнала, имитирующего леопарда, мартышки забираются на деревья. После сигнала, сигнализирующего о близости орла, смотрят вверх. Особый сигнал есть для предупреждения о приближающейся змее, после него животные встают на задние лапы и осматривают почву вокруг. Существование таких сигналов позволяет говорить о референциальной коммуникации у животных — коммуникации, в которой содержание сообщений имеет четко выраженный предмет. В данном случае — определенный тип сигнала указывает на определенную разновидность хищника.
Известно также, что животные могут скрывать информацию или использовать сигналы, чтобы ввести в заблуждение других особей, что требует владения сложными когнитивными операциями, не вписывающимися в простейшую схему «стимул-реакция». Кроме того, информация, которую животное извлекает из полученного сигнала, затем может обрабатываться путем интеграции его с предыдущей информацией, что позволяет формировать конкретные ожидания относительно будущих событий. Недавние исследования показали, что животные извлекают информацию не только из отдельных отправленных им сигналов, но также из своих наблюдений за тем, как реагируют на получаемые сигналы другие особи их вида, и дальнейшего синтеза. Например, чтобы выжить, шимпанзе должны хорошо ладить с другими шимпанзе и выстраивать доверительные отношения. Они общаются и устанавливают необходимые для этого связи. Более близкие особи, друзья, делятся едой, проводят время вместе, помогают друг другу при необходимости преодолевать препятствия, ухаживают друг за другом. Тем не менее, как и у многих других видов, их общение определяется и направляется главным образом инстинктами. Базовые формы их коммуникации генетически закодированы, сигналы выполняются и воспринимаются одинаково всеми представителями вида. В этом плане речь как инструмент взаимодействия, связанный с использованием символов и оставляющий более значительное поле для индивидуальной интерпретации, сильно отличается от сигнальных систем животных. Она позволяет человеку обсуждать с окружающими самые сложные, в том числе абстрактные, темы, что, как показала история, повышает эффективность коллективного выживания.
147


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Потребность в самовыражении
Сложное человеческое общение развилось под влиянием императивов выживания и продолжения рода, но не только. Развитие более сложного инструмента внутривидовой коммуникации — речи — стимулировало появление новых потребностей. Одна из них, как считает Джеймс Л алл, — потребность в самовыражении, которую не свести к естественному и половому отбору [Lull, 2020]. Видимо, о том же, но более проникновенно писал Иван Алексеевич Бунин в «Жизни Арсеньева»: «Во все времена и века, с детства до могилы, томит каждого из нас неотступное желание говорить о себе. Вот бы в слове и хотя бы в малой доле запечатлеть свою жизнь. И вот первое, что должен я засвидетельствовать о своей жизни, — это нерасторжимо связанную с нею и полную глубокого значения потребность выразить и продлить себя на земле».
В определенном смысле культура самовыражения с ее установкой на терпимость и развитие личной свободы противоположна культуре выживания, в которой преобладают контроль и подавление личных свобод ради коллективных интересов. На первых этапах становления первобытного человеческого коллектива прогрессивную роль могло играть подавление поведения, направленного на удовлетворение индивидуальных потребностей, и закрепление поведения, учитывающего общие интересы. Культуры с доминантой выживания существуют по сей день, однако в западной цивилизации преобладают культуры с доминантой самовыражения. В отдельных странах свобода самовыражения если не обеспечивается, то по меньшей мере декларируется, ведь эта ценность закреплена сегодня Всеобщей декларацией прав человека ООН, где ей посвящена отдельная статья:
«Статья 19. Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ».
Конституция РФ закрепляет это право в статье 29: «Каждому гарантируется свобода мысли и слова... Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом».
Видимо, не будет большим преувеличением сказать, что потребность в самовыражении выступила на заре цивилизации ключевым стимулом для создания первых символических объектов, будь то наскальные рисунки или украшения из ракушек. (Первым рисункам на стенах пещер в Южной Африке и найденным в них же перфорированным и отполированным цветным раковинам, которые использовались в качестве украшений, около ста тысяч лет.) Эстетизация окружающих вещей, скорее всего, не имела практической ценности для выживания человека, но в процессе эволюции стала важным аспектом человеческой природы. По-видимому, умение правильно выбрать камень и сделать поверхность каменного топора идеально ровной и симметричной свидетельствовало и о хорошей физической форме мастера, и о безупречной мелкой моторике, и о его способности к упорному труду, и, наконец, о его 148


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
художественном вкусе, существенно повышая его шансы в половом отборе. Сегодня место красивого топора заняли новые модели iPhone или спортивных итальянских автомобилей, но сам принцип не изменился. Как и окружающие нас вещи, отдельные формы коммуникативного поведения также развивались только по той причине, что доставляли удовольствие. Неутилитарное общение, общение ради развлечения доказало свою эволюционную значимость, что может объясняться его положительным психологическим влиянием на человека, снимающим напряжение и побуждающим к новым свершениям. Количество и разнообразие способов получения удовольствия, которые были созданы человеком в ходе эволюции, а также значение, которое мы придаем им в повседневной жизни, лишь подтверждают этот тезис. Нельзя не заметить, что современный капитализм и связанный с ним научно-технический прогресс, расширяя возможности получения удовольствия, особое внимание уделяет коммуникации. Достаточно сказать, что в десятке самых дорогих компаний в XXI в. доминируют те, что связаны с производством средств коммуникации (Apple, Microsoft), созданием социальных сетей для массовой коммуникации (Meta28, Tencent) и помощью в поиске информации (Alphabet). Свои баснословные доходы они получают за счет эксплуатации нашей потребности в общении и самовыражении.
Такое представление о развитии цивилизации в целом согласуется с известной концепцией канадского социолога и культуролога Герберта Маршалла Маклюэна (1911-1980), считавшего, что развитие коммуникационных технологий, реализующих потребность человека в общении, — главный двигатель всякой культуры и ключевой фактор эволюции общества. Маклюэн указывает, что господствующий тип коммуникации в истории цивилизации определяет тип самого общества. Например, сначала бесписьменное первобытное общество с исключительной ролью устного общения на протяжении тысячелетий живет в тесном мире аудиокультуры, границы которого определяются возможностями слуха. Безальтернативность круга общения приводит к растворенности человека в племенном коллективе, с членами которого резонирует его речь. Его сознание — сумма голосов, которые его окружают в случайном сочетании, его мышление мифологично, несистемно. Затем изобретение письменности и последующее появление книгопечатания создают новый визуальный мир, границы которого значительно расширяются. В письменно-печатной культуре развиваются философия и науки, ускоряется научно-технический прогресс. Происходит рационализация мышления и картины мира. Печатное слово существенно расширяет мир человека, а рукотворные машины делают более пригодным для жизни. Примечательно, что расширение мира внешнего (за счет новых, более быстрых транспортных средств) и внутреннего (благодаря возможности открывать для себя неизвестное за счет чтения книг, газет) сопровождается одновременной фрагментацией общества, обособлением его членов, ведь для постижения мира больше не требуется непрерывно поддерживать связи с социумом. Наконец, в XX в. “Организация признана в России экстремистской, ее деятельность запрещена.
149


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
коммуникативная революция, связанная с использованием электронных технологий для общения на любом расстоянии, восстановила «племенное» восприятие мира, погрузив человека в личную жизнь множества других людей. Звуковое и визуальное начинают искать новый баланс, так же как коллективное и индивидуальное. Меняется соотношение мифологического и рационального: разнообразные впечатления льются с экрана телевизора или компьютерного монитора непрерывным потоком, не оставляя времени для рациональной реакции, что повышает роль эмоционального и интуитивного в нашей жизни. Мир снова сжимается — до размера смартфона — и лежит перед человеком буквально на ладони. Планета превращается в глобальную деревню, где потенциально каждый может общаться с каждым. В возможности «всеобщего диалога в глобальном масштабе» Маклюэн видит основу будущих позитивных изменений, построения «раскрепощенного и беззаботного» мира, где не будет угнетения слабого сильным, меньшинства — большинством. Эта часть его прогноза пока не спешит сбываться, но хочется верить, что в конечном счете все так и будет.
6.3. 	Специфика речевой коммуникации
Как бы красноречиво ни лаяла ваша собака, она не может сообщить вам, что ее родители были бедными, но добропорядочными гражданами.
Бертран Рассел
Общность базовых принципов коммуникации у животных и человека не вызывает сомнения. А есть ли между ними принципиальные различия? Большой вклад в исследование этого вопроса внес Чарльз Хоккет (1916-2000), один из наиболее заметных представителей американской структурной лингвистики. Ч. Хоккет выделил тринадцать базовых характеристик речи [Hockett, 1960], из них семь стали предметом широкой теоретической дискуссии об уникальности человеческого языка. Вот эти характеристики:
• содержательность — каждый языковой знак имеет специфическое значение;
• произвольность — между знаками и обозначаемыми объектами отсутствует естественная связь;
• членораздельность — языковые знаки могут быть вычленены в четко ограниченном количестве, категоризированы и тем самым противопоставлены другим знакам;
• внеситуативность — с помощью знаков языка можно общаться на темы, не представленные непосредственно в коммуникативной ситуации, так как их значение демонстрирует определенную независимость от контекста;
• продуктивность — ограниченный набор базовых единиц языка дает возможность производить и понимать неограниченное количество сообщений;
• культурная преемственность — хотя человек демонстрирует врожденную предрасположенность к овладению речью, ее развитие невозможно без взаимодействия с членами определенного языкового коллектива;
• двойное членение — наличие в системе двух планов, структурного и содержательного, и возможности выделения иерархии составляющих 150


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
каждого из этих планов (например, формально в слове можно выделить морфемы, а содержательно — компоненты значения, которые эти морфемы несут в себе).
Если, пройдя по этому списку, выяснить, какие из названных характеристик присутствуют в коммуникации представителей других видов животного царства, а какие нет, то можно будет разделить их на те, что относятся к биологическим, развивавшимся в процессе общей эволюции видов, и те, что появились именно в человеческом обществе.
Сам Хоккет сравнивал человеческое общение с коммуникацией насекомых, рыб, птиц и обезьян. В частности, он исследовал коммуникативное поведение (1) сверчков, издающих ритмические сигналы для самок; (2) пчел, танцем сообщающих другим особям о месте, где найдены богатые пыльцой цветы, (3) самцов и самок корюшки, сообщающих изменением окраски и формы тела о готовности приступить к размножению; (4) гиббонов, у которых существует целая система сигналов, извещающих об опасности.
Сверчки и кузнечики
Пчелы
Корюшка
Гиббон
Содержательность
Нет (?)
Да
Нет
Да
Произвольность
?
Нет
Да
Членораздельность
Да (?)
Нет
?
Да
Внеситуативность
Всегда
Нет
Продуктивность
Нет (?)
Да
Нет
Нет
Культурная преемственность
Нет(?)
Нет(?)
Нет
?
Двойное членение
?
Нет
Нет
Таблица 6.1. Сравнение коммуникации у человека и животных
Проведя анализ коммуникации у разных видов животных, ученый склоняется к тому, чтобы назвать собственно человеческими характеристиками коммуникации культурную преемственность и двойное членение. Однако чем больше мы узнаем о коммуникативном поведении животных, тем меньше остается оснований говорить о существовании признаков, уникальных для человеческого языка. Сегодня ученые уверенно говорят, что коммуникация животных может носить интенциональный характер, животные могут скрывать информацию, жульничать, намеренно вводить друг друга в заблуждение. Сигналы животных могут касаться прошлого (сигналы, отражающие качество) или будущего (сигналы, раскрывающие намерения) и характеризоваться функциональной референцией (сигналы тревоги). Таким образом, человеческое общение отличается от общения животных не столько специфическими чертами, сколько сложностью и гибкостью. Сложность сообщения, закодированного в человеческом языке, и его гибкость явно выходят за рамки того, что мы знаем о контактах между животными.
Таким образом, при всей сложности коммуникативных систем животных, взаимодействие людей отличается значительно большей гибкостью, адаптивностью. Эти качества обеспечиваются более высоким уровнем когнитивных 151


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
способностей, который сказывается на общении. Если у более простых организмов паттерны общения (ситуации, роли и прочее) полностью определяются генетически и остаются неизменными на протяжении тысяч лет, у человека они постоянно обновляются по ходу жизни. Люди взаимодействуют, таким образом, по любому поводу, в том числе для решения задач, которые встают перед ними впервые. Прежде это были задачи коллективной защиты, которые затем дополнились задачами совместной охоты. Сегодня это, кроме прочего, проблемы глобального потепления и других угроз жизни всего человечества.
6.4. 	Традиции научного исследования коммуникации
Как сложнейший феномен, играющий ключевую роль во всех сферах жизни человека, коммуникация попадает в поле зрения множества наук: от математики и биологии до психологии и искусствоведения.
Когда Дж. Андерсон [Anderson, 1996] проанализировал содержание семи учебников по теории коммуникации, он обнаружил в них упоминание 249 концепций, объясняющих разные стороны человеческого общения, при этом 195 фигурировали лишь в одной из семи книг и не рассматривались остальными авторами; 54 (22 % от общего их числа) были обнаружены в двух или более книгах; 18 (7 %) встречались у каждого второго автора. Это наблюдение говорит о высокой разобщенности исследований и существенных различиях между авторами относительно основного содержания теории коммуникации, и различия эти в наше время только усугубляются.
Между тем опыт междисциплинарного исследования сложных проблем современной науки показывает, насколько продуктивным для их решения может быть диалог между представителями разных наук. Поэтому уточнение границ теории коммуникации как новой междисциплинарной области исследований, определение общих целей, достижение которых могло бы связать представителей разных наук, поиск вопросов, обсуждение которых закладывало бы основы их диалога, — все это имеет большой потенциал.
Американский исследователь Роберт Крейг [Craig, 1999] предлагает стимулировать диалог между учеными, изучающими коммуникацию, за счет перехода от классификации коммуникационных теорий по дисциплинарному признаку (исследования коммуникации в психологии, социологии и т. д.) к классификации по традиционным приоритетам в рассмотрении коммуникативной практики. Это, по его мнению, могло бы стать основой для более продуктивного диалога ученых. В своей статье, получившей высокую оценку многих его коллег, ученый выделяет семь традиций: риторическую, семиотическую, феноменологическую, кибернетическую, социопсихологическую, социокультурную и критическую.
Риторическая традиция: общение как искусство воздействия
Риторическая традиция — это подход, в котором основное внимание ученых и практиков сосредоточено на исследовании публичной коммуникации, и особенно ораторского искусства. Основы традиции были заложены 152


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
древнегреческими софистами, которые, как мы уже знаем из первой главы, были непревзойденными мастерами словесных манипуляций. Основополагающая идея риторической традиции состоит в том, что слово — мощнейший инструмент воздействия в публичной коммуникации, и умелое обращение со словом, владение специальными ораторскими приемами помогает убеждать окружающих в истинности идей, отстаиваемых говорящим, равно как знание о таких приемах позволяет слушающим противостоять их воздействию на свое сознание, не дать ввести себя в заблуждение.
На протяжении двух тысячелетий риторика развивалась в основном как сумма прикладных навыков, однако предлагаемые ею приемы воздействия и методы подготовки основаны на тонком анализе опыта многолетних наблюдений за коммуникацией в публичном пространстве и отражают открытые специалистами-практиками базовые закономерности. Среди прочего, риторика, например, успешно продемонстрировала, что эмоциональные аспекты речи в публичной дискуссии по силе убеждения могут не уступать рациональным аргументам и даже превосходить их. Это и другие открытия, сделанные в русле риторической традиции, позволяют ставить вопрос о статусе истины в познании, а также об этических аспектах использования ораторского искусства.
Очевидно, что многие направления языковедения: от изучения отдельных языковых единиц до лингвистического анализа текста — могут включаться в исследования, проводимые в русле риторической традиции, или, по меньшей мере, быть основой для диалога с учеными, работающими в этом направлении.
Семиотическая традиция: общение как обмен знаками
Семиотика — наука о знаковых системах, как и риторика, берет свое начало в трудах древнегреческих философов, в частности стоиков, первыми давших определение знака как единства звучания и значения, воспринимаемого и понимаемого. В коммуникации семиотику главным образом интересуют закономерности использования знаковых систем, среди которых центральное место всегда занимал и продолжает занимать язык, хотя в последние десятилетия в связи с развитием цифровых инструментов коммуникации внимание ученых все больше привлекают сложные тексты, включающие несколько знаковых систем разной природы. Сегодня как никогда актуален вопрос, стоит ли одна картинка тысячи слов, и если да, то в каких случаях.
Семиотика ставит и стремится решать такие краеугольные вопросы теории коммуникации, как способы представления знаний в знаках, принципы моделирования процесса семиозиса (знакопорождения), влияние на знаковые взаимодействия позиции интерпретатора и его отношения к говорящему и предмету речи. В рамках этой проблематики семиотика дает ответы на наиболее сложные вопросы теории коммуникации, объясняя, почему одни и те же знаки могут означать разные вещи для разных людей или в разных ситуациях, какие существуют способы непрямого воздействия на собеседника.
153


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Во второй половине XX в. позиции семиотики в исследовании проблем коммуникации лишь упрочились в связи с широким распространением идеи Маклюэна о том, что «носитель — это сообщение», а значит знаки и коды не могут быть нейтральными по отношению к сообщаемому содержанию.
Крейг указывает на близость риторической и семиотической традиций в теории коммуникации и на существование ряда концепций, в которых они соединяются. Крейг полагает, что риторику можно рассматривать как раздел семиотики, который уделяет особое внимание тем явлениям языка, которые влияют на коммуникацию между оратором и аудиторией. Семиотику же можно рассматривать как особую теорию в русле риторики, изучающую ресурсы, доступные оратору для воздействия на аудиторию. При этом трудно не заметить существенных различий. Риторика тяготеет к узкой трактовке коммуникации как одностороннему воздействию, направленному на достижение определенной цели, несущей преимущества говорящему, в том числе за счет определенных манипуляций, уловок, вводящих в заблуждение слушающих. Семиотика — теоретическая дисциплина, исследующая использование знаков в самых разных коммуникативных ситуациях. Впрочем, в постмодернистской мысли с ее отказом от таких нормативных категорий, как разумное и истинное, различия в некоторой степени сглаживаются.
Проблематика семиотической традиции в изучении коммуникации близка лингвистам, как никакая другая. Неслучайно авторство одной из самых известных семиотических («семиологических» в терминологии автора) концепций принадлежит одному из самых влиятельных лингвистов XX в. Ф. де Соссюру.
Феноменологическая традиция: общение как переживание инаковости
Феноменология XX века, которая идет от Гуссерля и опирается на труды основоположников герменевтики и экзистенциализма, ставит в центр внимания переживание человеком своего опыта. Поэтому когда в феноменологической традиции изучают общение, то особый интерес проявляют к непосредственным впечатлениям коммуникантов, возникающим в процессе живого диалога и позволяющим им настраиваться на чувства партнера по общению, обнаруживать их сходство и различия, переживать понимание, не зависящее от рефлексии. Для этого феноменология стремится разрабатывать методы непосредственного вживания в чувства ближнего.
Сходясь с риторикой в преимущественном внимании к прикладным аспектам исследования коммуникации, феноменология радикально расходится с нею в базовых установках: эгоизму оратора-субъекта, рассматривающего окружающих как объекты, на которые направлено его воздействие, феноменология противопоставляет отказ от дуалистического разделения коммуникантов на субъектов и объектов. Переживание воздействия, оказываемого другим человеком, — это путь к познанию, с одной стороны, общности с этим человеком, но также, с другой стороны, различий, через которые происходит открытие другого как другого для себя и себя как другого для другого. 154


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
Поэтому феноменология рассматривает постановку цели в общении с другим, пусть даже эта цель самая благородная и самоотверженная, как барьер для переживания себя и другого, разрушающий диалог.
Идея непосредственного переживания в некотором смысле расходится и с установками классических подходов в семиотике, где основа понимания — интерпретация знака.
Отказ от противопоставления разума и тела, субъекта и объекта, фактов и оценок приводит к резкому контрасту языка феноменологической традиции с языком доминирующих научных подходов. Феноменология предлагает направление в познании, противоположное привычному аналитизму как практике выделения в сложном процессе отдельных действий и операций для продвижения от более простого к более сложному. Феноменология стремится работать со сложным, сохранять его цельность. Кстати, цельность приводит к непривычному для науки апеллированию к этическим принципам, таким как признание и уважение различий, отказ от поляризации и стремления доминировать, а искренность создает основу для развития отношений и саморазвития. Такой морализаторский пафос сближает тексты феноменологической традиции с религиозными, чтобы не сказать наивными, что тоже не способствует их восприятию как научных.
Феноменологическая проблематика не вызвала особого интереса у представителей доминирующих направлений современной лингвистики, однако вXXI в. интерес к ней начал расти в тех направлениях, которые сосредоточиваются не столько на текстах, сколько на субъектах, которые этими текстами обмениваются. В конечном счете, трудно найти человека, который бы не задавался вопросом, почему так сложно установить и поддерживать искренние отношения и как все же этого добиться.
Кибернетическая традиция: общение как обмен информацией
Своим статусом современной респектабельной дисциплины теория коммуникации во многом обязана кибернетике. В середине XX в. к исследованию коммуникации обратились такие известные ученые, как Алан Тьюринг, Клод Шеннон, Норберт Винер, Джон фон Нейман. Они связали коммуникацию с понятием информации: коммуникация — процесс, в ходе которого осуществляется обмен информацией между системами и ее последующая обработка. Кибернетика — точная наука, не уступающая по строгости построений математике и физике. В кибернетической традиции коммуникация получает максимально точное описание на основе математических моделей, в которых количественно оцениваются различные аспекты взаимодействия между коммуницирующими системами, включая объем передаваемой информации, потери информации при передаче сообщения, характеристики канала связи, информационные перегрузки. На основе точных оценок предлагаются технологии, оптимизирующие обмен информацией, разрабатываются методы системного проектирования и управления процессами.
155


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
В основе решений, предлагаемых кибернетикой, лежат такие понятия, как обратная связь, позволяющая системе корректировать свое коммуникативное поведение, информация как мера определенности и шум как мера неопределенности в состоянии системы, перегрузка системы. Эффективная коммуникация предполагает баланс между информацией и шумом в передаваемом по каналу связи сообщении, и кибернетика разрабатывает инженерные решения для достижения этого баланса. Дальше встает вопрос о применимости технических понятий к построению теории общения между людьми, и здесь кибернетика проводит удивительные аналогии между живыми и неживыми системами, бросая вызов устойчивым представлениям о природе человеческого разума, снимая привычные противопоставления разума — материи и содержания — форме.
Кибернетику сложно сопоставлять с риторикой или семиотикой, так как она предлагает предельно общую функциональную модель коммуникации, способную включать в себя модели других наук как частные случаи. Что же касается феноменологии с ее требованием искренности коммуникантов, то кибернетика слишком далека от этой установки методологически, чтобы связывать надежность информации с искренностью, и предлагает иные способы снятия неопределенности.
Довольно трудно найти свидетельства интереса кибернетики к лингвистическим теориям. В стенограммах известных кибернетических конференций мы не находим выступлений лингвистов. Единственным языковедом, приглашенным в качестве гостя на одну из кибернетических конференций, был Р. Якобсон, доклад которого не вызвал больших дискуссий. Что же касается интереса лингвистов к кибернетике, то он отмечается в некоторых периферических направлениях языковедения, но в целом прямого влияния кибернетики на лингвистическую повестку не прослеживается.
Социопсихологическая традиция: общение как взаимодействие и взаимовлияние
Социопсихологическая традиция опирается на опыт экспериментальных исследований в социальной (а также когнитивной и в ряде других направлений) психологии XX в.
Для психолога второй половины XX в. коммуникативное поведение человека определяется универсальными психологическими механизмами, устойчивыми индивидуальными чертами личности человека и его актуальным внутренним состоянием. Через коммуникацию люди оказывают влияние на окружающих, воздействуя на их когнитивную и эмоциональную сферы. Общение в любом из его форматов, в том числе опосредованное, — это процесс взаимодействия и взаимовлияния.
Как в семиотической традиции исходят из того, что общение опосредовано системами знаков, так в психологии принято представлять наблюдаемое поведение опосредованным внутренними действиями и состояниями человека, к которым относят сознательные установки и неосознаваемые противоречия, черты личности, особенности ее когнитивного склада и др. При таком 156


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
понимании коммуникации ее исследование требует использования эмпирических методов, в первую очередь экспериментальных, которые, фиксируя статистически значимые различия в коммуникативном поведении людей, позволяют выдвигать гипотезы о внутренних и внешних причинах этих различий. Эта установка определяет высокую степень научной строгости концептуальных построений, создаваемых в социопсихологической традиции. Признания в ней получают лишь те положения, которые опираются на экспериментально подтвержденные причинно-следственные связи между фак- торами/условиями коммуникации и коммуникативным поведением. Отсюда скептическое отношение ее представителей к работам в русле риторической или феноменологической традиции, в которой строгие требования эмпирической верификации положений отсутствуют. В этом смысле социальная психология ближе к кибернетической традиции, однако серьезные расхождения между ними связаны с тем, что кибернетические модели обработки информации не позволяют учитывать психологические особенности коммуникантов (мотивы, с которыми они вступают в коммуникацию, их установки, цели и т. п.); в лучшем случае кибернетика может принимать в расчет различия между индивидами в их способности к обработке информации.
Социокультурная традиция:
коммуникация как воспроизводство социального порядка
При всей значимости индивидуальных психологических состояний каждый человек соотносит себя с различными большими и малыми группами (студентов, хоккейных болельщиков и т. п.), в каждой из которых существуют собственные правила и модели взаимодействия. Представители социокультурной традиции критикуют социальную психологию за чрезмерный индивидуализм, а семиотику за неучет общего культурного контекста, в котором функционируют знаки, и рассматривают коммуникацию как процесс, позволяющий воспроизводить существующие социокультурные модели. Мы существуем в социокультурной среде, которая в значительной степени состоит из символических кодов и поддерживается ими. Наше повседневное взаимодействие с другими во многом зависит от уже существующих общих культурных моделей и социальных структур.
При этом представители социокультурной традиции демонстрируют ограниченность бинарных противопоставлений «мы/они» в изучении коммуникации, поскольку множества участников многократно накладываются друг на друга: участники разных профессиональных групп могут входить в одну группу по увлечениям и т. д.
Важную роль в развитии социокультурной традиции сыграла гипотеза лингвистической относительности (представлена в главе 5), в которой утверждается, что так называемый реальный мир строится людьми — в значительной степени бессознательно — с опорой на языковые обычаи группы (3. Сепир). Современные социокультурные теории утверждают, что именно в процессе коммуникации реальность создается, сохраняется, восстанавливается и преобразовывается. Люди, участвующие в разговоре, сообща 157


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
конструируют свои собственные социальные миры. Поэтому социокультурная теория развивает коммуникативные практики, которые признают культурное разнообразие и относительность, ценят терпимость и понимание и подчеркивают коллективную, а не индивидуальную ответственность за результат коммуникации.
Критическая традиция: общение как борьба
В основе критической традиции лежит осуждение существующих социальных практик, навязываемых человеку. Истоки критической традиции в теории коммуникации можно отнести к описанному в диалогах Платона сократическому методу — майевтике. Майевтика Сократа представляет собой метод поиска истины через диалог, в котором философ играет роль носителя чистого сознания (знающего лишь, что он ничего не знает), задача которого — неустанно вопрошать и обнажать этим наивным вопрошанием неоднозначность того, что принято считать очевидным, само собой разумеющимся, аксиоматическим. Важнейшее достижение сторонников критического подхода — преодоление формально-технократической трактовки коммуникации как процесса передачи/получения информации. Такую трактовку называют ошибочной, искаженной или неполной и вместо нее предлагают идею подлинного общения как рефлексии, которая через дискурсивную практику стремится к трансценденции, никогда не достигая ее полностью и окончательно (что невозможно в принципе), но самим процессом рефлексии ведя к постепенной эмансипации коммуникантов.
Среди мыслителей Нового времени, выступавших против существующего общественного строя, наиболее известная фигура — философ и экономист Карл Маркс, критиковавший современные ему институты за игнорирование интересов рабочего класса. В своей книге «Манифест Коммунистической партии» Маркс и его соратник Фридрих Энгельс (1848) утверждают, что наиболее адекватное понимание истории общества достигается через изучение существующей в нем классовой борьбы. От Маркса через Франкфуртскую школу традиция критической социальной теории проходит до Хабермаса или через другие течения позднего марксизма и постмарксизма — до современных теорий политической экономии, критических культурных исследований, феминистской теории и родственных школ, связанных с новыми социальными движениями (например, квир-теория). Привлекательность критической теории — в апелляции к ценностям свободы и равенства. Главные причины проблем, возникающих в коммуникации, — материальное неравенство и социальная несправедливость, поддерживаемые идеологическими искажениями, распространяемыми через СМИ и научные работы, которым ложно приписывается объективный характер. Даже сам язык представители критической традиции рассматривают как инструмент, закрепляющий неравенство, в том числе неравенство коммуникативных практик (ср., например, борьбу феминистской лингвистики против гендерного неравенства в языке).
Эта ситуация может быть изменена с помощью коммуникативных практик, разоблачающих искажения, позволяющих их осознать и освободиться 158


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
от них. Таким образом, критическая традиция нацелена не столько на познание закономерностей коммуникации, сколько на изменение с помощью коммуникации существующего порядка вещей. Прагматичностью своих общих установок критическая теория сближается с риторической традицией, однако серьезно расходится с нею характером практических задач: риторика учит успешной коммуникации в условиях сложившегося общественного строя, а критическая теория стремится к его трансформации.
Критическая теория подвергается критике со стороны других теоретических традиций за излишнюю политизацию и идеологизацию науки, в ответ ее сторонники критикуют «ложные претензии» оппонентов на политический нейтралитет.
В целом установка на рефлексию является, несомненно, важным вкладом критической традиции в научное изучение коммуникации.
Семь названных традиций могут не исчерпывать все возможные подходы к теории коммуникации (сам Крэйг позже предложил еще одну традицию — прагматическую).
6.5. 	Модели коммуникации
Представители разных подходов к изучению коммуникации предлагают собственные модели, каждая из которых по-своему отражает структуру, элементы и динамику процесса общения. Собственно, смысл создания модели — выделить самые важные аспекты коммуникации и продемонстрировать отношения между ними с позиций того или иного подхода.
Первую модель коммуникации предложил древнегреческий философ Аристотель в своей «Риторике»: «Речь слагается из трех элементов: из самого оратора, из предмета, о котором он говорит, и из лица, к которому он обращается». Данная модель выделяет, таким образом, три основных элемента коммуникации:
ОРАТОР - ПРЕДМЕТ РЕЧИ - СЛУШАТЕЛЬ
Первые научные модели коммуникации стали появляться в середине XX в. Так, в 1948 г. американский политолог Гарольд Дуайт Лассуэлл, профессор Йельского университета, публикует модель коммуникации, на долгие годы ставшую базовой схемой анализа коммуникации, в том числе за пределами политологии. Основу модели составляют вопросы, на которые должен ответить ученый, анализирующий коммуникацию:
КТО? - сообщает ЧТО? - по какому КАНАЛУ? - КОМУ?
— с каким ЭФФЕКТОМ?
При сопоставлении этой модели с классической Аристотелевой выделяются два новых аспекта: канал коммуникации и ее результат (оказанное воздействие). Если вопрос о результативности воздействия связан с профессиональной деятельностью автора, долгое время изучавшего влияние пропаганды на боевой дух военных, то вопрос о канале приобрел в XX в. особую важность с развитием средств дистанционной коммуникации (телефония), с одной стороны, и средств массовой информации (газеты и радио) — с другой.
159


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Неслучайно самой влиятельной моделью коммуникации стала опубликованная годом позже (1949 г.) модель, которую создали профессор Массачусетского технологического института Клод Шеннон, сотрудничавший с крупнейшим американским исследовательским центром в области телекоммуникаций «Лаборатории Белла», и математик Уоррен Уивер. Предложенная ими модель создавалась в первую очередь для анализа дистанционного общения с использованием технических средств (радио, телефон). Она представляла коммуникацию как технологический процесс передачи информации с четко очерченным набором факторов ее эффективности.
Модель в своей основе воспроизводит классическую модель Аристотеля: в ней отображены отправитель сообщения (источник), получатель сообщения (цель) и само сообщение, отправляемое по тому или иному каналу. Главная инновация модели — детальный анализ процесса передачи сообщения. Отправляемое сообщение несет информацию, получение которой снижает для получателя уровень неопределенности (энтропии). Таким образом, центральными понятиями модели оказываются информация как мера определенности и энтропия как мера неопределенности. Среднее количество исходящей информации определяется уменьшением энтропии в знаниях получателя за счет изменения его представлений о распределении вероятных состояний отправителя.
Важнейший фактор, влияющий на информативность сообщения, — шум, искажения, помехи, которые могут возникать в процессе передачи информации. Ученые рассматривают разные виды шума, источником которых могут быть внешние условия коммуникации, состояние коммуникантов и характер отправляемого сообщения. Первый вид — внешний физический шум, беспорядочно возникающие звуки, которые могут накладываться на передаваемое сообщение и затруднять его восприятие. (В данном случае речь идет о звуках шума, препятствующих восприятию устной речи, однако шум может пониматься и более широко: в частности, для передачи изобразительной информации шумом будут различные помехи, затрудняющие зрительное восприятие.) Второй вид шума, физиологический, относится к состоянию отправителя и/или получателя и может появляться, когда коммуниканты испытывают дискомфорт, вызываемый самыми разными
>х
>х
S X
X
>х
и
о
X
ф
ф
X
>х
т
у
о
X
X
X
ф
X
1—
1—
7
о
о
о
X
ф
5
1-
т
о
о
X
X
X
х
ф
сп
СП
X
S
X
X
о
ф
е
е
с
U
Отправитель
Сообщение
*■ Получатель
Илл. 6.1. Модель коммуникации, предложенная К. Шенноном и У. Уивером
160


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
причинами, — утомлением, болезнью, стрессом и т. п. Этот дискомфорт может негативно влиять на когнитивные процессы внимания, восприятия или осмысления полученной информации. Третий вид шума — шум психологический, который может быть связан с эмоциональным неприятием собеседника, предубеждениями, стереотипами. Наконец, четвертый вид, относящийся к характеру сообщения, — шум семантический. Он может возникать, когда один из коммуникантов недостаточно хорошо знает обсуждаемую тему, не владеет терминологией, диалектом или жаргоном, используемым другим коммуникантом. Авторы считают основным средством преодоления шума и повышения качества коммуникации использование избыточных сигналов при формировании сообщения. Для обоснования своих предложений они строят математические модели, количественные, предельно абстрагирующиеся от содержания передаваемой информации.
Модель имеет ряд ограничений, главное из которых состоит в том, что ее авторы сосредоточивают внимание на прохождении одного сообщения, чтобы детально изучить этот процесс, однако коммуникация — это не однократное воздействие, а взаимодействие. Общение — это диалог, предполагающий обратную связь. Дальнейшее моделирование коммуникации велось с учетом этого обстоятельства. На смену линейным моделям приходят модели взаимодействия.
Одна из первых моделей, отражающих нелинейный, циклический характер коммуникации, — модель ученых из университета Иллинойса Чарльза Эджертона Осгуда и Уилбура Шрамма (1954 г.). У. Шрамм полагает, что ошибочно мыслить коммуникацию как процесс, который где-то начинается и где-то заканчивается. Все мы представляем собой коммутационные центры, обрабатывающие и перенаправляющие огромный бесконечный поток информации [Schramm, 1955].
Второй важный инновационный аспект модели — отказ от противопоставления активного отправителя информации и пассивного получателя. Все участники коммуникации проявляют активность, кодируя, декодируя и интерпретируя информацию, давая партнеру по коммуникации обратную связь. Обратная связь может быть вербальной или невербальной,
161


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
преднамеренной или непреднамеренной. В любом случае она позволяет коммуникантам ориентироваться в динамике ситуации общения, сигнализирует, получена ли отправленная информация, насколько адекватно она интерпретирована и решена ли поставленная коммуникативная задача.
Отметим также важность введения в модель понятия интерпретации. Оно в определенной степени заменяет рассмотренное выше понятие семантического шума. Каждый человек привносит свой уникальный опыт в любой эпизод общения, и этот опыт — основа выполняемой им интерпретации. Для успешной коммуникации необходимо, чтобы опыт участников был достаточно близок, чтобы, как выражаются исследователи, у них был общий «фонд используемых значений», включаемых в интерпретацию. На успешность также может влиять общность установок, с которыми участники вступают во взаимодействие. Появление в модели понятия интерпретации позволяет говорить о дополнении формальных аспектов, представленных в других моделях, содержательными аспектами.
В дальнейшем Чарльз Осгуд представил более детальную психологическую модель речевого поведения человека, в которой основными уровнями названы:
• уровень рецепции (перекодирование речевых стимулов в нервные импульсы);
• уровень интеграции (поиск наиболее близкого к полученным импульсам опыта прошлых восприятий, хранящегося в памяти);
• уровень репрезентации (ассоциирование активированных языковых единиц с хранящимися в памяти неречевыми представлениями, или, другими словами, наполнение их значениями);
• уровень саморегуляции (выбор на основе информации, поступившей с уровней интеграции и репрезентации, между располагаемыми вариантами моторного ответа на полученные стимулы);
• уровень моторного кодирования (моторное кодирование выбранной схемы ответа на стимул, превращение его в собственно факты поведения).
Несмотря на более основательную психологическую проработку, модель Осгуда все же остается преимущественно формальной, так как не дает ответа на такие важные для понимания коммуникации вопросы, как ПОЧЕМУ и ЗАЧЕМ. Во всех описанных моделях участники коммуникации предстают автоматами по производству, передаче и обработке информации, исключенными из контекста жизнедеятельности. Между тем вступление в коммуникацию всегда связано с потребностями, установками, ожиданиями людей, оно направлено на достижение определенных целей и на решение насущных задач. Без этого коммуникация не имеет смысла. Поэтому формальные модели, объясняя одни аспекты взаимодействия, упускают другие, очень важные. Судить об адекватности выбранных средств и стратегий коммуникации можно, только раскрыв мотивы коммуникантов и их истинные цели.
Примечательно, что в 1968 г. пять вопросов из модели Лассуэлла были дополнены еще тремя:
162


Глава 6. Речь в контексте коммуникации
КТО? — с какими НАМЕРЕНИЕМ? — сообщает ЧТО? — по какому КАНАЛУ? — в какой СИТУАЦИИ? — используя какую СТРАТЕГИЮ? - КОМУ? - с каким ЭФФЕКТОМ?
Отметим ряд научных школ, исследовавших тему нематериальных аспектов коммуникации.
В Чикагской школе символического интеракционизма с 1930- х гг. подчеркивается, что значение любого предмета, входящего в жизнь человека, определяется коммуникацией по поводу этого предмета в той группе, к которой принадлежит человек. При этом в процессе коммуникации люди не только наделяют значениями предметы, но осмысливают намерения друг друга. Значение, которое придается действиям окружающих, зависит от того, как осмыслены их намерения.
Один из самых ярких представителей второго поколения Чикагской школы Ирвинг Гофман (1922-1982) использует для объяснения коммуникации драматургическую метафору. Всякое общение — театральная постановка, в которой участники не только исполняют роли, но также пишут сценарии и занимаются режиссурой, чтобы производить на окружающих впечатление, соответствующее (социальной) роли, для чего еще и тщательно отбирают «зрителей». Другой аспект, который может быть исследован в русле драматургической метафоры, — взаимодействия в «труппе» (Гофман много исследовал закрытые сообщества: отдаленные деревни, больницы, тюрьмы...) с разными видами «закулисных» отношений.
Близкая по духу концепция «сохранения лица» была предложена в 1985 г. Стеллой Тинг-Туми, профессором Калифорнийского университета. Под «лицом» подразумевается публичный образ, выстраиваемый всяким человеком и предъявляемый окружающим в ходе взаимодействий с ними. Всякая коммуникация несет потенциальную угрозу «лицу», отчего, вступая в социальные взаимодействия, человек направляет свои усилия на его поддержание, на формирование представления о собственном значительном потенциале и исключение любого намека на свою несостоятельность.
Таким образом, сознательная активность субъекта, планирующего и направляющего ход общения, рассматривается как центральный фактор коммуникации в самых известных концепциях, однако было бы неправильно недооценивать роль неосознаваемых факторов, действующих помимо воли общающихся. Их влияние в некоторой степени определяется сложившейся в обществе системой правил, часто негласных: обычаев, традиций, стереотипов. Раскрытием неосознаваемых механизмов коммуникации занимался другой профессор Калифорнийского университета, Гарольд Гарфин- кель, основатель особого направления в социологических исследованиях— этнометодологии. Взаимопонимание в коммуникации обеспечивается, по мнению Гарфинкеля, включенностью участников в единые социальные структуры и принятием общих социокультурных норм, которые часто не осознаются ими и не рефлексируются. Коммуниканты согласуют свои действия с усвоенными правилами общения, образующими сложную систему и заставляющими членов социума поступать так, а не иначе, хотя ученый 163


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
допускает, что индивиды могут не ограничиваться их пассивным воспроизведением, вносить в их действие личностный смысл, а в некоторых случаях и нарушать, деформировать, что обеспечивает их эволюцию.
Теодор Ньюкомб, профессор Мичиганского университета, рассматривает участников коммуникации как системы ожиданий, установок и интересов, а саму коммуникацию — как процесс, позволяющий им реализовать свои интересы. Ученый показал, как в процессе общения происходит сближение людей, углубление их взаимопонимания и расширение возможностей сотрудничества. Такой взгляд на коммуникацию ставит в центр внимания достижение согласия между субъектами коммуникации, установление равновесия в системе установок.
Эта идея детализируется в теории социального обмена, предложенной Джорджем Хомансом, профессором Гарвардского университета. Основной мотив вступления в коммуникацию — стремление к максимальной выгоде с минимальными затратами. Другими словами, человек проявляет готовность к общению, если считает, что получит больше, чем отдаст. Предметы обмена могут относиться к разным категориям (любовь, статус, информация, деньги, товары, услуги; при этом важнейшее вознаграждение — социальное одобрение). Каждый коммуникант всегда находится в ситуации выбора как альтернативных вознаграждений, так и альтернативных способов получения одного и того же вознаграждения. Вступив в коммуникацию, участники стремятся максимизировать вознаграждение своих действий и минимизировать затраты.
Модели, созданные отечественными учеными, также учитывают мотивацию и включают этап формирования речевого намерения (см. ниже, в гл. 11, модель порождения речи А.А. Леонтьева).
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем)
*** Маклюэн Г.М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека М.; Жуковский: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2003.
** Панов Е.Н. Эволюция диалога (Коммуникация в развитии: от микроорганизмов до человека). Москва: Языки славянской культуры, 2014.
** КастельсМ. Власть коммуникации: учеб, пособие. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016.
164


ГЛАВА
7
Язык и сознание
• Главная проблема определения сознания состоит в сложности его отделения от сознаваемого, так как сознание присутствует во всяком акте познания мира и его переживания.
• Философско-логический аспект отношения языка и сознания может раскрываться на основе понятия концептуальной системы как континуальной системы смыслов, формирующейся в деятельности индивида.
• Когнитивизм как ведущее направление исследований значения единиц языка предлагает два конкурирующих формата моделирования значений: образный и пропозициональный.
• Пропозиционалисты (и их большинство) предлагают иерархию ментальных единиц, составляющих значение: концептуальная база текста, модель ситуации, пропозиция (значение фразы), концепт (значение слова), семантический признак. Сложными единицами значения являются фреймы, схемы, скрипты.
• Мощная альтернатива когнитивизму — коннек- ционизм, толкующий все единицы значения, кроме семантических признаков, как ситуативные образования.
• Задача лингвиста в исследовании проблемы отношения языка и сознания состоит в том, чтобы выяснить, как языковые единицы «наполняются» значением.
• Одна из насущных проблем современной лингвистики — соединить в моделировании значения экспериментальные данные с данными интроспекции.
7.1. Понятие сознания
7.2. Философско-логические основания изучения отношений между языком и сознанием
4.3. Компьютерные технологии
в изучении речевых центров
> Методы нейровизуализации
> Исследование вызванных потенциалов .
7.3. Языковое сознание и методы его моделирования
7.4. Трактовка отношений языка и сознания в когнитивных науках
> Образ, пропозиция, сеть, фрейм, схема, скрипт, план
7.5. Научные модели и феноменология сознания
165


Гюстав Гийом говорил: «... лингвистика не приносит никакой практической пользы. Среди всех наук лингвистика менее всего прагматична. С другой стороны, это та наука, которая наиболее продвигает нас вперед в познании средств, с помощью которых нашему мышлению удается самому ясно понять свои собственные действия» [Гийом, 2004, с. 17]. Модели сознания, используемые в лингвистике, относятся именно к таким средствам. Это умозрительные построения с самыми разными наборами параметров, характер и количество которых определяются научными интересами ученых и стоящими перед ними задачами, спецификой анализируемого материала и пр.
7.1. 	Понятие сознания
Определение сознания, его отделение от сознаваемого — сложнейшая философская и теоретическая задача. Главная сложность здесь в том, что сознание не есть ни предмет, ни даже процесс; оно есть то, что присутствует в каждом акте освоения мира, его переживания. Отделить сознание от осваиваемого и переживаемого на практике, опытным путем невозможно; приблизиться к его пониманию можно лишь в абстрактных построениях. Впрочем, по той же причине только в абстрактных рассуждениях можно говорить и о внешнем мире вне сознания. Ньютоновская концепция, в которой мир дан сознанию в ощущениях и представлениях, уже с конца XVIII в., после публикации сочинений Иммануила Канта, постепенно сменяется представлениями о мире, конструируемом сознанием. В самом общем виде сознание может быть определено как мысленно конструируемая и непрерывно поддерживаемая на протяжении жизни модель окружающего мира. Содержание этой модели во многом формируется независимо от человека, оно неустранимо из его представлений о мире и своем собственном месте в этом мире.
В современной науке доминирует позиция, согласно которой сознание человека — результат долгой эволюции организмов, приведшей в одной из своих ветвей к значительному усложнению нервной системы, а вместе с этим к более сложным формам психики и поведения. При таком взгляде на сознание представляется обоснованным, отмечая принципиальные различия между человеком и другими животными, искать истоки сознания в более простых формах адаптационного поведения разных организмов. С опорой на их сопоставительное изучение ученые моделируют общие пути эволюции и специфические видовые механизмы, выдвигают гипотезы о движущих силах появления и развития сознания.
Связать модели, порождаемые организмами с разной по уровню сложности организацией, позволяет идея различения (дифференциации). Одним из первых, кто определил сознание через различение, был американский психолог Эдвард Чейс Толмэн (1886-1959): «Сознание имеет место там, где организм в определенный момент раздражения переходит от готовности реагировать менее дифференцированно к готовности в той же ситуации реагировать более дифференцированно... Момент этого перехода есть момент сознания». В этом смысле можно говорить о сознании амебы, так как этот одноклеточный организм обладает способностью различать: амеба прячется от яркого света, 166


Глава 7. Язык и сознание
механических раздражений и повышенной концентрации вредных для нее веществ, а также, разумеется, различает съедобные предметы от несъедобных. Эти простые различения, связанные с ощущениями, формируют основу сознания, непосредственный первичный опыт — то, что в отечественной психологии, вслед за А.Н. Леонтьевым, называют его «чувственной тканью». Важно отметить, что различение не предполагает активных действий субъекта, является не самостоятельной (пусть даже элементарной) операцией восприятия, но тем, что происходит в любом восприятии.
Один из факторов, который определяет сложность поведения и сознания, — число параметров различений, формирующих чувственную ткань, или, другими словами, входящих в систему обратной связи, используемой организмом для адаптации в окружающем мире. Чем сложнее устроен организм, тем большее число параметров он может включать в процесс моделирования мира. Вместе эти параметры образуют комплекс иерархий, составляющих содержание жизни организма. Для растений это число будет минимальным: температура окружающей среды, качество освещения, характеристики почвы. Животные типа пресмыкающихся будут строить пространственную модель, необходимую для перемещения в поисках пары или добычи. Многие млекопитающие добавят в модель социальные отношения, которые необходимо учитывать в стае или другом сообществе; здесь уже иерархии могут быть и смысловыми, и ценностными. Отличительной особенностью модели человека будет такой параметр, как время: любую ситуацию, построенную с учетом данных восприятия, пространственной оценки и характера отношений с другими ее участниками человек может рассматривать динамически — с учетом прошлых событий или возможных вариантов развития в будущем. Поэтому роль инстинктивных действий в его жизни значительно меньше, чем у других животных, а роль действий планируемых, наоборот, несопоставимо выше. Ученые нашли зону мозга, которая отвечает за планирование. Это область префронтальной коры, которая у человека приблизительно вдвое больше по объему, чем у человекообразных обезьян. По наблюдениям ученых, приматы могут планировать свои действия в очень краткой перспективе (не больше нескольких часов). Человек строит планы на всю жизнь и даже поколения вперед. Модель мира, в которую включено время, позволяет оценивать возможные варианты развития событий с учетом прошлого опыта и выбирать наиболее перспективные с точки зрения достижения целей.
Важная характеристика сознания человека — место, которое занимает в моделируемой картине мира он сам. Этот аспект сознания обычно называют самосознанием. Его проявления мы находим у некоторых животных: судя по поведению дельфинов, слонов, высших приматов, они узнают собственное отражение в зеркале, что говорит о присутствии в их модели мира собственного Я. Однако особенность человека состоит в том, что в его модели мира Я всегда находится в центре. В философии проблема самосознания была наиболее полно разработана в немецкой классике, которую часто называют философией самосознания. По Гегелю, сознание становится самосознанием, когда Я обнаруживает, что определения предмета принадлежат не только предмету 167


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
как таковому, но и дающему определения сознанию. Когда Я знаю, что Я знаю предмет, Я еще не обладаю самосознанием в полной мере. Но когда Я знаю, что это Я определил предмет в мысли и с помощью моей мысли, Я назвал его и т. д., тогда Я становится самосознанием. Сознающий и сознаваемое — два полюса модели: говоря о сознании, мы подразумеваем мир, на который оно направлено; говоря о мире, подразумеваем сознание, в котором строится его модель. В отношении человека определение сознания может быть перефразировано как переживание сознающим сознаваемого (или различающим различаемого), и за пределами сознания нет ни того, ни другого.
Поскольку за обратную связь с окружающей средой в мозге отвечает огромное множество разных областей, каждая из которых имеет собственную специализацию, каждая вносит свой вклад в модель мира, собрать всю поступающую информацию воедино и выстроить ее в единую историю, с которой соотносится наше Я — сложнейшая задача, за которую должен отвечать особый центр. Скорее всего, этот центр находится в уже упомянутой области префронтальной коры левого полушария. Левое полушарие, отвечающее за нашу рациональность и противостоящее хаосу внешних воздействий, как бы маскирует любые разрывы и проблемы в сознании и позволяет человеку сплавлять разнородные, калейдоскопические, нередко противоречивые и парадоксальные данные в нечто цельное и непрерывное — собственное Я.
Таким образом, сознание имеет органическую природу в том смысле, что является функцией организмов и что его сложность зависит от сложности их организации: от первичных различений у амебы до самосознания и рефлексии у человека. Однако связь сознания исключительно с нейрофизиологическим субстратом представляется многим ученым и философам слишком односторонней позицией. Поскольку сознание основано на мысленном диалоге человека с самим собой, формируемом в процессе общения с окружающими, можно считать, что у языка и сознания общие корни — оба феномена имеют коммуникативную природу. В современной науке представлен широкий спектр теорий, в которых развитие и функционирование сознания обусловливается взаимодействиями между организмами, что дает основание не только говорить о коммуникативной природе сознания, но и ставить вопрос о его связи с языком и знаковыми системами вообще. Человек живет в социуме, и его сознание в значительной степени формируется под влиянием социальной среды: от детских игрушек и бытовой техники до законодательных актов и произведений искусства.
При обсуждении отношений между языком и сознанием не следует упускать из виду то, что во многих концепциях сознание рассматривается как неоднородный феномен. Часто говорят об уровнях сознания у разных форм органической жизни: бессознательном, подсознательном, предсознатель- ном. В связи с этим ставится вопрос о том, не является ли развитие сознания постепенным эволюционным феноменом. Поскольку большая часть речевых операций является не сознательной, а скорее бессознательной, подсознательной или предсознательной, это также позволяет рассматривать вопрос о том, связан ли язык, помимо того, что он связан с сознанием, также с более 168


Глава 7. Язык и сознание
фундаментальным уровнем органической жизни, с другими уровнями сознания. Учитывая вышеизложенное, одна из возможных картин взаимоотношений между сознанием, мыслью и языком — это постепенное развитие, включающее непрерывное взаимодействие.
Отношения между сознанием и языком в динамике могут рассматриваться в общем плане, для человека как особого вида, и индивидуально. Первый подход называют филогенетическим. Центральный вопрос здесь — развиваются ли язык и сознание в связке, выступая предпосылками друг для друга, или независимо, в какой-то последовательности. Основные точки зрения на эту проблему будут изложены в главе 8, посвященной происхождению речи. Отдельный интерес здесь представляют концепции, в которых делаются попытки проанализировать возможные сходства и различия в качестве речи и сознания современного человека и его предков разной степени отдаленности. Второй подход — онтогенетический — рассматривает динамику становления и дальнейшего функционирования языка и сознания в жизни отдельного человека: с первых дней его жизни и до самой старости. Здесь на первый план выходит вопрос о врожденности (генетической обусловленности) каждого из рассматриваемых явлений, а также связи между ними. Интересен также вопрос о периодизации основных этапов становления речи и сознания в жизни ребенка, который мы рассмотрим в главе 10.
От динамического аспекта отношений языка и сознания мы будем отличать отношения между мышлением и речью в отдельном акте коммуникации: от осознания намерения высказаться — до фонетического, грамматического, лексического оформления высказывания (см. главу 11).
Завершая по необходимости краткий обзор основных аспектов изучения связи языка и сознания, перечислим еще ряд важных тем, над которыми работает современная наука. Это:
1) отношение между сознанием и телесностью;
2) выделение модусов сознания и их иерархии;
3) роль знаковых систем в развитии и функционировании сознания;
4) сознание, бессознательное, непознаваемое;
5) самосознание, осознанность, рефлексия, творчество;
6) общественное сознание, культура, идеология;
7) сознание в контексте искусственного интеллекта.
7.2. 	Философско-логические основания изучения отношений между языком и сознанием
Среди логических концепций наиболее аргументированной и релевантной для изучения связи между языком и сознанием представляется теория концептуальной системы и смысла языковых выражений Роландаса Ионовича Павилёниса (1944-2006). Под концептуальной системой исследователь понимает «непрерывно конструируемую систему информации (мнений и знаний), которой располагает индивид о действительном или возможном мире» [Павилёнис, 1983, с. 280]. Как работает такая система? В связи с постоянными изменениями, которые происходят 169


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
в окружающем мире, основной характеристикой ее работы автор считает континуальность (непрерывность) и последовательность введения концептов (смыслов) в систему. Процессы восприятия и понимания сопровождаются порождением смыслов, когда объекту, выделенному из среды, приписывается его ментальный аналог — концепт, т. е. языковое выражение интерпретируется содержанием концептуальной системы носителя языка.
В процессе социализации человека доминирующая роль принадлежит языку, поэтому речевые произведения определяют построение концептуальной системы. Их понимание (присвоение им смысла) предполагает, что индивид строит соответствующую им структуру смыслов, или концептов, на базе собственного содержания мышления. Эти концепты интерпретируют содержание воспринимаемого речевого произведения, но одновременно являются и результатом такой интерпретации. «Такая интерпретация объектов в данной системе, есть... построение в ней информации об определенном ... мире, некоторой картины мира» [Павилёнис, 1983, с. 206].
В связи с этим осмысленность языковых выражений «рассматривается как вопрос о принципиальной возможности построения структуры концептов в определенной концептуальной системе, о возможности построения определенной "картины мира"» [Там же, с. 207].
Языковое выражение считается осмысленным в данной концептуальной системе, если соответствующая этому выражению концептуальная структура интерпретирована неким множеством концептов воспринимающего (реципиента). Сложность осмысления состоит в том, что содержание разных концептуальных систем индивидуально («интрасубъектно»). Это представления о мире, принятые в культуре и присваиваемые индивидом в процессе социализации и инкультурации29. Это информация, которая представляет «объективное», интерсубъектное знание о мире или то, что думают о нем другие индивиды.
Но осмысление, несмотря на расхождение между концептуальными системами, принципиально возможно именно потому, что вся эта информация представлена языковыми выражениями и актуализируется в речевых взаимодействиях.
В концептуальной системе, по Р.И. Павилёнису, язык символически кодирует концепты. При этом прямого соответствия между словесной формой и концептами нет, что объясняется противоречием между континуальностью (непрерывностью, целостностью) концептуальной системы и дискретностью (членимостью) языка. Таким образом, концептуальная система — это совокупность всех знаний, мнений, представлений индивида, приобретаемая им довербально, вербально, вневербально, представляемая средствами различных символических систем, в том числе и языка. Существенно, что концептуальная система образуется не только в результате того или иного воздействия действительности на индивида — она есть одновременно и результат рефлексии как процесса самостоятельной работы мышления над структурированием своего содержания.
29 Инкультурация — процесс «врастания» индивида в культуру.
170


Глава 7. Язык и сознание
Представленная концепция соотносима с теоретическими построениями ученых, работающих в когнитивной парадигме. Так, в рамках интерпретирующего подхода В.З. Демьянков устанавливает, что понятие интерпретации может раскрываться через понятие когниции, которая «включает не только утонченные занятия человеческого духа (такие как знание, сознание, разум, мышление, представление, творчество, разработка планов и стратегий, размышление, символизация, логический вывод, решение проблем, делание наглядным, классифицирование, соотнесение, фантазирование и мечты)... но и процессы более земные, такие как организация моторики, восприятие, мысленные образы, воспоминание, внимание и узнавание...» [Демьянков, 1992, с. 23]. Применительно к интерпретации речи — это вид когниции, непосредственным объектом которой является продукт речевой деятельности. При продуцировании речи интерпретируется внутренний мир человека в виде речи, при восприятии же интерпретируется сама речь. Так как в общечеловеческой когниции заложены универсальные познавательные стратегии, восприятие разных людей оказывается однотипным. (Более детально модели содержания сознания, созданные в когнитивных науках, представлены в параграфе 7.4.)
Как видим, понятие когниции и когнитивной системы В.З. Демьянко- ва вполне сопоставимо с понятиями концепта и концептуальной системы Р.И. Павилёниса. Как и концептуальная система, когнитивная система включает в себя интерсубъектное знание, а также когнитивный стиль личности, индивидуальные когнитивные различия (субъективное знание).
Итак, по Р.И. Павилёнису, сами по себе языковые выражения не имеют значения; язык — средство объективации содержания концептуальной системы индивида. Владеть языком — значит владеть средством кодирования концептов (смыслов) и манипулирования ими. Тогда легко заключить, что при продуцировании речи языковая единица используется для выражения смысла, актуального для конкретного индивида, с помощью интерсубъектных значений языковых единиц. В процессе понимания речевого произведения языковая единица, представляя все ментальное содержание, связанное с ней в мышлений реципиента, становится опорой, основой его встречного процесса смыслопорождения. Смыслопорождение — это не актуализация «системных языковых значений», а построение собственной системы концептов, соотносимой со значением языковых выражений. Однако при этом следует помнить, что никакая вербальная репрезентация не исчерпывает соотносимого с ней смысла. Поэтому адекватная передача смысла в акте коммуникации (в тексте) возможна только в том случае, если реципиент совершит под воздействием воспринимаемого им языкового выражения такой мыслительный акт, в результате которого будет получен не тождественный, но аналогичный смысл.
Сказанное выше позволяет рассматривать концептуальную систему как непрерывно формирующуюся в деятельности индивида (а) на основе личного опыта, (б) присвоения конвенционального опыта и (в) рефлексии в системе смыслов.
171


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
7.3. 	Языковое сознание и методы его моделирования
Как отмечалось выше, содержание сознания закрыто для непосредственного наблюдения, что оказывается серьезным препятствием для его научного анализа. Одно из возможных решений этой проблемы связано с использованием ассоциативного эксперимента, взятого на вооружение представителями Московской психолингвистической школы в качестве основного инструмента построения модели, получившей название языкового сознания. Языковое сознание рассматривается как часть сознания, представленная в языке [Тарасов, 2000].
При построении модели ученые исходят из допущения, что в сознании человека фиксируются не только различные события, происходящие в жизни человека, но и ассоциативные связи между ними (пространственные, временные, причинные и т. д.). Предполагается также, что предъявленный человеку вербальный стимул должен вызывать в виде реакции те слова, за которыми стоят представления и понятия, наиболее близкие к тому, что репрезентировано стимулом. Иными словами, допускается, что частотные реакции на вербальный стимул демонстрируют наиболее тесно связанное с ним содержание сознания.
Языковое сознание — это научный конструкт, в котором содержание и структура сознания моделируются на основе вербальных ассоциативных реакций индивида. Полученные в ассоциативном эксперименте данные могут дополняться результатами наблюдений за речью носителей языка.
Ассоциативный эксперимент, в который вовлечено большое количество информантов, позволяет выявить типичные для определенной группы людей ассоциации и стратегии ассоциирования. Если в ассоциативном эксперименте приняло участие более 500 информантов, то ассоциативные поля, формируемые на основе полученных реакций, рассматриваются как объективные данные, характеризующие сознание представителей определенного коллектива на определенном этапе его развития. В зависимости от целей работы сравнению могут подвергаться мужские и женские ассоциации, ассоциации представителей разных народов, разных профессий и т. д. При сравнении реакций, полученных на один стимул или группу семантически связанных символов, выстраиваются ассоциативные поля, после чего на их основе моделируется определенный фрагмент языкового сознания. Дальнейшее теоретическое осмысление содержания этих фрагментов позволяет характеризовать языковое сознание представителей определенного языкового коллектива в целом.
Для иллюстрации такого вида работы может быть использовано проведенное Н.В. Сабуркиной исследование этнокультурной специфики славянского языкового сознания на материале русского, белорусского, болгарского и украинского языков [Сабуркина, 2005]. Вот, например, как выглядят частотные реакции на слово жизнь (жыцце, живот, життя) у русских — смерть 16,7 %, коротка/короткая 4,9 %, прекрасна 4,2 %, долгая 3,5 %, 172


Глава 7. Язык и сознание
хороша/хорошая 3,2 %; у белорусов — радасць 6,4 %, смерць 5,9 %, доугае 3,9 %, лае 3,3 %, шчасце 3,0 %; у болгар — смърт 14,0 %, кратък/кратко 3,1 %, дълъг/дълго 3,0 %; у украинцев — довге 8,4 %, смерть 6,3 %, коротке 5,6 %, щасливе 4,2 %; прекрасне 4,0 %, в1чне 3,5 %, padicmb 3,0 %.
При качественном анализе могут быть отмечены различия в характере самых частотных реакций. Совпадающая у русских и болгар реакция смерть указывает на преимущественную в данном случае стратегию ассоциирования «от обратного», а у белорусов и украинцев самой частотной стала реакция, определяющая качество концепта, выраженного стимулом (радость и долгая). С точки зрения количественной оценки очевидно, что максимальное число совпадений в реакциях на слово жизнь характеризует пару «русские — украинцы» (4 совпадения), по 3 совпадения в парах «русские — болгары», «белорусы — украинцы» и «болгары — украинцы» и лишь по 2 совпадения у пар «русские — белорусы», «белорусы — болгары».
Дальнейшее сравнение по каждой статье показало, что максимальное количество совпадений (5) характеризует пары по следующим концептам:
русские — белорусы — друг, радость, семья;
русские — украинцы — друг, работа, свет;
русские — болгары — друг;
белорусы — украинцы — дом, радость, семья.
Отсюда делается вывод, что, по-видимому, именно указанные фрагменты языкового сознания в наибольшей степени сближают эти народы.
Из 75 единиц, представленных в «Славянском ассоциативном словаре», общими для всех исследуемых культур оказались 32 частотные реакции: люди, мужчина, человек, я; добро, друг, душа, жизнь, красота, свет, смерть, тепло; любовь, надежда, радость, страх, счастье; большой, добрый, много, плохо, сила, хороший, хорошо; деньги, работа; время, всегда; дом, ребенок, семья; солнце. Основным итогом выполненного анализа автор считает обнаружение высокой степени структурной близости «ядра» языкового сознания славянских народов. Об этом свидетельствует высокий процент совпадений при парном сравнении — в зависимости от сравниваемых народов показатель колеблется от 57,3 % до 70,7 %. При этом наибольшее количество совпадений отмечено в функционально-семантической группе «Ценности». Это означает, что в данном случае основой для заключения о близости языкового сознания славянских народов служат не бытовые образы, а наиболее стабильные представления о нравственном базисе культуры.
В дальнейшем эти и другие данные, полученные на основе ассоциативного эксперимента, сопоставляются как с лингвистическими, так и с культурологическими и другими данными, позволяя уточнять содержание картин мира того или иного языкового коллектива (национального, профессионального и др.). В этом случае объяснительный и прогностический потенциал,атакже практическая значимость разрабатываемой модели значительно возрастают.
173


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
7.4. 	Трактовка отношений языка и сознания
в когнитивных науках
Вопрос о содержании сознания решается в когнитивистике на основе концепции ментальной репрезентации — мысленного представления о внешнем мире. Введение понятия ментальной репрезентации отражает взгляд большинства представителей когнитивных наук на познание как на построение внутренних (психических) коррелятов внешних объектов, явлений, их качеств и связей между ними и последующее использование этих психических конструктов в повседневной жизни для ориентации в окружающем мире. Ментальные репрезентации используются в познавательной деятельности человека примерно так же, как человек использует карту на незнакомой территории.
Для создателей когнитивных моделей содержание нашего сознания, структура ментальных репрезентаций определяются в первую очередь структурой «действительного» мира. Но не только. Другая детерминанта (определитель) — специфика организации человеческого мозга и его функционирования. Именно общность устройства мозга всех людей задает (а) единство восприятия ими действительности и (б) сопоставимость производимой ими категоризации30 действительности. Инвариантные (устойчивые и общие для всех) ментальные репрезентации, выступающие основой познания, называют когнитивными структурами. Основная задача когнитивных наук—выяснить, как устроены эти структуры и как они участвуют в построении содержания сознания, в частности раскрыть используемые для этого мысленные действия — когнитивные операции (сравнение, интерпретация, оценка и т. д.).
Поскольку, как мы уже не раз подчеркивали, прямого доступа к психическим объектам и процессам нет и проверить непосредственно правильность построения теоретической модели невозможно, в современной когнитивистике существует ряд конкурирующих концепций. Наиболее известные из них можно отнести к одной из двух больших групп — к ментальным репрезентациям аналогического либо пропозиционального формата. Первые представляют значение единиц языка как образ, вторые — как абстрактный код, подобный тому, что положен в основу работы современных компьютеров.
Образ
Исторически первыми появились модели, использующие в объяснении работы сознания понятие образа. Они создавались в русле ассоциативной психологии XIX в. Развивалось это направление недолго: в начале XX в. завоевавший лидирующую роль в западной науке бихевиоризм вывел за пределы исследований не только образы — «химеры», не представлявшие, с точки зрения бихевиористов, никакой научной ценности, но и другие понятия, связанные с анализом внутренней работы человеческого разума (внимание, мышление и т. п.). В России, начавшей после революции 1917 г. обособляться от западной науки и создавать собственную методологию, основанную 50 Категоризация — формирование общих классов и отнесение к ним объектов, событий, переживаний.
174


Глава 7. Язык и сознание
на философии марксизма, понятие образа оставалось базовым и продолжало широко использоваться в построении концепции отражения (Л.С. Выготский, А.Н. Леонтьев, С.Л. Рубинштейн и др.). Предлагалось считать, что в процессе «внешней» деятельности развивается ее особый «внутренний» план. Всякий уже созданный и еще только создаваемый человеческим трудом вещественный продукт фигурирует в сознании индивида в качестве образа, с которым тот сличает результат своей работы. Вопросы, как такой образ формируется (и как в принципе идеальные объекты возникают под воздействием материальных объектов), как хранится и как в дальнейшем влияет на предметную деятельность, не актуализировались.
Одна из первых попыток превратить образ в самостоятельный объект психологического исследования была предпринята А.Н. Леонтьевым. Строя модель индивидуального сознания, ученый вводит понятие чувственной ткани— представления о субстанции, в которой реализуется тот или иной канал получения информации о мире. Чувственная ткань детерминирует сущностные признаки образов и специфически отображается в структуре образа; благодаря ей образы реальности различаются «по своей модальности, чувственному тону, степени ясности, большей или меньшей устойчивости и т. д.» [Леонтьев, 1983, с. 133]. Она придает «реальность сознательной картине мира, открывающейся субъекту», является «чувственным составом конкретных образов реальности» [Там же, с. 133-134], показывает субъекту, что мир — это объективное поле вне сознания. Чувственная ткань, следовательно, (а) порождается в практическом взаимодействии с внешним предметным миром как непосредственное впечатление от него; (б) служит материалом, из которого строятся сознательные, предметные («значимые») образы; (в) выполняет функцию свидетельствования о внешней реальности, функцию придания реальности сознательной картине мира. Впрочем, у А.Н. Леонтьева образ рассматривается не в качестве операциональной единицы сознания, но как обобщенное представление о мире, «образ мира».
Западная наука, выдержав долгую, длиною в полстолетия, бихевиористскую паузу, вернулась к категории образа в середине 60-х гг. прошлого века. Однако о возвращении можно говорить лишь по отношению к термину, но не к его трактовке. Представители формировавшейся в то время когнитивистики [Bruner, 1964; Neisser, 1967; Piaget, Inhelder, 1966] отказались от характерного для ассоциативной психологии взгляда на образ как на остаточную форму ощущения. Новое поколение исследователей видело в нем продукт активной символической деятельности субъекта.
Среди посвященных образу работ того времени особое место занимают исследования Аллана Пайвио (1925-2016), доктора психологии и чемпиона Канады по бодибилдингу [Paivio, 1971; Paivio, 1986]. Изучая работу человеческой памяти, ученый обнаруживает, что образный потенциал слов (их способность вызывать ментальные образы) оказывает положительное влияние на процессы их запоминания. Это позволяет ему заключить, что в ходе обучения человек может усваивать получаемую информацию двумя способами: при первом он опирается на вербальные ассоциации (например, в случае с абстрактным словом поэзия), при втором — на создание ментального образа, репрезентирующего слово (например, для слова с конкретным 175


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
значением жонглер). Так рождается теория двойного кодирования, согласно которой когнитивная деятельность индивида управляется функционированием двух систем, или двумя видами символической репрезентации.
Интересное развитие идеи А. Пайвио получают в работах Стивена Косслина (род. в 1948 г.), профессора психологии Гарвардского университета [Kosslyn, Pomerantz, 1977]. Ученый провел множество экспериментов, чтобы, во-первых, выявить инфраструктуру образов — показать, как они обеспечивают функционирование системы в целом. Во-вторых, выяснить, как человек строит образы. Так появляется понятие зрительного «буфера», которое объясняет «универсальное» построение образов: в зрительном центре мозга содержится зрительный буфер; в нем изображения воспринимаются, первично обрабатываются и посылаются для дальнейшей обработки в концептуальные центры мозга. И наоборот, различные образы, сохраняемые в памяти, посылаются обратно в зрительный буфер в целях распознавания, установления корреляций со зрительными образами. Это подтверждается нейрофизиологическими данными, в соответствии с которыми использование ментальных образов связано с активацией зоны мозга, общей со зрением, а специфические нарушения в мозговых функциях влияют и на способность порождать ментальные образы, и на зрение.
Отдельно рассматриваются четыре группы процессов, связанные с возникновением и использованием образов: (а) процессы, позволяющие индивиду порождать образы и обеспечивать их временное удержание в зрительном буфере; (б) процессы анализа построенных образов; (в) процессы применения к образам различных трансформаций; (г) процессы использования индивидом образов для решения задач.
Даже не разбирая детально богатейшее теоретическое наследие этого ученого, можно утверждать, что его важнейшая заслуга состоит в том, что своими работами он показал бесплодность дальнейшего использования в когнитивных исследованиях неопределенного или метафорического терминологического аппарата для анализа ментальной репрезентации. Эти психические феномены имеют специфические параметры, которые могут измеряться, что требует от изучающих образы использования строгих научных понятий и максимально точной терминологии. Образы — это когнитивный продукт, компоненты и внутренняя структура которого должны определяться и анализироваться эксплицитно и детально, с выдвижением гипотез об их инфраструктуре и о когнитивном модуле, их порождающем, с обращением к данным нейрофизиологических наблюдений.
Большой резонанс в западной науке получила еще одна концепция, развивающая идею аналогической репрезентации, — теория ментальных моделей Джонсона-Лэрда (род. в 1936 г.). Ментальные модели — вариант символической (не образной) репрезентации, однако их структура аналогична ситуации, описываемой во фразе, а не структуре самой фразы. Структура ментальных моделей начинает формироваться одновременно с началом чтения текста и непрерывно дорабатывается в его процессе. Таким образом, ментальные модели, построенные на основе одной фразы, служат контекстом интерпретации последующих фраз [Johnson-Laird, 1983].
176


Глава 7. Язык и сознание
Важно, что образ и ментальная модель понимаются как два разных типа репрезентации. Ментальную модель можно сравнить с трехмерным виртуальным изображением на экране вашего телефона, а образ — с любым отдельным ракурсом этого изображения. Провели пальцем вправо — и увидели фигуру с одной стороны, двинули пальцем вверх — и посмотрели на нее снизу. Примерно так же мы сначала строим ментальную модель ситуации с опорой на текст, а затем, мысленно разворачивая, получаем возможность увидеть эту ситуацию под разными углами, создать разные ее образы.
Пропозиция
Концепция А. Пайвио уже в начале 1970-х гг. вызвала жесткую критику со стороны ученых, полагавших, что психология должна постулировать существование абстрактного формата, который не эквивалентен ни образным, ни вербальным репрезентациям, но лежит при этом в основе и тех и других [Pylyshyn, 1973]. Постепенно идея существования общей «базы», в которой наглядные и вербальные стимулы активируют один и тот же амодальный семантический к од, становится центральной.
Эта установка привела к созданию концепции «языка мысли» как основы всех других систем репрезентации [Fodor, 1975]. В основу языка мысли была положена теория семантических составляющих, созданная в начале 60-х гг. Джеррольдом Катцем (1935-2002) и Джерри Аланом Фодором (1935-2017). Она включает в себя две части: словарь, раскрывающий структуру значения слов, и «правила проецирования», объясняющие сочетания значений в синтагмах и фразах [Katz, Fodor, 1963]. Наиболее сильное влияние на дальнейшие исследования в области семантики оказала первая часть. В отличие от толкового словаря, предложенный формат демонстрировал композиционный характер значения лексем. Каждое значение в словаре Катца и Фодора разлагается на семантические составляющие двух видов: категории, или семантические-маркеры, и дифференциалы. Категориями называются те инвариантные значения, которые вычленяются в множестве разных слов и служат основой их семантической связи. Например, компоненты множества дерево, облако, песок, стол, человек... семантически объединены категорией «материальность», противопоставленной нематериальное™ в множестве мысль, сознание, абстракция, измерение...; компоненты множества человек, птица, ребенок, жук, моль... семантически связаны категорией «одушевленность», противопоставленной неодушевленности в множестве книга, дорога, ясень, яблоко... и т. д. Дифференциалы семантических множеств служат для выражения значения, присущего только отдельной единице (или, в крайнем случае, очень ограниченному набору синонимов).
Таким образом, как в структурной модели естественного языка представлена иерархия его единиц, так и в модели «языка мысли» фигурируют единицы разной сложности. Семантические составляющие — минимальные единицы, на которые может быть разложен концепт (фрагмент семантической памяти, соотносимый со словом). Концепты-слова включаются в более сложную ментальную единицу — пропозицию, соответствующую значению целой фразы. Так, фраза Ева дает яблоко Адаму может быть представлена следующим образом:
177


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
агент бенефициант
<Ева> ► ДАВАТЬ <Адам>
<яблоко>
Центральные компоненты пропозиции— предикат (ДАВАТЬ) и аргумент (<Ева>, <яблоко>, <Адам>). Они могут быть связаны между собою разными отношениями: агент, объект, инструмент, место, время и др.
Набор пропозиций, в которых присутствует один и тот же аргумент, формирует базу текста.
Теория пропозиций позволяла представить значение речевых единиц разной сложности как жестко структурированный набор четко заданных ментальных единиц. Дальнейшая разработка концепции привела к созданию сетевых версий пропозициональной теории.
Сеть пропозиций
Принцип построения семантической сети прост: она состоит из узлов и соединений между ними. Узлы могут рассматриваться как отдельные компоненты сложной системы, а соединения — как связывающие их отношения. Хотя изначально сетевая модель создавалась как способ организации компьютерной памяти, идеи, лежащие в ее основе, были использованы для объяснения организации концептуальной системы человека. Семантические сети признаны удобным способом отображения структурных связей между пропозициями, так как наглядно представляют и семантическую близость входящих в них понятий, и степень значимости понятия в той или иной структуре.
В качестве главного достоинства модели иерархических сетей обычно называютее когнитивную экономичность.Онаизбавляетотнеобходимости повторять одну и ту же информацию на каждом уровне. Например, излишне уточнять, что ‘питаться’ и ‘дышать’ — это концепты, характеризующие птиц, рыб, канареек, страусов, акул и т. д. Но такая экономичность достигается определенной ценой: информация о том, что канарейка дышит, предполагает дополнительные мыслительные достраивания (канарейка — это птица, птица — это животное, животные дышат).
Для проверки психологической достоверности модели ее авторы выдвинули гипотезу, согласно которой переход с одного иерархического уровня на другой требует дополнительного времени [Collins, Quillain, 1969].
В ходе эксперимента они предлагали испытуемым оценить истинность высказываний типа Канарейка — это канарейка (верификация утверждения не требует перехода с одного уровня на другой), Канарейка—это птица (верификация фразы требует перехода на другой уровень) и Канарейка—это животное (верификация требует двойного перехода с первого на третий уровень).
Два основных экспериментальных результата подтверждают утверждение об иерархической организации семантической памяти:
1. 	Испытуемым требуется меньше времени для верификации утверждений типа Канарейка — это птица, чем для верификации утверждений типа Канарейка — это животное. Этот результат подтверждает гипотезу, согласно которой концепты «канарейка», «птица» и «животное» принадлежат к разным иерархическим уровням. Концепт «канарейка» непосредственно связан с уровнем концепта «птица» и лишь опосредованно — с уровнем концепта «животное».
178


Глава 7. Язык и сознание
УРОВЕНЬ 2
имеет кожу животное подвижно
г нуждается в пище
дышит
УРОВЕНЬ 1
-розовый съедобен
Илл. 7.1. Иерархические сети по: [Collins, Qu Illa in, 1969]
-имеет плавники может плавать -имеет жабры
УРОВЕНЬ О
2. 	Время, необходимое для верификации фраз типа Канарейка может летать, короче, чем для фраз типа У канарейки есть кожа. Этот результат согласуется с представлениями о структуре иерархической сети, в которой свойство летать связано с узлом «птица», а свойство иметь кожу — с более отдаленным узлом «животное» [Там же].
Сложные когнитивные структуры: схема, фрейм, скрипт, план
Семантические сети стали эффективным средством моделирования когнитивных процессов. Благодаря их использованию ученые расширили свои представления об организации памяти, о работе мышления. Однако, раскрывая возможные механизмы частных, локальных связей (ближайшее окружение концепта), семантические сети не давали представления о том, как связаны между собою разные идеи, разные области знаний, не позволяли моделировать целостные фрагменты картины мира. Для решения этой задачи ученые разработали схемную модель организации знаний. В современной когнитивистике схема в некотором смысле представляет собой третий уровень структурирования информации вслед за концептами и пропозициями.
В научный обиход понятие когнитивной схемы ввел Фредерик Чарльз Бартлетт (1886-1969). В своих экспериментах он предъявлял рассказ из фольклора американских индейцев, незнакомый испытуемым. Затем ученый предлагал участникам два типа заданий: пересказ истории по цепочке и пересказ текста по прошествии некоторого времени (через 15 минут, через неделю или через 3 месяца). Анализируя результаты, Бартлетт заметил, что:
• лишь малая часть испытуемых вспомнила историю близко к тексту, но зато многие воспроизвели основную линию;
• сами того не подозревая, испытуемые при пересказе вставляли в текст фрагменты, которых не было в оригинале, но которые вытекали из их представлений о мире и обеспечивали связность текста;
• чем дольше был срок между чтением и пересказом или чем длинней была цепь, тем проще, стереотипней получался производимый испытуемым текст. Так Бартлетт опроверг концепцию, представлявшую знания в виде набора ментальных образов и сводившую процессы воспоминания к простому обращению к ним. Ученый полагал, что при знакомстве с текстом человек не просто усваивает информацию — он активно организует свои впечатления, строя схему его содержания с опорой на собственные знания.
179


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Схеме как сложной когнитивной единице приписывают следующие характеристики:
1. Схема имеет жесткий семантический каркас (обязательный набор узлов-слотов, значение которых истинно для всех использований концепта), и более гибкую, изменчивую часть (набор переменных). Переменные поддерживают между собой самые разные отношения: временные, пространственные, логические и пр.
2. Механизм активации переменных определяется как самой структурой схемы, так и актуальным контекстом. Влияние структуры схемы проявляется в том, что, во-первых, некоторые связи между узлами сильнее других и, во-вторых, при отсутствии необходимой информации переменным приписываются прописанные заранее значения по умолчанию. Роль контекста заключается в том, что получаемая информация может вызвать активацию определенной переменной, которая, в свою очередь, активирует или нейтрализует другие переменные.
3. Схема характеризуется определенной иерархией. Например, большая схема «тело человека» — это набор более мелких схем, соответствующих голове, туловищу и т. д. В свою очередь, схема головы — это совокупность еще более мелких схем, соответствующих лицу, глазам и т. д.
4. Схемы охватывают знания любого уровня сложности: от государственной идеологии до значения отдельного слова. Схема — базовая составляющая памяти, поэтому она участвует в организации любой информации, касающейся объекта или категории, к которой объект причисляется.
5. Схемы активно используются в интерпретации сведений о воспринимаемых объектах, описании и прогнозировании их свойств. При этом схемы подчиняются механизму автоматической настройки: этот механизм сопоставляет прогнозируемые и получаемые данные, сравнивает соответствие схемы содержанию поступающей информации, контролирует построение адекватных умозаключений.
Такое устройство позволяет схеме выполнять ряд важных для человека функций: первоначальный отбор информации и ее структурирование в соответствии с иерархией знаний и ценностей индивида; выделение значимых семантических характеристик и исключение некоторых незначимых синтаксических и контекстуальных деталей; обобщение, благодаря которому известная информация вновь может быть использована для понимания ситуаций, представленных в незнакомых текстах; обеспечение внутренней связности усваиваемой информации через ее ассимиляцию в существующих схемах, их постоянная самонастройка и построение новых схем.
Долгое время эти идеи не получали подкрепления, поскольку не вписывались в господствовавшую парадигму (вспомните, что в первой половине XX в. ученые принципиально отказывались от моделирования ментальных структур). Однако в середине 70-х гг. мысли Бартлетта получили развитие в работах сразу нескольких известных ученых: Марвина Ли Минского (1927-2016), Дэвида Эверетта Румельхарта (1942-2011), Роджера Карла Шэнка (род. в 1946 г.) и Роберта Пола Абельсона (1928- 2005). Эти ученые сходились во мнении, что ключевая задача разработки искусственного интеллекта — создание надежной и простой структуры, ко180


Глава 7. Язык и сознание
торая позволит быстро находить в ней информацию, необходимую для текущей обработки.
М. Минский вводит понятие фрейма [Minsky, 1975]. Он полагает, что, сталкиваясь с незнакомой ситуацией, индивид действует на основе схемы, или ситуационной рамки, которую он выбирает из множества хранящихся в его памяти вариантов, и адаптирует ее, по необходимости, к новым условиям, изменяя некоторые параметры (переменные) схемы. Следовательно, фреймы в концепции М. Минского — это упорядоченные наборы данных, несущие информацию о стереотипных ситуациях, о предполагаемой последовательности действий, типичных для ситуации, и о тех действиях, которые должны быть предприняты в случае возникновения непредусмотренных фреймом вариантов развития ситуации. Например, система фреймов, представляющих комнату, содержит не только информацию о том, чтб в ней может находиться, но и о том, чтб в ней может происходить («открыть дверь или окно», «сесть на стул» и т. д.).
По М. Минскому, каждый фрейм включен в более широкую семантическую сеть, организованную по принципу иерархии. На верхних уровнях сети узлы имеют фиксированное значение, а на нижних — переменное, приобретаемое в конкретной ситуации.
Важно, что при помощи схемы в памяти могут фиксироваться представления не только о ситуациях, но и действиях. Когнитивная схема, представляющая последовательность действий или событий, с которыми индивид регулярно сталкивается в повседневной жизни, называется скриптом. В отличие от другихмоделей, скрипт отражает именно хронологическую последовательность событий, а не их смысловую иерархию. Согласно Р. Шэнку и Р. Абельсону [Schank, Abelson, 1977], скрипт включает следующие компоненты:
• тему-заголовок (например, «поход в ресторан»);
• список предметов, которые включаются в эту последовательность (столы, приборы, меню, пища...);
• предварительные условия (быть голодным, иметь деньги...);
• роли (клиент, официант, повар...);
• последствия (быть сытым, иметь меньше денег...);
• порядок осуществления последовательности действий (войти в зал, сесть за стол, выбрать блюда, сделать заказ, поесть, попросить счет, заплатить, уйти из ресторана).
Значимость применения скрипта для понимания текстов демонстрировалась неоднократно. Например, в одном из экспериментов [Bransford, Johnson, 1972] участникам было предложено прочитать и воспроизвести текст, который начинался словами: «Сама процедура очень проста. Сначала вы раскладываете различные предметы в зависимости от их природы. При этом каждая группа должна количественно соответствовать тому, что нужно с ней сделать...». Исследователи обнаружили, что если предварить этот текст заголовком «Как стирать белье в стиральной машине», читающий сразу задействует скрипт, соответствующий этому виду деятельности, и заме181


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
няет «предметы» на «белье», «природу» на «тип ткани» и т. д. От этого текст становится гораздо понятней и значительно легче запоминается.
Схемная организация знаний (фрейм, скрипт, план) позволяет описать устройство стабильных структур хранения и воспроизведения знаний, объяснить способность индивида к установлению степени важности воспринимаемой информации, к выделению элементов нового знания, к прогнозированию текстовых структур, к воспроизведению неявного текстового содержания, к оценке возможности различных отношений между компонентами речевого произведения.
Позже экспериментальные данные о том, что испытуемые часто смешивают информацию, входящую в близкие скрипты, заставила одного из авторов концепции, Р. Шэнка, дать новую ее редакцию, предложив дополнительные ментальные единицы. Во-первых, ученый уточнил структуру скрипта, который стал рассматриваться не просто как последовательность событий, хранящихся в памяти, а как сложное единство комплексов (memory organisation package') — более мелких структурных единиц, обладающих определенным внутренним единством. Комплексы, варьируя, выстраиваются в определенный скрипт в зависимости от конкретной ситуации. Во-вторых, Р. Шэнк предложил новую единицу ментальной репрезентации — план, который объединяет несколько координированных и подчиненных общей цели скриптов. Например, описание общей ситуации «быть больным» включает скрипты «лечиться», «ходить к врачу», «принимать лекарства», которые включаются в рамки общего плана: как перейти от нежелательного состояния болезни к предпочитаемому состоянию выздоровления. В то же время специфический скрипт «ходить к врачу» составляет частный случай скрипта «консультироваться у специалиста в области медицины», а последний включается в более общий план «консультироваться у специалиста (юриста, механика...)».
Рассмотренные схемы экономично представляют и эффективно интерпретируют стереотипные ситуации. Но они не объясняют значительного количества известных фактов, не подпадающих под понятие стереотипа. Более того, человек склонен замечать и запоминать именно то, что не согласуется со стереотипными схемами поведения. Поэтому схемная организация концептов представляет когнитивные процессы весьма ограниченно.
Коннекционизм
Представители классической когнитивной парадигмы предлагают, как мы показали, модели, в которых ментальные репрезентации — это символические структуры с компонентами, обладающими устойчивым, не зависимым от контекста значением, а ментальные процессы — манипулирование этими компонентами, регулируемое набором правил. Альтернативный (коннекционистский) подход, развитие которого приходится на 80-е гг. XX в., отказывается от символа как носителя автономного внеконтекстно- го значения. В коннекционистских моделях концепты существуют не как стабильные единицы, но как ситуационно возникающие комбинации семантических признаков. Принципиально, что каждый такой признак может быть компонентом множества концептов.
182


Глава 7. Язык и сознание
Механизм работы сети популярно представлен в модели, созданной для распознавания букв [Selfridge, 1959]. Главная сложность этой операции состоит в том, что существует практически бесконечное количество вариантов написания букв в зависимости от почерка индивида. Чтобы решить задачу распознания при такой нестабильности, Оливер Селфридж предлагает систему пандемониума (pandemonium), в которой каждый «когнитивный демон» отвечает исключительно за распознание одной своей буквы и не обращает ни малейшего внимания на остальных демонов. Как происходит распознание? Каждый когнитивный демон получает информацию от де¬
монов обработки, отвечающих за распознание только одной черты буквы (горизонтальная линия, вертикальная линия, дуга, соединение под определенным углом...). Демон этой черты соединен со всеми когнитивными демонами, в буквах которых такая черта имеется. Поэтому, когда демоны выкрикивают свое суждение о представленной букве, когнитивный демон, в букве которого имеется максимум похожих черт, кричит громче других. Главный демон, принимающий решение, прислушивается к самому громкому крику. Такая система позволяет распознавать даже те буквы, в написании которых есть нетипичные или недостающие линии.
Постулируемая рассредоточенность семантических признаков по разным концептам придает коннекционистским моделям гибкость, отражающую важнейшую характеристику нервной и концептуальной систем человека. В этом случае можно объяснить, почему неожиданные комбинации семантических признаков не блокируют концептуальную систему, а ведут к построению сложных структур из двух (или нескольких) соотнесенных друг с другом схем. Например, одновременная ситуативная активация семантических признаков, относящихся к схемам «кухня» и «гостиная», интерпретируется как «студия». Именно потому, что схемы являются не статичными закодированными структурами, а гибкими образованиями, зависимыми от контекста, они способны представлять континуальную динамику концептов.
Заметим, что сама идея рассредоточенной репрезентации не является новой для отечественной науки. Уже в 1960-е гг. А.А. Леонтьев выдвигал и обосновывал гипотезу о рассредоточенном «содержании слова», о «записи» значения в сознании индивида в форме правил его порождения. Сходные идеи можно обнаружить в лингвистической концепции ассоциативно-вербальной сети Ю.Н. Караулова, в которой представлено содержательно-структурное описание сознания [Караулов, 1999; Караулов, 2007]. Ученый не раз акцентировал, что «ассоциативный тезаурус представляет собой способ фиксации ассоциативно-вербальной сети, лежащей в основе языковой способности носителя языка» [Караулов, 1999, с. 70], а «ассоциативно-вербальная сеть... должна восприниматься не как застывшее, раз и навсегда зафиксированное переплетение семантико-синтаксических связей между составляющими ее словами-узлами, но как перманентная деятельность, как никогда не прекращающаяся осцилляция форм между грамматикализацией лексики и лексикализацией морфологии и синтаксиса» [Там же, с. 35].
Содержание ментальной репрезентации определяется характером отношений индивида с действительностью:производимыми им действиями, восприятием окружающего мира, испытываемыми эмоциями, в том числе и опосредованными вербально. Это положение актуально и для современной отечественной психолингвистики, в которой предложена детализованная интерпретация основы ментальной репрезентации — концепта, представленного в рассредоточенном виде и включающего в качестве
183


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Илл. 7.2. Схема значения слова по: [Пищальникова, 2001].
семантических компонентов понятие, предметное значение, эмоцию, оценку, экспрессию, ассоциацию, интегрированные словом [Пищальникова, 2001].
7.5. 	Научные модели и феноменология сознания
Принципиальные разногласия по вопросу базового формата ментальной репрезентации демонстрируют, насколько современная когнитивистика далека от разработки непротиворечивой модели человеческого сознания. Однако еще более серьезное препятствие для разгадки этой тайны человеческой природы, возможно, лежит не в разногласиях, а в позиции, которая объединяет большинство ученых. Когнитивистика выступает за исключение из создаваемых моделей феноменологии сознания. Научность, «объективность» моделей, включающих психические факторы и объясняющих работу языкового механизма на их основе, достигается тем, что внутренние ощущения человека, фиксируемые его сознанием, игнорируются. Ментальные объекты — это только компоненты научных моделей; статуса реального психического существования они, как и содержание языковой единицы, не имеют.
Между тем для всякого сознающего субъекта ментальное представлено непосредственно. Ученые могут сомневаться в способности сознания правильно и целостно представлять окружающий мир, но бесспорным остается то, что восприятие, внимание, память — это процессы, не только лежащие в основе речевой деятельности индивида, но и осознаваемые им тем или иным образом в качестве своего непосредственного опыта [Roy et al., 1999].
Иными словами, когда под воздействием услышанной фразы у индивида рождается в сознании образ ситуации, представленной в этой фразе, вместе с ним рождается и знание о том, что это образ его сознания. Теория, претендующая на раскрытие механизмов сознания, не может игнорировать этот внутренний субъективный опыт. Однако ни современная психология — будь то психология познавательных процессов в ее западном варианте или отечественная теория деятельности, — ни нейролингвистика не объясняют ментальные процессы в том виде, в котором они представлены в сознании субъекта, хотя необходимость такого объяснения хорошо осознана. По мнению самых авторитетных исследователей, нейронауки должны объяснять и то, «как мозг порождает ментальные паттерны, предстающие в опыте как образы объекта, и то, как параллельно мозг создает ощущение самости в познавательных актах, откуда берется ощущение собственного «Я», откуда берется знание о том, 184


Глава 7. Язык и сознание
что образы в нашем разуме строятся с позиций определенной перспективы и принадлежат нашему организму» [Parvizi, Damasio, 2001, с. 136-137].
Эта проблема представляется более серьезной и глубокой, чем наличие разногласий относительно формата репрезентации.
Использование современных психологических данных дает возможность лингвистам предлагать механизмы построения значений языковых единиц, не позволяя, однако, объяснить, как это значение «значит», почему именно такую форму принимает на уровне индивидуальных внутренних состояний и гак осознается именно в качестве объекта сознания.
Когнитивистика игнорирует наиболее перспективную возможность обращения к феноменологии — метод интроспекции, единственный метод прямого доступа к фактам сознания. Например, Т. Нагель полагает, что при современных требованиях, предъявляемых к научному знанию, невозможно соединить требование объективности с субъективной природой индивидуального сознания, так как объективность как раз подразумевает «преодоление» специфической точки зрения индивида. Поэтому многие авторы сходятся во мнении, что включение феноменологических данных в научную теорию сознания если не невозможно, то, по меньшей мере, преждевременно.
Весьма конструктивным представляется здесь компромиссный подход 0. Фланагана [Flanagan, 1993]. Ученый призывает к полному включению феноменологического уровня исследования в когнитивные науки. Такое включение возможно, если протоколы интроспективных наблюдений поставить по важности и достоверности данных в один ряд с протоколами экспериментальной психологии и нейронаук. Это предложение выдвигается в русле разработанного автором «естественного метода», призванного соединить усилия феноменологии, психологии и нейронаук, достижения которых могли бы играть по отношению друг к другу роль ограничительных принципов.
Пожалуй, наиболее целенаправленно реализацией этой программы занимаются сегодня представители нейрофеноменологии, последователи научной концепции Франциско Варелы [Varela, 1996]. Центральная гипотеза нейрофеноменологии состоит в том, что точная информация о внутренних состояниях сознания может выступать ограничительным принципом при анализе и интерпретации внешних («объективных»] данных. При этом верно и обратное: объективные данные могут использоваться для ограничения возможных интерпретаций результатов интроспекции. Такое взаимодействие позволяет активно вовлекать информанта в построение и описание инвариантов феноменологической действительности сознания, а также использовать дополнительный критерий оценки и трактовки получаемых данных о динамике нейронной активности.
Фундаментальными для нейрофеноменологии являются, таким образом, три области в исследовании сознания: (а) внутренние наблюдения за состояниями сознания, выполненные специально подготовленными информантами по заданным методикам; (б) формальные модели теории динамических систем, соотнесенные с теорией самоорганизации живых организмов; (в) нейрофизиологические исследования мозговых процессов [Lutz, Thompson, 2003].
185


Раздел 2. HOMO LOQUENS (человек говорящий)
Возвращение разума в психологию после отказа от бихевиористской догмы и становления когнитивизма не отмечено возвращением сознания в науки о разуме.
О. Фланаган
Когнитивисты скептически оценивают включение феноменологии сознания в научные построения, поскольку объединение объективных и субъективных данных в единой научной картине представляется им, по крайней мере, преждевременным. Но изменения, произошедшие в доминирующих взглядах на познание в XX в., напротив, подготовили почву для отказа от трактовки объективного как независимого от наблюдателя. Перестали жестко противопоставляться феноменология сознания и физическая объективность, и теперь точка зрения наблюдателя включается в описание, а характеристики субъекта становятся основанием для осознания специфики понимания им фактов.
Эта позиция последовательно обосновывается в теории аутопоэза, одним из создателей которой является уже упомянутый автор концепции нейрофеноменологии Ф. Варела. При этом обе эти теории, тщательно анализируя внутреннюю организацию познающего субъекта, акцентируют необходимость межсубъектных взаимодействий для построения нового знания. Такой подход позволяет не только поставить вопрос о том, «как внутренний опыт может трансформироваться в отчет, позволяющий делиться этим опытом с другими», но считать его одним из ключевых для науки XXI в. [Frith, 2002]. До сих пор перед гуманитарными науками стояла проблема сопоставления данных «от первого» и «от третьего лица». Сейчас важно выявить промежуточную позицию «второго лица», представленную в диалоге между исследователем и участником исследования. Такой диалог в равной степени необходим как для мотивации информанта к сотрудничеству с экспериментатором, так и для лучшего понимания экспериментатором проблем, с которыми сталкивается испытуемый в поиске инвариантов феноменологических данных, в процессе построения не объективной, но интерсубъектной действительности. Без обмена, построенного на взаимопонимании, методы раскрытия феноменологии сознания невозможны.
Сегодня приемы интроспекции стали чаще появляться и в лингвистическом моделировании. Пока создатели концепций, объясняющих связь языкам сознания, еще далеки от таких моделей ментальных состояний, которые были бы соотносимы с математическими и естествоведческими по своей строгости и степени формализации. Преждевременно говорить и об их надежности, достаточной для безоговорочного включения их в лингвистические модели. Но некоторые из обозначенных нами научных тенденций позволяют надеяться на то, что уже в скором времени стремление к строгой научности перестанет препятствовать включению психологических факторов в моделирование языкового механизма и объяснение связи между языком и сознанием.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
* Лакофф Дж. Когда когнитивная наука приходит в политику. Ответ на рецензию Стивена Пинкера // Логос. 2006. № 5. С. 50-70.
** Портнов А.Н. Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX-XX вв. Иваново: Изд-во Ивановского гос. пед. ин-та, 1994.
186


РАЗДЕЛ 3.
РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ


ГЛАВА
8
Как зародилась речь: основные гипотезы
• Важнейшие вопросы о зарождении речи — это время появления, механизм возникновения и форма ее существования на первом этапе развития.
• Попытки дать рациональный ответ на эти вопросы предпринимаются уже в древнегреческой философии. Все основные позиции и аргументы в их защиту представлены в диалоге Платона «Кратил». Они получили развитие в современной науке.
• Речью в ее самом примитивном виде могли пользоваться уже представители вида homo erectus.
• Форму, близкую к речи современного человека, она приобрела не позднее, чем 50 тыс. лет назад.
• Такое заключение сделано на основе археологических данных, показывающих, что в это время наши предки освоили сложнейшие навыки создания различных орудий труда и даже некоторые формы фигуративного искусства, что предполагает развитую систему речевой коммуникации.
• Многие ученые полагают, что первые слова были звукоподражательными и связывались с определенными способами познания. Использование их в коммуникации вторично.
8.1. Проблема глоттогенеза в древнегреческой философии
> Сущность имени в диалоге Платона «Кратил»
> Факторы появления первых слов
8.2. Звукоподражательная гипотеза
> История становления
> Звукоподражательная гипотеза: современные данные
> Критика звукоподражательной гипотезы
8.3. Альтернативные гипотезы
> Эмоциональная и междометная гипотезы
> Трудовая гипотеза
> Гипотеза кинетической основы речи
8.4. Три ключевых вопроса
> Время появления
> Причины появления
> Специфика речи на первом этапе
189


... прошлое и настоящее проблемы происхождения языка — это пока переплетение возможных заблуждений с возможно верными идеями.
О.А. Донских
Ученые пока не нашли надежного способа отделять истинное знание от ложных догадок в вопросе о возникновении человеческого языка. Несмотря на скептическое отношение к перспективам решения этой проблемы, которое демонстрирует официальная наука (например, Парижское лингвистическое общество прекратило принимать гипотезы к рассмотрению еще в 1866 г.), количество гипотез самой разной степени проработки продолжает расти. Сегодня общее число публикаций на эту тему исчисляется десятками тысяч [Николаева, 1996].
В настоящее время постановка проблемы происхождения языка конкретизировалась, разделившись на три главных вопроса: когда возникла человеческая речь, каков механизм ее появления (как она возникла), каковы специфические признаки речи на первом этапе ее существования?
Характер поставленных вопросов переводит проблему в междисциплинарную плоскость: их решение предполагает использование методов целого ряда наук, исследующих человека. На смену общим философским размышлениям о том, как язык мог бы возникнуть, приходит анализ данных этологии (науки о поведении животных в естественных условиях), нейрофизиологии, генетики, археологии, психолингвистики, антропологии и др. наук. Это позволяет реконструировать отдельные аспекты становления человеческого языка с высокой степенью обоснованности.
Еще одно предварительное замечание. Говоря о проблеме происхождения языка, исследователи далеко не всегда уточняют, чтб они понимают под языком. Сами гипотезы свидетельствуют о том, что одна часть уче- ных пытается объяснить формирование языковой способности человека, другая часть акцентирует факторы, детерминирующие возникновение речи как средства общения, как особого вида коммуникативной деятельности, и совсем небольшое количество гипотез посвящено становлению языка как системы з н а к о в. Впрочем, гораздо чаще все выделенные аспекты не разделены, произвольно переплетаются, а потому сами теоретические построения, претендующие на решение проблемы происхождения языка, весьма уязвимы.
Нам представляется, что в свете актуальных идей современной лингвистики полезно акцентировать в различных гипотезах аспект становления и эволюции языковой способности человека. В этом случае различные гипотезы происхождения языка могут интерпретироваться как те или иные попытки моделирования языковой способности и системы языка на разных этапах его эволюции.
8.1. 	Проблема глоттогенеза в древнегреческой философии
Особое место в развитии идей о происхождении языка занимает древнегреческая философия. Мудрецы того времени выделили практически все основные вопросы, связанные со становлением языка:
190


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
Выражают ли слова сущность вещей или являются произвольными обозначениями?
Возник ли язык «от природы» или «по установлению людей», то есть по условному соглашению между ними?
Как строились слова — сознательным интеллектуальным усилием или стихийно, естественно?
Наконец, какие природные звуки послужили материалом для создания звуковых оболочек слов?
Специфика ответов на поставленные вопросы была обусловлена особенностями древнегреческой философии: «У греков, именно потому, что они еще не дошли до расчленения, до анализа природы, — природа еще рассматривается в общем, как одно целое. Всеобщая связь природных явлений не доказывается в подробностях: она является для греков результатом непосредственного созерцания. В этом недостаток греческой философии, из-за которой она должна была впоследствии уступить место другим воззрениям. Но в этом же заключается ее превосходство над всеми ее позднейшими метафизическими противниками» [Энгельс, 1979, с. 19]. Поэтому, исходя из постулата о всеобщей связи вещей, древнегреческие мыслители любой частный философский вопрос связывали со своими основными воззрениями на природу и человека. Но вместе с тем проблемы ставились в общем, без анализа конкретного материала. Это отчасти объясняется тем, что разработка каждой частной области знаний находилась тогда еще в начальном состоянии. Поэтому, по Павлу Флоренскому и Алексею Лосеву, греческая философия может быть понята только как обобщение и логическое преодоление мифических мотивов.
Размах, широта мышления древнегреческих философов породила огромное количество идей о происхождении языка. И среди них гениальное изречение Парменида: «Слово и мысль бытием должны быть». В нем раскрывается не только связь слова и мысли, которая воспринималась мифологическим сознанием как изначальная, естественная. Главное — эти феномены не имеют раздельного существования. Поэтому легко утверждать наличие изначальной, «отприродной» их связи. Это отчетливо обнаружилось и в размышлениях о том, как возник язык.
Одним из выразителей идеи «отприродности» был, по свидетельству историков, Гераклит Эфесский, философ-материалист, сформулировавший ряд принципов диалектики. Хотя систематического изложения его взглядов до нас не дошло, известно, что Аммоний, живший в V в. до н.э., отождествил взгляды Гераклита с позицией его ученика Кратила. По мысли последнего, природа создала «имена-тени», отражения вещей. Человек не устанавливает имен — он лишь открывает отприродное имя. Мир хаотичен, поэтому имена часто бывают неверными, искажающими природу вещи. Открывать правильные имена, соответствующие этой природе, способны только мудрецы, прозревающие суть вещей.
191


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Сущность имени в диалоге Платона «Кратил»
Идея «отприродности» имени отражена Платоном в его знаменитом диалоге «Кратил». Алексей Федорович Лосев (1893-1988), которого, кстати, называют Платоном нашей современности, отмечал, что «ввиду огромного числа неясностей этого диалога едва ли когда-нибудь удастся дать такой вполне безупречный его анализ, который уже не подлежал бы никакой серьезной критике» [Лосев, 1990, с. 826]. Тем не менее, вслед за А.Ф. Лосевым, выделим основные положения диалога, сосредоточившись на проблеме происхождения имени.
Вначале четко противопоставляется мнение Гермогена, ученика Платона, об условности всех имен человеческого языка, их зависимости от произвола людей, мнению Кратила, ученика Гераклита, о полном соответствии имен природе вещей. Философы отмечают, что неправильность имени не зависит от правильности или неправильности самих предметов. Правильность наименования зависит от правильности интерпретации этого предмета в сознании человека: «И пока имя выражает вложенный в него смысл, оно остается правильным для того, что оно выражает» [Платон, 1990, с. 626]. Таким образом, интерпретация вещи сознанием определяет правильность имени. Имя — это не простой «механический» представитель вещи, азакрепление результата интерпретации вещи —некий «образец, следуя которому можно в самих именах отыскать подтверждение того, что не произвольно устанавливается каждое имя, а в соответствии с некоей правильностью» [Там же, с. 629].
Можно предполагать, что, в терминах современного языковедения, древнегреческий философ говорит о формировании познавательных структур, используемых для понимания вещей. Эти структуры как образец, тип (tuttoç), форма познания фиксируются в определенных языковых формах (единицах), получают в них «тело» своего существования. Вот почему п о - знание имени есть познание вещи: в языке фиксируются определенные способы познания реалий действительности.
Такая трактовка подтверждается и указанием древних на то, что правильность имени не сводится к звукоподражанию. Слово «подражает» сути вещей: «... у каждой вещи есть звучание, очертания, а у многих и цвет <...>. Искусство именования, видимо, связано не с таким подражанием, когда кто-то подражает подобным свойствам вещей» [Там же, с. 661]. Сократ, выступающий арбитром в споре Кратила и Гермогена, утверждает, что необходимо «посредством букв и слогов подражать в каждой вещи именно этому, сущности», именование является «подражанием сущему посредством слогов и букв» (курсив наш. — В.П., ÆC.) [Там же].
Процесс именования требует сознательного — интерпретирующего — «подражания» сущности вещи. Это «подражание» — мысленное построение познавательной структуры, адекватной структуре реального предмета. При этом Сократ подчеркивает, что имя — не абсолютное воспроизведение предмета, не копирование его. Прямое подражание как раз не отражает сути вещи, а фиксирует лишь ее единичность и мысленно создает тождественную ей вещь. Это не дает ничего нового для процесса познания мира. 192


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
Поэтому «подражание» вещи — это способность построить такую познавательную схему, которая бы отражала систему сущностных признаков предмета. Будучи закрепленной в слове, эта схема — именно в силу системности входящих в нее компонентов — может воспроизводиться в речевой деятельности на основе актуализации даже одного какого-то признака предмета: «... вовсе не нужно воссоздавать все черты, присущие предмету, чтобы получить образ» [Платон, 1990, с. 671]. Имя только представляет вещь сознанию, поэтому представление может осуществляться на базе одного какого-то или нескольких признаков, но необязательно на «подражании» всем признакам предмета. Однако в силу ассоциативности мышления человека этот один признак, выделенный в конкретном речевом акте, способен актуализировать и всю познавательную структуру в целом. Поскольку имя выполняет функцию представления реалии в сознании, необходимо, чтобы оно «правильно» фиксировало суть предмета. В противном случае ни общение, ни познание невозможно: «... кто знает имена, тот знает и вещи», «... кто постигает имена, тот постигнет и то, чему принадлежат эти имена» [Там же, с. 675]. Имя предмета всякий раз обозначает его различные объективные стороны, но это не меняет правильности имени. Напротив, это свидетельствует о том, что имя установлено верно, в соответствии с сущностью вещи. «И если какая-то буква прибавится или отнимется, неважно и это, доколе остается нетронутой сущность вещи, выраженная в имени» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Там же, с. 625].
Такое мнение подтверждается данными сравнительно-исторического языкознания. С одной стороны, существует огромное количество примеров, показывающих, что значение слова может остаться неизменным, хотя внешний облик слова меняется под воздействием фонетических законов: ДЪХОРЬ ('не дающий дышать, душащий’) -> хорь, ОБВОЛОКО (из *ОБОЛОКО ’обволакивающее’) -> облако и др. С другой — история языка обнаруживает полный семантический разрыв этимологически родственных слов, если содержание их начинает соотноситься с другими познавательными схемами: СВИДЕТЕЛЬ (от др.-рус. ВЕДАТИ 'знать') -> свидетель (от ‘видеть, воспринимать зрением’). До той поры, пока сохраняется ассоциативное соотнесение познавательной структуры и слбва, пусть и претерпевшего значительные фонетические изменения, лексические единицы осознаются как семантически родственные: звон, звенеть, звук. Поэтому при всей принципиальной изменчивости значения («текучести имени») именам свойственна и некоторая устойчивость.
Утверждая факт текучести (изменчивости) имени, Сократ считает, что она обусловлена степенью познания вещи человеком: текучее имя принципиально правильно «подражает» вещи, фиксируя ее сущностные свойства, но степень познания вещей изменяется, и «имена обозначают сущность вещей так, как если бы все сущее шествовало, неслось и текло» [Там же, с. 676]. Всамом имени заложена возможность его эволюции, поскольку познавательная схема, лежащая в его основе, отражает динамику познания. Поэтому вполне понятно убеждение Сократа в том, что «какая-то сила, высшая, чем человеческая, установила вещам первые имена, так что они 193


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
непременно должны быть правильными» [Платон, 1990, с. 678]. В противном случае исчезает необходимая человеческому сознанию «точка отсчета», некая константа модели, фиксирующей текучий мир как нечто стабильное и устойчивое: «... нельзя говорить о знании, Кратил, если все вещи меняются и ничто не остается на месте. Ведь и само знание — если оно не выйдет за пределы того, что есть знание, — всегда останется знанием и им будет; если же изменится сама идея знания, то одновременно она перейдет в другую идею знания, т. е. данного знания уже не будет...» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 680].
Представляется, что идея «отприродности» имени, если ее связывать с фиксацией познавательных структур в имени, чрезвычайно актуальна в современном языкознании. Такое понимание снимает многочисленные «противоречия» позиции Платона, отмеченные не однажды.
Платон устами Сократа говорит не о формировании языка как системы знаков, а о формировании когнитивной (познавательной) способности человека, результаты которой фиксируются в языковых единицах: имя — «это способ исследования и постижения вещей», «первый учредитель имен устанавливал их в соответствии с тем, как он постигал вещи» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 676]. Это проявление человеческой способности на основе познания сущности вещи строить мысленные соответствия этой сущности — модели — и закреплять их в языке. Вот почему, по Сократу, «имена даются ради обучения» [Там же, с. 666].
Сократ не может согласиться с именованием «по договору» в силу очень основательных аргументов. Во-первых, «ведь по привычке, видимо, можно выражать вещи как с помощью подобного, так и с помощью неподобного» (курсив наш. — В.П., A.Q [Там же, с. 675]: связь между именем и предметом ассоциативна. Но само по себе имя не обеспечивает правильности его употребления. Во-вторых, познавательные структуры пребывают в вечном переструктурировании, становлении в связи с развивающимся мышлением и накоплением опыта, а значит принципиально могут выходить за границы идеи вещи, сохраняя, однако, связь с нею (эта связь может обнаруживаться в этимологическом анализе имени) или ассоциативно связываясь с другой идеей, тем самым вступая и в иные связи с другими именами. Только наличие таких связующих моментов позволяет процессу познания быть непрерывным: Платон хотел установить необходимые и правильные, т. е. «реально функционирующие степени проявления объективного мира в человеческом субъекте» (курсив наш. — В.П.,А.С) [Лосев, 1990, с. 830].
Эти «степени проявления» могут возникать вследствие различной актуализации тех или иных сторон познанной сущности, представленной именем. Вся же их совокупность для Платона является цельной, нераздельной.
Аристотель, ученик Платона, считал, что слова — «знаки волнений души», впечатлений от вещей. Но восприятие вещей не всегда одинаково, а сами вещи сохраняют устойчивость независимо от впечатления, производимого на людей. Отсюда Аристотель выводит, что имя не существует от природы, а слова лишь случайным образом связываются с вещами.
194


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
Однако думается, что позиция Аристотеля не отрицает идеи «отпри- родности» имени Платона. Во-первых, Платон, как уже указывалось, говорил не только о «текучести» имен, но и об их устойчивости, обусловленной познанием сущности вещи. Во-вторых, действительно возможно разное эмоциональное восприятие одной и той же вещи в зависимости от состояния субъекта и целей его деятельности. Но изменяет ли эмоциональное состояние субъекта познавательную схему, обусловленную сущностью вещи и представленную именем, и если да, то насколько существенно? Безусловно, эмоция, структурирующая любую деятельность субъекта и являющаяся объективным выражением мотивов деятельности, актуализирует какие-то качества вещи, важные для субъекта в данный момент. Она обнаруживает ценностное отношение субъекта к вещи. Но изменить фиксированную в имени познавательную схему так, что она не будет тождественна самой себе, эмоция не может. Поэтому позиция Аристотеля не отрицает утверждения Платона о субъективном отражении «объективной идеи» в сознании человека. Имя вещи есть более или менее правильная ее интерпретация. «Идея» имени специфична настолько, что она остается устойчивой при различных «внешних» модификациях, в том числе модификациях эмоционального состояния человека, интерпретирующего эту идею (пользующегося словом).
Аристотель отмечал, что имена устанавливаются мудрыми людьми и по возможности в согласии с природой вещей (ср.: Платон говорит о том, что «отприродные» имена открываются мудрецами). Если же таковое отсутствует, то по двум причинам: имя либо было плохо установлено сначала, либо оно искажено употреблением.
Факторы появления первых слов
Считают, что против идеи «отприродности» имен выступали философы Горгий, Диоген из Эноады, Лукреций, Демокрит. Тит Лукреций Кар (ок. 99 — 55 гг. до н.э.) впервые отметил, что человек воспринимает любую вещь прежде всего эмоционально, и эта эмоция может стать отправным моментом именования вещи, а само имя дается вследствие необходимости общения:
Не одинаковый крик испускают, а разные звуки,
Если охвачены страхом иль чувствуют боль или радость; Стало быть, коль заставляют различные чувства животных Даже при их немоте испускать разнородные звуки, Сколь же естественней то, что могли первобытные люди Каждую вещь означать при помощи звуков различных!
—писал Лукреций в трактате «О природе вещей» [Лукреций, 1947,2, с. 188-189].
Если Платона и Аристотеля интересует прежде всего механизм языковой способности, то Лукреций, как видим, несколько смещает акценты проблемы. Он говорит о конкретном психическом факторе, обусловливающем становление языковой способности, — об эмоции. (В современной лингвистической и психологической науке это вещь тривиальная. Общепринято положение о том, что эмоция является структурирующим фактором любой 195


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
деятельности, в том числе и речевой.) Человеческая эмоция, по Лукрецию, возникает как проявление ценностного отношения к предмету деятельности, «осознания свойств (вещи), ему (человеку) в пользу служащих»:
Что же до звуков, какие язык производит, природа Вызвала их, а нужда подсказала названья предметов Тем же примерно путем, как и малых детей, очевидно, К телодвиженьям ведет неспособность к словам, понуждая Пальцем указывать их на то, что стоит перед ними [Лукреций, 1947,2, с. 187].
Лукреций четко формулирует мысль о том, что, обладая способностью означивать вещи звуками, люди сами устанавливали конкретные слова: А потому полагать, что кто-то снабдил именами Вещи, а люди словам от него научились впервые, — Это безумие, ибо, раз мог он словами означить Всё и различные звуки издать языком, то зачем же Думать, что этого всем в то же время нельзя было сделать? Кроме того, коли слов и другие в сношеньях взаимных Не применяли, откуда запало в него представленье Пользы от этого иль возникла такая способность, Чтобы сознанье того, что желательно сделать, явилось?
[Там же, с. 188].
Демокрит30 (ок. 460 — ок. 370 гг. до н.э.) связывал происхождение языка с условиями жизни первобытных людей. Он впервые поставил вопрос: как произошел переход от нечленораздельных звериных звуков к членораздельному изъяснению? И снова обнаруживается новый поворот темы: Демокрита занимают условия осуществления сложившейся языковой способности, хотя ответ на вопрос о том, как она сформировалась, философ обойти тоже не мог. Для современного исследователя естественна мысль о том, что социум специфически обусловливает языковую способность индивида в зависимости от условий ее осуществления. Но впервые об этом говорит Демокрит, выдвинувший несколько положений («аргументов») против теории «отприродности» слова:
• многозначность (= равноименность) — различные вещи называются одним именем (коса, ключ, лук), но если имя природно, разным вещам должны даваться различные имена;
• равновесие (многоименность), проявляющаяся, например, в синонимии;
• переименование было бы невозможным, однако имеем имя Платон (прозвище, означающее «широкий») вместо настоящего имени философа Аристокл;
• безыменность: из исходных слов не всегда можно создать сходные производные, «ряда имен не хватает»: у некоторых вещей имена отсутствуют, но мысленно вещь вполне представима, например, от многих глаголов мы можем образовать прилагательное, означающее 'склонный к действию, выраженному глаголом’: кричать — крикливый, плакать — плаксивый, но по30 Демокрит — великий древнегреческий философ, основоположник атомистического учения.
196


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
добные прилагательные нельзя образовать от глаголов, петь, танцевать, ходить и др.31 ; так же поступок, заслуживающий похвалы, называется похвальным, но нет отдельных лексем для обозначения понятий ‘заслуживающий доверия*. Всякий естественный язык накладывает ограничения на действие аналогии, и понятия, потенциально возможные, не реализуются.
Эпикур Самосский (342/341-271/270 гг. до н.э.) и эпикурейцы впервые соединили психологические и психофизиологические факторы, определяющие языковую способность, с природно-географическими условиями существования людей. Прежде чем племена установили обозначения вещей, утверждали эпикурейцы, у них развились особые способы выдыхания воздуха. Это следствие одинакового впечатления, производимого рядом предметов на людей, типичного эмоционального состояния, которое и регулировало дыхание. Эпикур писал: «... природу нашу многому и разнообразному научили понуждающие обстоятельства, а разум потом совершенствовал полученное от природы и дополнял его новыми открытиями — то быстрее, то медленнее, в некоторые времена больше, в некоторые меньше. Оттого и названия вещам были сперва даны отнюдь не по соглашению: сама человеческая природа у каждого народа, испытывая особые чувства и получая особые впечатления, особым образом испускала воздух под влиянием каждого из этих чувств и впечатлений, по-разному в зависимости от разных мест, где обитали народы; лишь потом каждый народ установил у себя общие названия, чтобы меньше было двусмысленности в изъяснениях и чтобы они были короче. А вводя некоторые предметы, еще не виданные, люди, знакомые с ними, вводили звуки для них, иные — произнося по необходимости, иные — выбирая по разумению там, где были более сильные основания для такого-то выражения» (курсив наш. — В.П., АС.) [Эпикур, 1983, с. 303-304]. Как видим, эпикурейцы сформулировали принципиально новую гипотезу происхождения языка: они отмечают взаимодействие физиологического состояния и психического. Современные психологи и физиологи знают о еще более значительных и однозначных соответствиях между психическим состоянием и физиологическими характеристиками человека, например, о зависимости между характером боли и характером негативного состояния человека: боль в сердце вызывает страх, боль в печени — раздражение, боль в желудке — депрессивное состояние и т. д.
Таким образом, древнегреческие философы решали, скорее, не проблему соотношения имени и предмета, а проблему возникновения языковой способности у первобытного человека и условий ее реализации.
Древние греки выделили несколько «болевых точек» проблемы происхождения языка, которые в более позднее время актуализировались в разной степени, но всегда оставались центральными. Именно поэтому практически все существовавшие в античной Греции взгляды на происхождение языка получили дальнейшее развитие в различных философских и лингвистических концепциях позднейшего времени.
51 0 том, что это вопрос нормы, а не системы языка, свидетельствуют факты детской речи, когда дети легко образуют слова типа «Какие они бегливые, все время от меня убегают; У нас собака такая бежучая, что догнать нельзя» [Цейтлин, 2009].
197


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
8.2. 	Звукоподражательная гипотеза
История становления звукоподражательной гипотезы
С учетом различных данных, известных сегодня науке, многие ученые рассматривают в качестве основной гипотезы зарождения (прото) языка звукоподражательную гипотезу. Она берет начало от стоиков — философской школы, возникшей в Афинах приблизительно в 300 г. до н.э. Ее представители полагали, что между звуковым составом слова и тем, чтб слово обозначает, существует внутреннее сходство, потому что первые слова подражали природным звукам — крикам животных, естественным шумам. При этом слово может, во-первых, непосредственно подражать звукам природы, во-вторых, обозначать впечатление от вещей: неприятные предметы вызывают неприятные чувства, выражаются в неприятных звуках, и наоборот. «Согласие ощущения звука с ощущением вещи — это колыбель слов», — говорили древние. Вслед за стоиками, один из ярчайших философов раннего Средневековья Аврелий Августин (354-430 гг. н.э.) писал, что звучание предметов фиксируется в их названиях: hinnitus ‘ржание’, balatus 'блеяние', clandor ‘звук трубы’, stridor ‘скрип (цепей)'. Если предметы не звучат, то в их названиях фиксируется впечатление от них: /еле ‘мягкая’, voluptas ‘наслаждение’, mel ‘мед’, asperitas ‘грубость, острота', crux 'крест', veprus ‘терн’. «Mel — как сладостно воздействует на вкус сама вещь, так и именем она мягко действует на слух», — приводит пример Августин в «Началах диалектики» [Античные теории..., 1996, с. 72]. Но как можно объяснить в этом случае многозначность? Многозначность объясняется механизмом ассоциативного переноса значений слов («перенос старых слов на смежные предметы»): piscis — piscina (рыба — бассейн], lucet — hicus (светит — темная), bella — bellum (прекрасная — война).
Дальнейшее развитие перечисленные положения получили в XVII- XVIII вв., когда позиция стоиков и замечание Платона о том, что у каждого цвета и звука есть сущность и эти сущности могут совпадать с сущностями вещей и обозначать их, легли в основу ономатопоэтической гипотезы (от др.-греч. ôvopa ‘имя’ и noiéuo ‘творю’). В разное время эту гипотезу поддерживали Г.В. Лейбниц, Ж.-Ж. Руссо, В. Вундт, отчасти А.А. Потебня и многие другие. Все они приписывают звукам способность изначально иметь определенные значения, т. е. обладать примарным (первичным) звуковым символизмом.
Вот, например, как принципы ономатопоэтической гипотезы обосновывает Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646-1716). Лейбниц хорошо понимал, что судить о первичном языке по современным языкам нельзя: «... Если бы мы имели первичный язык во всей его чистоте или достаточно сохранившимся, то в нем должно было обнаружиться его основание, будь то физические связи, будь то произвольное установление, но во всяком случае мудрое и достойное место первого творца» [Лейбниц, 1936, с. 245]. Из приведенного высказывания следует также и то, что великий немецкий мыслитель допускает возможность разного образования первичного языка, однако предпочтение он отдает звукоподражанию.
198


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
Существовали, по Лейбницу, языки первичные (корневые) и языки производные (вторичные, поздние). Возникновение первичного языка — это история того, как человек научился говорить; история же производных языков отражает процесс возникновения и развития отдельных языков. Прямое звукоподражание осуществлялось в первичном, «корневом» языке. Принцип звукового подражания сохранялся в производных языках в той мере, в какой они развивали дальше основы первичного языка. Но производные языки постепенно отходили от корневого в силу естественно-географических и социальных условий своего бытования. В них производство слов становилось символическим: звук начинал обозначать не какой-то конкретный предмет, а определенное его свойство, а позже — и это абстрактное свойство, отделенное от предмета и обнаруженное в ряде других предметов. Лейбниц полагал, например, что звук [1] может выражать не только «нечто мягкое», приятное, располагающее (как в словах liegen, leben, legen и др,), но и нечто другое, «так как нельзя утверждать, что одну и ту же связь (этого звука. — В.Л., АС.) можно установить повсюду». Так, слова Lôwe (лев), Luchs (рысь), Wolf (волк) не означают чего-то нежного. «Здесь, быть может, обнаруживается связь звука [1] с какими-либо другими качествами, например, со скоростью (Lauf), которая заставляет людей бороться и принуждает бежать» [Лейбниц, 1936, с. 126]. Следовательно, по Лейбницу, звук может иметь несколько символических значений, звуки могут быть омонимичными.
Лейбниц считает, что «в силу различных обстоятельств и изменений большинство слов чрезвычайно преобразовалось и удалилось от своего первоначального произношения и значения» [Там же, с. 132]. Поэтому, принимая звукоподражание как принцип происхождения языка, Лейбниц отвергает значение этого принципа для последующего развития языка.
Поддерживал Лейбница и Шарль де Бросс (1709-1777). Исследуя языки народов Африки и Австралии, он отмечал, что основной источник образования слов в «отсталых племенах» — звукоподражание: (1) подражание звучанию предмета, (2)«подражание образу незвучащих предметов», (3) природные вопли человека (отметим, что последнего источника возникновения слов не находим ни у стоиков, ни у Лейбница). Наблюдая за поведением детей, Ш. де Бросс отметил: первоначально бессмысленные восклицания детей, выражающие их ощущения, переходят в междометия, «живописующие» внешний мир. Эти наблюдения Ш. де Бросс переносит на первобытный язык, подчеркивая, что язык — продукт человеческого естества, его внутренних способностей. (Допуская такую возможность, всё же заметим, что этапы исторического развития человека как вида не могут быть сведены к этапам жизни отдельного современного человека, поэтому переносить данные о современных способах овладения уже сложившимся языком на происхождение языка неправомерно: эти процессы осуществляются на разных основаниях.)
Ш. де Бросс исследовал также проблему «источников речи» и дал их самый большой список. Он назвал (а) междометия, (б) звуковые комплексы, которым не надо обучать и производство которых обусловлено устройством
199


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
А - черный, белый - е, и - красный, у - зеленый, О - синий, тайну их скажу я в свой черед.
А - бархатный корсет на теле насекомых, Которые жужжат над смрадом нечистот. Е - белизна холстов, палаток и тумана, Блеск горных ледников и хрупких опахал, И - пурпурная кровь, сочащаяся рана Иль алые уста средь гнева и похвал. У-трепетная рябь зеленых вод широких, Спокойные луга, покой морщин глубоких На трудовом челе алхимиков седых.
О-звонкий рев трубы, пронзительный и странный, Полеты ангелов в тиши небес пространной, О-дивных глаз ее лиловые лучи.
голосового аппарата (типа баба, мама, няня), (в) группу слов, корневые звуки которых «заданы органами» (горлом, языком), (г) «подобнозвучные» слова — звукоподражательные (типа шуршать, гром, жужжать), (д) слова, передающие ощущение от обозначаемого (типа ласка, лиана, трепыхаться), (е) слова звукосимволические, в которых определенное сочетание связано с определенной идеей (например, корень ст — в словах стоять, постамент, стан, устав исконно связан с идеей устойчивости). Георг Кронассер, немецкий исследователь, пытается доказать, что немецкие гласные [и], [о] по своей природе связаны со страхом и печалью, a [i], [е] — с радостными чувствами.
Идея о символическом значении звуков была близка не только теоретикам языка и философам, но и художникам слова. К. Бальмонт в книге «Поэзия как волшебство» писал: «А властно: Аз есмь, самоутверждАющийся шАг АдАмА... Слава полногласному А — это наша, славянская буква». (Совершенно естественно, что в стане несогласных с такой позицией сразу же возникла пародия: «Я, АннА, былА битА пАлкой — отсюда властный характер русской женщины»). Об особом восприятии звуков, об их символическом значении говорили М.Ю. Лермонтов, В.Я. Брюсов, А. Рембо и другие поэты.
А. Рембо
Звукоподражательная гипотеза: современные данные
Современные исследования психолингвистов, занимающихся изучением соотношения звука и смысла, обнаруживают много интересных фактов, которые позволяют говорить о возможности примарной мотивированности имени. Так, в конце XX в. междисциплинарная группа под руководством Александра Павловича Журавлева32, куда вошли филологи, математики, психологи, проведя многочисленные и разнообразные эксперименты, пришла к выводу о том, что звуки имеют определенное содержание [Журавлев, 1991]. Это содержание не осознается говорящими, но подсознательно влияет на процессы порождения и понимания речи. Так возникла гипотеза содержательности фонической формы слова. Экспериментально были изучены оценки звуков речи, проведенные по специальной шкале, насчитывающей более сорока признаков. Оказалось, что большинство носителей русского языка связывает с определенными звуками, и связывает устойчиво, определенные признаки, например:
32 	А.П. Журавлев — основоположник экспериментальной фоносемантики, специалист по кибернетике, кибернетической лингвистике; занимался вопросами применения компьютеров с синтезаторами речи в обучении русскому языку и проблемой общения человека с компьютером на естественном языке; ввел в оборот термин «звукоцвет» и работал над цветовым представлением слов и текстов.
200


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
А — хороший, большой, мужественный, светлый, активный, простой, красивый, гладкий, легкий, величественный, яркий, округлый, радостный, громкий, длинный, храбрый, добрый, могучий;
Ф — плохой, грубый, темный, пассивный, тяжелый, слабый, отталкивающий, печальный, тихий, короткий, трусливый, злой, хилый, медлительный, шероховатый, угловатый, тусклый.
Все обнаруженные у звуков «признаки» нельзя понимать буквально, — речь идет лишь о том, что впечатление от какого-то звука аналогично впечатлению о предметах и явлениях, о признаках и отношениях, обозначенных этими словами. Естественно, что не только отдельные звуки, но и слова в целом будут иметь определенное звуковое содержание, обусловленное соотношением отдельных признаков, связанных со звуками, составляющими словесную оболочку. Таким образом, А.П. Журавлеву удалось обнаружить у звуков речи устойчиво проявляющуюся ассоциативную связь с определенным содержанием и выявить конвенциональные содержательные свойства звуков, которые могут быть вычленены, осознаны носителями языка.
В дальнейшем на основе полученных данных были созданы компьютерные программы, которые оценивали значение слова исключительно по его фонетическому составу. В результате установлено, что наиболее явно обнаруживается фонетическая значимость в словах, называющих какое-либо звучание или звучащий предмет:
барабан — большой, грубый, активный, сильный, громкий;
бас—мужественный, сильный, громкий;
бубен — яркий, громкий;
взрыв — большой, грубый, страшный, сильный, громкий; грохот — грубый, сильный, шероховатый, страшный; лепет — хороший, маленький, нежный, слабый, тихий; набат — сильный, громкий; писк — маленький, слабый, тихий; свирель — светлый, нежный;
храп — плохой, грубый, шероховатый; шелест — шероховатый, тихий и т. д.
Вторая группа слов, где фонетическое значение не расходится/незначи- тельно расходится с лексическим значением, — это эмоциональная лексика: добро — хороший, активный, сильный, величественный; дылда — большой, грубый, медлительный;
жуть — плохой, темный, страшный; любовь — хороший, нежный, светлый; ругань — громкий, грубый, злой; ужас — большой, медленный, темный, страшный; хам — плохой, грубый, темный, отталкивающий и т. д.
Более того, оказалось, что с определенными звуками люди устойчиво соотносят представления о том или ином цвете, а с силой звука — интенсивность цвета. Поэтому А.П. Журавлев предположил, что у каждого слова есть свой «цветовой ореол», который так же, как 201


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
и ассоциативно-эмоциональное содержание, неосознанно воспринимается носителем языка. Однако эти неосознанные содержательные компоненты в известной степени определяют процесс восприятия речи и характер ее понимания.
Илья Наумович Горелов (1928-1999), один из исследователей проблемы примарной мотивированности языкового знака, провел такой эксперимент. Он попросил своего товарища-художника нарисовать несколько фантастических существ и придумал псевдослова для их названия. Рисунки были напечатаны в газете, к читателям которой лингвист обратился с просьбой угадать, какое существо можно назвать мамлыной, жаваругой, ли- арой. Люди, не сговариваясь, решили, что добродушное, толстенькое существо — это мамлына, колючая, злая — жаваруга, а тонкая, мягкая, змеевидная —лиара. Видимо, звуки [м], [л], [н] вызывают у носителей русского языка представления о чем-то приятном, округлом, мягком, а [ж], [р], [г] устойчиво ассоциируются с чем-то угловатым, страшным [Горелов, 1974]. В другом своем эксперименте И.Н. Горелов обосновывал идею изоморфизма (одинаковой структурности) формы и звука, представляющего (называющего) эту форму.
ЖЖ
Илл. 8.1. Рисунки к эксперименту И.Н. Горелова
Испытуемым даны псевдослова: мого-бого-того, муома-луома-куома, типи-рипи-липи. Нужно обозначить ими фигуры, изображенные на илл. 8.1. Процент совпадений в назывании первой фигуры муома-луома-куома, второй — мого-бого-того и третьей типи-рипи-липи, по данным И.Н. Горелова и лингвистов, повторявших его эксперимент позже, — от 66 до 94 %.
И.Н. Горелов отмечает особый вид номинации, при котором наблюдается мотивированное движение органов артикуляции еще до соединения этого движения со звуком. Например, при восприятии круглого предмета органы артикуляции «готовятся» к произнесению звука [о]. Человек генетически расположен к этому способу номинации, но последний не развивается как основной в силу наличия у человека логического мышления. Этот тип номинации мог быть господствующим на тех стадиях развития человека, когда мышление его было больше чувственно-наглядным, чем логическим. Исследователь представляет себе картину возникновения первобытного языка так. Некоторые типичные объективные воздействия (стимулы) вызывают у людей типичные переживания и оценки. Эти типичные переживания и оценки требуют типичных же форм выразительных движений. Эмоциональное состояние стимулирует движение мышц лица и дыхательных органов. Отсюда возникают типичные артикуляционные условия, обеспечивающие производство более или менее типичных звуков. Механизм производства звуков взаимодействует с механизмом выражения эмоциональных состояний.
202


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
... если высокий уровень абстрактного мышления мог породить конвенциональный знак, никак не отражающий в своем физическом облике свойства объекта, то конкретно-наглядный интеллект мог породить и воспринять только мотивированный знак, вызывающий вполне конкретное представление, имитирующее свойства объекта [Горелов, 1974, с. 67].
Д.Н. Шмелев утверждал, что продолжающиеся в течение веков попытки определить собственный «смысл» звуков не основан на иллюзиях. Звуки речи, будучи различными по своей материальной природе, несомненно, различаются экспрессией и своей эмоциональной выразительностью в силу разного физического воздействия на органы восприятия человека. Но дело в том, что в языке они не выступают сами по себе, и эта выразительность не может проявиться независимо от значений конкретных слов, в оформлении которых они участвуют.
Большую работупо выявлению первичного звукового символизма провела Е.А. Гурджиева. Ею была вскрыта связь между значениями и звуками языка. Исследование велось на материале русского, французского, киргизского, английского и латинского языков. Оказалось, что семантика положительных эмоций в русском, латинском и французском языках связана со звуком [е], отрицательных — со звуком [г]. Есть такие черты, которые по другим языкам не повторяются: так, [Ь] связан во французском языке с идеей движения.
Е.А. Гурджиева установила, что звуковой символизм существует как для отдельных звуков, так и для классов (типов) звуков. Звуковой символизм, по Е.А. Гурджиевой, связан и с синестезией33: во французском и русском языках признак ‘круглый’ соотносится с лабиализованными гласными [Гурджиева, 1973]. Эти выводы были перепроверены Е.И. Слоницкой, исследовавшей непроизводные имена существительные английского языка, в структуре значения которых имелась сема ‘округлый’. Оказалось, что все они, кроме слов с неизвестной этимологией, восходят к корням со значением 'вспухать, вздуваться, набухать, шар'. Сема ‘округлый’ у таких имен существительных первична. Было установлено также, что частота встречаемости фонемотипа34 лабиальных в обозначении округлого в 2,2 раза превышает норму. Таким образом, у лабиальных есть звукосимволическая функция [Слоницкая, 1987]. В целом звуковой символизм исследован еще недостаточно, однако факт его существования отрицать довольно трудно.
Некоторые аспекты звукового символизма раскрываются в работе с детьми. Когда детям дошкольного возраста предлагалось произвести действия бумкнуть, дзенькнуть, блямкнуть, тюкнуть, дильдиликнуть, они выбирали предмет, производящий звук, в большей степени соответствующий звуковому облику слова: тюкнуть — деревянный молоток, дзенькнуть — стеклянную палочку и т. п. Подсознательно мотивированное отношение к слову проявляется также в «ложных этимологиях» у детей и взрослых: 33 Синестезия (от др.-греч. mvalaQriar/: <rûv ‘вместе’ и aïodr]oiç ’ощущение’) - феномен восприятия, при котором раздражение одного органа чувств наряду со специфическими для него ощущениями вызывает и ощущения, соответствующие другому органу чувств.
34 Фонемотип (фонотип) — инвариантная единица по отношению к разным типам звуков речи (фонемам) в системах различных языков, сходным по какому-либо артикуляционному или акустическому признаку. Термин введен Станиславом Васильевичем Ворониным.
203


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Почему ручей! Надо бы журчей. Ведь он не ручьит, а журчит; спинжак вместо пиджак, гульвар вместо бульвар, нележанец вместо дилижанс и др.
Исследуя фоносемантическую структуру текста, М.А. Балаш доказывает, что звук связан с мотивом номинации [Балаш, 1999]. У любого носителя языка фоносемантическое значение формируется на базе имеющихся в мозгу эталонов сенсорного, моторного и акустического характера. Оно возникает из ассоциативного сближения звуковых обликов слов и определенных чувственных представлений. Реципиенты, как доказано остроумными экспериментами М.А. Балаш, воспринимают текст прежде всего как набор повторяющихся звуков, составляющих фоносемантическую доминанту.
Критика звукоподражательной гипотезы
Представленная гипотеза имеет и своих критиков, выдвигающих против нее ряд возражений. Среди них важнейшими являются два.
1. Основной методологический недостаток гипотезы заключается в том, что она, по сути, утверждает «биологическое» происхождение языка, ведь первобытные слова, по мысли сторонников этой гипотезы, — лишь копии, фотографии звуков, производимых предметами действительности. Однако справедливости ради отметим, что такие прямолинейные суждения были характерны далеко не для всех философов и только в начальную пору формулирования гипотезы. Исследователи более позднего времени говорили о другом — об объединении впечатлений от отдельных предметов и о закреплении этих сенсорных инвариантов в звуках или звуковых комплексах.
2. Существование звукового символизма несовместимо с действием звуковых законов, утверждают критики звукоподражательной гипотезы: при статичной связи звука с определенным смыслом изменение звуковой оболочки невозможно. Такой аргумент, на наш взгляд, подменяет тезис звукоподражательной гипотезы. Сторонники последней не говорят о какой-то «объективной», не зависящей от человека связи сущности предмета с сущностью звука — они подчеркивают лишь сходство, аналогичность моделей восприятия звука и предмета, соотносимого с этим звуком. Но это не исключает, а более того (вспомним Платона), предполагает субъективность осмысления такой связи.
Выдвигаются и другие возражения.
3. Звучание слова не может иметь ничего общего с природой обозначаемого предмета, ибо в противном случае названия одних и тех же предметов в разных языках были бы одинаковы. Однако сторонники звукоподражательной гипотезы ведут речь о принципе номинации, тогда как реализация принципа (и об этом говорили уже древние греки) зависит от целого ряда этнических и социальных факторов. Пути образования языковых единиц сильно разошлись в процессе эволюции. И оболочки слов в разных языках не могут быть одинаковы, поскольку и интра-, и экстралингвистические факторы, влияющие на функционирование конкретной языковой системы, не могут полностью совпадать. (Это отчетливо проявляется уже у В.Г. Лейбница в противопоставлении корневых и производных языков и доминирующих в них принципов именования.)
204


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
4. 	Сторонники звукоподражательной гипотезы происхождения языка, по мнению противников изложенной гипотезы, не учитывают, что органы речи и мышление первобытного человека только формировались, а потому он не мог тонко анализировать звуки природы и тем более подражать им, передавать их своим, еще очень несовершенным, артикуляционным аппаратом. Однако очевидно, что членораздельность — четкое соответствие звучания и значения слова — не начало, а результат эволюции языка. Предок человека, начинавший говорить, вероятно, обозначал звуками не предметы, а образы, ситуативные идеальные схемы действий с этими предметами. Ведь любое именование — это фиксация способа взаимодействия с действительностью, интерпретация предмета, а не просто его «этикетка». Язык представляет, замещает собой сложнейшую структуру взаимодействия человека с окружающим миром. Звуковое общение, безусловно, эволюционирует: растет количество используемых в речи звуков, изменяются их качество и система противопоставлений, развивается способность контролировать произношение. Одновременно растет и способность к интеграции всех перечисленных явлений, которая, однако, не приводит к исчезновению «фоносемантического чувства» в человеке. А это может означать только одно: механизм синестезии звука, формы, цвета — один из самых древнейших психофизиологических механизмов человека.
Обратимся теперь к гипотезам, которые не рассматриваются современной наукой как приоритетные, однако сыграли заметную роль в становлении ряда идей современной лингвистики.
8.3. 	Альтернативные гипотезы происхождения языка
Эмоциональная и междометная гипотезы
Большое влияние на становление проблемы происхождения языка оказа- лиидеи Жан-Жака Руссо (1712-1778), сформулировавшего эмоциональную гипотезу. Гипотеза Руссо появилась в то время, когда впервые был серьезно поставлен вопрос о происхождении языка как формирующейся системы знаков в эволюционирующем обществе. Если раньше философов привлекала проблема именования (возникновения и развития языковой способности), то в середине XVIII в. акцент сместился на иные вопросы: мог ли возникнуть язык как язык индивида, вначале возникает один язык или множество, слово или предложение было первой единицей языка, какая часть речи появилась первой, как развивались значения слов и др. Важнейшим достижением Руссо стало сформулированное им положение о том, что «... речь — первое общественное установление, и поэтому формой своей обязана лишь естественным причинам» [Руссо, 1961, с. 221]. Эти естественные причины определяют специфику образования «южных» и «северных» языков.
Потребности людей, по мнению Руссо, ограничивались двумя типами: первичными, разъединяющими конкурирующих людей, и нравственными (страстями), объединяющими их. «Так как первым побуждением к речи явились страсти, то ... собственный смысл слов был найден в последнюю 205


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
очередь. Вещи стали называть истинными именами лишь тогда, когда увидели их в подлинном облике» [Руссо, 1961,с. 226]; «Речь первых людей нам представляют как язык геометров, а мы видим, что то был язык поэтов... Вначале было не рассуждение, а чувство» [Там же, с. 225]. Именно «страсти вызвали первые звуки голоса». Процесс становления звукового языка сопровождался широким использованием жестов: «... первые жесты были продиктованы потребностями, а первые звуки голоса исторгнуты страстями» [Там же]. В лексике первых языков имелось множество синонимов для выражения богатства души первобытного человека, и лишь постепенно языки превратились в сухие, рассудочные, «методические». Такое «эмоциональное» происхождение языка, по Руссо, характерно только для южных районов, где природа удовлетворяла все потребности людей, за исключением одной - поведать о своих страстях.
Несомненной заслугой Руссо является естественнонаучная постановка вопроса о зависимости возникновения и развития языка от социально-географических условий его существования. Необходимо акцентировать мысль Руссо, что «человеческое умение возрастает вместе с порождающими его потребностями» [Там же, с. 248]. Важно и то, что Руссо выделил «природный вопль» как материал для членораздельного языка, настаивал на коммуникативном смысле первых слов.
Как вариант эмоциональной гипотезы существует междометная гипотеза в разных вариантах — от эпикурейцев до наших дней. В разное время к ней прибегали В. фон Гумбольдт, Я. Гримм, X. Штейнталь, Ш. де Бросс, Д.Н. Кудрявский и др.
В соответствии с положениями этой гипотезы междометия были первыми наиболее эмоционально напряженными словами человека. В них первобытный человек вкладывал различные значения в зависимости от той или иной ситуации. Звук и значение соединялись ситуативно. Постепенно значение слова отделяется от ситуации, что связано с возникновением членораздельной речи. Как видим, в этой гипотезе объединяются положения звукоподражательной и эмоциональной гипотез.
Противники междометной гипотезы выдвигают следующие аргументы:
1. 	К междометиям можно возвести очень небольшое количество слов современных языков: в русском — ахать, ойканье, хиханьки и под. Никому не удалось показать связь между междометиями и другими классами слов современных языков. Насколько серьезен этот аргумент? Язык прошел громадный путь развития, и первоначальные отношения между его элементами, как указывают лингвисты, неузнаваемо изменились. Но ясно, что, например, законы словообразования были иными — какими, установить практически невозможно. Однако сам факт широкого участия междометий в современных словообразовательных и других языковых процессах позволяет думать, что образование определенных классов слов от междометий закономерно. Это обнаруживается и в современных языках: хи-хи — хиханьки, ой-ой — ойкать, хр-хр—хрипеть, кап-кап — капать.
206


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
2. 	Междометия не имеют общечеловеческого значения и звучания. Для обозначения одних и тех же эмоций в различных языках употребляются разные междометия: ср. франц, o-là-là!, англ, wow! и др. Но иначе и быть не может: различны условия развития языков. Данные современной психологии подтверждают обязательное участие эмоций в развитии человеческого мышления, в речевой деятельности, в становлении языка.
Трудовая гипотеза
Конец XVIII — начало XIX вв. на фоне общего интереса к истории языка были ознаменованы основательным исследованием проблемы его происхождения. Здесь следует вспомнить эдинбургского профессора Джеймса Барнета Монбоддо (1714-1799) и его шеститомный труд «О происхождении и прогрессе языка». В нем ученый проанализировал основные проблемы, поставленные предшественниками. Он указал на родство человекообразных обезьян с человеком, предположил, что появлению языка предшествовали сформировавшиеся и довольно развитые общественные отношения, отметил необходимость высокой степени развития мышления и наличия соответствующих органов произношения, установил, что материальная (хозяйственная) деятельность вынуждала первобытных людей к использованию орудий труда, а это, в свою очередь, вело к развитию абстрактного мышления. Лорд Монбоддо на столетие опередил современную ему науку. Его провидческие идеи сформулированы без учета данных сравнительно-исторического языкознания и без опоры на еще не возникшие к тому времени естественнонаучные теории, которые появятся только в XIX в. Труд Дж. Б. Монбоддо подготовил переориентацию исследователей на социально-исторические аспекты проблемы происхождения языка как средства человеческой коммуникации. Дж. Б. Монбоддо говорит о языке как естественном образовании и последовательно проводит эту позицию.
В середине XIX в. сформировалась так называемая трудовая гипотеза. Это век бурной промышленной революции, становления и развития капитализма, отсюда внимание к совместной физической деятельности людей.
О связи речи и труда говорил еще в Средние века один из отцов церкви Григорий Нисский: «Как... музыканты с родом орудий сообразуют и музыку, на лире не свиряют (не играют, как на свирели. — В.П., Л.С.) и свирели не употребляют вместо гуслей, так, подобным сему образом, и для слова нужно было соответственное устройство орудий, чтобы, согласно с потребно- стию речений, изглашалось слово, образуемое голосовыми членами. Для сего-то приданы телу руки ... Если бы человек лишен был рук, то у него, без сомнения, по подобию четвероногих, соответственно потребности питаться устроены были бы части лица... Поэтому, если бы у тела не было рук, то как образовался бы у него членораздельный язык, когда устройство рта не было бы приспособлено к потребности произношения? Без сомнения, необходимо было бы человеку или блеять, или мычать, или лаять, или ржать, или реветь подобно волам или ослам, или издавать какое-либо зверское рыкание. 207


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
А теперь, когда телу дана рука, уста свободны для служения слову. Следовательно, руки оказываются принадлежностию словесного естества; Творец и их приспособил для удобства слову» [История..., 1985, с. 189]. Однако серьезный анализ связи речи и труда начинается в XIX в. совместными усилиями языковедов и философов.
Немецкий языковед Лазарь Гейгер (1829-1870), восприняв идею Й. Гердера о развитии «первичных слов» из глагольных основ, подкрепил ее анализом языкового материала, который привел его к выводу, что первичны названия безорудийных действий (спать, растирать, ходить), а действия, производимые с помощью орудий, получили свои названия позже. Орудие труда, по Л. Гейгеру, называется по производимому с ним действию, поскольку схема действия первична по отношению к орудию. Таким образом, в основе возникновения слов лежат сенсорно-моторные комплексы — хранящиеся в памяти следы восприятий (зрительных, осязательных, слуховых...), связанные с движениями и положениями тела. Л. Гейгер утверждал, что язык как коммуникативная система рождается в деятельности. Только в этом случае можно объяснить общность человеческих познавательных (когнитивных) схем, вырабатываемых в предметной деятельности. И еще одна замечательная идея была высказана Л. Гейгером: самым первым «орудием» была мысль. Сначала она была неотделима от деятельности, поскольку порождалась в ней. Однако в процессе использования орудий мысль постепенно отчуждается от деятельности. Это может происходить потому, что само орудие закрепляет идею конкретного вида деятельности, воплощает идеальную схему действия. Наиболее общее, недифференцированное представление о каком-либо действии могло заставить произвести и «недифференцированное» орудие, которое использовалось для разных видов сходных деятельностей. Например, идею отчле- нения, разъединения можно реализовать с помощью камня в разных видах деятельности: расколоть орех, разбить небольшой ствол дерева и т. д. Более четкое осознание специфики отдельных деятельностей приводит к возникновению новых познавательных (когнитивных) схем, а следовательно, и к созданию специфических орудий, которые получают свои названия.
Отметим, что идея Л. Гейгера представляется привлекательной некоторым современным этнопсихологам. Так, В.Н. Павленко и С.А. Таглин подчеркивают, что решающая роль в эволюции психики человека принадлежит «не орудию, совершенствующему, увеличивающему возможности наших органов, а орудию, заменяющему их» [Павленко, Таглин, 1993, с. 44]; естественное орудие — продолжение руки, искусственное орудие — фиксация ранее добытого опыта, мысль. Слово как «замещающее орудие», по мысли ученых, отсекает индивидуальное своеобразие — это рафинированный операциональный алгоритм речевой деятельности.
Немецкий ученый Людвиг Нуаре (1829-1889) развил идеи Л. Гейгера, дополнив их мыслью об общественном характере человеческого труда. Л. Нуаре считал, что язык возник из инстинктивных выкриков, ритмических восклицаний, сопровождающих коллективные трудовые действия. Эти выкрики призваны были организовать труд, создать единый 208


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
ритм работы, сигнализировать о том, как должно производиться действие. Л. Нуаре считал, что древнейшими звуками человеческой речи были «глаголы, слова действия — самая необходимая часть всех языков, так как язык порожден трудом, всегда сопутствовал ему; человеческий совместный труд составляет исконно смысловое содержание всех пракорней... предметы попадают в орбиту по мере того, как они приходят в соприкосновение с совместной трудовой деятельностью... Основной признак языка — общность.
Это не тонкий струящийся случайный луч, каким является ономатопо- этика как рефлексивные звуки Штейнталя, или же подражание хищному зверю, как считал Дарвин, или же пантомимика, по мнению Гейгера; все это слишком несущественно и никак не могло породить человеческий язык — столь важное образование, сросшееся в своем неудержимом развитии с коллективным бытием человека и его духовной жизнью» [Нуаре, 1925, с. 72].
Вторым важнейшим положением гипотезы Л. Нуаре было утверждение о том, что человеческая мысль объективируется в процессе орудийной деятельности: «Трудом достигаемые модификации внешнего мира роднятся с теми звуками, которые сопровождают работу, и таким путем эти звуки приобретают определенное значение. Так возникли корни языка, те элементы или первичные клеточки, из которых выросли все нам известные языки» [Там же, с. 41].
«Трудовая теория» (теория Нуаре — Фридриха Энгельса/Карла Маркса) развивает идею становления homo sapiens в зависимости от естественно-исторических условий. Однако в позициях Нуаре и Энгельса — Маркса есть расхождения. Для Л. Нуаре язык — средство самовыражения, для Ф. Энгельса и К. Маркса — общения. Кроме того, Нуаре считал, что человек стал осознавать себя тогда, когда смог перенести отношение к традициям на другие явления мира. Энгельс и Маркс показали, что самосознание человека возникает только в отношении к другим людям: «На духе с самого начала лежит проклятие — быть “отягощенным" материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков, — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми. Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня; животное не "относится” ни к чему и вообще не «относится»; для животного его отношение к другим не существует как отношение. Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди» [Маркс, Энгельс, 1968, с. 29].
Гипотеза кинетической основы речи
Гипотеза ручной, или кинетической, речи ведет свою историю от Эпикура. Роль жеста в становлении первобытного языка подчеркивалась многими учеными в разное время (Ж.-Ж. Руссо, Л. Гейгером, Д.Н. Кудрявским и др.). Но В. Вундт и Н.Я. Марр отдают жесту ведущую роль в становлении разумного человека.
209


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Николай Яковлевич Марр (1864-1934), полагал, что в развитии человека существовала особая, дологическая стадия мышления, которой соответ- ; ствовала линейная речь — примитивное жестовое средство общения. Именно ручному (жестовому) языку принадлежит, по мысли Марра, «громадная роль» и в развитии мышления: «Одна из основных предпосылок правильной постановки проблемы о мышлении, это — признание, более того — осознание того колоссального значения, которое присуще ручной речи, как средству, организующему в производстве, поведении, мировоззрении и, разумеется, в языке вообще» [Марр, 1934, с. 106]. Homo sapiens пользовался ручным языком на нескольких стадиях своего развития; при этом ручной язык качественной количественно изменялся, что приводило и к эволюции мышления. Жестовая речь сменилась звуковой лишь тогда, когда человек осознал преимущество последней перед ручным языком. Человек начинает говорить, пользуясь уже сразу сравнительно развитой звуковой речью. Это становится возможным, поскольку мышление человека уже сформировано на базе ручной речи.
Чем подтверждается гипотеза Н.Я. Марра?
1. Жесты используются во всех языках в качестве указательных, эмоционально-экспрессивных, коммуникативных средств.
2. Некоторые современные приматы, пусть и в искусственных условиях, осваивают определенные варианты языка жестов.
3. У некоторых современных народов есть довольно развитые системы жестового языка. Так, у ряда кавказских народов существует обычай, по которому невестка разговаривает со свекровью языком жестов в течение 2 лет (а раньше — в течение 12 лет); некоторые австралийские и африканские племена до сих пор используют жестовый язык во время совершения различных ритуалов (например, посвящения в мужчины), когда посвящаемые обязаны определенное время общаться друг с другом жестами. На острове Бали (Индонезия) дети до 4 лет не говорят, общаются жестами. Аранта используют жесты во время траура, а вдовы нередко сохраняют язык жестов до конца жизни. У американских индейцев есть межплеменной жестовый язык, насчитывающий примерно 3000 знаков.
Однако язык жестов в современной коммуникации всегда выступает вместе со звуковой речью в качестве дополнительного средства общения (мы не говорим о случаях патологии). Очевидно, что эти же функции выполнял язык жестов в прошлом. Во всяком случае, нет фактов, позволяющих это отрицать.
Но главное в другом. Н.Я. Марр не ставит перед собой вопроса о том, как происходит у уже разумного человека переход от языка жестов к звуковому языку. А именно в ответе на него более всего обнаруживается уязвимость его гипотезы. Если идет интенсивное развитие жестового языка, то:
• эволюционируют прежде всего участки мозга, отвечающие за зрительное восприятие;
• тогда «слуховые зоны» будут отставать в развитии в связи с их использованием только для анализа природных шумов, а ведь развитие языка связано со становлением тонких фонологических различий;
• в этом случае нет оснований для развития артикуляционного аппарата.
210


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
Поэтому сознательный переход от жестового языка как малоудобного к звуковому как более совершенному средству общения невозможен. Кроме того, жест устойчив, форма его мало поддается изменению, что несколько ограничивает динамику мышления. Вероятнее всего, звуковая и жестовая системы развивались параллельно, но на определенном этапе звуковой язык занял доминирующее положение именно в силу того, что его элементы способны к бесконечному варьированию, тогда как физическая форма жестов затрудняет возможности их комбинирования.
8.4. 	Три ключевых вопроса
Завершая обзор идей о причинах и условиях зарождения речи, а также о том, какими характеристиками обладали языки в момент появления, отметим, что все отмеченные нами гипотезы отражают свойства языка как непрерывно эволюционирующей системы. На первом этапе в центре внимания оказывается возникновение языковой способности как следствие развития синестетических, ассоциативных и иных мыслительных структур (способ именования предмета), проводится исследование условий, в которых реализуется зарождающаяся языковая способность. Позже главным вопросом становится формирование коммуникативных характеристик языка. Это нашло отражение в формулировании «трудовой теории», «теории социального договора» и др. Лингвистика детально рассмотрела и продолжает рассматривать коммуникативный аспект языковых явлений и коммуникативную функцию языка в целом.
Сегодня исследователи вновь обращаются к проблеме языковой способности, но теперь главной доминантой становится не та или иная философская доктрина, в соответствии с которой подбирается аргументирующий ее языковой материал, — на первое место выходит междисциплинарная интеграция лингвистических, психологических, психофизиологических знаний. Существенно пополнились знания об ископаемых гоминидах: открыты новые виды, пересмотрена классификация уже известных видов. Установлено, что разные виды гоминидов сосуществовали и, возможно, конкурировали друг с другом. Важный вклад в уточнение гипотез о происхождении языка внесли молекулярно-генетические исследования. Параллельно углубляются знания об устройстве и работе мозга современного человека, поскольку использование компьютерных технологий позволяет изучать работу разных участков головного мозга с точностью до миллиметров и миллисекунд. Возвращаясь к трем ключевым вопросам, обозначенным в начале главы, попробуем посмотреть, как могут выглядеть ответы на них в свете научных открытий последних лет.
Когда возникла человеческая речь
Ученые обнаружили, что примерно 200 тыс. лет назад основание черепа наших предков уже было идентичным анатомии современного человека. Ротовая полость у них увеличилась в объеме и стала более вытянутой, чем у ближайших приматов. Гортань сместилась вниз, между нею и языком возникло 211


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
дополнительное пространство — глотка. В сформировавшемся расширенном пространстве движения языка позволили быстро менять конфигурацию резонатора, а значит производить более широкий спектр звуков.
Косвенным указанием на развитие речи может служить мутация гена FOXP2, связанного у современного человека с речью через контроль лицевой мускулатуры. Свой актуальный вид он обрел также около 200 тыс. лет назад. Таким образом, приблизительно в это время анатомически человек мог производить звуки речи (пусть в ограниченном спектре). Однако развитая речь, структурно и функционально сопоставимая с речью современного человека, по всей вероятности, появляется приблизительно 50 тыс. лет назад. На это указывает целый комплекс косвенных свидетельств. (Разумеется, прямые свидетельства о характеристиках устной речи сейчас получить уже невозможно.) В первую очередь, об этом говорят гигантские различия между орудиями труда, которые находят в захоронениях, произведенных 100 и 50 тыс. лет назад. В более древних захоронениях археологи обнаруживают лишь каменные орудия общего назначения, в более поздних — специализированные орудия труда (наконечник копья, лезвие ножа, сверло, игла с ушком...). Разнообразие инструментов дополняется разнообразием технологий их изготовления (рыболовные крючки из костей животных, масляные «лампы»). Наконец, приблизительно 40 тыс. лет назад появляются первые произведения фигуративного искусства. Самый древний из найденных — Венера из Холе-Фельс, амулет в форме женской фигуры, сделанный из бивня мамонта.
Эти изменения свидетельствуют о постепенном развитии у человека сложных видов общественного труда, о возникновении способов передачи концептуального и прикладного знания между поколениями (продолжительное ученичество). Появление их невозможно без единого мировоззрения сообщества, без приобретения новых когнитивных навыков (способности к анализу, абстрагированию, аналогии), а следовательно, без общей знаковой системы в основе коммуникации.
Что привело к возникновению человеческой речи
Многие исследователи считают, что основная роль в возникновении человеческой речи принадлежит социальным факторам. И увеличение мозга, и развитие нового способа общения связаны с усложнением общественной жизни, требующей фиксации специальных правил коллективной деятельности. А на усложнение социальной жизни могло повлиять, во-первых, возможное увеличение популяции, произошедшее в связи с установлением более умеренного климата в Африке (где тогда жили люди), который сделал пропитание более доступным. С ростом популяции неизбежно усложнялась структура коллектива, что, в свою очередь, требовало усложнения коммуникации. Во-вторых, усложнению коллективной жизни могло способствовать сезонное чередование источников пищи после того, как наши предки стали всеядными. Однотипный источник пищи и неизменный способ его добывания у хищников не способствует развитию мозга, а следовательно, не усложняется и коммуникация. Разнообразие источников пищи, напротив, 212


Глава 8. Как зародилась речь: основные гипотезы
влечет за собой возникновение более гибкого мышления, способного анализировать и обобщать. Такое мышление создает базу для принципиального изменения характера общения — знаковой коммуникации, языка.
Для нового мышления, конечно, требовался физиологически более развитый мозг. Как показывают данные антропологии, головной мозг, с одной стороны, вырос в объеме в процессе эволюции почти втрое за два миллиона лет: с 500 см3 у наших далеких предков до приблизительно 1300 см3 у современного человека, с другой — резко усложнилась и его структура, о чем свидетельствует изучение эндокранов — отпечатков мозга на внутренней поверхности черепа ископаемых гоминидов.
Какова специфика речи на первом этапе ее существования
Мы видели, как велики разногласия среди ученых относительно происхождения языка, однако при этом многие исследователи, представляющие разные школы, сходятся в том, как мог выглядеть первый человеческий язык. Скорее всего, он мог включать довольно обширный словарь, будучи при этом лишенным сложных синтаксических структур [Bickerton, 1990; Givôn, 1995; Jackendoff, 2002]. Наиболее убедительной представляется гипотеза, согласно которой первые слова были основаны на звукоподражании. При этом звукоподражание работало как инструмент познания, а вовсе не коммуникации: человек фиксировал голосом свои впечатления в процессе постижения мира. Использование протоязыка в виде звукоподражательных слов могло быть характерно для человека прямоходящего (homo erectus) [Donald, 1991], хотя фонетические возможности гоминидов до появления вида homo sapiens были ограниченны. Структурно протоязык можно сравнить с пиджином (упрощенным контактным языком, который возникает при взаимодействии носителей разных языков; см. главу 24). Креолизация (усложнение, дополнение морфологическими и синтаксическими элементами) пиджина происходит уже в следующем поколении его носителей.
Важнейшим мотивом развития протоязыка, согласно Бикертону, стала необходимость делиться внеконтекстной информацией: группы, развивающие способность эффективно передавать более сложную внеконтекстную информацию, получали важнейшее эволюционное преимущество во внутривидовой борьбе, а это приводило к быстрому распространению языка [Bickerton, 1990].
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
* Бурлак С.А. Происхождение языка. Факты, исследования, гипотезы. М.: Астрель, CORPUS, 2011.
•• Денисов И.Г. Когнитивная теория происхождения языка. Запорожье: ЗНТУ, 2006.
• Донских О.А. К истокам языка. Новосибирск: Наука, 1988.
‘ Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М.: Мысль, 1974.
•• Якушин Б.В. Гипотезы о происхождении языка. М.: Наука, 1984.
213


-
А А
А А
<г *
• •
3
А А
'Х «г
• •
А А
А А
•
3
Г'
4-Z
4-Z
4
ГЛАВА
9
Эволюция речевой коммуникации
• Новые формы и качества речевой коммуникации определяются изменениями в социально-экономическом укладе общества.
• Появление речи многие ученые связывают с установлением родоплеменного строя, а изобретение письма — с возникновением государств, усложнения экономической деятельности и структуры общества.
• Переход к капиталистической системе хозяйствования сопровождался развитием массовой коммуникации, обеспечивающей стабильное воспроизводство общественного сознания.
• Главная инновация постиндустриального общества в сфере коммуникации — создание среды для виртуального общения.
• В связи с появлением виртуальной коммуникации постоянно увеличивается значимость по- ликодовых текстов, речевая и изобразительная составляющие которых являются элементами единой семантической системы.
• Создание принципиально новой коммуникативной среды привело к построению нового общества — информационного.
• Массовое информирование в современном мире переросло в массовую коммуникацию, построенную на превращении индивидуального сообщения в достояние целого сообщества, формируемого по сетевому принципу.
9.1. Письменная речь (пиктограмма, идеограмма, силлабическое (слоговое) письмо, алфавит)
9.2. Эра Гутенберга
> Книгопечатание и пресса
> Развитие электронных СМИ
9.3. Время поликодовых текстов
> Эволюция поликодовых текстов
> Современные поликодовые тексты
> Взаимодействие составляющих в поликодовых текстах
9.4. Речевая коммуникация в виртуальной среде
> Что такое «виртуальный»?
> Обязательные атрибуты виртуальной коммуникации
> Факультативные возможности виртуальной коммуникации
> Переход к информационному обществу
214


Устная речь остается основой коммуникации человека, однако изменения условий его существования приводили к появлению важных вторичных форм символьного общения.
9.1. 	Письменная речь
Изобретение письма — поворотный пункт в истории человечества, второй после появления звуковой речи. Письмо стало развиваться в эпоху становления первых государств, когда существенно усложнялась общественная жизнь человека в самых разных ее сферах: хозяйственной, административной и др. Усложнение привело к необходимости закреплять сведения о деятельности человека и ее результатах.
Письмо начиналось с пиктограммы (от лат. pictus 'живописный, рисуночный, картинный' и др.-греч. урйсрш ‘пишу’), или, говоря проще, с рисунка. Главное отличие сообщения, выраженного при помощи рисунков, от письменного документа состоит в том, что первое отсылает не к фрагменту речи, а непосредственно к предметам и событиям, о которых коммуниканты имеют соотносимое представление. Так, изображенное на илл. 9.1 послание эскимоса с Аляски интерпретируется (но не читается!) следующим образом: «Знайте, что я отправился на охоту и заночую на острове с двумя хижинами, вторую ночь проведу на другом острове. Я охочусь за морскими львами и вернусь на лодке в мой зимний дом».
Илл. 9.1. Послание эскимоса с Аляски
Почему пиктограмму, каждый элемент которой обусловлен формой изображаемых предметов, принято считать первым шагом к созданию символической (знаковой) системы для фиксации звуковой речи? Со временем пиктограмма, изначально фиксирующая только предметно-событийное содержание сообщения, упрощается: рисунок в ней схематизируется — он все меньше соотносится с реальным обликом предметов. Это приводит к появлению пиктограмм — новых знаков, мотивированность которых менее очевидна.
Начало перехода от сообщения в виде рисунка к собственно письму как к системе знаков, передающих речевые действия, историки датируют концом IV — началом III тыс. до н.э. Первыми возникли древнеегипетское, шумерское, эламское, критское, китайское письмо, письмо индейцев майя. Все названные системы восходят к пиктографическим произведениям, элементы которых упрощались для скорописи. Результатом такого упрощения стал новый тип знака — идеограмма (от др.-греч. iôéa ‘понятие, образ’) — схематизированное изображение, все еще сходное с изображаемым предметом, ноне повторяющее его форму, допускающее больше условности. Именно увеличение условности, движение к немотивированному знаку— основное направление развития письма.
215


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Древнешумерские
Древнеегипетские
Китайские
Q- Глаз
Видеть
Ц Глаз
||зрес
Вода
Вода
Горы
& Города
|1| Гора
А
Т 3" Факел
Огонь
Огонь
X
Мужчины
\ Человек
Человек
Женщины
Женщина
Илл. 9.2. Идеографические знаки
Изначально идеограмма (например иероглиф) изображает сам предмет речи, и поэтому по характеру воздействия на человека, на первый взгляд, совпадает с рисунком. Однако степень обобщения этого компонента письменности выше: идеограмма одновременно ассоциируется и с предметом, и со словом, называющим его. Это позволяет значению идеограммы изменяться вместе с семантической эволюцией слова, с которым она соотносится.
Изменение значения может быть связано с переносом по смежности или сходству, расширением значения за счет переноса наименования отдельного члена категории на все их множество и т. п. Например, древнеегипетский иероглиф, изображающий ногу, наряду с обозначением части человеческого тела со временем начинает обозначать ряд действий («ходить», «стоять» и далее — по смежности — «приносить»).
Еще одно направление развития системы знаков — их игровое (нетипичное, ситуативное) использование, которое в некоторых случаях закрепляется и становится регулярным.
Так, весьма распространено использование идеограммы по принципу загадки-ребуса. Предположим, что не существует знака для обозначения аб-
Для достижения своего высшего развития письмо, к каким бы пред* письменностям оно ни восходило, должно пройти через ступени лого- графии, силлабографии и алфавита, притом именно в таком и ни в каком другом порядке. По этой причине никакое письмо не может начаться со слоговой или алфавитной ступени, если только оно не является заимствованием, прямым или косвенным, другой системы, уже прошедшей все предыдущие ступени.
И. Гельб. «Опыт изучения письма»
страктного слова, например, числительного сто. В этом случае за основу можно взять изображение стола и, добавив к нему условный знак, демонстрирующий запрет на проговаривание последнего звука, использовать для обозначения числительного. Так получается гибридный текст, в котором рисунок все еще используется, однако отсылает он уже не к предметам, а к фонематическому образу слов и включает условные дополнительные знаки — детерминативы («немые знаки»), функция которых — указывать на модификации 216


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
звучания или значения. Например, в древнеегипетской иероглифической системе идеограмма ‘жук’ от добавления такого знака (детерминатива абстрактных понятий) приобретает значение «существование», а идеограмма ‘змея’ указывает на то, что далее следует имя существительное.
Идеограмма в силу специфики своей структуры уже на ранней стадии развития древнеегипетского письма широко замещает и фонетические оболочки слов: так, два иероглифа хвост (ms) и корзина (dr) обозначают ухо (médr). Существовали и специальные иероглифы для обозначения сочетания гласный + согласный, хотя древнеегипетская письменность была консонантной — записывались только согласные звуки.
Какое-то время пиктограммы, изображавшие предметы и ситуации, использовались наряду с идеограммами, представлявшими слова, в одном графическом пространстве. Рисунок, который изображал события, сочетался с рисунками, которые рассказывали о них. Со временем идеографические элементы, точно фиксирующие содержание сообщения, становятся основой текста.
Идеографическое письмо —важный этап в обогащении человеческой коммуникации, однако у него есть очевидный недостаток: для каждого слова нужен отдельный знак, поэтому количество идеограмм может исчисляться тысячами. Для овладения такой системой нужна длительная подготовка. Поэтому идеографика не получила широкого распространения среди разных слоев населения. Подлинной же революцией стало изобретение такого письма, в котором отдельным символом обозначались не слова, а звуки (точнее, типы звука — фонемы),— фонематического письма. В мире трудно найти язык, фонематическая система которого включала бы больше 70 фонем, и осваивать такое письмо было несравнимо проще.
Произошло это не сразу. Сначала появились силлабические системы, где знак обозначал слог. Например, в финикийском письме, относящемся предположительно к концу второго тысячелетия до н.э., отображался только согласный звук, формирующий слог. Получалась компактная система знаков, но обратной стороной компактности была сложность понимания консонантного письма даже в семитских языках, в которых значение корня связано именно с согласными, а гласные выступают в качестве грамматических компонентов слова. Поэтому постепенно народы, положившие финикийское письмо в основу собственных алфавитов, вводят знаки для обозначения гласных звуков. Самый известный пример такого формирования алфавита дает нам история древнегреческой культуры.
От греков алфавит пришел в Рим, а далее классическая латиница легла в основу письменности романо-германских, балтийских и некоторых славянских народов (поляки, чехи, словаки, словенцы, хорваты), в то время как классический греческий алфавит был заимствован Византией и стал в дальнейшем основой славянской письменности благодаря подвижнической просветительской деятельности братьев Кирилла и Мефодия. В IX в. они создали славянскую азбуку и перевели на славянский язык первые богослужебные книги.
217


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Появление письменности становится мощнейшим фактором дальнейшего развития цивилизации. Материальное закрепление текста на гипсе, воске или бумаге позволило речи преодолеть пространственные и временные ограничения. Человек получил в свое распоряжение инструмент, позволяющий накапливать, хранить и передавать знания от поколения к поколению, решая проблему непрочности и ограниченности человеческой памяти. Неслучайно бурный расцвет европейской культуры начался после появления алфавита в Греции: стали развиваться философия, образование и литература, быстрее стало меняться само общество.
Трудно переоценить роль письма в формировании крупных государств, в которых была затруднена связь между провинциями и центром. В Римской империи по указанию Юлия Цезаря публиковались сводки новостей о принимаемых сенатом решениях Acta diurna populi Romani (I в. до н.э. — IV в. н.э.). Они наносились на покрытые гипсом доски и вывешивались в публичных местах. Вместе с этим их копии, переписыванием которых занимались сотни
История появления русского алфавита .
В происхождении славянских азбук - глаголицы и кириллицы - много неясного. Какая из двух азбук более древняя? Какая из них создана Кириллом? Как и когда появилась другая азбука (раньше или позднее)? Одни ученые полагают, что Кирилл создал глаголицу, а кириллица - лишь результат ее позднейшего усовершенствования. Другие считают, что к моменту создания Кириллом глаголицы кириллица уже существовала. Третьи утверждают, что Кирилл создал кириллицу, преобразовав глаголицу по образу греческого устава. Решение этих вопросов затруднено тем, что переводы самих славянских первоучителей, осуществленные в IX в., до нас не дошли, и мы не знаем, какой азбукой они были написаны. Славянская азбука в первозданном виде, как создал ее Константин Философ (Кирилл), не сохранилась. Целый ряд фактов указывает на то, что глаголица была создана до кириллицы, а та в свою очередь создавалась на базе глаголицы и греческого алфавита.
По своему алфавитно-буквенному составу кириллица и глаголица почти совпадали. Ки-
риллица, по дошедшим до над рукописям XI в., имела 43 буквы, а глаголица - 40. Кириллица представляет собой очень искусную, сложную и творческую переработку греческой (византийской) азбуки. В результате тщательного учета фонетического состава старославянского языка кирилловский алфавит имел все буквы, необходимые для правильной передачи этого языка. Пригоден был кирилловский алфавит и для точной передачи русского языка. Соответствие кирилловского алфавита русскому языку подтверждается тем, что за тысячу с лишним лет в этот алфавит понадобилось ввести лишь две новые буквы; не нужны и почти не применяются в русском письме многобуквенные сочетания и надстрочные значки.
Древнейшая сохранившаяся глаголическая надпись с точной датировкой относится к 893 г. (церковь болгарского царя Симеона в Преславе). Древнейшие рукописные памятники написаны именно на глаголице, причем более архаическим языком, близким по фонетическому составу к языку южных славян.
Илл. 9.3. Древнейшая глаголическая надпись (893 г.)
А <А>
218


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
обученных грамоте рабов, рассылались по городам и провинциям империи, чтобы держать в курсе событий государственной важности чиновников, военачальников, сборщиков податей, местных управителей, сообщать им о решениях центральной власти.
Значительны последствия изобретения алфавитного письма для развития самого языковедения. Составление алфавита предполагает тонкий анализ звучащей речи, необходимый для ее членения на дискретные, многократно воспроизводимые и распознаваемые в разных контекстах языковые единицы. Эти единицы, выделение которых в бесписьменных языках отнюдь не очевидно, затем должны быть соотнесены с построенным инвентарем графических знаков, также воспроизводимых и опознаваемых в разных контекстах. Создание алфавитов, а затем и выбор принципов написания слов стимулировали развитие лингвистического анализа.
Наконец, нельзя не отметить, что распространение письменности существенно повлияло и на развитие самого языка, в частности на формирование его стилей и на стандартизацию.
9.2. 	Эра Гутенберга
Книгопечатание и пресса
Если появление письменной речи можно считать второй коммуникативной революцией в истории человечества, то третьей будет, несомненно, зарождение массовой коммуникации. Формально ее принято связывать с изобретением печатного станка Иоганном Гутенбергом в середине XV в. приблизительно в 1440 г. Несколько веков, прошедших с момента появления первого печатного экземпляра Библии в 1456 г., принято называть эрой Гутенберга. Россия вступила в эту эру при Иване Грозном, который в 1553 г. приказал построить типографию. После выпуска нескольких анонимных книг в 1564 г. в Москве Иваном Федоровым и Петром Мстиславцем была напечатана первая книга на русском языке — «Апостол».
Каковы последствия появившейся возможности тиражировать текст в потенциально неограниченном количестве экземпляров за короткий промежуток времени? Главное— появился инструмент формирования общих идей одновременно у гигантского количества читателей. То, что прежде сотни рабов в Риме или монахов в европейских монастырях создавали годами кропотливой работы, теперь стало делом нескольких дней или недель. Возможность создавать сотни и тысячи экземпляров книг вместо единиц повлекло быстрый рост научной и образовательной активности, расширило число грамотных людей. Напечатанная книга стала орудием просвещения, открыв доступ к чтению значительно более широкому кругу людей.
Разумеется, изобретение печатного станка не более чем предпосылка появления феномена массовой коммуникации, возникшая в связи с переходом от феодальной раздробленности к капиталистическим отношениям, важнейшая характеристика которых — массовое производство как
219


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Интересно, что некоторые ошибки, которые делали наборщики, повлияли на развитие словарного состава ряда языков. Самый известный случай таков. У арабов было слово semt - так оно сначала и записывалось в Европе, но однажды буква «т» была воспринята наборщиком как две: «л» и «/» (то ли была нечетко написана, то ли над последней палочкой третьей буквы случайно появилось небольшое пятнышко). Так слово с сочетанием «л/» вместо «л?» вошло в европейские языки (zenith, Zenit). Есть также мнение, что слово муссон в ряде европейских языков - англ, monsoon, исп. monzon, ит. monsone, нем. monsun... - приобрело свою актуальную форму из-за ошибки наборщика: «л» - это перевернутое «и». Изначальное написание слова, обозначавшего название сезонных тропических ветров и восходящего к арабскому mausin 'сезон' (откуда рум. muson, фр. mousson), выглядело иначе.
материальных благ, так и общих идей. Сама система новых зарождающихся экономических отношений требует массового воздействия на общественное сознание. В этих условиях грамотность была не только желательна, но и необходима.
Обучение грамоте получило мощную поддержку со стороны реформировавшейся церкви (XVI в.) — еще одного признака фундаментальных изменений в обществе. В отличие от католичества, протестантство ставило развитие грамотности в число важнейших задач. И хотя для перехода от первых деклараций до действительных успехов в распространении начального образования прошли века, к началу XX в. эта задача была решена во всех развитых странах. Законы о всеобщем обучении были приняты в Пруссии в 1763 г., в Австрии в 1774 г., в Дании в 1814 г., в Швеции в 1842 г., в Норвегии в 1848 г., в США в 1852 г., в Италии в 1877 г., в Великобритании в 1880 г., во Франции в 1882 г. (Несколько позже этот процесс начался в России, где закон был принят в мае 1908 г., и школьные сети начальных учебных заведений с доступностью в радиусе не более 3 верст создавались неуклонно вплоть до 1917 г., даже во время Первой мировой войны.)
Еще одно косвенное подтверждение того, что появление массовой коммуникации правильнее относить к XIX в., а не к самому моменту изобретения печатного станка, — активная работа над усовершенствованием техники печати, которая развернулась в это время. До конца XVIII в. изобретение Иоганна Гутенберга использовалось практически в неизменном виде. Лишь в XIX в. на смену печатному станку пришли печатные машины, обладающие значительно большей производительностью. (Именно тогда пресса, по словам английского политика Томаса Бабингтона Маколея, становится «четвертой властью». Кстати, другой политик того времени, Наполеон Бонапарт, утверждал, что четыре газеты смогут причинить врагу больше зла, чем стотысячная армия, а он, как показала история, неплохо в этом разбирался.) Особенно бурное развитие полиграфической индустрии наблюдается уже ближе к рубежу XIX-XX вв., когда появляются сначала строкоотливная машина — линотип, а затем и буквоотливная наборная машина — монотип.
Таким образом, книгопечатание и пресса стали первой волной перехода к массовой коммуникации. Истинно глобальный масштаб она приобрела несколько позже, с появлением электронных средств, обеспечивавших мгновенную передачу сообщений на большие расстояния.
220


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
Развитие электронных СМИ
Начало развитию электронных СМИ было положено созданием в середине XIX в. техники телеграфии, позволявшей передачу электромагнитного сигнала на расстояние. В России изобретателем электромагнитного телеграфа считают русского ученого Павла Львовича Шиллинга (1786-1837), создавшего в 1832 г. первый пригодный для практики электромагнитный телеграфный аппарат и продемонстрировавшего первую телеграфную передачу. Его аппарат имел ограниченный диапазон действия и не обеспечивал запись принимаемых сигналов. (Отметим попутно, что во всем мире великими изобретателями телеграфного аппарата считаются Чарльз Уитстон и Уильям Кук, которые несколько усовершенствовали прибор П.Л. Шиллинга, представили его 21 октября 1832 г. и, главное, запатентовали свое открытие.) Более совершенную версию телеграфа (релейный телеграфный аппарат) предложил Сэмюэл Финли Бриз Морзе (1791-1872). Его изобретение обеспечивало дистанционную передачу сообщений с использованием специального двоичного кода — «азбуки Морзе». В 1844 г. Морзе завершил проведение телеграфной линии между Вашингтоном и Балтимором и через нее передал текст «Чудны дела твои, Господи» — первое послание, отправленное по первой общественной телеграфной линии в мире. В 1851 г. подводный кабель связал телеграфной связью Великобританию с материковой Европой, а в 1866 г. трансатлантический кабель был проложен между Европой и Америкой. Телеграфная связь хотя и не стала средством массовой коммуникации, но заметно ускорила сообщение между отдаленными уголками мира и привела к значительному росту потока информации.
Следующим шагом в подготовке второй волны развития массовой коммуникации стало изобретение беспроводной связи. В конце XIX в. итальянский радиотехник Гульельмо Маркони (1874-1937) и российский физик Александр Степанович Попов (1859-1906) приступили к проведению экспериментов по беспроводной отправке сигналов на дальние расстояния. В 1901 г. А.С. Попову удалось достичь дальности радиосвязи около 150 км, Г. Маркони же продемонстрировал еще более впечатляющий результат, отправив радиосообщение через Атлантический океан. Так началась эра радиосвязи. Сначала для радиосвязи использовалась азбука Морзе, однако уже в 1906 г. изобретение электронно-вакуумной лампы позволило передавать по радио голос и другие звуки.
Представители деловых кругов быстро разглядели в радио новый носитель коммерческой рекламы, а политики — инструмент формирования общественного мнения. Самые влиятельные люди в разных странах поддержали развитие радиовещания. На рубеже 20-30 гг. XX в. радиовещание осуществлялось в более чем 70 странах мира. В течение всего лишь одного десятилетия радио уверенно заявило о себе как о новом, стремительно развивающемся средстве массовой информации, которому не нужна бумага и для которого не существовало расстояний. Однако самым массовым средством информации суждено было стать телевидению.
221


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
В среднем на просмотр телевизора у каждого россиянина ежедневно уходит чуть более полутора часов (96 мин/сут). Это относительно невысокий показатель. Россияне сильно уступают лидерам телепросмотров - жителям Великобритании и США, проводящими перед телевизионным экраном почти два с половиной часа (148 и 147 мин/ сут соответственно). В пятерке самых «телевизионных» наций также находятся Франция (134 мин/сут), Индонезия и Кения (по 132 мин/сут), а вот вьетнамцы не желают тратить на просмотр телепередач более 69 мин/сут.
Скорое появление телевидения («видимого телефона») Г. Маркони предсказывал еще в начале XX в. Первый способ электрической передачи изображений на расстояние был запатентован российским ученым Борисом Розин- гом в 1907 г. (речь шла о статичных изображениях), а первая в мире передача движущегося изображения (силуэтного, без полутонов) была осуществлена в 1923 г. американцем Чарльзом Дженкинсом. Важным этапом в становлении электронного телевидения стало изобретение русским эмигрантом Владимиром Зворыкиным «иконоскопа» (1931 г.). В 1934 г. в Германии был запущен первый в мире регулярно вещающий телевизионный канал. В Москве регулярное вещание (4 раза в неделю по 2 часа) началось в 1939 г.
Телевидение быстро доказало, что по силе своего воздействия на аудиторию превосходит все существующие СМИ. Его распространение было отсрочено началом Второй мировой войны, однако уже в середине 50-х гг. XX в. телевизор появился в доме 65 % американских семей, а к концу 1960-х ряды телезрителей пополнили большинство европейцев. В последней трети XX в. телевидение превратилось в основное средство информации, став главным источником новостей и транслятором ценностей. Таковым оно остается по сей день. В России, по данным «Левада-Центра», около 90 % опрошенных предпочитают в качестве основного источника новостей телевидение (для сравнения, из интернета информацию о событиях в стране и мире черпают лишь около четверти наших сограждан).
Грандиозный успех телевидения привел к глобальному распространению экранной культуры, которая строится из поликодовых и пол имодальных сообщений, соединяющих речевые и визуально-изобразительные средства воздействия. Наступила новая эра — эра поликодовой коммуникации.
9.3. 	Время поликодовых текстов
Поликодовым можно считать любое произведение, включающее единицы разных знаковых систем (обычно—язык и изобразительные компоненты), демонстрирующие определенную степень взаимозависимости. Например, комикс на последней странице женского журнала — поликодовый текст, так как удаление одной из двух составляющих (вербальной или изобразительной) существенно скажется на его понимании и даже может разрушить текст в целом, а опубликованный с иллюстрациями роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита» поликодовым текстом назвать едва ли возможно, так как его вербальная составляющая абсолютно самостоятельна.
222


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
Эволюция поликодовых текстов
Ученые считают, что распространение поликодовых текстов — закономерный этап эволюции человеческого общения. Во все времена иконографические знаки предпочитались типографическим как на вывеске перед лавкой торговца или мастерской ремесленника, так и на родовом гербе дворянина. А такой важный элемент христианской культуры, как религиозное образование масс, в большой степени опирался на использование икон, фресок или витражей храмов. Склонность человека к «совершенствованию изобразительной техники при стабильности вербальных средств информации» отмечается И.Н. Гореловым и К.Ф. Седовым [Горелов, Седов, 1998, с. 50]. Прослеживая историю совершенствования коммуникативных возможностей человека, ученые приходят к выводу, что для него «естественно увеличивать объем зрительной информации, ее ресурсы и возможности сравнительно с другими видами и средствами коммуникации» [Там же].
Приведенная ниже схема демонстрирует, что поликодовые произведения сопровождают человечество на всем протяжении его эволюции и сегодня представляют собой наиболее востребованную форму как в сфере массовой информации, так и в личных сообщениях. Развитие электронных носителей лишь усиливает эту тенденцию, т. к. современные приложения позволяют легко соединять вербальный текст и изображение в общее графическое пространство и профессионалу, и обычному пользователю.
Рисунок
Наскальная живопись
Скульптура ► Иллюстрация ►
Фотография, немое кино
Рисунок +текст
Ритуалы ►
Театр
Иллюстрированный текст
Текст
Устная речь
Письменная речь
Печатный текст
Звуковое Цифровые
кино, ► TV ► приложения, комикс интернет
Радио
Илл. 9.4. Эволюция текстов разной знаковой природы
Хотя отследить момент появления поликодовых текстов довольно сложно, суверенностью можно предположить, что произведения, соединившие в себе изображение и вербальный текст, начали появляться вместе с развитием первых систем письма (см. упомянутое выше использование пиктограмм в опосредованной коммуникации, предшествовавшее распространению письменности). Артефакты, включавшие одновременно пиктографическое и иероглифическое письмо, наблюдаются уже в Древнем Египте.
Так, на страницах «Книги мертвых» повествование ведется при помощи серии изображений, разворачивающихся в форме размещенных одна над другой полос, внутри которых находится иероглифический текст. При этом сама иероглифика, как мы уже отмечали, в разное время и в разном соотношении комбинировала элементы идеографического, силлабического и фонетического письма. Впрочем, следует иметь в виду, что такие тексты — не столько соединение полноправных гетерогенных (разнородных) составляющих, сколько промежуточный этап в становлении фонетического письма, его вызревания в «теле» пиктографических и идеографических произведений.
223


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Илл. 9.5. Фрагмент египетской «Книги мертвых»
По-настоящему широкое распространение поликодовые тексты получили в XX в. в связи с распространением телевидения. Под влиянием экранной культуры меняют свой облик и печатные СМИ. В них увеличивается объем изобразительной составляющей. Рисунки, графики, фотоматериалы превращаются в полноправный элемент сообщения, а вербальная часть подвергается все большей сегментации на полосе и на развороте, подстраиваясь под композицию, задаваемую изображениями. Формальное равноправие двух гетерогенных составляющих позволяет говорить сегодня о завершении процесса становления поликодового текста в качестве специфического орудия современных форм опосредованной коммуникации и массового воздействия.
Следующий (после телевизионного) импульс развитию поликодовых текстов дала компьютеризация и появление массового виртуального общения,о которых речь впереди.
Современные поликодовые тексты
Если XX в. стал веком массового потребления поликодовой продукции, то XXI в. уже в первом своем десятилетии характеризовался массовыми поликодовыми взаимодействиями. Иллюстрированный текст, комикс, реклама не предполагали прямой реакции коммуниканта, не подразумевали живого диалога. На одной стороне были профессионалы, располагающие необходимыми орудиями для создания поликодового текста и возможностями для его размещения, на другой — «безответный» адресат, не имевший ни того ни другого. Принципиально иная ситуация складывается при виртуальном общении, где у каждого пользователя есть необходимый инструментарий для создания поликодовых произведений. Теперь всякий текст здесь подразумевает аналогичный по форме ответ, и адресант с адресатом пользуются равными правами и имеют сопоставимые возможности для порождения поликодовых текстов: они могут загружать изображения в свой профиль, присоединять их к письму или к комментарию на чужие сообщения. Таким образом, поликодовая коммуникация становится повседневной действительностью для всех. С одной стороны, специализированные сервисы хранят миллиарды доступных для пользователей изображений и постоянно пополняют их (количество новых снимков, ежемесячно выкладываемых толь224


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
ко в сети Фейсбук35, — 2,5 млрд), с другой — наиболее популярные площадки виртуальной коммуникации в интернете и самые распространенные приложения для связи по телефону предоставляют своим пользователям самые широкие возможности включения в сообщения изобразительных элементов и по созданию таким образом поликодовых текстов (либо их воспроизведению по существующим моделям — мемам), И участники сетевого общения охотно пользуются этими возможностями, включая изобразительные компоненты в процессы порождения смысла, реализуя с их помощью коммуникативные намерения, осуществляя весь спектр целенаправленных действий и отображая испытываемые в процессе общения эмоциональные состояния.
В первую очередь это относится к так называемым смайликам (специалисты предпочитают более строгое «эмотиконы») и эмодзи, которые стали неотъемлемым элементом электронной коммуникации, будь то обмен смс-сообщениями при помощи смартфона, электронная корреспонденция или общение в социальных сетях. Обычно они служат для обозначения доминантной эмоции всего высказывания или отдельных его фраз. Необходимость появления и частотность использования эмотиконов связана главным образом с решением центральной проблемы опосредованного взаимодействия — проблемы передачи эмоции, стоящей за сообщением. Отечественная психолингвистика (вслед за Л.С. Выготским) рассматривает эмоцию в качестве внешнего представителя мотива деятельности, лежащего в основе речевых действий индивида. Выключение канала, информирующего об эмоциональном состоянии продуцента (например, невозможность услышать интонацию, с которой произнесена фраза),
Идея эмотикона впервые была озвучена русским писателем Владимиром Набоковым в его интервью газете The New York Times, состоявшемся в 1969 г. Тогда, отвечая на вопрос о том, какое место он отводит себе среди писателей-современников, В. Набоков заметил примерно следующее: мне часто приходит на ум, что надо придумать какой-нибудь типографский знак, обозначающий улыбку, — какую-нибудь закорючку или упавшую навзничь скобку, которую я мог бы начертить в ответ на ваш вопрос. Появиться такому типографскому знаку не было суждено, однако идея скобки-улыбки была реализована примерно через 15 лет Ск. Фалманом, предложившим подчеркивать шутливый характер сообщения в электронной переписке при помощи сложного знака :-).
существенно затрудняет понимание текста, лишая адресата опоры для оценивания цели, которую преследует автор обращенного к нему сообщения, и для вывода о мотивах и в целом о смысле его высказывания. Комментарии автора в виде смайлика передают реакцию участника на отдельные высказывания, на сообщение собеседника в целом или указывают на эмоциональное состояние коммуниканта независимо от речевых действий собеседника.
Простейший эмотикон представляет собой комбинацию двух графических символов (двоеточия и открывающей/закрывающей скобки), приобретающих при сопряжении условно-иконический характер. (Иногда вместо двоеточия используется знак равенства.) Направление скобки — важнейший элемент эмотикона. Открывающая скобка, следующая за двоеточием, изображает опущенные уголки губ и передает негативные эмоции; закрывающая скобка, напротив, напоминает улыбку и служит для передачи хорошего настроения.
19 Признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.
225


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Рассмотрим пример. Односложное сообщение Идиот!, скорее всего, будет воспринято адресатом как проявление агрессии. При дополнении эмотиконом текст воспринимается иначе. Идиот:) может трактоваться как несогласие с речевым действием коммуниканта при сохранении общего положительного отношения к нему. Идиот:( также не ассоциируется с грубостью; скорее, такая реплика сигнализирует о разочаровании/огорчении, связанном с действиями адресанта.
Стремление к дополнению вербальных сообщений пиктографическими компонентами не ограничивается обозначением эмоции. Знаки пунктуации и другие символы используются также для создания условно-иконических изображений. Эта практика именуется аски-арт по названию стандартного кода ASCII. Элементы таких произведений можно обнаружить в социальных сетях и в коллективных блогах. Наиболее распространенными в повседневном общении условно-иконическими знаками стали: «розочки» — «сердечки» — <3, «конфетки» — >(///)< и тому подобное, хотя присутствуют и более сложные произведения.
В последние годы стандартизация эмотиконов и элементов аски-арта привела к появлению эмодзи — пиктографических объектов разной семиотической принадлежности. Они могут включать как сугубо иконические элементы (изображения животных, продуктов и т. п.), так и идеограммы, символизирующие эмоции: например, эмодзи, изображающий каплю пота (как типичное проявление психофизиологической реакции организма, закрепленной в сознании носителя языковым клише холодный пот) или подкрашенную синим цветом Л • и
Илл. 9.6. Условно-иконическое использование эмодзи
верхнюю часть головы — застывший отужаса (см. илл. 9.6).
Таким образом, эмодзи проявляют в функционировании признаки то индексов, то символов в зависимости от их включенности в семиозис разной степени сложности. Сегодня эмодзи включены в стандартную раскладку клави¬
атуры во всех распространенных операционных системах.
Взаимодействие составляющих в поликодовых текстах
Изображение в составе поликодовых текстов выполняет следующие функции:
• фатическую —функцию привлечения внимания коммуниканта к сообщению (в некоторых коммуникативных сообществах в таких случаях принято сопровождать изображение комментарием «КДПВ» — картина для привлечения внимания);
• репрезентативную, когда специально созданное или случайно найденное изображение, представляющее некую ситуацию, выступает основным мотивом для публикации сообщения, а вербальный текст лишь поясняет, почему автор счел это изображение достойным того, чтобы поделиться им с сообществом;
• дидактическую, когда изображение используется для наглядности, позволяя автору упростить объяснение сложного сообщения;
226


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
• функцию аннотирования, когда изображение помогает сообщить тему представляемого текста (обычно автор ищет в сети изображение по ключевому слову, называющему тему его сообщения, и добавляет к выбранной картинке комментарий «КПЗ X» — картинка по запросу X);
• эмоциональную, если изображение передает эмоциональное состояние автора или общее настроение его текста;
• эстетическую, когда изображение используется как средство повышения внешней привлекательности текста.
Почему так важно изучение изобразительной составляющей поликодо- вых текстов для лингвистики? Дело в том, что понимание слов (фраз) в вербальном тексте может отличаться от понимания этих же слов (фраз), сопровождаемых изобразительным контекстом. Появление изобразительного стимула способно повлиять на направление движения мысли реципиента текста и вместе с этим на его результат — порождение смысла. Это исходное соображение интуитивно понятно, однако требует детализации в самых разных аспектах. В частности, возникает вопрос, насколько существенно может изменяться направление мысли: остается ли оно близким тому, что «запускается» собственно вербальным текстом, или в большей степени изменяется в направлении семантики изображения?
Наиболее обоснованной сегодня представляется идея, согласно которой сочетание вербального текста и изображения «накладывает ограничения на восприятие текста, ведет к перестройке смыслового кода реципиента в сторону сужения его концептуального поля, при этом возможности интерпретации текста уменьшаются» [Анисимова, 2003, с. 13].
Современные исследования в области когнитивной психологии позволяют предположить, что каждая из составляющих поликодового текста после первичной идентификации может подвергаться как лексической, так и семантической обработке, но последовательность операций будет отличаться. При восприятии рисунка обработка проходит по направлению от идентификации к непосредственному семантическому анализу, а лексическая сеть может быть задействована уже позже (лишь при необходимости назвать изображение). При обработке вербального текста семантические репрезентации, связанные с каждым из слов, активируются уже после того, как в обработке были задействованы лексические сети. Первичное понимание поликодового текста строится преимущественно на основе обработки изобразительной составляющей, которая задает определенный контекст, обусловливающий семантическую обработку вербальной информации. Обработка новой информации, исходящей от вербальной составляющей, оказывает вторичное, модулирующее влияние на порождение смысла. Можно сказать, что в большинстве случаев изображение в поликодовом тексте играет более важную роль: оно определяет понимание слов.
Для подтверждения этого положения рассмотрим пример, включающий данные ассоциативного эксперимента [Сонин, 2006]. В ходе исследования разным группам участников предлагалось отреагировать либо на поли- кодовый фрагмент комиксового текста, либо на одну из его составляющих, вербальную или изобразительную (вторая составляющая при этом из фрагмента изымалась).
227


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
При демонстрации изображения без текста было получено минимальное количество реакций — 10 {смерть, кровь, насилие, отчаяние, браконьер, дельфин, море, Япония, ночь, звезда), около половины которых называют непосредственные результаты восприятия изображения. Именно они образуют первичную базу для понимания текста. При предъявления вербальной составляющей («До рассвета осталось несколько часов... Воспользуемся этим!..») испытуемые, не видевшие изобразительной составляющей, дали значительно больше различных реакций (24): счастье, покой,любовь, намек, сон, любовник, предложение, решение, преступление, секс, намерение, вор, ночь, срочно, планы, вампир, рассвет, утро, побег, страх, подготовка, надежда, подъем, экзамен.
Очевидно, что в отсутствие изображения вербальный текст допускает несколько конкурирующих интерпретаций. Указание на то, что до рассвета осталось несколько часов, активирует концепт «ночь». Предложение воспользоваться этим временем может получать самые разные интерпретации в зависимости от актуального состояния сознания человека: «отдых», «срочные приготовления», «преступление», «любовь». Такой результат объясняется когнитивной механикой понимания текста, когда на первом этапе активируются все возможные концепты, и лишь на втором дополнительные процедуры усиливают одни концепты и подавляют другие [Kintsch, 1988; Gernsbacher, 1990]. Изобразительная составляющая поликодового текста за- даетконтекст — область возможных значений единиц языка— до начала их семантической обработки.Так, в нашем примере рисунок, изображающий мальчика, который находит на берегу моря раненых умирающих дельфинов, препятствует активации концептов «покой», «секс», «экзамен», «вампир» и облегчает активацию концептов «надежда», «срочно», «намерение», в результате чего образуется ассоциативная сеть приблизительно следующей структуры:
| кровь |—| насилий J-T опасность
| ночь |
Япония
страх |
| ^срочно |
дельфин “~| 1 спасение |
—| надежда 1 планы |
решение
смерть
J море ~|
| приготовления |
228


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
Если сравнить полученную ассоциативную сеть с той, которая возникает при предъявлении испытуемым только изобразительного компонента текста, она окажется сложнее. Однако она значительно меньше по сравнению с сетью, построенной на основе интерпретации только вербальной составляющей текста. Отсюда очевидно, что рисуночный элемент дает толчок процессу понимания текста, отсекая некоторые варианты интерпретации слов, содержащихся в тексте. Этот вывод важен как для теоретической лингвистики, так и для практической деятельности при создании и использовании поликодовых текстов в дидактических, рекламных и других целях.
9.4. 	Речевая коммуникация в виртуальной среде
Огромное значение для эволюции речевого общения имело развитие компьютеров. Долгое время вычислительная техника и средства коммуникации развивались независимо друг от друга. Когда громоздкие ламповые ЭВМ первых поколений сменились миниатюрными проводниковыми персональными версиями, проблема связи компьютеров и коммуникационных технологий быстро нашла свое решение. Процесс дигитализации (перевода на цифровую основу, «оцифровки») всех каналов массовой информации был запущен, что фактически привело к их соединению на единой платформе: потребность в отдельных носителях для прессы, радио и телевидения отпала. На этой основе также бурно развивается интернет — коммуникационная сеть, превратившаяся сегодня в среду для виртуального общения.
Что такое «виртуальный»?
Слово «виртуальный» прочно вошло в нашу жизнь и нередко употребляется случайным образом, не терминологически, а потому в контексте теоретических исследований нуждается в четком определении. Эта задача важна еще и потому, что в лингвистике термин «виртуальный» используется не менее ста лет и отягощен разными интерпретациями, не имеющими отношения к новой форме взаимодействия коммуникантов. Как известно, Ф. де Соссюр в «Курсе общей лингвистики» использует его в контексте разграничения языка и речи: язык определяется как знаковая система, «виртуально существующая у каждого в мозгу», речь же характеризуется как «реальный» феномен [Соссюр, 1977, с. 52]. Другими словами, виртуальное у классика есть потенциальное. Аналогичную трактовку находим р самом популярном толковом словаре русского языка: там «виртуальный» значит «несуществующий, но возможный», что, по сути, мало отличается от «потенциального» [Ожегов, Шведова, 2006]. Такое понимание расходится с принятым сегодня словоупотреблением: виртуальная клавиатура, виртуальная память, виртуальный сервер, виртуальное общение. Ни в одном из приведенных сочетаний не реализуется значение «потенциальный».
Основная трудность в определении феномена виртуального связана с ориентацией авторов на привычное для классической философии строгое противопоставление материального и идеального, потенциального и реализованного. Между тем новые технологии — речь идет, конечно, 229


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
о технологиях компьютерных — стали основой для возникновения феноменов, не сводимых к этим строгим дихотомиям. В частности, компьютерные программы позволяют сегодня создавать четырехмерную реальность, в которой время и пространство работают по законам, определяемым автором программы. В зависимости от воли создателя эти законы могут воспроизводить привычные для человека реалии окружающего физического мира, но могут и заметно отличаться от них. Важно при этом, что новая реальность не только доступна восприятию пользователя — она отзывается на его воздействия, она интерактивна. Таким образом, объекты, возникающие на мониторе компьютера или на экране смартфона, своей доступностью для восприятия индивида и возможностью непосредственной реакции на оказываемое ими воздействие сопоставимы с материальными. При этом они похожи на идеальные объекты тем, что манипулирование ими не ограничено законами физического мира. Другими словами, они не сводимы ни к материальному, ни к идеальному, но составляют отдельную реальность — виртуальную (виртуальный офис, виртуальные игровые миры и т. п.).
Виртуальная коммуникация — это вид опосредованной коммуникации, где средством выступает компьютерная программа, а средой — определяемое этой программой пространство с несубстанциальными объектами, взаимодействие с которыми может подчиняться законам, альтернативным тем, что работают в физическом мире.
Виртуальное снимает в этом отношении оппозицию материального и идеального, делая доступным восприятию «физику» образов сознания. Можно согласиться с тем, что сегодня «формируется принципиально новый тип символического существования человека, культуры, социума. Все символы человеческого общежития отныне могут быть помещены, воспроизведены и преобразованы в этом новом символическом (параллельном, цифровом) пространстве. Помимо всего прочего это.означает, что символическая деятельность человека расширяется и многократно усиливается» [Михайлов, 2004]. Если заменить в цитате «символическое» существование на «знаковое», это заключение полностью может быть спроецировано на коммуникативную сферу.
Виртуальность позволяет реализовать широчайший набор коммуникативных возможностей (способы самопрезентации субъекта, каналы взаимодействия, используемые знаковые системы и т. д.), а также в сочетании с гипертекстом вписать в единую коммуникативную ситуацию значительное число компонентов, рассредоточенных в разных сегментах виртуальной среды (например, в интернете). Комбинация широкого спектра возможностей, потенциально ограниченного только фантазией создателей среды, и гигантского объема доступного материала (механизм гипертекста) задают уникальное диалоговое пространство, появление которого можно считать важным шагом в сторону очередной коммуникативной революции. Среди широкого спектра характеристик коммуникации в виртуальной среде могут быть выделены обязательные и факультативные.
230


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
Обязательные атрибуты виртуальной коммуникации
1. Опосредованность. Виртуальная среда — продукт функционирования аппаратно-программного комплекса (стационарного компьютера, планшета, смартфона), передающего и принимающего сообщение. Участники виртуальной коммуникации представлены друг другу тем способом, который обеспечивается производительностью устройства и особенностями используемых программных средств. Например, это может быть общение в чате с минимальными возможностями, когда о личности коммуниканта не говорит ничего, кроме его текстов. Однако при наличии соответствующего устройства, хорошей связи, а также необходимой программы диалог может проходить в формате видеоконференции, когда камера фиксирует мимику и жесты пользователей, их внешний вид, общий план за спиной и прочее, а микрофон передает интонации, с которыми произносятся фразы. Разные программы задают, таким образом, разную среду для коммуникации. В той степени, в которой набор характеристик этой среды будет отличаться от ситуации непосредственного общения, эту среду можно считать виртуальной. Опосредованность обусловливает ряд типичных для виртуальной коммуникации факультативных характеристик, которые будут описаны ниже.
2. Еще одна базовая характеристика виртуальной коммуникации — интерактивность среды, в которой она протекает. Интерактивностью в отношении виртуальной среды называют свойство объектов этой среды реагировать на действия пользователя. Простейшим примером интерактивности может служить гиперссылка в электронном документе: ее активация приводит к загрузке нового текста. Более сложные примеры — запуск анимации на баннере при наведении курсора, изменение виртуальной модели физического объекта, смена его позиции при оказанном на него воздействии или реакция персонажа онлайн-игры на поведение игрока. Цвет, все более совершенная графика, анимация, качество звука приближают виртуальные модели к их прототипам. Однако именно интерактивность задает для субъекта новую реальность, позволяя ему совершать в ней преобразования, аналогичные тем, что он совершает в физическом, вещественном мире.
Чтобы оценить значимость феномена интерактивности, необходимо вспомнить важнейший постулат отечественной психологии, согласно которому действия, производимые человеком над предметами внешнего мира, суть основа для построения его представлений об этих предметах, для их включения в картину мира. До появления виртуальной реальности возможность совершать внешние действия с предметами свидетельствовала о том, что они принадлежат к действительному миру, невозможность свидетельствовала об обратном. В виртуальной реальности субъект получает возможность вступать в коммуникацию и совершать все связанные с нею действия по тем же правилам, что и в непосредственном общении. Ярким примером этого тезиса выступает общение игроков в многопользовательских онлайн-играх, где действия каждого из участников одного отряда влияют на общий результат игры, где возможна координация принимаемых пользователями решений, и т. п.
231


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Факультативные возможности виртуальной коммуникации
1. Опосредованный характер коммуникации и ее перенесение в виртуальную среду создают условия для деперсонификации общения (устранения лица субъекта) и в большинстве случаев для сохранения пользователем анонимности (отсутствие имени, идентифицирующего коммуниканта) либо для взаимодействия под вымышленным именем.
Анонимность оставляет заметный отпечаток на поведении коммуникантов. Преобладающие тактики и стратегии общения заметно отличаются в социальных сетях типа «Одноклассники», где пользователь, как правило, имеет ту же идентичность, что и в повседневной жизни, от поведения в сообществах, участники которых используют стабильный «ник» (условное имя, которое пользователь присваивает себе при регистрации в таких сообществах, как «Живой журнал» или «Dirty» и др.). Еще более очевидно отличие анонимных форумов, где отсутствуют профили пользователя, а все сообщения и комментарии публикуются под обезличивающими номерами.
Осознание того, что контакты с идентифицированными пользователями могут продолжаться за пределами виртуальной среды, приводит к тому, что коммуникативные тактики здесь почти полностью совпадают с теми, что используются во взаимодействиях офлайн. Общение в сообществе, где большинство пользователей регистрируются под выдуманными именами, характеризуется большей свободой выбора средств выражения. Однако при этом мощным сдерживающим фактором выступает статус созданной виртуальной личности, репутация которой зависит от коммуникации в сообществе. Поведение коммуниканта начинает зависеть оттого, насколько личностно значимым он считает свое участие в жизни этого сообщества. В общении на анонимных форумах сдерживающие факторы отсутствуют полностью. Сообщество не может ни наказать, ни поощрить участника. Кстати, само сообщество в данном случае условно, так как пользователь, находясь на форуме, имеет дело не с другими участниками (идентифицировать их крайне сложно), а с потоком реплик, каждая из которых имеет собственный номер, но не относится к какому-либо автору. В этой ситуации доминантой общения становится ничем не ограниченное самовыражение, полная раскрепощенность, являющая миру все самое лучшее (творческое) и самое худшее (асоциальное), подавляемое в других ситуациях общения. По этой причине в интернет-коммуникации в большей степени, чем в других формах общения, можно наблюдать игнорирование регулирующих его правил (максим, традиций). Пользователь «невозбранно» (это слово стало культовым в интернет-фольклоре) пренебрегает ими.
Деперсонификация в сочетании с массовостью приводит к распространению феномена, соотносимого с гипертекстовостью, но гораздо менее изученного наукой, — феномена гиперавтора. Появившийся в ходе общения в сети текст не может быть приписан ни одному из его участников или же должен присваиваться каждому из них.
232


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
2. Прямым продолжением интерактивности среды выступает креативность разворачивающейся в ней коммуникации. Импульсом для креативного взаимодействия стало распространение в 2000-х гг. концепции Веб 2.0 — специфического подхода к построению коммуникации, при котором поощряется деятельное участие рядовых пользователей интернет-пло- щадки в ее развитии. Предоставляемая каждому участнику возможность воздействовать на объекты, порождаемые в виртуальной реальности, изменять их сообразно своим целям или новым условиям стимулирует конструктивную, творческую деятельность пользователей, включенных в интернет-общение. Благодаря программным средствам всякое сообщение, попадающее в интернет, может легко подвергаться трансформации любым из участников общения, который превращается тем самым в соавтора коммуникативного события. «Электронная коммуникация уже не повышает интенсивность потребления информации (во всяком случае, в науке), количество читателей все равно не увеличивается, зато количество писателей может расти практически бесконечно» (курсив наш. — В.П., Л.С.) [Батыгин, 2001, с. 189].
Много ярких примеров креативности мы находим в таких явлениях, как «фотожаба» (изменение элементов изобразительной и/или вербальной составляющих для создания комического эффекта), демотиватор (макрос, в котором пользователь может изменять текст, сопровождающий изображение), и в ряде других распространенных форм интернет-мема. При этом возникающие благодаря таким действиям произведения могут получать большую ценность для развития взаимодействия, чем исходный текст. Высокий уровень креативности участников коммуникации приводит к тому, что постоянно умножается и обновляется фонд прецедентных текстов. Поэтому для современного пользователя важна постоянная включенность в коммуникацию, без чего он перестает понимать новые аллюзии.
3. 	Интерактивность лежит в основе еще одного ключевого для развития виртуальной коммуникации явления — гипертекста. Гипертекст —ключевая технология в организации виртуальной среды. Она реализуется за счет использования гиперссылок — интерактивных фрагментов (отдельных слов, фраз, изображений) электронного текста, позволяющих соединить в единую сеть гигантское множество документов, связывая их по разным основаниям (иерархически и ассоциативно), задавая множество альтернативных вариантов линейности путем соединения текстов, далеко не всегда предполагающих линеаризацию. Способ соединения сообщений в гипертекст может заметно варьировать.
Если рассматривать гипертекст как технологию соединения сообщений, ! то его прототип можно обнаружить в весьма древних и известных произведениях, таких как Библия с ее отдельными стихами, отсылающими к другим стихам, и возможностью начинать чтение с разных мест. Впрочем, от любой книги электронный гипертекст принципиально отличается возможно- | стью немедленного перехода к любому новому фрагменту. Непосредствен- ! ная доступность связного текста и простота перехода от одного к другому 233


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
важны с точки зрения когнитивной механики познания. Скорость перехода влияет на количество страниц, которые пользователь может просмотреть за единицу времени. Информационные ресурсы благодаря гиперссылкам предлагают пользователю множество путей ознакомления с информацией, а социальные сети открывают ему множество возможностей для общения. Например, снимается необходимость пересказывать чужой текст — первоисточник присоединяется гиперссылкой, поэтому современный пользователь все реже излагает событие, пересказывает чужие слова, как это делалось раньше.
Играя особую роль в информировании человека и удовлетворении его потребности в общении, гипертекст с технологией гиперссылок отвечает, по мнению Н.В. Беляевой, ключевым установкам постмодерна: он обеспечивает плюрализм мнений и интерпретаций, децентрацию источников информации и точек развертывания диалога, фрагментированность текстов и интертекстуальность как способ организации фрагментов [Беляева, 2010]. Легкость соединения различных сообщений в единый гипертекст лежит в основе еще двух возможностей, обеспечиваемых виртуальной коммуникацией: ее массовости и гетерогенности.
4. 	Понятие «массовая коммуникация» использовалось задолго до появления феномена виртуального пространства. Оно связывалось с распространением сообщений через создаваемые для этого средства: сначала прессу, а затем радио и телевидение. Однако массовыми при использовании этих средств были не факты коммуникации как равноправного взаимодействия субъектов, а однонаправленное информирование, при котором пользователи играют пассивную роль. Разумеется, несмотря на одностороннюю направленность, указанный процесс не переставал быть коммуникацией. Он сыграл важную роль в распространении представлений, общих для отдельных народов и наций, а с углублением глобализации — гораздо более крупных социально-этнических образований. Стереотипизация общественного сознания под воздействием СМИ, создание общего фонда прецедентных событий и текстов, распространение единых идеологических принципов, ценностей подготовили самый широкий круг сегодняшних участников виртуальной коммуникации к взаимодействию, выходящему за пределы одного региона или одной страны.
Сегодня сложилась особая среда, в которой всякий пользователь получил возможность выступить не только потребителем информации, производимой СМИ, как это было прежде, но ее источником, создателем. СМИ же все чаще выступают в роли реципиента, черпая и распространяя сведения из персональных дневников рядовых пользователей и из социальных сетей.
Сегодня потенциальный охват виртуального пространства, включающего среди прочего интернет-порталы, социальные сети, электронную почту, составляет около трех миллиардов — более трети всего населения земного шара. При этом на отдельных континентах — в Европе и в Австралии — 234


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
доступ к виртуальному общению имеют более двух третей населения, а в Северной Америке — более 75 %.
Разумеется, речь не идет о том, что все они регулярно общаются между собой, однако при необходимости они довольно легко могут связаться друг с другом по электронной почте, через приложения для мгновенных сообщений, тематические форумы и в социальных сетях. При этом виртуальная среда, создаваемая специальными приложениями, позволяет максимально приблизиться к условиям непосредственной коммуникации.
Нельзя сказать, что виртуальная коммуникационная сеть вытесняет СМИ и информационные агентства — она их поглощает: газеты, радиостанции, телевизионные каналы обзаводятся в ней собственными профилями (пабликами, сайтами), как, впрочем, и все остальные: от правительств до салонов красоты.
Инициатором общения выступает тот, кто ближе других оказывается к событию, ставшему актуальным. Поэтому можно считать, что впервые благодаря виртуальной среде массовое информирование переросло в массовую коммуникацию, построенную на превращении индивидуального сообщения в достояние целого сообщества, формируемого по сетевому принципу.
5. 	Следующая характеристика — гетерогенность (разнородность) текстов и сообщений. Технология гипертекста значительно упрощает переходы между разными по формату документами и сообщениями. Поэтому легко формируются новые связи между текстами, авторы которых их не предполагали. Гетерогенность (некоторые исследователи предпочитают термин «мозаичность») виртуальной коммуникации, во-первых, проявляется в том, что устный текст функционирует в одном пространстве с письменным, индивидуальная переписка начинает включать элементы текстов массовой коммуникации и наоборот, официальные документы находят свое продолжение в репликах неформальных комментариев и т. д. Все типы текстов соседствуют на страницах сайтов с коммерческой рекламой.
Не меньшая разнородность проявляется, во-вторых, в жанровой принадлежности. Дневники известных блогеров по многим характеристикам (включая охват аудитории) все больше напоминают тексты электронных СМИ. Пользователи форумов ссылаются в своих спорах на научно-популярные статьи, авторы научно-популярных статей дают ссылки на серьезные работы известных ученых, а эти работы хранятся в одной библиотеке с научной фантастикой.
Гетерогенность проявляется, в-третьих, в конкуренции в интернете качественных и массовых СМИ, а также их разных форматов. Так, на сайтах многих радиостанций сегодня можно просмотреть фотогалереи, представляющие ведущих и их гостей либо телевизионные трансляции из прямого эфира.
235


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Переход к информационному обществу
Объединение компьютеров и новых средств коммуникации создало фундамент для принципиально новой коммуникативной среды и привело к построению нового общества — информационного. В этом обществе не просто увеличивается объем доступной человеку информации — гораздо важнее, что она начинает играть центральную роль в его жизни: в трудовой деятельности, в поддержании здоровья, в совершении покупок, в организации отдыха. Три главные технологии, на которые коммуникативная среда сегодня опирается, — это телевидение, интернет и мобильная телефония, которые благодаря общей цифровой основе изменили образ жизни людей во многих развитых и даже развивающихся странах. Затронули они и Россию. Телевидение стало доступно многим российским (тогда советским) семьям еще в 70-е гг. XX в. По его развитию наша страна находится на одном уровне с большинством других стран мира, возможно, уступая некоторым в количестве и разнообразии телепрограмм.
Российский интернет активно наращивает свою аудиторию. В сентябре 2011 г., по данным агентства comScore, Россия заняла первое место в Европе по общему количеству интернет-пользователей, а по проникновению интернета (более показательная цифра, учитывающая долю населения, имеющего доступ к интернету) вплотную приблизилась к общеевропейскому уровню (70,4 % в России против 73,5 % в среднем по Европе), хотя пока еще заметно отстает от уровня североамериканского (87,9 %). Распространение интернета среди молодых россиян (16-29 лет) достигло несколько лет назад предельных значений (по данным немецкой исследовательской компании GfK, составляет 97 %). Рост аудитории в последние годы происходил преимущественно за счет увеличения доли пользователей среднего и старшего возраста, а если смотреть с точки зрения географии — жителей средних и малых городов, поскольку в крупных городах охват населения достиг уже максимально возможных значений (например, в Москве фиксированный широкополосный доступ в интернет отмечен в 88,6 % домохозяйств).
Если с точки зрения вовлеченности в просмотр телевизионных программ лидерами, как мы видели выше, являются жители Великобритании и США, то самыми большими адептами экранной культуры выступают жители Юго-Восточной Азии. (Под экранной культурой мы понимаем суммарное использование экрана телевизора, компьютера, ноутбука, смартфона и планшета.) По оценкам Мэри Микер, одного из наиболее авторитетных исследователей интернет-коммуникации, максимальное время перед экраном проводят жители Индонезии: в среднем — 9 часов в сутки! При этом больше всего времени отбирает у них не телевизор или компьютер, а смартфон (3 часа в день). Чуть меньше (всего на 9 минут) общий показатель приверженности экранной культуре у жителей Филиппин. На третьем месте — Китай (479 минут в сутки). Далее (в порядке убывания) идут Бразилия, Вьетнам, США, Нигерия, Колумбия, Таиланд, Саудовская Аравия. Россия в этом списке на 13 месте. Среднестатистический россиянин 158 минут в 236


Глава 9. Эволюция речевой коммуникации
сутки проводит перед экраном компьютера, 98 минут — перед экраном телевизора, столько же занимается своим смартфоном и еще 66 минут планшетом. В сумме получается 7 часов. При этом наши сограждане входят в первую тройку по времени, которое они тратят на использование компьютеров, отставая от лидеров (китайцев и вьетнамцев) всего на 3 и 2 минуты соответственно.
В 2015 г., по данным GfK, в России пользовались интернетом 84 млн человек, а с мобильных устройств за год в интернет впервые вышло более 50 млн человек, или 42 % взрослого населения страны (это более чем двукратный прирост по сравнению с предыдущим годом): 37,2 % россиян в возрасте от 16 лет выходили в интернет со смартфона и 19,2 % — с планшетов. Аналитики в немалой степени связывают такой бурный рост с развитием точек доступа Wi-Fi и с предложением пакетов мобильного интернета от крупнейших телеком-операторов. Не менее мощный рост демонстрировала в последние годы и мобильная телефония. Сейчас количество абонентов в России (более 200 млн) превосходит официальное число жителей.
Среди наиболее перспективных направлений развития виртуальной коммуникации нужно назвать голосовое общение с компьютером. В последние годы мы стали свидетелями появления довольно эффективных голосовых помощников: Сири (от компании Apple), Кортана (от компании Windows) и безымянный ассистент от Google. Пользователю больше не нужно набирать текст в поисковой строке или самому запускать приложение. Голосовой помощник понимает команды типа Сделай фото, Отправь письмо, Найди рецепт манной каши, Найди файл 123, Как сказать «До свидания!» по-грузински?, Сколько стоят акции «Тесла»?, Сколько лет Джорджу Мартину?, Напомни мне позвонить маме в 7 часов, Разбуди меня через час, Какая погода завтра в Москве? Проложи маршрут до улицы X, Сколько будет 342умножить на 324? и т. п. Уже сегодня каждый пятый поисковый запрос в Google, сделанный на платформе Android, выполнен через голосового помощника. Эти интерфейсы «учатся понимать» наш юмор и даже отвечать на вопросы о смысле жизни. Вероятнее всего, в ближайшие годы они будут становиться еще эффективнее, и мы будем все чаще с ними общаться.
Сегодня развитие виртуальной коммуникации оценивается в свете положений Декларации принципов развития информационного общества, принятой лидерами мировых держав в Женеве в декабре 2003 г. В ней перед государствами, представителями частного капитала и гражданским обществом, а также международными организациями ставятся задачи, решение которых должно обеспечить подключение к единой информационной сети образовательных учреждений (от начальной школы до университетов), научно-исследовательских центров, музеев, культурных центров, музеев, библиотек. Не менее важно подключение всех, даже самых отдаленных населенных пунктов (через создание там точек коллективного доступа). Декларация подчеркивает необходимость внести изменения в программы начальных и средних школ, с тем чтобы включить в них задачи, выдвинутые информационным обществом с учетом национальных особенностей.
237


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Доступ к службам теле- и радиовещания должно получить все население планеты, а доступ к информационным технологиям в пределах досягаемости — не менее половины.
Таким образом, краткий обзор основных форм речевой коммуникации современного человека показал, что каждый масштабный сдвиг в социально-экономической жизни сопровождается радикальными инновациями в сфере технологий общения. Зарождение родоплеменного строя послужило мощным стимулом к возникновению речи. Эпоха формирования первых крупных государств отмечена появлением письма. Капиталистическая индустриализация сопровождалась формированием «четвертой власти» — средств массовой информации. Наконец, ключевой инновацией постиндустриального общества стало создание среды для виртуальной коммуникации. На каждом из этих этапов речевое общение приобретало новые качества, которые определяли направление развития языка и сознания человека.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем)
** Анисимова Е.Е. Лингвистика текста и межкультурная коммуникация (на материале креоли- зованных текстов). М.: Издательский центр «Академия», 2003.
** Гельб И. Опыт изучения письма (основы грамматологии). М.: Радуга, 1982.
** Дирингер Д. Алфавит. М.: Едиториал УРСС, 2004.
* Добльхофер Э. Знаки и чудеса: Рассказы о том, как были дешифрованы забытые письмена и языки. М.: Изд-во восточной лит-ры, 1963.
* Кронгауз М.А. Самоучитель олбанского. М.: ACT, CORPUS, 2013.
* Фридрих И. Дешифровка забытых письменностей и языков. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1961.
238


ГЛАВА
10
Овладение речью в раннем возрасте
Современная наука располагает исчерпывающей информацией о том, как развивается речь ребенка, какие языковые единицы усваивает он на каждой стадии развития.
К сложным теоретическим проблемам относятся: (а) объяснение механизма, который позволяет ребенку овладеть языком в короткий срок; (б) раскрытие связи овладения речью с развитием других когнитивных функций: мышления, памяти и др.
До недавнего времени овладение языком объяснялось через механизмы имитации речи взрослых, подкрепления с их стороны и выполнения речевых действий по аналогии. Сегодня широкое распространение и серьезную доказательную базу получила гипотеза о врожденности языкового механизма (универсальной грамматики), однако она подвергается серьезной критике. Спор между сторонниками разных гипотез пока не разрешен.
> Сложная проблема — существование критического периода в развитии ребенка, когда усвоение языка проходит максимально эффективно. Некоторые ученые полагают, что по достижении подросткового возраста способность к овладению речью резко ослабевает, так как завершается латерализация мозга, однако доказать это сложно.
• В двуязычной среде дети относительно легко овладевают двумя языками как первым и в овладении каждым из языков проходят те же этапы, что их одноязычные сверстники.
10.1. Врожденное и приобретенное в языке и речи
> Гипотеза о врожденности универсальной грамматики
> критика гипотезы
10.2. Общение с потомством у животных и человека
> Феномен «нянькиного языка» (baby-talk)
10.3. Гипотеза о критическом периоде
10.4. Соотношение между речевым и когнитивным развитием
> Речь и мышление
> Речь и концептуализация отношений
> Л.С. Выготский о развитии понятий в детском возрасте
10.5. Стадии развития речи ребенка
> Доречевая стадия (0-3 мес.)
> Первые фразы-звуки (4-8 мес.)
> Первые фразы-слова (9-18 мес.)
> Первые двухсловные фразы (18-24 мес.)
> Почти как взрослый (24+ мес.)
10.6. Специфика овладения двумя языками как первым
239


10.1. 	Врожденное и приобретенное в языке и речи
Самое удивительное в том, как ребенок овладевает речью, — несоизмеримость между сложностью системы языка и сроками, в которые малыш, не умеющий выполнить элементарное практическое действие, не владеющий абстрактным мышлением, осваивается с этой системой. Распознавание фонологических и морфологических оппозиций, построение фразы — все это происходит в период, предшествующий осознанным действиям, о чем свидетельствует невозможность вспомнить, как происходил процесс обучения в первые 2-3 года.
Гипотеза о врожденности универсальной грамматики
Отмеченный диссонанс приводит ученых к предположению о врожденности языка. Так, по мнению Н. Хомского, человек запрограммирован на язык так же, как он запрограммирован на прямохождение. Учить ходьбе и языку нет никакой необходимости, в какой-то момент и то, и другое возникает в поведении ребенка. Скорее, невозможно препятствовать овладению этими навыками. Такая позиция далеко не сразу получила широкое признание в научном сообществе. Она противоречила ключевым установкам бихевиоризма, самого влиятельного течения психологии в первой половине XX в. Бихевиористы рассматривали овладение речью только в контексте внешних воздействий, которыми окружен ребенок в раннем возрасте. В общих чертах механизм приобщения к речевой коммуникации объяснялся имитацией поведения взрослых, положительным либо отрицательным подкреплением с их стороны и выполнением дальнейших действий по аналогии с закрепленными.
Конечно, важность имитации как механизма формирования речевых навыков не вызывает сомнений, однако можно ли свести овладение речью только к повторению за взрослыми и не связана ли сама возможность имитации с неким комплексом интеллектуальных способностей, которые ребенок наследует от родителей? Использование услышанных ранее фраз в качестве модели для порождения собственных — ключевой момент в развитии речи, но здесь ученые справедливо отмечают, что из фраз, которые ребенок слышит от окружающих его людей, он получает неполную, фрагментарную информацию, не достаточную для индуктивного формирования представлений о правилах, которые позволяли бы строить «нормальные» фразы. А наблюдения за общением родителей с детьми от 2 до 4 лет показывают, что ошибки в детских словах и фразах исправляются взрослыми не более чем в 25 % случаев. Поэтому Н. Хомский и его последователи считают, что объяснить успехи ребенка в овладении навыками речевой коммуникации можно только существованием врожденной системы принципов и параметров построения языка — универсальной грамматики.
В современной лингвистике последовательных сторонников идеи врожденности механизма человеческого языка много, и одним из них является, например, развивающий идеи Н. Хомского упоминавшийся ранее известнейший американский психолингвист Стивен Артур Пинкер
240


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
(род. в 1954 г.). Пинкер пишет: «Язык не атрибут материальной культуры, который мы постигаем так же, как положение стрелок на циферблате или принцип работы федерального правительства. На самом деле это особый “кирпичик" в биологической конструкции нашего мозга»; «Язык не в большей степени является продуктом культуры, чем прямохождение» [Пинкер, 2004, с. И]. Опираясь на исследования детской психологии и речи, Пинкер отмечает: часто думают, что дети усваивают родной язык, подражая речи матерей, но когда ребенок говорит Don't giggle те! «Не хихикай меня!», We holded the baby rabbits «Мы возьмили крольчат» (добавим из речи русских двухлетних детей Дай мне конека-горбунока, А дети опять друтся, Дай мне хлебник), это не может быть подражанием. Автор проводит аналогию: «Племя кунг сан в пустыне Калахари в Южной Африке считает, что детей обязательно надо учить сидеть, стоять и ходить. Они осторожно насыпают вокруг детей песок, чтобы заставить их выпрямиться... Нас это забавляет... Но другие люди с той же снисходительностью могут взглянуть на нас. Во многих человеческих сообществах... вообще не разговаривают со своими не умеющими говорить детьми, лишь иногда что-то им приказывая или упрекая их» [Там же, с. 32].
Что такое универсальная грамматика
Универсальной грамматикой принято называть набор самых общих принципов и параметров, которые реализуются во всех человеческих языках. Идея существования таких принципов довольно стара, мы обнаруживаем ее уже в первых средневековых грамматиках, авторы которых занимались наукой «не о словах, но о правилах слов», общих для всех языков. Ключом к этим правилам, связанным с состояниями разума, авторы считали логику Аристотеля.
Сегодня универсальная грамматика понимается шире — ее связывают не с логикой, а с биологической организацией человека и с его когнитивными функциями — наследуемыми способами освоения мира. Способность анализировать речь и усваивать язык являются, по мнению сторонников идеи врожденности языка (нативистов), частью этой генетической программы.
При моделировании принципов универсальной грамматики особое внимание долгое время уделялось синтаксическим элементам языковой материи. Такова была позиция Н. Хомского. Однако со временем появились альтернативные концепции, в которых принципы созданной Н. Хомским порождающей грамматики были распространены на фонологию и семантику. По мнению Рэя Джакендоффа, все подсистемы языка в этом отношении равноправны и связаны между собою интерфейсами. Врожденность универсальной грамматики состоит, по мнению нативистов, в том, что у ребенка, использующего унаследованную
предрасположенность к некоторому спектру возможных проявлений человеческого языка, формируются ожидания относительно правил языка, на котором говорят окружающие его люди. Та часть спектра ожиданий, которая подтверждается первичной лингвистической информацией в речи окружающих,закрепляется и служит основой для дальнейшего развития речи.
Стивен Пинкер, ссылаясь на исследование Джоан Бреснан, указывает на то, что в языке кивунджо из группы банту (на нем говорят жители нескольких деревень на склонах Килиманджаро в Танзании) предложениям типа Она испекла мне шоколадное пирожное соответствует глагольная конструкция, в которой есть семь приставок и суффиксов, два залога и четырнадцать времен, а сам глагол согласуется с подлежащим, дополнением и существительным, на которое может быть направлено действие, при этом каждое существительное может быть отнесено к шестнадцати грамматическим (!) типам: люди, животные, предметы на расстоянии, группы предметов, части тела и т. д. Но тем не менее правила разворачивания структуры предложения являются общими с любым другим языком. Поэтому, вслед за Н. Хомским, автор готов признать, что «с точки зрения марсианина все земляне разговаривают на одном языке» [Пинкер, 2004, с. 18], а в основе всех языков мира без исключения лежит одинаковый механизм обработки символов.
Важный аспект изучения языковых универсалий — построение типологических классификаций языков (см. соответствующий параграф в гл. 16).
241


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Еще одно свидетельство того, что дети усваивают язык не подражанием взрослым, — так называемый ваг-тест. Тестируемому ребенку показывают изображение контура, похожего на птичку, и говорят, что это ваг. Потом показывают изображение с двумя такими контурами и говорят: «А вот их двое. На картинке два ...» — и любой четырехлетний ребенок тут же выпаливает: «Вага». Таким образом, воспринимая линейно разворачивающуюся речь, ребенок усваивает структуры, которые лингвисты называют глубинными. Получая фрагментарные, неполные данные о языке из речи окружающих его людей, он самостоятельно заполняет лакуны. Одно из ярких проявлений такой работы по освоению системы языка— феномен сверхгенерализации, распространение некоего правила, которое в явном виде для ребенка никто не формулировал, на языковой материал, не подчиняющийся этому правилу, например, склонение несклоняемых имен (в кине, на пианинё) или ошибочное образование множественного числа (ягненок — яг- ненки), ошибочная деривация с последующей неправильной формой образования числа (овца — овчонок—овчонки, свинья — свинёнок — свинёнки) и др.
Идея наследования языковой способности нашла подтверждение в открытиях бурно развивающейся сегодня генетики. Первым геном, которому приписывается прямая связь со способностью человека к речевым действиям, как мы уже отмечали, стал FOXP2. Ученые обратили на него внимание после знакомства со странным случаем в британской семье пакистанского происхождения. Примерно половина ее членов страдала от нарушений речи. Они были неспособны производить некоторые быстрые движения мышц лица, необходимые для артикуляции слов, в связи с чем испытывали серьезные проблемы с построением фраз, несмотря на нормальный уровень когнитивного развития. Исследователи из Института эволюционной антропологии общества Макса Планка (Лейпциг) обнаружили причину нарушения в мутации гена FOXP2. Так появилась гипотеза о связи развития речи с активностью гена FOXP2. Косвенным подтверждением этой гипотезы стали результаты секвенирования (определения аминокислотной последовательности белков и нуклеиновых кислот) этого гена у человека и других животных. Оказалось, что у млекопитающих этот ген почти не менялся: у мыши и у обезьян он отличается всего одной аминокислотой. При этом человеческая версия гена от- Если бы органы ребенка росли та- личается от соотносимого гена у шимпанзе ними же темпами, как и их мозг, то J
КЗ месяцам ребенок бы весил 60 КГ. сразу двумя аминокислотными заменами. Другими словами, эволюция названного гена у человека шла очень интенсивно, и характер этой эволюции позволяет рассматривать его как ген, отвечающий за уникальные человеческие свойства, важнейшее из которых — членораздельная речь.
Свой вклад в обоснование позиции нативистов внесли также специалисты, использующие для исследования речи методы нейровизуализации. Интересное открытие, подтверждающее, по мнению его авторов, концепцию врожденности универсальной грамматики, сделала недавно интернациональная исследовательская группа. 242


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
Как известно, одно из центральных положений концепции нативистов состоит в том, что в мозгу человека от рождения заложен механизм, который позволяет ему распознавать синтаксические структуры, даже если они сначала не соотносятся у ребенка со смыслом. Именно работа этого механизма позволяет ребенку освоить грамматику родного языка и конструировать грамматически корректные фразы из слов, смысла которых он не понимает. Так вот, ученые исследовали электромагнитную активность мозга детей при прослушивании отдельных слов и фраз и обнаружили, что на бессмысленные фразы мозг реагирует так же, как на содержательные. Мозг ребенка «интересует» грамматика фраз, даже если они не имеют для него никакого содержания [Skeide, Friederici, 2016].
Овладение языком не сводится, таким образом, к заучиванию ребенком фраз, которые он слышит вокруг себя, — малыш формирует системное знание, строя правила, о которых и сами его родители, чья речь в первые годы его жизни служит основным источником языкового материала, имеют довольно смутное представление. И это касается всех аспектов языковой системы.
Критика гипотезы о врожденности универсальной грамматики
Хотя гипотеза о врожденной грамматике сегодня довольно широко распространена, есть у нее и немало противников. Не отрицая существования фактов, которые могут интерпретироваться как проявление врожденной грамматики, они настаивают на том, что овладение языком — это, с одной стороны, всегда результат взаимодействия с окружающими, а с другой — процесс, протекающий при сильном влиянии развития других когнитивных функций: восприятия, внимания, памяти. Все эти функции — общечеловеческие, и неправильно выделять одну из них — речь — в особый случай. Поэтому точнее говорить не о врожденной грамматике, а о единой для человеческого рода когнитивной базе, определяющей законы познания мира и взаимодействия с окружающими. Например, в том, что первое слово ребенка — это всегда название объекта, а не его части, проявляется не универсальная грамматика, а универсальность работы внимания и мыслительных процессов. Когда же последователи Н. Хомского ссылаются на единый порядок усвоения структур у носителей самых разных языков, их оппоненты указывают, что морфологические явления и синтаксические конструкции не живут сами по себе, они обычно связаны с вполне определенными познавательными действиями, носящими универсальный характер, общими для всех культур, а значит языковые явления вторичны по отношению к этим действиям. Дело здесь не во врожденной универсальной грамматике, а в закономерностях поэтапного созревания ребенка и постепенного развития его познавательной активности, предполагающей усвоение новых действий и операций, с которыми коррелируют определенные явления языка.
Еще один аргумент: по Н. Хомскому, ядро универсальной грамматики составляют базовые синтаксические правила, встроенные в человеческий 243


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
разум от рождения, в отличие от периферии, включающей фонетическую и лексическую системы языка, которые формируются в процессе обучения в конкретной языковой и культурной среде. Другими словами, сфера, в которой работают правила универсальной грамматики, весьма незначительна по сравнению с огромным числом «периферических» явлений. При этом многие ученые считают основной и главной отличительной особенностью человеческого языка вовсе не синтаксис, а символический характер языковых знаков. В свете этой позиции вовлечение ребенка в символическую коммуникацию, приобщение его к практике использования символических знаковых систем значит для овладения языком ничуть не меньше, чем врожденная языковая способность. В процессе формирования навыков речевого взаимодействия и на основе работы когнитивного аппарата усваиваются и закрепляются необходимые для общения структуры языка.
Развернутую концепцию, альтернативную универсальной грамматике, предлагает американский ученый Майкл Томаселло (род.в 1950г.), В процессах овладения языком главную роль он отводит двум познавательным функциям: регуляции и концептуализации [Tomasello, 2003]. Важный аспект регуляторной функции — работа внимания. Томаселло считает, что человеческое общение опирается на единые для общающихся намерения, которые складываются эволюционно и обеспечивают совместную деятельность. Эти намерения позволяют поддерживать общее для участников коммуникации направление внимания. Поэтому важно, что в возрасте 9-12 месяцев, еще до появления навыков речевой коммуникации, ребенок начинает демонстрировать понимание намерений взрослого и разделять его интерес к предметам и событиям. В это же время он осваивает жесты, используемые для управления вниманием собеседника. Так создается основа для понимания символов — главных элементов речевой коммуникации. Дальнейшее развитие опирается на способность к концептуализации. Чтобы понимать грамматику в речи взрослого, ребенку требуется способность вычленять в символической коммуникации типовые паттерны, модели, категории, усваивать закономерности структурирования символов.
Важный блок в концепции М. Томаселло — овладение словами (периферическими элементами в универсальной грамматике Н. Хомского). Здесь он отмечает три группы условий, влияющих на успех: предварительные, основополагающие и вспомогательные.
Предварительные условия формируются до начала собственно языкового развития. К ним можно отнести способность к категоризации, обладание фонематическим слухом, развитие рабочей памяти и еще ряда общих когнитивных способностей, без которых невозможны анализ и синтез речи.
К основополагающим условиям М. Томаселло относит становление трех базовых навыков: (1) навыка контроля внимания и направления его в соответствии с направленностью внимания взрослого (сонаправленное внимание); (2) навыка интерпретации коммуникативных намерений взрослого; (3) навыка имитации постоянно сменяющихся ролей. Ученый считает, что без них объяснить успешное овладение огромным количеством слов, к тому 244


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
же воспринимаемых только на слух, невозможно. Не менее существенным препятствием является то, что окружающие ребенка взрослые не называют все объекты, процессы, ситуации, с которыми он сталкивается, — главным образом получают название предметы, иногда указывается, какая именно их часть связана с произносимым именем. Для проверки гипотезы о со- направленном внимании М. Томаселло и его коллеги провели исследование [Tomasello, Farrar, 1986; Tomasello, Todd, 1983], в котором обнаружили: чем больше времени ребенок в раннем детстве проводит с матерью, тем больше у него словарный запас.
После установления связи между словом и образом предмета или действия дальнейшая эволюция значения слова, изменение совокупности предметов или действий, с которыми оно связано, объясняется, по М. Томаселло, двумя вспомогательными процессами: противопоставлением и контексту- ализацией. Противопоставление, или «лексический контраст», включается при овладении словами, отсылающими к двум похожим между собою предметам. Дети на ранних этапах овладения словарем склонны к расширенному использованию уже знакомых слов, называя новые предметы уже знакомыми словами на основе общих признаков между старым и новым предметами. Так, с высокой вероятностью ребенок, использующий «гав-гав» для обозначения собаки, назовет так же другое небольшое домашнее животное, которое увидит впервые. Взрослый же, называя двух животных разными словами, дает необходимые разъяснения, подчеркивая их контрастирующие признаки, препятствующие расширению использования слова. Контекстуа- лизация, или «лингвистический контекст», — это механизм, позволяющий ребенку включать в лексикон новое слово и определять его значение на основе взаимодействия этого слова с уже знакомыми словами внутри фразы. Так новый глагол, обозначающий определенный тип взаимодействия между двумя предметами, названия которых уже известны ребенку, может быть усвоен, если взрослый использует его во фразе, описывающей это взаимодействие (вешать белье — вешать новогодние игрушки).
Раскрытие процессов/механизмов трех типов: предварительных, основополагающих и вспомогательных — позволяет М. Томаселло выстроить концепцию овладения словарем, в которой двумя основными драйверами процесса выступают окружающий ребенка мир социальных взаимодействий и социально-познавательные способности, позволяющие принимать участие в этих взаимодействиях. Взаимодействие позволяет координировать внимание взрослого и ребенка, а также раскрывает для ребенка коммуникативные намерения взрослого — сначала внутри этих рамок, а затем и за их пределами. Так ребенок усваивает слова, значение которых обогащается и уточняется через противопоставления и контекстуализацию.
Что касается грамматики, то дети обычно начинают произносить многословные высказывания в возрасте от 18 до 24 месяцев. При регулярном использовании такие высказывания формируют опорные схемы (pivotschemas), в которые производится подстановка новых слов по мере их усвоения. Опорные схемы вполне подходят на роль прообраза синтаксических конструкций 245


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
из универсальной грамматики. Порядок элементов в них не несет смысла для ребенка и является относительно устойчивым лишь потому, что дети склонны воспроизводить тот порядок, который они слышат в речи взрослых. Приблизительно в возрасте двух лет в речи ребенка начинает появляться то, что М. Томаселло называет ситуативными конструкциями (item-based constructions). Ребенок использует их для знакомых ему единиц (например, постановка частотных глаголов в пассивную форму), но не применяет к новым для себя единицам, пока не услышит от взрослого эту единицу в соответствующей форме. Структурно-грамматические обобщение и категоризация появляются лишь в возрасте 3 лет [Tomasello, 1992]. Таким образом, Томаселло предлагает альтернативу идеям универсальной грамматики, подчеркивая значимость становления когнитивного аппарата (познавательных функций) ребенка и его коммуникации с окружающими для освоения грамматики и развития речи. Для усвоения грамматики, по мнению М. Томаселло, в качестве необходимого предварительного условия требуется способность к формированию внутреннего плана целенаправленного сложного действия, предшествующего его выполнению. Эта способность не является собственно языковой, она относится к общим когнитивным функциям человека. Наблюдения показывают, что дети начинают демонстрировать ее ориентировочно к 14-му месяцу развития в решении различных задач. Когда названная способность сформировалась, ребенок начинает использовать ее для комбинирования слов в конструкции.
Вторая способность, выступающая основой для усвоения грамматики,- это способность к формированию гибких схем. Она также не является собственно языковой и хорошо прослеживается на доречевом этапе развития в перенесении ребенком сенсорно-моторных схем, сформированных в действии с одним объектом, на другие подобные объекты. Разумеется, эти схемы, формируемые на первых этапах, заметно уступают в сложности речи взрослого человека, однако со временем и с опытом ребенок производит все более сложные грамматические структуры. М. Томаселло выделяет здесь несколько стадий усложнения. На первое место ученый ставит аналогию и схематизацию - общие доязыковые когнитивные способности, которые служат опорой для развития операций абстрагирования при восприятии речи взрослых, вычленения в ней единиц и отношений между ними и формирования представлений об общих структурных свойствах и конструкциях. Проведение аналогий между разными высказываниями служит отправной точкой в фиксации отношений; построение абстрактной схемы, общей для множества высказываний, завершает эту работу.
В качестве следующего этапа овладения грамматикой Томаселло рассматривает работу процессов положительного и отрицательного подкрепления. Одни схемы после успешного использования закрепляются, другие после отрицательного подкрепления дополняются вспомогательной информацией об ограничениях в их использовании параллельно с усвоением альтернативных схем, предпочитаемых в определенном контексте. Таким же образом языковая компетенция ребенка пополняется представлениями о вариативности в употреблении языковых единиц или их форм.
246


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
Продолжающееся в дальнейшем обогащение индивидуальной грамматики сопровождается систематизацией усваиваемого материала, в том числе с использованием коммуникативных критериев. Способность к функциональной классификации представляется Томаселло следующим этапом в усвоении грамматики и в развитии языковой компетенции в целом. Говоря иначе, осознание классов, связанных с предметной отнесенностью языковых единиц, дополняется осознанием классов самих языковых единиц, их грамматических категорий.
Таким образом, отказавшись от идеи, связывающей овладение языком в раннем возрасте с наследуемой автономной языковой способностью мозга, М.Томаселло детально описал альтернативный механизм, в котором взаимосвязанные общие когнитивные и социо-когнитивные способности, включая языковую, обеспечивают приобщение ребенка к символьной коммуникации взрослых через повседневную практику. Позиция, противоположная той, что признает врожденный характер языка, подчиняет овладение речью общим принципам усвоения знаний и формирования навыков, отрицая ее специфичность. Ребенок создает вероятностные модели, быстрее усваивая те элементы и связи между ними, которые встречаются в поведении окружающих, в том числе речевом, чаще других. Таким образом, можно сказать, что ребенок наследует от своих родителей способность к речевому общению лишь как частный случай общей способности к взаимодействию с окружающим миром, к его познанию.
Большая часть современных ученых разделяют позицию, согласно которой человеком наследуется не определенный этнический язык, а общая языковая способность —способность осваивать речевые умения на основе взаимодействия с другими людьми в процессе социализации. Поэтому недостаточно унаследовать от своих родителей сложную и гибкую нервную систему, определенное строение гортани — важно иметь возможность вступать во взаимодействие с себе подобными индивидами. Другими словами, отношение социального и биологического в становлении речевой деятельности можно считать еще одной антиномией языка.
10.2. 	Общение с потомством у животных и человека
В животном мире родители общаются с потомством, чтобы обеспечить его выживание, рост и успешное развитие до момента достижения самостоятельности. Такое поведение родителей, готовых тратить время и силы, чтобы дать пищу, защиту и тепло, оправданно только в том случае, если получатели родительской опеки имеют общие гены с ухаживающим. Поэтому в процессе эволюции формируются механизмы распознавания, гарантирующие, что забота будет направлена только на собственное потомство или потомство близких родственников.
Распознавание «свой — чужой» может быть основано на местоположении, если молодняк неподвижен, каку большинства птиц и млекопитающих. Когда молодняк становится подвижным и вероятность ошибок в идентификации повышается, для распознавания используют слуховые, визуальные и 247


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
химические сигналы. Другими словами, на разных стадиях развития потомства сигналы и каналы коммуникации могут меняться. Например, береговая ласточка в течение первых 15 дней для идентификации своего потомства в качестве ориентира использует место гнездования. (Если на этом этапе подменить приплод, это не сказывается на родительской заботе, что делает птиц уязвимыми для внутри- или межвидового паразитизма, распространенного, например, у кукушек.) Лишь непосредственно перед тем, как птенцы покидают гнездо, родители береговых ласточек начинают узнавать своих птенцов по их крикам, что обеспечивает избирательное кормление собственного потомства. Ошибки распознавания составляют всего 0,5 % случаев после оперения птенцов.
Сложнее ситуация в колониях многих морских птиц с высокой плотностью гнездования, где узнавать своих птенцов необходимо с первого дня. Поэтому взаимное узнавание может устанавливаться еще до вылупления, как у кайр, которые узнают свои яйца по цвету и рисунку. Ближе к времени вылупления родители издают контактный зов, на который птенец в яйце издает ответные звуки. Незадолго до вылупления птенцы не реагируют на крики других взрослых, демонстрируя свою способность распознавать родительские крики. В очень плотных колониях императорских пингвинов родители и птенцы запоминают крики друг друга. Это становится жизненно важным, потому что для поиска пищи родители вынуждены оставлять детенышей одних и, вернувшись, сопровождают перемещение по колонии регулярными криками, пока птенец не узнает голос своего родителя и не прокричит в ответ. Интересно, что при воссоединении родитель может убегать от птенца, заставляя его гоняться за собой и кричать повторно, чтобы убедиться, что он кормит своего собственного птенца.
Разумеется, у млекопитающих с более подвижным потомством распознавание должно быть установлено уже в течение первых нескольких часов после рождения. Распознавание может быть достигнуто путем химической маркировки — например, путем облизывания после рождения. Позже к химическому маркированию часто добавляются голосовые сигналы.
Помимо обеспечения взаимного узнавания, необходимо решать задачу приспособления родительской заботы к потребностям потомства. Молодняк различается по состоянию, в котором находится, и по потребностям, которые испытывает, и родители должны оценивать эти параметры, чтобы обеспечить оптимальный уход. Молодые особи должны сообщать о своих потребностях родителям, чтобы получить уход, а родители должны сигнализировать о готовности заниматься уходом, что приводит к появлению сложной системы сигналов.
Например, кормящие крольчихи посещают детенышей один раз в день всего на несколько минут. Матери выделяют особое химическое вещество, сигнализирующее детенышам о расположении сосков, что абсолютно необходимо в темной норе, чтобы детеныши могли найти соски и сосать во время краткого присутствия матери. Хрюканье свиноматки сигнализирует ее многочисленным поросятам, что необходимо срочно собраться у сосков, чтобы получить 248


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
молоко в момент его выделения, которое длится всего 10-20 с. Точно так же многие птицы объявляют о своем возвращении в гнездо криком и касаются клюва птенцов. При кормлении относительно самостоятельных цыплят курица указывает на продукты питания, демонстрируя, что можно есть и где это найти. Цыплята быстро учатся обращать внимание на многие тонкие особенности кормления и участвуют в процессе все активнее.
У многих видов родители больше кормят того, кто более активно «попрошайничает»: громче и чаще кричит, открывает рот, выше вытягивает шею, так как такое поведение обычно проявляют наиболее голодные. Иногда акустические сигналы также используются, когда потомству нужен источник тепла.
Крик, сигнализирующий об опасности, — еще один важный тип сигналов, используемых родителями для общения со своими отпрысками. У многих видов потомство распознает эти крики с рождения. В зависимости от степени развития двигательных способностей молодняк может сразу же спрятаться или замолчать, что снижает риск быть обнаруженным хищником.
Феномен «нянькиного языка» (baby-talk)
Разумеется, по своей сложности общение взрослого человека с ребенком несопоставимо с тем, что мы наблюдаем у животных. В общении доминирует речь, и эта речь отличается от той, которую используют взрослые для контактов между собой. Иногда такую речь называют нянькиным языком (в западной науке — baby-talk). Нянькин язык специфичен на всех уровнях.
Речь матери, обращающейся к ребенку, меняется фонетически, что проявляется:
• в качестве произносимых звуков — в частности, может происходить их лабиализация (все слова произносятся с немного выдвинутыми вперед губами, что в разговорной речи называют «сюсюканьем») и палатализация (Ути, мой холёсий);
» в темпе речи — он замедляется (Где-е-е ки-и-иса, мяу-мяу? Во-о-от она, ки-и-иса!), появляется больше пауз;
• в высоте основного тона — она повышается, в громкости — голос усиливается;
• в интонационном рисунке — становится более контрастным, как бы имитирует детский, чаще, чем во взрослой речи, используется логическое ударение.
Лексический состав этого языка ограничен названием частей тела и его функций, пищи, окружающих людей и предметов, игрушек. При этом нейтральные слова нередко заменяются диминутивами — однокоренными лексемами с уменьшительно-ласкательными аффиксами (Чьи это пухленькие щечки такие?!). Обращаясь к ребенку, взрослые также склонны произносить многие освоенные ребенком слова в их лепетном варианте (ае-ае, би-би, тю-тю) и т. п. В первые годы жизни ребенок персонифицирует окружающие его неодушевленные предметы, и взрослые подстраиваются под его картину мира, имитируя его действия с предметами и речь, с ними связанную. По этой же причине, общаясь с ребенком, в речи которого до двух лет отсутствуют личные местоимения, взрослые почти не используют их, прибегают к полным именам.
249


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Синтаксис характеризуется короткими, простыми фразами. Нередко местоимения 2-го лица заменяются на 1-е мн. ч. (Мы покушали), что соединяет говорящего и слушающего в единый субъект действия. Распространены повторы, на разный манер, в альтернативных формулировках выражающие один и тот же смысл, чтобы облегчить понимание. В более старшем возрасте, когда ребенок уже начал говорить, нередко используются встречные фразы, повторяющие реплику ребенка с исправлением допущенных им ошибок (Опять овощей, а я овощея не хочу/Да, опять овощи, овощи малышам надо есть).
Женщины используют «нянькину речь» в значительно большей степени, чем мужчины. Получается, что родители дополняют друг друга. Матери создают более комфортные условия для речевого общения с ребенком, позволяют лучше ему раскрыться, отцы как бы готовят к условиям нормального взрослого общения.
Специфика речи, обращенной к ребенку, привлекает пристальное внимание ученых, которые убеждены в важности окружения ребенка для развития его речи (позиция, противоположная той, что занимают сторонники врожденной грамматики). Ученые полагают, что адаптация речи взрослым человеком помогает ребенку быстрее овладеть языком. Впрочем, достоверных подтверждений этому предположению пока дано не было.
10.3. 	Гипотеза о критическом периоде
Наблюдения за людьми, которые по разным причинам лишались возможности нормального человеческого общения в детском возрасте, показывают, что чем позже человек приступает к овладению языком, тем больше сложностей испытывает. Примером могут служить истории так называемых де- тей-маугли. Так, в 1930-е гг. широкую известность получила история Изабеллы, дочери глухонемой женщины. Изабелла была найдена в возрасте шести с половиной лет. За два года она овладела языком, далее отличить ее речь от речи сверстников было практически невозможно. Другая история произошла в 1970-е гг. с девочкой по имени Джини, которая первые 12 лет жизни провела в запертой комнате. Отец запрещал ей издавать любые звуки и не допускал к ней мать. Попав в нормальную среду, Джини частично овладела словарем, однако так и не смогла освоить грамматику (ни артиклей, ни вспомогательных глаголов, ни времен, ни согласований). Как выяснилось позже, речевые центры у нее сформировались в недоминантном правом полушарии, что крайне редко происходит при нормальном развитии речи.
Почему после определенного возраста люди сталкиваются со сложностями в овладении навыками речи? В 1967 г. американский лингвист Эрик Леннеберг сформулировал гипотезу о критическом периоде в развитии речи. Он допустил существование определенного временного промежутка, в который человек овладевает языком наиболее успешно. Но если в этот период Если язык является одним из аспектов фундаментального, биологически детерминированного процесса, поиск причины языкового развития растущего ребенка является научно нерелевантным так же, как нерелевантным является поиск причины развития его ушей.
Эрик Леннеберг
250


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
биологическая предрасположенность к языку не реализована, человек сталкивается с большими трудностями в обучении языку. Присвоение конкретного языка ребенком имеет определенный критический период.
По Леннебергу, языковой потенциал человека обусловлен его когнитивными способностями, в том числе коммуникативной. На определенном этапе развития человека эти способности приходят в состояние, которое Э. Лен- неберг называет готовностью к языку (language-wariness). В это время организму необходимы некоторые «сырьевые материалы», из которых он сможет сформировать «строительные блоки» для своего языкового развития. «Сырьевой материал» для синтеза речи ребенка — это речь взрослых, которая и «запускает» процесс овладения языком. Направление процесса жестко задается единственно возможным путем формирования когнитивного поведения, следовательно, готовность к языку — состояние латентной (скрытой, внешне не проявляющейся) языковой структуры. Развитие языка — это процесс, в котором определенным базовым познавательным структурам придается конкретная языковая форма.
Но речевой материал, из которого индивид синтезирует «строительные блоки» для своего языкового развития, подчеркивает Леннеберг, не может быть использован для развития структуры языка. (Примитивные стадии языкового развития слишком отличаются от языка взрослых, чтобы их можно было рассматривать как серьезный фактор языкового воздействия.) Воздействие языкового поведения взрослых вызывает процесс актуализации языковой способности ребенка; социальный контакт позволяет ему поверхностно адаптироваться к поведенческим структурам окружающих. Но способность синтезировать (воссоздавать) весь языковой механизм из доступного речевого материала — а именно эту способность ребенок развивает — не передается в таких социальных контактах.
Следовательно, распространение и закрепление языкового поведения нельзя уподобить культурной традиции, передаваемой из поколения в поколение. Поэтому Э. Леннеберг утверждает, что человек сам выстраивает язык, в силу своих когнитивных способностей, а естественная история его развития предусматривает механизмы, благодаря которым он гармонизирует свою речевую функцию с функциями других индивидов, и поэтому внешняя форма его языка будет такой, какая принята в его родном сообществе.
Языковой потенциал и латентная языковая структура в норме воспроизводятся в каждом здоровом человеке, потому что они — следствие специфических для человека когнитивных процессов и особенностей эволюции. Однако в случаях, когда необходимый материал для языкового синтеза недоступен растущему ребенку (например, с нарушениями слуха), латентные структуры не актуализируются либо временно, либо необратимо.
Э. Леннеберг связал критический период овладения языком с процессом распределения функций между полушариями головного мозга (латерализаци- ей), предположив, что пока латерализация не завершена и основные паттерны не сформированы, прогноз по усвоению языка может быть благоприятным, но после ее завершения (приблизительно в возрасте 10 лет) попытки овладения 251


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
речью будут приводить к формированию атипичных паттернов в мозге, обучение будет сталкиваться с проблемами нейрофизиологического характера.
Существование критического периода было доказано и в отношении других способностей человека. Например, развитие бинокулярного зрения продолжается от одного года до трех лет [Banks, Aslin, Letson, 1975]. Однако гипотеза Э. Леннеберга о критическом периоде для развития речи остается в статусе непроверенного предположения, так как ее доказательство сталкивается с невозможностью изучать это явление в естественных условиях, которые как раз предполагают нормальное общение ребенка с окружающими. Случаи, когда ребенок не получил такой возможности от рождения до 10 лет, исключительны. Поэтому противники гипотезы справедливо указывают, что для окончательного ее подтверждения у науки пока слишком мало данных.
10.4. 	Соотношение между речевым и когнитивным развитием
Как мы уже показали выше, Многие ученые считают (и убедительно обосновывают свое мнение), что овладение языком опирается у ребенка на ряд врожденных когнитивных способностей, в частности на способность координировать направление своего внимания с вниманием взрослого человека. Также эмпирические данные указывают на то, что усвоение названий объектов, действий, событий и отношений может происходить только вместе с формированием представлений о мире. (Впрочем, до сих пор нет полного согласия относительно того, в какой степени должно быть сформировано начальное представление, прежде чем оно будет связано с символической единицей языка.) При этом ясно, что дальнейшее развитие когнитивных способностей и овладение языком в первые годы жизни тесно связаны. Поэтому соотношение траекторий языкового и когнитивного развития — сложный вопрос, заслуживающий отдельного изучения.
Речь и мышление
Язык — опора сознательных мыслительных действий по меньшей мере в трех важнейших отношениях. Во-первых, язык используется в процессе воспитания и для передачи знаний. Во-вторых, язык используется для организации получаемых знаний в единую картину. В-третьих, язык используется как инструмент для оперирования знаниями.
В психологической литературе последних десятилетий можно отметить несколько крупномасштабных исследований, проведенных с участием детей, которые из-за нарушений слуха не могли овладеть устной речью и при этом не были обучены жестовому языку. Ферт [Furth, 1966] сравнил овладение понятиями у таких детей и у их говорящих сверстников и выяснил, что глухонемые дети могут испытывать затруднения в освоении некоторых абстрактных понятий.
Аналогичные исследования проводились среди детей с проблемами речевого развития, но без нарушений слуха, моторики или иных медицинских проблем. Обычно дефицит у таких детей связан с ограниченным по сравнению со сверстниками словарным запасом и затруднениями в конструировании фраз. 252


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
Ученые отмечали у них и некоторый невербальный дефицит: как в оперировании символами, так и в образном мышлении [Leonard, 2017]. В дальнейшем у них возникают трудности с чтением и счетом. Разница в среднем показателе IQ у младших школьников с нарушениями речи и без таковых составляла от 10 до 20 баллов и дальше (в течение 5-10 лет) продолжала увеличиваться.
Также публиковались данные о более низкой скорости обработки информации у детей с нарушениями речи. Возможно, кстати, что более медленная обработка информации — это первопричина, а остальные когнитивные проблемы, включая речевые, — ее следствия. Так или иначе, можно считать подтвержденным, что проблемы с речью обычно сочетаются у ребенка с затрудненным мышлением.
Речь и концептуализация отношений
Одно из самых сильных утверждений относительно связи между речью и когнитивным развитием касается реляционных понятий — тех, что позволяют нам проводить сравнения между объектами или ситуациями, сопоставлять их в самых разных отношениях: «Это то же самое», «Это ложь», «Это хищник» и пр. Высказывается мнение, что формирование реляционных понятий возможно только благодаря овладению словами, в которых закрепляется концептуализация отношений, и потому является уникальным аспектом человеческого интеллекта [Gentner, 2003]. (Напомним, что задания на выявление паттерна отношений — составляют, например, важную часть тестов IQ.) Эти утверждения, проверенные в ряде экспериментов, подкрепляются также результатами работы с приматами [Premack, 1983]. Обычно для решения задачи на выбор одного из двух вариантов, один из которых соответствует образцу, а другой — нет, обезьянам требуются сотни или тысячи попыток. Однако если предварительно обучить шимпанзе использованию символов «одинаковый» и «различный», они смогут добиться успеха гораздо быстрее.
Как показывают некоторые исследования, способность кодировать определенные пространственные отношения может быть полностью обусловлена языком. Эксперименты показали, что способность детей ориентироваться в пространстве зависит от усвоения таких слов, как право и лево, а также от обеспечиваемой языком возможности сочетать другие слова, необходимые для ориентации, например названия цветов [Spelke, 2003]. Кросс- лингвистические исследования с детьми раннего возраста, показывают, что языковые различия в кодировании пространственных отношений возникают в очень раннем возрасте. Интересными представляются результаты эксперимента с детьми, овладевающими английским либо корейским языком как родным. Одно из отличий между языками проявляется при выражении пространственного отношения «внутри чего-то». Английскому предлогу in в корейском языке могут соответствовать два разных предлога: один (kkitd) используется для обозначения плотного контакта между содержащим и содержимым, другой (nehtd) обозначает отсутствие плотного контакта. Дети, овладевающие корейским языком, легко усваивают это различие. Дети, овладевающие английским языком, в возрасте 18 и 24 месяцев демонстриру253


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
ют хорошее понимание этого различия, однако уже к 36-месячному возрасту начинают заметно уступать корейским сверстникам в различении нюанса [Choi, 2006]. Авторы исследования делают вывод, что мы чувствительны к очень широкому спектру пространственных отношений, но семантическая система родного языка ограничивает число используемых возможностей.
Возможно, связующим звеном между развитием языка и других когнитивных функций является контроль внимания. Внимание — основа познания, это механизм, с помощью которого организм выделяет определенные фрагменты поступающей информации из общего потока впечатлений. К концу первого года жизни у ребенка начинает формироваться способность произвольно контролировать внимание при взаимодействии со взрослым (при использовании взрослым речевых инструкций), а к концу второго года эту способность демонстрируют уже 90 % детей. В дальнейшем язык позволяет развивать навыки контроля, а также манипулирования вниманием окружающих.
Л.С. Выготский о развитии понятий в детском возрасте
Как считает Лев Семенович Выготский (1896-1934)36, основной частью процесса развития понятий и становления речи является «функциональное употребление знака в качестве средства активного направления внимания, расчленения и выделения признаков, их абстрагирования и синтеза» [Выготский, 1996, с. 130]. Ученый подчеркивает, что образование понятия и приобретение словом значения—результат сложной активной деятельности, в которой участвуют все основные интеллектуальные функции.
Путь образования понятий у ребенка, по Л.С. Выготскому, состоит из трех основных «ступеней», которые подразделяются на фазы (этапы).
Первая ступень — образование неоформленного и неупорядоченного множества на основе любого значимого для ребенка признака, далеко не обязательно соотносимого с реальными свойствами вещей, например, атя — дерево, детская коляска, проходящий мимо человек. Значение у такого «слова» диффузное, может расширяться совершенно ненаправленно; оно заменяет ряд внешне связанных впечатлений ребенка. Такое значение Л.С. Выготский называет синкретом — «неоформленным синкретическим сцеплением отдельных предметов» в единый образ, причем «крайне неустойчивый». Синкрет может (частично) совпадать со значением слова у взрослых. Возникают подобные значения в деятельности, которая сопряжена сначала «с периодом проб и ошибок» в определении оснований для образования синкретических образов, далее актуализируются пространственные и временные признаки предметов (при все той же субъективности оснований обобщения), наконец, происходит объединение ранее сформированных групп.
Вторая ступень — образование комплексных значений (комплексов), «мышление в комплексах». Здесь предметы объединяются не только субъективно, но и на основании их объективных связей. Но это еще не понятия: в основе комплекса «лежит не абстрактная и логическая, но конкрет36Л.С. Выготский — основоположник советской школы психологии, автор культурно-исторической теории развития человека. Высказал ряд блестящих идей о становлении когнитивных функций в детском возрасте.
254


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
ная и фактическая связь между отдельными предметами, входящими в его состав» [Выготский, 1996, с. 139], например, ребенок употребляет слово мех для называния своей шубки и мягкой игрушки, см. также приведенный ниже дуф. Любая связь между конкретными предметами может стать основанием для образования комплекса, но эти предметы должны иметь реальный сходный признак: цвет, фактуру, расположение в пространстве, время, в которое они были замечены ребенком, и т. д. Причем формирование комплексов тоже связано с постепенным их усложнением: сначала комплексы возникают на основе любых ассоциативных связей между реальными признаками предметов (жотя — желтая игрушка уточка, желтый тюльпан, желтая чайная чашка), потом — на основе взаимного дополнения по какому-то признаку (утё 'утро' — стакан, салфетка, ложка, каша на столе). Такие связи устанавливаются уже не на основе субъективных эмоциональных связей, как синкреты, не на основе ассоциативных связей повторяющихся признаков реалий, а на основе связей и отношений, которые ребенок выявляет в своем практическом, действенном и наглядном, опыте. Далее комплекс еще более усложняется и становится цепным, когда, например, к зеленому треугольнику ребенок подбирает несколько «угловатых» фигур, и если последняя окажется, скажем, синего цвета, то может начать подбирать предметы синего цвета, но уже не «угловатые», а любой иной формы. Цепной комплекс отличается от понятия тем, что он «лишен всякого центра» и не имеет иерархической структуры. Он — в принципе открытое значение. На следующем этапе образуются псевдопонятия, когда признак объединения объектов является диффузным, неопределенным, и это происходит в областях не наглядного и не практического мышления. В функциональном смысле псевдопонятие эквивалентно понятию, но построено по иным законам обобщения.
Наконец, последняя ступень в формировании понятий — «развитие расчленений, анализа, абстракций», что позволяет ребенку оторваться от конкретной ситуации, конкретной связи признаков и синтезировать ранее выделенные признаки на новой основе; «абстрактный синтез становится основной формой мышления», и возможен этот процесс только на базе слова или другого знака.
Л.С. Выготский подчеркивает, что детские комплексы как формы мышления, «соответствующие значению слов, развиваются не свободно, не спонтанно, по линиям, намеченным самим ребенком, но по определенным направлениям, которые предначертаны для развития
комплекса уже установившимися в речи В среднем 4-летний ребенок задает взрослых значениями слов» [Там же, с. 147]. 453 вопроса в день.
Но «акты мышления, совершаемые ребенком
с помощью речи, не совпадают с операциями, производимыми в мышлении взрослого человека при произнесении того же самого слова» [Там же, с. 165]. Взрослые, передавая значения слов, не могут передать ребенку своего способа мышления; ребенку надо приобрести формы мышления, сходные со «взрослыми», однако возникающие в ходе его собственных интеллектуальных операций.
255


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
В целом, свидетельства о связи между языком и когнитивными функциями, собранные за последние годы, сложны и противоречивы. Ученые, исследующие связь между языковым и когнитивным развитием, приходят к заключению о взаимном влиянии этих процессов. С одной стороны, для овладения языком требуется ряд когнитивных способностей, в том числе врожденных. С другой стороны, дальнейшее когнитивное развитие — от способности к категоризации до математических навыков — в значительной мере опирается на постепенное овладение языком и включение ребенка в речевую коммуникацию — сначала со взрослыми, а затем и со сверстниками.
10.5. 	Стадии развития речи ребенка
Объективно, с учетом онтогенеза коры больших полушарий, развитие речи в детском возрасте можно разделить на два больших этапа. Первый охватывает три года жизни ребенка от момента рождения. В это время ребенок осваивает восходящие операции обработки речевого материала, за которые отвечают центры в височных долях коры. Второй этап — это время освоения нисходящих операций с возрастающей функциональной селективностью процессов. Он протекает от 3 лет вплоть до подросткового возраста и характеризуется преимущественным развитием нижней лобной зоны левого полушария [Skeide, Friederici, 2016].
В процессе овладения речью у всех детей, за редким исключением, связанным с патологическими отклонениями в развитии, отмечается одна и та же вполне предсказуемая последовательность появления речевых и (более широко) коммуникативных навыков. Время их появления может варьировать в зависимости от самых разных факторов — внешних и внутренних, но последовательность будет у всех детей одинаковой, даже в заметно отличающихся языках и культурах. Подчеркнем, что в любой точке развития формирующаяся система языковых и речевых навыков представляет собою не усеченную версию системы взрослого носителя языка, но вполне самодостаточный и пригодный для коммуникации механизм.
Интересным представляется изучение развития речи в гендерном аспекте, с точки зрения различий между мальчиками и девочками. Результаты многочисленных психометрических измерений позволяют ученым утверждать, что на первых этапах становления у девочек речь богаче и так называемый вербальный интеллект развит лучше. (Мальчики в это время имеют преимущество в пространственной ориентации.) Опережающее развитие речи у девочек заметно уже в младенческом возрасте. У них раньше появляются сначала гуление (воркующее произнесение звуков типа агу), а затем и лепет (произнесение цепочек из простейших слогов). На втором году жизни речь девочек богаче по активно¬
му словарю (количеству используемых в речи слов). Первыми 50 словами девочки овладевают в среднем к 18 месяцам, а мальчики — к 22. На третьем году, когда дети вступают в период двухсловных фраз, а затем и более сложных конструкций, речь девочек более разнообразна с точки зрения грамматики. Кстати, различия наблюдаются и в лексико-грамматических характеристиках усвоенных слов: девочки быстрее овладевают словами, называющими предметы, мальчики — названиями действий. Преимущество проявляется и позже — девочки раньше, чем мальчики, овладевают чтением, однако после 7 лет различия сглаживаются. (Про отличия в речи взрослых мужчин и женщин см. гл. 15.)
256


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
Первая стадия, доречевая (предфразовая): от 0 до 3 месяцев
Отметка 0 в нашей периодизации весьма условна. Известно, что уже на седьмом месяце внутриутробного развития дети начинают слышать и вычленять гласные звуки в речи своей матери, а к третьему месяцу после рождения они в состоянии распознавать паттерны интонации родного языка, отличая их от незнакомой речи. Несмотря на разную реакцию на родной и иностранный язык, ребенок одинаково хорошо отличает любую человеческую речь (даже на языке, который никогда не слышал) от неречевых звуков.
Откуда ученые получают информацию о том, что сам грудной ребенок не в состоянии рассказать? Для этого разработаны специальные методы наблюдения за ним. Например, исследователи заметили, что у ребенка ослабевает проявление сосательного рефлекса при монотонных, повторяющихся звуках, но усиливается, когда он слышит изменения в звуковом потоке. Теперь контроль сосательного рефлекса стал одним из эффективных методов оценки формирования языковой способности у грудных детей. Ученым удалось продемонстрировать, что при монотонном повторении слога [па]-[па]- [па] сосание постепенно замедляется, но как только вместо [па] в этом ряду звучит, например, [ба] или даже [фа]37, оно резко усиливается. Эта особенность позволила обнаружить по меньшей мере три вещи:
1. Новорожденный способен различать звуки, даже если они не относятся к системе фонем языка, на котором говорят его родители. В Японии младенец легко различает [р] и [л], чего не может сделать взрослый. Эта способность со временем начинает ослабевать в связи с овладением фонетической системой родного языка. Те же маленькие японцы перестают различать [р] и [л] на 6-8 месяцах. Готовность к усвоению любой фонологической системы утрачивается, когда под влиянием речи взрослых начинает развиваться какая-то одна система.
2. Младенец в состоянии отличать согласные по звонкости ([па]/[ба]), по месту артикуляции ([да]/[га]), по способу артикуляции ([ра]/[ла]).
3. Младенец не реагирует на нелингвистические различия: тембр (мужской, женский или детский голос).
Даже первые (пусть еще нечленораздельные) звуки, издаваемые ребенком, — это начало формирования речи, ведь в обмене ими с окружающими людьми уже присутствует элемент общения. Если тезис о врожденной грамматике принимают, как мы узнали выше, далеко не все ученые, то мало кто сомневается в том, что готовность к общению, к обучению во взаимодействии с окружающим миром — это способность врожденная. Природа наделила младенца безусловно-рефлекторной способностью издавать крик при возникновении дискомфорта, ненамеренно привлекая к себе внимание, и по мере того как на крик регулярно реагируют взрослые, формируется навык такого способа решения возникающих проблем. С определенного момента этот крик станет сознательно 37 Овладение звуком [ф] происходит у детей гораздо позже, чем овладение смычными согласными.
257


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
отправляемым сигналом. Именно в нем будет формироваться мелодический рисунок речи с паузами и (приблизительно к третьему месяцу) разными интонациями: удовольствия, боли, недовольства, скуки и пр. Даже после появления новых коммуникативных возможностей, включая слова и фразы, крик еще долго играет важную роль в общении ребенка.
На третьем месяце ребенок начинает осваивать гуление и тыкание, которые можно наблюдать в его реакциях приблизительно до 6 месяцев.
И еще раз об универсальности. На этой стадии дети, принадлежащие к разным культурам и языкам, начинают произносить одинаковые звуки вне зависимости от языка их родителей. Преобладают гласные звуки, а также смычные согласные [г], [к], [н].
В гулении, как и в крике, важен момент взаимодействия. Конечно, малыш может гулить и оставшись один в комнате, но с появлением рядом взрослого делает это более активно. При этом он начинает заглядывать взрослому в глаза, устанавливая таким образом контакт и ожидая ответной реакции. Взрослый же — что важно — реагирует на первые членораздельные звуки, как на полноценные фразы, отвечает на них в возникающие паузы, прививая ребенку типичный паттерн коммуникации с поочередными действиями ее участников. В период гуления ребенок учится координировать одновременно голос и взгляд, что станет впоследствии основой любого социального контакта.
Вторая стадия, первые фразы-звуки: от 4 до 8 месяцев
На пятом месяце развития гуление начинает сменяться лепетом — цепочками одинаковых слогов: ба-ба-ба, ма-ма-ма. Лепет так же универсален, как и гуление: в каком бы языковом окружении ни находился ребенок, в какой бы стране ни жил, он легко использует в этот период смычные согласные [п], [б], [м], [н], [г], [к], но при этом почти никогда фрикативные согласные [ф], [в], аффрикату [ц] или сонорные [л], [р]. Все они требуют более сложного контроля моторики и появляются в качестве стабильных элементов речи значительно позже. Например, согласные [л] и [р] могут формироваться уже к концу третьего года жизни, до этого времени они опускаются или замещаются другими звуками. Двенадцать наиболее распространенных в языках мира согласных составляют 95 % согласных в лепетной речи будущего носителя любого языка.
Интересно, что в начале лепетной стадии звуки, которые произносит ребенок, могут не иметь ничего общего с фонемным составом языка, на котором говорят его родители и который станет для него родным. Однако к концу первого года лепет уже включает только звуки, релевантные для языка окружения, а также их комбинации, которые формально уже напоминают слова, но пока не несут для ребенка того же содержания, что для взрослых. В этот момент по издаваемым звукам уже можно отличить будущего носителя английского языка от ребенка, который воспитывался в русскоязычной семье.
На этом этапе ребенок стремится копировать речь окружающих. Поэтому некоторые специалисты рекомендуют родителям постоянно разговаривать с ним, даже если они знают, что он пока ничего не может сказать, и уверены, 258


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
что он еще ничего не понимает. Общение происходит независимо от уровня владения речью, и оно очень важно для эмоционального комфорта.
Одна из важнейших проблем, стоящих перед учеными, которые исследуют становление речи, — раскрытие механизма, который позволяет малышу членить речь окружающих на значимые элементы. Разумеется, ориентиром здесь могут выступать паузы между фразами (синтагмами), словесное и логическое ударения, но этого мало. Достаточно попробовать сегментировать речь на незнакомом иностранном языке, чтобы понять, насколько непросто это сделать. А ведь на первых порах речь взрослых для малыша сродни иностранной.
В поисках ответа на этот вопрос ученые провели эксперимент, в котором восьмимесячным детям предъявляли двухминутные последовательности звуков, состоящие из четырех квазислов — бессмысленных комбинаций звуков, по слоговой структуре напоминающих слова неизвестного языка: pabiku, tutibu, golabu, babupu. Эти «слова» порождались синтезатором звуков одно за другим, в самых разных комбинациях, без пауз: golabupabikututibubab upugolabubabupu...
После предъявления таких последовательностей исследователи проверяли, способны ли дети отличить услышанные слова от близких по звучанию (например, bubabii). Было обнаружено, что в таком же квазиречевом потоке, состоящем из последовательностей незнакомых, но регулярно воспроизводимых звуков, дети легко отличали уже услышанные прежде комбинации от тех, что предъявлялись впервые. Ученые полагают, что дети бессознательно ориентируются на частотность появления в речи неких последовательностей, проводя границы там, где заканчиваются привычные комбинации. Эти операции могут служить основой для сегментации речи.
Третья стадия, первые фразы-слова: от 9 до 18 месяцев
Слова начинают рождаться из лепета приблизительно к концу первого года жизни. Первые слова нередко звукоподражательны: би-би, му-му, ав-ав... Ребенку, у которого пока не развито абстрактное мышление, проще осваивать слова, с одной стороны, напоминающие по способу произнесения лепет, а с другой — мотивированные, соотносимые со звуками, которые издают обозначаемые предметы. (Кстати, по этой же причине, согласно довольно популярной гипотезе зарождения речи, первые слова, произнесенные нашими самыми далекими предками, были звукоподражательными.) Впрочем, возможны и другие варианты, например, появляются усеченные версии полных слов, произносимых взрослыми, причем усекаться могут и первые, и последние звуковые сочетания в словах (ко 'кошка', ла ‘кукла’ и т. п.).
Начало использования ребенком первых слов показывает, что их содержание еще не совпадает со значениями, которыми их наделяет взрослый человек. Наблюдаемые различия связаны с особенностями детского мышления, которое в этом возрасте психологи называют наглядно-действенным. Это значит, что картина мира ребенка пока состоит исключительно из тех впечатлений, которые он получает в процессе взаимодействия с предметами. Образ воспринимаемого при этом предмета и будет для него значением 259


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
произносимого слова. Это отмечал Л.С. Выготский, подчеркивая специфику формирования понятий в онтогенезе: «... понятие, особенно для ребенка, связано с тем чувственным материалом, из восприятия и переработки которого оно рождается; чувственный материал и слово являются оба необходимыми моментами процесса образования понятий, и слово, оторванное от этого материала, переводит весь процесс определения понятия в чисто вербальный план, не свойственный ребенку» (курсив наш. — В.П., АС.) [Выготский, 1996, с. 117].
Интересно, что с этой особенностью детского мышления связаны два явления, которые при поверхностном взгляде кажутся противоположными. С одной стороны, значения слов, используемых ребенком, могут быть более узкими: слово би-би ассоциируется для него только с любимой игрушечной машиной и не распространяется ни на мамину машину, в которой они ездят по городу, ни на те машины, которые он видит при этом из окна, а слово ко относится только к домашнему питомцу, к которому он искренне привязан, в чужих кошках он ко не признает. С другой стороны (и это по мере развития мышления и речи происходит чаще), значение слова может толковаться слишком широко. Например, мальчик в возрасте одного года и двух месяцев озадачивал взрослых, называя воду, чай и дождь словом дуф. Разгадка такого словоупотребления была проста: мальчик любил купаться под душем и именовал так все, что имеет свойство течь. Таким образом, даже начиная использовать слова для обобщения, ребенок может выбирать для этого не тот категориальный признак, который принят у взрослых. Ав-авом может оказаться не только любое животное, внешне напоминающее собаку, но и неодушевленный предмет и даже человек в шубе. Однако какими бы казусами ни сопровождались первые опыты обобщенного использования слов, главное — механизм обобщения уже «запущен» словом (звуковым комплексом, выполняющим у ребенка функцию слова), и в дальнейшем, с развитием категориального мышления, детские слова будут приближаться по значению к словам взрослых. Важно, что все высказывания объединяются тем, что «включают в свою структуру как центральную и основную часть всего процесса в целом употребление знака как основного средства направления и овладения психическими процессами» [Тамже,с. 124].Так,поЛ.С. Выготскому,зарождается смысловое строение сознания: происходит движение от восприятия мира к его осмысливанию. При этом сначала «развиваются те формы мышления, которые должны рассматриваться не как понятия, но как функциональные эквиваленты» [Там же, с. 123].
Еще одно существенное замечание. Говоря о появлении первых слов ребенка, по сути, мы продолжаем говорить не столько об усвоении лексики, сколько о формировании фраз нового типа. Каждое слово ребенка — это его высказывание — с разными вариантами модальности и с разными коммуникативными целями. Интонационно они оформляются именно как фразы. Все то же Би-би! в разных контекстах будет значить «Вижу машину!», «Хочу в машину!», «Хочу машинку!», «Посмотрите, какая машина!» и т. д.
260


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
К концу первого года жизни ребенок со среднестатистическим развитием употребляет 3-4 лепетных слова, соотносит отдельные слова с конкретными предметами, понимает простые инструкции, сопровождаемые жестами (До свидания! До свидания!, Нельзя).
Четвертая стадия, первые двухсловные фразы:
от 18 до 24 месяцев
На втором году жизни первые неуверенные шаги сменяются твердым навыком, обеспечивающим самостоятельные «путешествия» ребенка по родительскому дому и значительно расширяющим его мир. Ребенок открывает много новых предметов, а вместе — очень важное правило: у всех вещей есть название! Поэтому период бурного открытия вещей сопровождается не менее бурным открытием имен. Он стремится узнать их. В это же время мышление малыша начинает характеризоваться принципиально новым качеством: происходит переход от наглядно-практического к наглядно-образному. Оно проявляется в том, что ребенок находит решение некоторых практических задач, не производя для этого внешних действий, что называется, «в уме». Тогда же и по той же причине появляется способность имитировать действия с разными предметами: как он ест ложкой и пьет из чашки, как мама играет на скрипке. Образно говоря, у малыша появляется мысленная контурная карта, и теперь он наносит на нее все свои открытия и приписывает к каждому из них название.
Главная речевая инновация этого периода — замена однословных фраз более сложными синтактико-интонационными конструкциями, включающими два слова. Теперь, как и взрослый человек, ребенок вычленяет группы подлежащего и сказуемого, использует типичные для родного языка синтаксические конструкции. Первые двухсловные фразы могут иметь следующую структуру:
СУБЪЕКТ + ДЕЙСТВИЕ (Папа, ди!)); ДЕЙСТВИЕ + ОБЪЕКТ (Дай биби!); СУБЪЕКТ + МЕСТО (Мама апто — Мама в автобусе);
ОБЪЕКТ + АТРИБУТ (Но боёй - Нож большой).
После того как это произошло впервые, с каждым новым днем таких фраз появляется все больше. Однако за развитием синтаксиса не поспевает усвоение морфологических моделей. Пока речь ребенка отличается «телеграфным стилем». В ней нередко опущены служебные слова, а правильные формы изменяемых слов еще долго остаются недоступны для ребенка в полной мере (процесс их усвоения завершается не раньше 3-4 лет). Впрочем, первые успехи в морфологии могут быть отмечены и на этом этапе: это формы повелительного наклонения, множественного числа и (ближе к 24 месяцам) падежные формы существительных. Пусть детские фразы не совсем похожи на фразы взрослых, но неправильно было бы интерпретировать их как дефектные. Детская речь на любой стадии соответствует тому комплексу правил, овладение которым возможно в этот момент.
К двум годам заметно улучшается понимание ребенком обращенной к нему речи. Он уже в состоянии правильно реагировать на сложные фразы, 261


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
инструкции по действиям, производимым в два этапа [Возьми игрушку и передай ее папе). Если в полтора года словарный запас составляет 10-20 слов, то к двум годам он увеличивается до 200-300 единиц.
Пятая стадия, почти как взрослый: 24+
Третий год жизни характеризуется освоением большинства согласных звуков, включая шипящие, аффрикаты и сонорные. Словарь расширяется до 500-700 лексических единиц. В речи корректно используются личные местоимения, некоторые предлоги и союзы. Протяженность производимых фраз составляет 5-8 слов. В этом возрасте ребенок охотно слушает короткие тексты (например, сказки), он в состоянии понять их.
После трех лет, как считает Стивен Пинкер [Пинкер, 2004], периодизация развития речи теряет всякий смысл. Качество овладения языком на всех его уровнях начинает с большой скоростью приближаться к уровню взрослого человека.
В пять лет ребенок овладевает всеми звуками родного языка и правильно употребляет их в речи. Словарный запас составляет 2500-3000 слов. Изменяется он и качественно: при продолжающемся расширении списка конкретных слов в нем появляются лексемы с обобщенным значением (овощи, одежда и под.). В построении фраз используются все части речи. Встречаются сложносочиненные и сложноподчиненные предложения.
К семи годам словарь ребенка достигает примерно 3500 слов, обогащаясь составными наименованиями и фразеологизмами. Морфология и синтаксис в это время сопоставимы с показателями взрослого человека. Разумеется, мы представили усредненные данные, и реальный процесс овладения речью у конкретного ребенка может осуществляться весьма специфично.
10.6. 	Специфика овладения двумя языками как первым
Дети, которые растут в двуязычной среде, с рождения или в раннем детстве овладевают двумя языками как первым. Исследование, проведенное Барбарой Пирсон и ее коллегами [Pearson et al., 1997], показывает, что для формирования двуязычия уже в раннем детстве необходимо, чтобы ребенок регулярно общался с носителями обоих языков и получал информацию на втором языке в объеме не менее 25 % от всей получаемой информации.
Одной из типичных особенностей речи двуязычных детей является смешение языков — переключение с одной системы на другую внутри одного разговора или даже внутри фразы. Так, от ребенка, выросшего в американской испаноязычной семье, можно услышать фразу Sabes mi school bus no tiene un stop sign. «Знаешь, на моем школьном автобусе нет знака остановки» [Fantini, 1985].
Смешение лексики двух языков в одной фразе позволило некоторым исследователям предположить, что в памяти ранних билингвов языки сливаются в одну систему, части которой не различаются носителем, однако позже было показано, что двуязычные дети могут различать осваиваемые языки уже в возрасте четырех месяцев — задолго до того, как они произносят свои 262


Глава 10. Овладение речью в раннем возрасте
первые слова. Лаура Бош и Нурия Себастьян-Галлес [Bosch, Sebastiân-Gallés, 2001] обнаружили, что четырехмесячные испано-каталонские двуязычные младенцы могут различать даже эти ритмически похожие языки.
Если двуязычные дети могут различать свои языки задолго до того, как произнесут первое слово, почему они смешивают языки? При внимательном рассмотрении приведенного выше примера, становится понятно, что происходит не случайное смешение английского и испанского языков: скорее речь о включении в испанское предложение отдельных слов и выражений из английского языка. При этом оба наименования (school bus и stop sign) относятся к опыту школьной жизни ребенка, живущего в США. Другими словами, на английском звучат те названия, которые ребенок регулярно слышит именно на английском языке. Можно также предположить, что ребенок может смешивать слова двух языков потому, что он осознает, что его собеседник понимает оба языка. Дети чувствительны к тому, какие языки могут понять их слушатели. Если они считают, что их слушатели говорят, скажем, только по-испански, они будут стараться придерживаться испанского языка. Но если они уверены, что их слушатели знают, например, английский и испанский языки, у них нет причин прилагать усилия, чтобы придерживаться одного конкретного языка.
Проведенные исследования показывают, что, с одной стороны, двуязычные дети могут отставать от своих одноязычных сверстников в определенных областях, таких как словарный запас одного из двух языков (что неудивительно, так как им приходится учить гораздо больше), но обычно они догоняют их к моменту достижения половой зрелости. Некоторые мысли им сложнее выразить на одном из языков по сравнению с другим. С другой стороны, двуязычие может иметь некоторые когнитивные преимущества. В частности, работавшие с детьми-билингвами ученые отмечают, что у них лучше развиты отдельные металингвистические навыки, например такие, как понимание произвольности языкового знака, чем у детей-монолингвов. В целом же наблюдения показывают, что в овладении каждым из языков двуязычные дети проходят те же этапы, что и одноязычные.
Следует отметить, что встречаются случаи проблемного овладения двумя языками как первым. Иногда дети, выросшие двуязычными, не становятся функциональными билингвами потому, что они сталкиваются с плохим отношением к билингвизму, так как один из их языков не ценится в их сообществе и его использование не поощряется. Проблемы в параллельном овладении двумя языками обычно вызваны не ограниченностью детского мозга или способностей, а скорее негативной социальной средой: любой ребенок, знакомящийся с двумя языками в позитивной социальной среде, может вырасти полностью двуязычным.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
* Чуковский К.И. От двух до пяти // Чуковский Корней. Собрание сочинений в 15 т. Т. 2. М.: Терра — Книжный клуб, 2001.
• Цейтлин С.Н. Очерки по словообразованию и формообразованию в детской речи. М.: Знак, 2009.
263


F • " '• • ♦'
ГЛАВА
11
Модели порождения и понимания речи
• Мышление по своей природе континуально, однако в теоретическом анализе ученые выделяют в нем отдельные единицы/операции, так или иначе влияющие на речь и испытывающие ее влияние.
• Механизмы, лежащие в основе речи, недоступны прямому наблюдению. Они изучаются методом моделирования на основе интерпретаций внешних речевых действий человека и логически выстроенных допущений. Адекватность моделей опосредованно проверяется в сложных экспериментах и в наблюдениях за нарушениями порождения и понимания речи.
• Модели порождения и понимания речи предполагают сопоставимые механизмы концептуализации, формирования внутреннего плана высказывания, контроля.
• В последние десятилетия на смену строго нисходящим моделям порождения речи (от идеи к фонетической реализации) и строго восходящим моделям понимания (от фонетического распознавания к смыслу) приходят модели параллельной обработки на всех уровнях с обратной связью и самокоррекцией.
11.1. Чувственно-наглядное и абстрактно-логическое мышление
> Единицы/операции мышления: ощущение, восприятие, представление, понятие, суждение, умозаключение
11.2. Интерпретация речемыслительной деятельности в классических теориях
> Концепция Л.С. Выготского
> Концепция Э. Сепира
11.3. Динамическое значение языковых единиц. Понятие внутренней речи
> Значение как единица речевого мышления
> Понятие внутренней речи
> Свойства внутренней речи
10.4. Модели порождения речи
> Модель В. Левелта
> Модель Г. Делла
10.5. Модели понимания речи
> Фонетическое членение речи
> Вычленение слов
> Синтаксический анализ
264


Связь мышления и речи признается в самых разных лингвистических, философских, психологических и др. научных школах. Однако вопрос о характере этой связи остается дискуссионным. Дискуссионность проблемы обусловлена как сложностью природы мышления и речи, так и недостаточностью наших знаний об их механизмах. С одной стороны, речь и мышление — процессы, разворачивающиеся в когнитивной системе отдельного человека, они индивидуальны и психичны. С другой стороны, их появление и развитие невозможно без включения человека в социальные отношения. Это во многом определяет ситуацию, в которой, по словам Л.С. Выготского, решение вопроса о соотношении мышления и речи «колебалось всегда и постоянно — от самых древних времен и до наших дней — между двумя крайними полюсами — между отождествлением, полным слиянием мысли и слова и между их столь же метафизическим, столь же абсолютным, столь же полным разрывом и разъединением. Выражая одну из этих крайностей в чистом виде или соединяя в своих построениях обе эти крайности, занимая как бы промежуточный пункт между ними, но все время двигаясь по оси, расположенной между этими полярными точками, различные учения о мышлении и речи вращались в одном и том же заколдованном кругу, выход из которого не найден до сих пор» [Выготский, 1996, с. 9].
Процессуально речь и мышление неразрывны. Именно это подчеркнуто в известном высказывании В. фон Гумбольдта: «Хотя мы и разграничиваем интеллектуальную деятельность и язык, в действительности такого разделения не существует» [Гумбольдт, 1984, с. 68]. А.Ф. Лосев утверждал, что «мысль и язык фактически совершенно нерасторжимы и вливаются в общее безбрежное море объективной действительности» [Лосев, 1968, с. 8]. Сходные высказывания можно обнаружить во многих лингвистических и философских работах разного времени.
Долгое время проблема соотношения мышления и речи (в более традиционной формулировке — «языка и мышления») в отечественном языкознании решалась с позиций фи л осо фской теории отражения. Сегодня влияние этой доктрины (даже при внешнем отрицании ее) остается по-прежнему значительным. Под отражением понимается «всеобщее свойство материи, заключающееся в воспроизведении признаков, свойств и отношений отражаемого объекта», при этом утверждалось, что «способность к отражению и характер ее проявления зависят от уровня организации материи». Мышление рассматривается как «высшая форма активного отражения объективной реальности; целенаправленное, опосредованное и обобщенное познание субъектом существенных связей и отношений предметов и явлений» [Философский энциклопедический словарь, 1989, с. 311]. Это позволяет акцентировать «тесную связь языка и мышления». Долгое время в качестве обоснования такой связи приводилось высказывание К. Маркса и Ф. Энгельса: «На "духе" с самого начала лежит проклятие — быть "отягощенным" материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоев воздуха, звуков — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее для других людей и лишь тем самым существующее также и для 265


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
меня самого действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [Маркс, Энгельс, 1968, с. 29-30]. Из этого выводилось обязательное наличие материального субстрата «духа», и под физиологическим субстратом мышления понимался головной мозг. Поэтому с точки зрения психофизиологической мышление определялось (и определяется сейчас) как свойство, функция головного мозга. Подчеркивается, что мышление, каки речь, детерминируется особенностями высшей нервной деятельности и нейрофизиологическими процессами (см. главу 4).
Для анализа отношений между мышлением и речью и рассмотрения моделей ее порождения и понимания мы прежде всего составим номенклатуру (пусть заведомо упрощенную, дидактическую) базовых единиц (операций) мышления.
11.1. 	Чувственно-наглядное и абстрактно-логическое мышление
Долгое время базовым для психологии являлся тезис о том, что мышление существует в двух формах: чувственно-нагл ядной и абстрактной (сразу отметим, что разделение их условно). Чувственно-наглядное мышление, базирующееся на первой сигнальной системе, свойственно и животным. Это мышление в действии, которое проявляется в целесообразном адекватном поведении, направленном на удовлетворение физиологических потребностей. Абстрактное (логическое) мышление — отвлеченно-понятийное. Это специфически человеческая форма психической деятельности, развивающаяся со становлением речи — второй сигнальной системы. Центральным для абстрактного мышления является опора на знак как средство анализа реалий, выделения их отдельных аспектов, отделения этих аспектов от анализируемых предметов и синтеза новых.
В качестве операций/единиц чувственно-наглядного мышления выделяются следующие.
Ощущение — операция, выполняемая в результате непосредственного воздействия внешнего мира на рецепторы организма и состоящая в передаче этого воздействия в нервные центры коры головного мозга. Ощущение «... есть действительно непосредственная связь сознания с внешним миром, есть превращение энергии внешнего раздражителя в факт сознания» (цит. по: [Психология, 1990, с. 261]). Хотя ощущение принято относить к исходным элементам познания, уже на уровне этих первичных операций могут возникать сложные феномены (например, синестезия).
Вторая операция/единица чувственно-наглядного мышления — восприятие. Оно неразрывно связано с ощущением, возникает на его основе, однако если в ощущении организм фиксирует отдельные свойства/ качества предметов как результат их воздействия на органы чувств, то восприятие —это итог взаимодействия ощущений- между собой или с элементами опыта, уже хранящегося в памяти. Комбинации актуальных импульсов (ощущений) соотносятся с различными узорами нейронной активности, которые хранят следы ранее осуществленных на 266


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
мозг воздействий, отбирается наиболее близкая из известных данной системе конфигураций нейронов, позволяющая «опознать» целостный образ предмета. Поэтому важной особенностью восприятия является его зависимость от прошлого опыта, знаний, содержания и задач деятельности, индивидуально-психологических различий людей. Примером перехода от ощущения к восприятию может служить постепенное движение сознания от первичного узнавания силуэта или запаха знакомого объекта к его распознаванию.
Третье в иерархии операций/единиц наглядно-чувственного мышления— представление, образ предметов и явлений действительности, ранее воздействовавших на органы чувств. Этот образ вполне соотносим с тем, что возникает в процессе восприятия, и потому неотделим от него для субъекта, производящего мыслительные операции. Однако принципиальное отличие, открывающееся стороннему наблюдателю, состоит в том, что производимый образ индуцируется (вызывается) не внешним раздражителем, а внутренней динамикой работы нервной системы (предмет, образ которого порождается, недоступен восприятию). В представление включаются наиболее часто повторяющиеся, внешне броские особенности объектов. Именно они легко воспроизводятся в памяти в отсутствие предметов. Отбор также может зависеть от направленности внимания человека, определяемой характером его деятельности. Другими словами, в представлении всегда есть индивидуальные черты, однако в силу единых принципов функционирования нервной системы всех людей оно включает и черты общезначимые.
Исключительная роль представления в процессе познания состоит в том, что с его помощью мысленно воссоздается действительность тогда, когда ее непосредственное восприятие невозможно. Порождение образа в отсутствие внешнего воздействия можно считать переходной ступенью от построенного на ощущении и восприятии эмпирического опыта к логическому (абстрактному) мышлению. Оно позволяет постепенно освобождаться от единичности, конкретности образа. Благодаря гибкости нервной системы человек получает возможность наблюдать не только за окружающими предметами, но и за собственными восприятиями (наблюдениями), переставая отождествлять себя с ними. Определенная степень независимости от актуального воздействия среды делает человека уникальным видом живых существ. С этого начинается формирование абстрактного мышления.
К единицам абстрактного мышления относят понятие — мысленное содержание, в которое включается существенное, социально значимое в предметах и явлениях. Разумеется, понятие формируется в индивидуальном сознании, поэтому совокупность существенных признаков «отягощается» наличием определенного индивидуального, личностно значимого содержания. Степень «индивидуальности» понятия может быть весьма разнообразной. До- ! статочно сравнить понятия яблоко и кикимора. В первом легко вычленяются ! объективные признаки (форма, вкус, принадлежность к определенному клас- супредметов и др.), во втором возможно лишь конвенциональное выделение I негативного эмоционального отношения к кикиморе, которое реализуется 267


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
у каждого индивида в индивидуальных смыслах, зачастую не зависящих от объективных признаков объекта, называемого кикиморой.
Таким образом, формирование понятия всегда связано с дальнейшим «освобождением» человека от непосредственности чувственных данных,от его эмпирического опыта. В понятии фиксируются общественно значимые компоненты представления, которые трактуются в определенном коллективе как сущностные.
Оперирование понятиями (и представлениями), соотнесение их между собой, указание на отношения между ними называется суждением.В нем утверждается или отрицается что-либо относительно предметов и явлений: Все жидкости упруги. Вода—жидкость.
Еще более сложной мыслительной операцией является умозаключение — получение из одного или нескольких известных и определенным образом связанных суждений еще одного суждения, содержащего новое знание: Все жидкости упруги. Вода—жидкость. Следовательно, вода упруга.
Модель взаимоотношения речи и мышления, опирающаяся на постулирование перечисленных операций (от ощущения до суждения), фиксирует внимание на установлении корреляций между единицами языка и сознания, что ведет к соотнесению слова и понятия, предложения и суждения. Так реализуется типичная для структурализма иерархическая, уровневая модель, объясняющая свойства единиц, занимающих более высокую ступень в иерархии, свойствами «низших» единиц, устанавливающая отношения жесткой детерминации в языке и сознании, что не соответствует природе этих феноменов.
В современной психологии признается, что каждый вид познавательной деятельности имеет свою адаптивную полезность. Выстраивание их иерархии не имеет научного смысла, так как разные виды деятельности организуются по типу функциональных систем. Это означает, что один и тот же вид деятельности в реальном познавательном процессе может занимать разное положение.
Решение проблемы соотношения единиц/операций мышления через построение их иерархии значительно повлияло на гносеологические установки в языковедении в целом. Утверждались мифологема рационального мышления, логический редукционизм (позиция, согласно которой все сложные явления могут быть объяснены через простые). Такая позиция объясняла «языковое содержание» лишь частично: она могла относиться к состоянию стабильных компонентов, рассматриваемых вне функционирования, недискурсивно. Но как только анализировался функционирующий язык, эта модель теряла объяснительную силу, поскольку не могла интерпретировать эволюцию как отдельно взятых значений, так и языка в целом. Значение слова, по словам Л.С. Выготского, «растворялось в море всех прочих представле- ний нашего сознания» [Выготский, 1996, с. 14]. Путь внешне логичного описания не учитывает всю сложность различных языковых и ментальных объектов, не соответствует онтологии познавательного процесса. Поэтому вопрос о том, как же строится «отражение действительности», как человек формирует «субъективный образ объективного мира», остается открытым.
268


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
11.2. 	Интерпретация речемыслительной деятельности
в классических теориях
Как объяснить факт перехода человека от наглядного опыта к рефлексии над ним? Этот вопрос давно волновал ученых и решался, естественно, по-разному. Одни исследователи констатировали факт перехода от чувственного опыта к отвлеченному знанию, но не объясняли его, другие, как, например, американские психологи-бихевиористы и необихевиористы, выводили гипотезы о ментальных механизмах за пределы науки, рассматривая лишь внешние действия, вписывающиеся в модель «стимул -» реакция».
Концепция Льва Семеновича Выготского
Представляется, что один из основательно аргументированных путей ответа на поставленный выше вопрос намечен в трудах Л.С. Выготского. Для того чтобы объяснить сложнейшие формы сознательной жизни человека, считает он, необходимо выйти за пределы человеческого организма, искать источники сознательной деятельности не в глубинах мозга, а во внешних условиях жизни, в социально-исторических формах существования человека. Источник человеческого сознания, по Л.С. Выготскому, — в реальном активном отношении человека к действительности, в его общественной истории. Весь опыт человечества концентрируется в значениях. При этом, поскольку механизм мышления от нас скрыт (по словам А.А. Леонтьева, мы знаем, что имеем на входе и выходе, но сам процесс мышления остается для нас «черным ящиком»), исходным материалом при решении вопроса об отношениях мышления и речи по необходимости служит речь, в которой проявляются наиболее общие результаты человеческого познания в виде значений слов: «Слово всегда относится не к одному какому-нибудь отдельному предмету, но к целой группе или к целому классу предметов. В силу этого каждое слово представляет собой скрытое обобщение. Всякое слово уже обобщает, и с психологической точки зрения значение слова прежде всего представляет собой обобщение» [Выготский, 1996, с. 15]. Недоступность механизма «отражения» и даже первичного фиксирования этих результатов в языке/речи наблюдению, сугубо гипотетический характер его моделей открывает широкое поле для различных интерпретаций этого процесса, философских обобщений и домыслов, которые пока не могут быть проверены никакими строгими методами.
Посредством языка осуществляется общение членов коллектива, язык позволяет сообщать и хранить, а также передавать от поколения к поколению необходимую информацию о любых явлениях материальной и духовной жизни. Но язык не является чем-то внешним по отношению к мышлению: между ними нет отношения формы и содержания. Язык самым непосредственным образом включается в процесс мышления. Даже если мышление намеренно осуществляется на базе какой-то иной семиотической системы, кроме естественного языка, «общение, основанное на разумном понимании и на намеренной передаче мысли и переживаний, непременно требует известной системы 269


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
средств, прототипом которой была, есть и всегда останется человеческая речь, возникшая из потребности в общении» [Выготский, 1996, с. 16].
Язык необходим не только для вербализации мысли, но и для ее формирования. Поэтому психологи и психолингвисты нередко пользуются терминами «речемыслительный процесс», «процесс речи-мысли» или «речевое мышление».
Идея единства, но не тождества мыслительной и речевой деятельности имеет основополагающее значение для понимания сущности языка/речи. Она высказывалась не однажды и в разное время, но, к сожалению, до сих пор не стала доминирующей ни в методологии, ни в практике лингвистических исследований. Однако закономерное изменение научных представлений об объекте лингвистики, обращение не к структуре языка, а к его функционированию (речи) позволяет надеяться на то, что мысли, высказанные в разное время В. фон Гумбольдтом, А.А. Потебней, Э. Сепиром, Л.С. Выготским, лягут в основу новой теории значения.
Для этого необходимо внимательное прочтение даже наиболее известных высказываний классиков. К таковым, например, относится одна из наиболее часто цитируемых сегодня мыслей В. фон Гумбольдта о языке как деятельности. Существенно то, что, настаивая на необходимости рассмотрения языка как процесса, немецкий мыслитель не исключает возможности исследования языка как продукта, результата этого процесса. Он лишь подчеркивает, что именно процесс постоянного взаимодействия с духовной деятельностью и есть истинное бытие языка, его феноменальная эволюция.Языки дух тождественны функционально, хотя основания такого функционального слияния двух разных феноменов остаются неясными: «Язык есть как бы внешнее проявление духа народов: язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное. Каким образом оказывается, что они сливаются в единый и недоступный пониманию источник, остается для нас загадкой» [Гумбольдт, 1984, с. 68].
Концепция Эдварда Сепира
Чрезвычайно интересной, глубокой, отвечающей задачам современной лингвистики представляется точка зрения на взаимоотношение мышления и речи, изложенная в работах Э. Сепира. Проблема решается Э. Сепиром путем исследования основополагающей для языка категории значения, и это, на наш взгляд, продуктивный путь решения поставленного вопроса в рамках языковедения.
Прежде всего следует отметить разграничение Э. Сепиром языка и речи, лишь на первый взгляд сходное с разграничением этих категорий в рамках лингвистического структурализма как «потенции» и «реализации». Э. Сепир пишет: «... под речью мы будем разуметь звуковую систему речевой символики, поток произносимых слов» [Сепир, 1993, с. 43]. Хотя господствующим направлением в американской лингвистике был дескриптивизм, Э. Сепир заявляет, что «речь не есть простая деятельность, выполняемая одним или несколькими органами, приспособленными биологически для этой цели. 270


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
Это чрезвычайно сложная и постоянно изменяющаяся система приспособительных реакций в мозгу, в нервной системе, в органах артикуляции и слуха, направленных на достижение конечной цели коммуникации» [Сепир, 1993, с. 32]. Таким образом, речь, по Э. Сепиру, — это сложный психофизиологический процесс, осуществляющийся в коммуникации. Каково же содержание и назначение этого процесса?
Речевой звук, ассоциированный со специфическими движениями «органов речи», по Э. Сепиру, еще не является элементом языка. «Он должен быть, сверх того, ассоциирован с каким-либо элементом или группой элементов опыта, скажем, со зрительным образом или рядом зрительных образов или с ощущением какого-либо отношения — для того, чтобы приобрести хотя бы рудиментарную языковую значимость» [Там же, с. 33].
На первый взгляд, приведенное высказывание укладывается в «треугольную схему» значения Ричардса — Огдена, тем более что Э. Сепир говорит: «Этот "элемент" опыта есть содержание или "значение" языковой единицы...» [Там же]. Однако отличие позиции Э. Сепира заключается в том, что его «значение» — структура принципиально нестабильная, принципиально динамическая: «... язык есть вполне оформленная функциональная система в психической, или "духовной" конституции человека»; «язык как таковой однозначным образом не локализуется и не может быть локализован, ибо он сводится к особым символическим отношениям, с физиологической точки зрения произвольным, между всевозможными элементами сознания, с одной стороны, и некоторыми определенными элементами, локализуемыми в слуховых, моторных или иных мозговых и нервных областях, с другой» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же]. Для того чтобы возник языковой факт, недостаточно ассоциации между реалией и акустическим/ зрительным комплексом. По Э. Сепиру, эта ассоциация должна быть чисто символической: слово должно закрепляться за образом, а потому такая ассоциация всегда основана на выборе, «в некотором смысле произвольна по своему характеру, ведь слово указывает всякий раз на какой-то компонент образа». Только тогда, когда «связанные между собою явления опыта автоматически ассоциируются с образом», они становятся символом, словом. При этом слово связывается не с единичным образом, а с целыми классами определенных явлений. Языковой элемент — символ упрощает и обобщает наше знание о мире, более или менее произвольно объединяет явления и отношения. Значение выступает «условной оболочкой мысли, охватывающей тысячи различных явлений опыта и способной охватить еще новые тысячи» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 35]. По сути, речь идет о том, что значение—некий когнитивный механизм обработки индивидуального опыта.
Э. Сепир утверждает, что реальное использование языка как «системы знаков» не всегда и даже не в большинстве случаев имеет отношение к значениям: «язык есть орудие, первоначально предназначенное для использования на уровне более низком, чем уровень концептуальных структур» [Там же, с. 36]. В самом деле, чаще всего в обыденной коммуникации люди оперируют не столько значениями в целом, сколько отдельными компонентами значений, связанными с признаками 271


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Если бы наука имела в своем распоряжении какую-нибудь другую систему знаков, кроме языка, стремящуюся обнаружить мысль, быть может, мы могли бы мечтать о достижении положительных результатов в анализе психологической природы коммуникации, но такой системы нет... Кроме того, всякая выработанная система отразила бы на себе этапы исторического развития, а они отдалили бы ее от ее основания - человеческой психики. Ввиду этого нам приходится ограничиваться анализом явлений самого языка и уже по ним делать те или иные заключения о некоторых психологических основаниях этих явлений.
А.А. Шахматов
конкретных явлений или их специфическими отношениями. Наиболее отчетливо это проявляется, на наш взгляд, в затруднениях при попытке сформулировать «лексическое значение слова». То, что для Э. Сепира значение — когнитивная (познавательная) структура, далеко не всегда актуализируемая в речи, подкрепляется аналогией: «Словно бы динамо-машину, способную производить достаточно энергии для приведения в действие элеватора, использовали только для того, чтобы привести в действие электрический звонок» [Сепир, 1993, с. 36].
Если продолжить мысль Э. Сепира, то можно утверждать, что определенные психически реальные познавательные структуры стабильны, хотя и включены в непрерывный поток мышления. Сама их стабильность требует формы фиксации, каковой и выступает значение. Но реальное психическое содержание компонентов при этом не может вполне совпадать у всех индивидов, «следовательно, в языке постоянна лишь его внешняя форма; внутреннее же его содержание, его психическая значимость и интенсивность меняется в зависимости от того, на что обращено внимание, каково направление умственной деятельности, и от общего умственного развития» [Там же, с. 36]. (Это положение Э. Сепира удивительным образом совпадает с положением теории речевой деятельности — основы отечественной психолингвистики — о зависимости смыс- лоречепорождения от мотива речевой деятельности и ассоциативно-апперцепционного содержания мышления).
Отсюда мышление — «наивысшее скрытое или потенциальное содержание речи». Если каждый элемент речи интерпретировать, опираясь не только на его значение как стабильную структуру, но и на форму представления всего цельного понятийно-образного компонента отображенной действительности, то именно тогда мы можем выйти на содержание мышления как процесса. Но еще раз подчеркнем, что в обыденной коммуникации это, как правило, не является необходимым, поскольку речевая ситуация уже исключает актуализацию всего значения, она актуализирует лишь то, что ситуативно важно для индивида — смысл. «С точки зрения языка мышление может быть определено как наивысшее скрытое или потенциальное содержание речи, как такое содержание, которого можно достичь, толкуя каждый элемент речевого потока как в максимальной степени наделенный концептуальной значимостью. Из этого с очевидностью следует, что границы языка и мышления в строгом смысле не совпадают. В лучшем случае язык можно считать лишь внешней гранью мышления на наивысшем, наиболее обобщенном уровне символического воображения» [Там же, с. 36].
Если понимать значение как когнитивную структуру, вычленяемую вербально, то только в этом случае станет понятным высказывание 272


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
Э. Сепира о том, что «язык по своей сути есть функция до-рассудочная» [Сепир, 1993, с. 36]. Во-первых, утверждение о том, что язык есть функция, не противоречит пониманию его как когнитивной структуры, ибо структура — понятие, по Э. Сепиру, функциональное (в отличие от понимания структуры, например, Ф. де Соссюром). Во-вторых, языковые когнитивные структуры присваиваются индивидом в онтогенезе действительно неосознаваемо, до-рассудочно, в процессе присвоения конкретного языка и в других видах деятельности. «Язык не есть ярлык, заключительно налагаемый на уже готовую мысль», — пишет Э. Сепир [Там же]. (Здесь трудно удержаться от параллелей с В. фон Гумбольдтом, А.А. Потебней, Л.С. Выготским, утверждавшим, что «слово само формирует мысль», «слово непосредственно входит в самый процесс мышления».)
Непротиворечивость предложенной интерпретации подтверждается и следующими положениями Э. Сепира: «... язык не покров, а скорее, заранее приготовленный путь или шаблон»; «говорить о мышлении, что оно в своем генезисе и в своем повседневном существовании немыслимо вне речи, столь же правомерно, как утверждать невозможность математического рассуждения без рычага соответствующей математической символики» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Там же].
Тем не менее становление мысли прямо и непосредственно не совпадает с развертыванием внешней речи. «Единицы мысли и единицы речи не совпадают. Один и другой процессы обнаруживают единство, но не тождество... Легче всего убедиться в этом в тех случаях, когда работа мысли оканчивается неудачно, когда оказывается, что мысль не пошла в слова, как говорит Достоевский»; «Мысль не состоит из отдельных слов — так, как речь. Если я хочу передать мысль, что я видел сегодня, как мальчик в синей блузе босиком бежал по улице, я не вижу отдельно мальчика, отдельно блузы, отдельно того, что она синяя, отдельно то, что он без башмаков, отдельно то, что он бежит. Я вижу все это вместе в едином акте мысли, но я расчленяю это в речи на отдельные слова» [Выготский, 1996, с. 354; с. 356]. Значение слова, по Л.С. Выготскому, «представляет собой такое далее неразложимое единство обоих процессов, о котором нельзя сказать, что оно представляет собой: феномен речи или феномен мышления» [Там же, с. 297]. С одной стороны, значение является конституирующим признаком слова и потому может быть рассмотрено как феномен речи. С другой — значение предполагает образование понятия — «самого специфического, самого подлинного, самого несомненного акта мысли» [Там же, с. 298], поэтому значение можно рассматривать и как феномен мышления. Будучи одновременно «речевым и интеллектуальным феноменом», значение, однако, «не означает чисто внешней сопринадлежности его к двум различным областям психической жизни. Значение слова есть феномен мышления лишь в той мере, в какой мысль связана со словом и воплощена в слове, и обратно: оно есть феномен речи лишь в той мере, в какой речь связана с мыслью и освещена ее светом. Оно есть феномен словесной мысли или осмысленного слова. Оно есть единство слова и мысли» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Там же, с. 298]. Это мощная развертка мысли 273


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
В. фон Гумбольдта. Только при таком подходе можно вполне последовательно объяснить феномен развития значения.
В современных исследованиях языка особое внимание уделяется анализу динамики мыслительных механизмов, связанных с порождением и пониманием речи.
11.3. 	Динамическое значение языковых единиц.
Понятие внутренней речи
Если считать, что языковая единица — это знак, в котором означаемое и означающее связаны ассоциативной связью, то тогда вся динамика значения может быть обусловлена изменением ассоциации: она может ослабляться, укрепляться, осложняться связями с другими предметами того же класса. Но при этом ассоциация «не может изменить своей внутренней психологической природы» [Выготский, 1996, с. 299], т. е. не может перестать связывать данное слово с данным значением как когнитивной структурой. В этом случае изменение смысловой стороны слова становится невозможным и необъяснимым. «Неудивительно поэтому, что, не находя ничего специфического в связи слова со значением, семантика не могла и поставить вопроса о развитии смысловой стороны речи, о развитии значений слов» [Там же].
Системоцентрическое языковедение, устанавливая ассоциативную связь между словом и значением в соответствии с соссюровской концепцией знака, исчерпывает развитие значения слова изменением «предметного» его содержания. Отсюда также связь мышления и речи («языка и мышления») — это связь, казалось бы, разноприродных феноменов, но стабильное, неизменное значение при этом внутренне не связывается с континуальным процессом мышления. Декларируемое системоцентризмом «единство языка и мышления» не играет определяющей роли в разработке вопроса о языковом значении.
Значение как единица речевого мышления
По Выготскому, значение — это именно тот специфический феномен, который, не отождествляя речь и мышление, позволяет обнаруживать их единство. Л.С. Выготский пишет: «... в ходе исторического развития языка изменяется смысловая структура значения слова. Изменяется психологическая природа этого значения... от низших и примитивных форм обобщения языковая мысль переходит к высшим и наиболее сложным формам, находящим свое выражение в абстрактных понятиях... не только предметное содержание слова, но и самый характер отражения и обобщения действительности в слове изменялся» (курсив наш. — В.П., Л.С.) [Там же, с. 299].
Следовательно, предполагается, что сама структура значения как результат и вместе с тем фактор познания внутренне динамична, значение изначально и принципиально обладает способностью к развитию. В таком случае язык развивается не потому, что меняется предметный мир, но прежде всего потому, что динамичны способы познания этого мира, зафиксированные в языке (это отмечено еще Платоном: см. главу 7).
274


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
Принципиальным в решении проблемы соотношения мышления и речи Л.С. Выготский считает положение о неконстантности значения слова, которое «представляет собой скорее динамическое, чем статическое образование» [Выготский, 1996, с. 305]. (Отметим, что динамизм значения слова является принципиальной и специфической его характеристикой и для Э. Сепира.)
Конечно, о динамичности языка говорят сейчас все лингвисты. Но что понимается под динамикой и каковы ее причины — на этот вопрос отвечают по-разному. Часто изменение семантики языка ставят в прямую и однонаправленную зависимость от «содержания мышления», а практически — от изменения объективной действительности, обусловливающей это содержание. О том, что язык есть система саморазвивающаяся, вероятностно структурирующаяся, стали говорить только в последнее время. (Наиболее аргументированной представляется точка зрения на язык как синергетическую систему, изложенная в работах И.А. Герман [Герман, 2000], Г.Г. Москальчук [Москальчук, 1998]). Именно этот внутренний потенциал саморазвития языка отмечен Л.С. Выготским: «значение слова может изменяться в своей внутренней природе, значит, изменяется и отношение мысли к слову» (курсив наш. — В.П., АС.) [Выготский, 1996, с. 305].
Если рассматривать определенное состояние языка как абстрактный момент его непрерывного развития, то придется признать, что «на каждой ступени развития существует не только своя особенная структура словесного значения, но также определяемое этой структурой свое отношение между мышлением и речью» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 305]. Отношение мысли к слову — это развивающийся процесс, причем взаимообратный. «Мысль не выражается в слове, но совершается в слове. Можно было поэтому говорить о становлении (единстве бытия и небытия) мысли в слове» [Там же].
Это становление мысли в слове отражено в понятии внутренней речи.
Понятие внутренней речи
По словам Александра Романовича Лурии (1902-1977), высказывание всегда начинается со смутной мысли, которая внутренне обозначена лишь в самой общей, схематической форме. Исследования процессов порождения речи, проведенные психологами и лингвистами, показали, что переход от мысли к развернутой, внешней речи неизбежно опосредствуется так называемой внутренней речью.
Роль внутренней речи как существенного звена в порождении речевого высказывания подробно освещалась С.Д. Кацнельсоном [Кацнельсон, 1972], А.А. Леонтьевым [Леонтьев, 1965; Леонтьев, 1969; Леонтьев, 1974; Леонтьев, 1997], А.Р. Лурией [Лурия, 1962; Лурия, 1970; Лурия, 1975], Н.И. Жинкиным [Жинкин, 1964; Жинкин, 1982] и другими исследователями. Эта роль, по их мнению, проявляется, во-первых, при восприятии действительности, когда человек дает словесные обозначения наблюдаемым предметам и явлениям, во-вторых, в процессе порождения речевого высказывания.
Начало систематической разработке проблемы внутренней речи положено в трудах Л.С. Выготского. Он считал, что внутренняя речь — особая форма речевой деятельности, речевое мышление, возникающее из внешней речи. 275


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Ученый утверждал, что «внутренняя, смысловая, семантическая сторона речи и внешняя, звучащая физическая сторона речи хотя и образуют полное единство, но имеют каждая свои особые законы движения» [Выготский, 1996, с. 306]. Он полагал, что «смысловая сторона речи развивается от целого к части, от предложения к слову, а внешняя сторона речи идет от части к целому, от слова к предложению» [Там же, с. 307], а потому предлагает различать «движения смысловой и звучащей речи» [Там же]. Оба эти плана речи внутренне едины, хотя «могут совершаться по противоположно направленным линиям». Почему? Речь — не зеркальное отображение строения мысли, она не выражает готовую мысль. «Мысль, превращаясь в речь, перестраивается и видоизменяется» [Там же, с. 308]. Именно потому, что мысль и слово внутренне едины, они способны осуществляться в противоположных направлениях: от части к целому и от целого к части, сохраняя единство. Мысль и слово никогда не совпадают. Это проявляется в несовпадении грамматического и психологического (логического) подлежащего и сказуемого и других грамматических и логических категорий. Такое несовпадение — одна из внутренних причин развития языка: «... наш обычный разговорный язык в силу присущих ему колебаний и несоответствий грамматического и психологического характера находится в состоянии подвижного равновесия между идеалами математической и фантастической гармонии и в непрестанном движении, которое мы называем эволюцией» [Там же, с. 310]. Эта эволюция — результат несовпадения функционирующих в единстве грамматики мысли, синтаксиса значений и словесного синтаксиса, преобразования грамматики мысли в грамматику слов и в целом «видоизменения смысловой структуры при ее воплощении в словах» [Там же, с. 311].
Семантический план внешней речи — это самый поверхностный план внутренней речи — особого по своей психологической природе образования, особого вида речевой деятельности. Л.С. Выготский называет фундаментальное различие внешней и внутренней речи: первая — речь для других, вторая — речь для себя. Отсюда ихструктурное различие. Внешняя речь — это процесс превращения мысли в слова, объективизация мысли, внутренняя — «процесс испарения речи в мысль» [Там же, с. 317].
Свойства внутренней речи
Какие же специфические свойства обнаруживаются у внутренней речи? Во-первых, «предикативность — основная и единственная форма внутренней речи, которая вся состоит с психологической точки зрения из одних сказуемых, и притом здесь мы встречаемся не с относительным сохранением подлежащего, а с абсолютной предикативностью» [Там же, с. 342]. Психологическое подлежащее известно продуценту речи — это абсолютный закон внутренней речи. («Мы знаем, о чем мы думаем».)
Во-вторых, чистая предикативность предполагает «максимальное сгущение мысли», «совершенно новый синтаксический строй», предполагающий практически полное упразднение синтаксиса устной речи. Она ведет за 276


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
собой редуцирование фонетических моментов речи до неких психологических комплексов, по которым опознается сказанное. На первый план во внутренней речи выступает значение, значение становится относительно независимым от звуковой стороны.
Отличительным свойством семантики внутренней речи является преобладание смысла над значением (агглютинация семантических единиц). Л.С. Выготский приводит определение смысла слова, данное Ф. По- ланом. Это совокупность всех психологических факторов, возникающих в нашем сознании благодаря слову. Смысл всегда динамичен, текуч, структурно сложен, имеет несколько зон различной устойчивости. Значение есть только одна из зон того смысла, который приобретает слово в речи, «и притом зона наиболее устойчивая, унифицированная и точная» [Выготский, 1996, с. 342].
Вслед за Ф. Поланом, Л.С. Выготский утверждает, что «между смыслом и словом существуют гораздо более независимые отношения, чем между значением и словом» [Там же]. Смысл может быть отделен от выражающего его слова, может быть выражен другим словом, но значение связано со словом устойчиво. Смыслы слов обнаруживают иные законы объединения и слияния друг с другом, нежели объединения словесных значений. Смыслы континуальны. «Слова» во внутренней речи являются «концентрированным сгустком смысла», они непереводимы на язык внешней речи, несоизмеримы с лингвистическим значением того же слова.
Значение устойчиво при всех изменениях смысла слова. «Слово вбирает в себя, впитывает из всего контекста... интеллектуальные и аффективные содержания и начинает значить и больше и меньше, чем содержится в его значении, когда мы его рассматриваем изолированно» [Там же, с. 348].
Внутренняя речь — «особый внутренний план речевого мышления, опосредствующий динамическое отношение между мыслью и словом» [Там же, с. 353]. Внутренняя речь — это не то, что предшествует внешней, это, напротив, редукция слова до мысли. Важными представляются еще два положения Л.С. Выготского. «Внутренняя речь есть в значительной мере мышление чистыми значениями»; «... переход от внутренней речи к внешней представляет собой не прямой перевод с одного языка на другой... не простую вокализацию внутренней речи, а переструктурирование речи, превращение совершенно самобытного и своеобразного синтаксиса, смыслового и звукового строя внутренней речи в другие структурные формы, присущие внешней речи... Переход от внутренней речи к внешней есть сложная динамическая трансформация — превращение предикативной и идиоматической речи в синтаксически расчлененную и понятную для других речь» [Там же, с. 354].
Мышление опирается на систему знаков. Знак пробуждает, «запускает» мышление человека. В норме речевое (коммуникативное) мышление протекает на основе звукового языка, что подтверждается наличием артикуляций органов речи разной выраженности в процессе внутренней речи. Более того, установлено, что и процесс восприятия и понимания чужой речи сопровождается двигательными движениями артикуляционного аппарата. 277


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
Если есть какие-то отклонения в артикуляции (шепелявость, грассирование и др.), они влияют на восприятие и понимание речи. Конечно, степень неосознаваемой моторики артикуляционного аппарата в процессе восприятия чужой речи и ее роль в понимании смысла чужой речи оказываются различной. При суммарном охватывании смысла она минимальна, при необходимости внутренней переработки материала — анализа и обобщения — максимальна. Всякое препятствие словесному выражению мысли означает в таком случае препятствие пониманию. Если человеку зажать голосовые связки, он не только не может говорить — распадается и его мышление. (О генетической связи мышления с моторикой говорит И.Н. Горелов в связис проблемой онтогенетического базиса речи [Горелов, 1974]).
То, что внутренняя речь не равна внешней, доказывается и физиологическими исследованиями. Мозговые механизмы внутренней речи не совпадают с теми механизмами, которые обеспечивают звуковую и семантическую сторону речевых процессов. Внутренняя речь остается относительно сохранной даже при тяжелых формах нарушения фонематического слуха и восприятия речи.
Несмотря на многочисленные попытки осмысления концепции Л.С. Выготского, представляется важным еще раз акцентировать некоторые ее положения.
Думается, что прочтение концепции Л.С. Выготского во многом определялось влиянием парадигмы, доминирующей в лингвистике XX в.: по словам самого Л.С. Выготского, «все кошки оказываются серыми в сумерках всеобщей структурности, как раньше их нельзя было различить в сумерках универсальной ассоциативности» [Выготский, 1996, с. 303]. Детальное изучение концепции значения Л.С. Выготского необходимо еще и потому, что исследователь настаивал в свое время на иной, не совпадающей с доминирующей лингвистической парадигмой точке зрения: «Мы пытались... с самого начала встать на другую точку зрения, придать всей проблеме другую постановку и применить в исследовании другой метод. Анализ, пользующийся методом разложения на элементы, мы пытались заменить анализом, расчленяющим сложное единство речевого мышления на единицы, понимая под этими последними такие продукты анализа, которые, в отличие от элемента, образуют первичные моменты не по отношению ко всему изучаемому явлению в целом, но только по отношению к отдельным конкретным его сторонам и свойствам...» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Там же, с. 297]. Следовательно, постулируется изучение смысловых единиц, возникающих в процессе конкретной мотивированной речевой деятельности, а не абстрактных элементов языка, инвариантов.
По Л.С. Выготскому, в речи создаются динамичные, текучие смыслы, системоцентрическая же парадигма предполагает реализацию в речи значения как устойчивого элемента языковой системы, как инварианта.
Довольно часто цитируется высказывание Л.С. Выготского о «преобладании смысла над значением» во внутренней речи. Как совместить его с тем, что «внутренняя речь есть в значительной мере мышление чистыми 278


Глава И. Модели порождения и понимания речи
значениями» (курсив наш. — В.П., АС.) [Выготский, 1996, с. 354], и с тем, что «на первый план во внутренней речи выступает значение»? В традиционной трактовке концепции Л.С. Выготского противоречия выглядят слишком серьезными. Но если вычленить характеристики значения и смысла во всем тексте «Мысли и языка» и сопоставить их, следуя логике концепции Л.С. Выготского, а не традиционному лингвистическому пониманию значения и смысла, то противоречия исчезают. Характеристики эти следующие: значение выступает во внутренней речи на первый план; значение связано со словом и, в отличие от смысла, оно устойчиво; внутренняя речь — мышление чистыми значениями; значение объединяет мысль и слово.
Вспомним, что Л.С. Выготский настаивает на особом подходе к вычленению единицы, способной отразить единство мысли и слова. Он рассматривает слово не как принятую в постсоссюровской лингвистике ассоциацию между понятием и звуковой оболочкой, потому что такое слово не может ни развиваться, ни даже изменяться. «Ассоциация... не может изменять своей внутренней психологической природы, так как для этого она должна была перестать быть тем, что она есть» [Там же, с. 299]. Л.С. Выготский отмечает, что семасиология, усвоив «ассоцианистскую» концепцию слова, рассматривает значение слова только как ассоциацию между звуковой формой слова и его предметным содержанием. Поэтому все слова оказываются «одинаково построенными со смысловой стороны и все не содержат в себе ничего специфического для речи как таковой» (курсив наш. — В.П., A.Q [Там же, с. 299]. Он полагает, что традиционная семантика и не могла поставить вопроса о развитии смысловой стороны слова. Для Л.С. Выготского же самым важным открытием является установление того, что «значения слов развиваются» [Там же, с. 298], изменяется психологическая природа значения слова и его смысловая структура. Чрезвычайно важно и то, что ученый различает «в семантической структуре слова его предметную отнесенность и его значение» [Там же] и подчеркивает, что они не совпадают.
Все сказанное позволяет сделать вывод о том, что для Л.С. Выготского значение языкового знака — познавательная структура, ограниченная словом, а потому, будучи компонентом континуального мышления, она одновременно принадлежит и дискретным единицам речи/ языка. Тогда понятно, что во внутренней речи именно значение должно выдвигаться на первый план и становиться относительно независимым от звуковой стороны. Тогда вполне очевидно, что значение устойчиво при всех изменениях смысла. Действительно, внутренняя речь есть мышление чистыми значениями, хотя мыслительный процесс структурируется, «управляется» смыслом — тем актуальным для индивида содержанием, ради которого порождается речь. Вот почему внутренняя речь — это «речь для себя». В этом случае объясняется и положение о том, что звучащее слово меньше связано со значением, чем со смыслом, ибо слово внешней речи и не ставит своей задачей полностью актуализировать когнитивную структуру — значение, поскольку слову достаточно в конкретной речевой ситуации быть знаком актуального личностного содержания речи — смысла. (Сравним 279


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
с этим положение Э. Сепира о том, что реальное использование языка редко имеет отношение к значениям.)
Отсюда вполне понятно, что значение задает способ понимания речевого произведения. Он бессознательно внушается языком, но вполне способен поддаваться рефлексии. (Одним из видов рефлексии над значением слова можно считать компонентный анализ лексического значения.) В такой интерпретации обнаруживается удивительное сходство концепций Э. Сепира и Л.С. Выготского. Более того, они взаимно дополняют друг друга, позволяя представить значение как устойчивую, но внутренне (принципиально) динамичную структуру, реализующую определенный способ познания действительности, расчлененный определенным звуковым образом, который поэтому и входит в значение, и символизирует его.
Л.С. Выготский полагает, что «единицей, отражающей в наипростейшем виде единство мышления и речи», является значение слова. Обратим внимание на то, что ученый говорит о единстве не языка и мышления, а последовательно — речи и мышления. Вспомним и то, что А.Р. Лурия так же последовательно говорил о взаимоотношении языка и сознания. Думается, что такие формулировки проблемы принципиальны. Л.С. Выготский исследует психическую, бытийную сторону речевых и мыслительных процессов, А.Р. Лурию интересуют прежде всего структуры языка и их соотношение со структурами сознания (структурированным, познанным знанием).
11.4. 	Модели порождения речи
Если отобразить все нюансы устной речи в транскрипции, понять ее будет довольно сложно: множество незавершенных синтагм и фраз, постоянные заминки и оговорки, местоимения без явного референта внутри текста. Все эти и другие несовершенства устной речи свидетельствуют о сложности процесса ее порождения и нелинейности отношений между (а) коммуникативным намерением, (б) связанным с ним развертыванием мысли и (в) реализующими его речевыми действиями. Поэтому создание модели порождения речи, которая отображала бы всю сложность происходящих процессов, — задача, мягко говоря, нетривиальная.
Интерес к созданию таких моделей отмечается в психолингвистике последние 50 лет — по сути, с момента ее появления. За это время сложился четкий набор критериев, которым они должны отвечать, чтобы заинтересовать исследовательское сообщество.
Современная модель порождения речи должна включать:
а) стадию концептуализации как перехода от возникшего коммуникативного намерения к первичному мысленному воплощению — отбору концептов, которые будут отражены во фразе;
б) стадию формулирования фразы, придания языковой формы коммуникативному намерению и отобранным концептам, куда включаются:
280


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
• этап синтаксического планирования/кодирования — создание общего структурного очертания фразы, в рамках которого будут комбинироваться лексические единицы;
• этап лексического планирования/кодирования — подбор слов для выражения актуального смысла и решения прагматической задачи;
• этап фонологического планирования/кодирования, когда выбор слов открывает доступ к их морфологическому и фонологическому составу;
• этап фонетической реализации, когда формируются моторные сигналы для речевого аппарата;
в) 	стадию артикуляции, подключения к реализации подготовленной программы речевого аппарата.
Кроме раскрытия перечисленных механизмов планирования, современные модели обычно включают элементы контроля, который позволяет субъекту вносить коррективы в собственную речь. Разумеется, всякая модель должна согласовываться с максимальным количеством наблюдений за речью и результатами экспериментальных исследований. При этом модели порождения преимущественно обосновываются наблюдениями за спонтанной речью, а для проверки моделей понимания больше подходят экспериментальные методы.
Если мысленно разбить 50 лет, на протяжении которых идет активная работа по моделированию процессов порождения речи, на две равные части, то окажется, что в первой доминируют модели нисходящего типа. Они представляют процесс в виде строгой последовательности операций: от общих, связанных с замыслом всего высказывания, до частных, реализующих выбор отдельных единиц. Их авторы обычно руководствуются принципом независимости разных уровней/этапов/блоков порождения постулируемых операций (от общего к частному).
Последние десятилетия отмечены появлением моделей нового типа — моделей параллельной обработки. В них допускается не только последовательное осуществление операций порождения речи, но и их движение в противоположных направлениях. Это позволяет включить в модель, например, актуальную перестройку системы на уровне концептуализации, если возник «сбой» в лексическом планировании. Другими словами, эти модели учитывают постоянное взаимодействие между уровнями/этапами порождения речи, наличие обратной связи между ними.
Модель порождения речи Вилема Левелта
Самый известный пример классической нисходящей модели был предложен голландским ученым Вилемом Левелтом (род. в 1938 г.). Исследователь предлагает три базовых блока/уровня порождения речи:концептуализатор, формулировщик, артикулятор [Levelt, 1989]. Первый уровень обеспечивает зарождение сообщения, когда его содержание представлено довербально — как образ, представление. На схеме
281


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
КОНЦЕПТУАЛИЗАТОР
Зарождение сообщения
<
 >|Мониторинг|
Довербальное сообщение (образ)
Дискурсивные, ситуативные,
L экциклопедические и др. знания J
I
Синтаксический анализ
ФОРМУЛИРОВЩИК
Грамматическое кодирование
Поверхностная структура
Грамматическое кодирование
1
Фонетическое планирование (внутренняя речь)

АРТИКУЛЯТОР
ЛЕКСИКОН Леммы
формы
СИСТЕМА, отвечающая за понимание речи
Внешняя речь
Фонетический анализ I АУДИРОВАНИЕ
f
Илл. 11.1. Модель порождения речи В. Левелта
внутри первого блока отображен также процесс мониторинга. Он подразумевает, что, во-первых, говорящий при построении своего высказывания учитывает фразы, которые уже были произнесены и другими участниками коммуникации, и им самим (узкий контекст). Во-вторых, мониторинг включает знание о широком контексте общения: от общекультурного до касающегося специфики личностей коммуникантов. Результат работы первого блока — создание общего смысла высказывания, «довербального сообщения».
На втором уровне это довербальное сообщение (представление, пропозиция) обретает форму, определяемую синтаксисом языка говорящего. Вместе с этим из ментального лексикона отбираются единицы, необходимые для выражения концептуального содержания, сложившегося на первом этапе, - леммы. Леммы обладают определенной семантикой, соотносятся с определенными грамматическими признаками, но фонологически не реализованы. Они встраиваются в синтаксическую конструкцию, образуя фрагмент внутренней речи. Этот фрагмент и есть результат работы второго блока порождения речи, который является основой для моторного программирования артикуляции.
На третьем этапе, когда речевой аппарат программируется на высказывание, леммы обретают фонологическую форму, в соответствии с которой говорящий планирует артикуляцию. Результат работы третьего блока — перевод внутренней речи во внешнюю посредством артикуляции.
Модель Гари Делла
Образцом модели второго типа—с параллельной обработкой информации — принято считать концепцию, предложенную американцем
282


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
СЕМАНТИЧЕСКИЕ ЧЕРТЫ
ЛЕКСИЧЕСКИЕ УЗЛЫ
ФОНОЛОГИЧЕСКИЕ СЕГМЕНТЫ
Илл. 11.2. Модель порождения речи Г. Делла
Гари Деллом [Dell, O'Seaghdha, 1994]. Модель Г. Делла включает три уровня: семантический, лексический, фонемный (см.илл. 11.2).
Узлы в верхней части схемы изображают семантические черты концептов. На втором уровне расположены слова, связанные с этими концептами. На третьем — фонемы, которые могут быть вычленены при анализе этих слов. В отличие от авторов серийных моделей, Г. Делл представляет процесс порождения речи как результат свободного движения активации между узлами всех трех видов в любом направлении. При активации слбва все узлы сети, представляющие его фонематические, морфологические, семантические и синтаксические признаки, тоже активируются. Фонологическое, морфологическое и синтаксическое кодирование работает аналогично. Узлы с самой высокой степенью активации признаков служат основой для построения фразы. Если же другие узлы активируются по сходным признакам, но менее интенсивно, то в процессе порождения речи это может привести к различным оговоркам.
В российской науке наибольшим влиянием пользуется концепция, разработанная в Московской психолингвистической школе и представленная в нескольких версиях у разных исследователей, опирающихся на теоретическое наследие психологической школы Л.С. Выготского. Отправной точкой в порождении любого высказывания ученый полагал мотив как некую потребность, возникающую в сложившейся ситуации. Эта потребность представлена говорящему в виде образа результата, который предполагается им в связи с воздействием на собеседника. Актуальная необходимость достичь этот результат порождает потребность в речевом действии. Общий замысел его зависит от соотнесения актуальной ситуации, в которой происходит порождение речи, с образом желаемого результата. Поэтому в первичной смысловой схеме высказывания есть две стороны: о чем сказать (ситуация-тема) и что именно сказать (интерпретация ситуации-темы). С этого момента начинается собственно процесс порождения, который мы представим в интерпретации основателя Московской психолингвистической школы А.А. Леонтьева (по работе: [Леонтьев, 1997, гл. 5].
Первым этапом порождения речи ученый называет внутреннее программирование. Здесь создается «содержательное ядро» высказывания — то, «что именно надо сказать», или его психологический предикат. Как это происходит? В сознании говорящего присутствует предмет 283


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
речи, по сути — тема говорения, причем вовсе не обязательно это отдельный объект — это может быть ситуация, процесс, идея, образ. (Вспомните слова Л.С. Выготского о том, что «мы знаем, о чем говорим».) Предмету речи необходимо приписать характеристики, актуальные в данной речевой деятельности, — они-то и составляют содержательное ядро. Элементы в ядре иерархичны, и их важность зависит от значимости, которую придает им говорящий. Языком внутреннего программирования А.А. Леонтьев предлагает считать предметно-схемный (предметно-изобразительный, условно-предметный) код, предложенный другим выдающимся российским ученым Н.И. Жинкиным.
Содержание ядра и его структура задают характер операций на следующем этапе — этапе грамматико-семантической реализации. Здесь осуществляется перевод высказывания, первично сформированного при помощи принципиально нелинейного условно-предметного кода, в конвенциональный линейный языковой код. Перевод осуществляется в четыре шага. Первый шаг, тектограмматический подэтап (от др.-греч. tekvôü) ‘производить, порождать, создавать’) — замена субъективного образа набором коррелирующих с ним семантических признаков субъекта и предиката высказывания. Семантические признаки структурируются в соответствии с иерархией содержательного ядра, но еще не обладают признаками линейности. На втором, фенограмматическом подэтапе (от др.-греч. <paiva> ‘являю’), отобранные семантические признаки, соответствующие одной единице предметно-изобразительного кода, распределяются между несколькими языковыми единицами, т. е. выстраиваются линейно. Это позволяет всем элементам, теперь образующим последовательность, приписать необходимые лексико-грамматические и артикуляционные/графические характеристики — осуществить подэтап синтаксического прогнозирования. Так высказывание приобретает более четкие очертания, что позволяет выполнить следующий шаг — подключить механизм синтаксического контроля. Говорящий соотносит полученный конструкт, единицу за единицей, с ключевыми характеристиками ситуации общения (контекстом). Если между ними обнаружено противоречие, субъект пытается скорректировать ошибки, сделанные на предыдущем этапе. При значительных/незначительных расхождениях предложение может быть трансформировано, а если трансформация невозможна, программирование осуществляется заново. Когда контроль дает положительный результат, высказывание переходит во внешнюю речь.
11.5. 	Модели понимания речи
Понимание сказанного предполагает синхронную и последовательную работу когнитивного аппарата человека на нескольких уровнях: от распознавания отдельных звуков до включения содержания в картину мира человека. При этом (почти) все производимые операции автоматичны, неосознаваемы. Поэтому для изучения процессов понимания приходится разрабатывать сложные экспериментальные ситуации, которые помогают 284


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
ответить на вопросы, как человек распознает и вычленяет в речевом потоке отдельные звуки, слова, синтаксические конструкции и, наконец, как происходит понимание текста и в чем оно состоит.
Фонетическое членение устной речи
Первый вопрос, который встает перед учеными: как носителю языка удается распознавать звуки в потоке речи, несмотря на сложные комбинаторные явления и позиционные изменения. Дополнительная сложность возникает в связи с тем, что голоса людей могут заметно отличаться по высоте, тембру, громкости. Звуки [а], произнесенные разными людьми, — это акустически разные звуки, равно как и звуки [а], произнесенные одним и тем же человеком в разных помещениях или в разное время суток.
В поисках ответа ученые обнаружили, что слушающему помогает особый механизм восприятия, позволяющий преодолевать варьирование. Эксперименты показывают, что в самом начале взаимодействия коммуникантов осуществляется приспособление к речи собеседника. Для этого обычно требуется не более 3-5 фраз. По сути, для восприятия гласного звука важна не абсолютная, а относительная его высота, например, соотношение звуков [а] — [и] — [у], в большинстве языков образующих границы, в которых звучат остальные гласные. Аналогичная система признаков, которые позволяют привязать произнесенный звук к одному из инвариантов, хранящихся в памяти носителя языка, существует для согласных. Как говорят ученые, наше восприятие звуков речи категориально, оно настроено не на отдельные звуки, а на их типы — инварианты.
Интересен в этом отношении эксперимент, показавший, что если взять первые два звука из слова sky и добавить к ним сочетание [аг], то носители английского языка с вероятностью 96 % услышит не [skar], a [star]. Однако, что еще удивительнее, если тот же звуковой комплекс [sk] соединить с [ool], то 86 % испытуемых услышат не [skool], a [spool]. Таким образом, в зависимости от следующего гласного согласный [к] из слова sky носители языка слышат как [k], [t] или [р] [Schatz, 1954].
В объяснении того, как человек членит речь и воспринимает звуки, важно учитывать и роль... зрения. В 1976 г. ученые описали феномен, который получил название «эффект Мак-Гурка». В эксперименте Гарри Мак-Гурка участвовали дети дошкольного возраста, ученики начальной школы и взрослые. При прослушивании фонограммы они успешно распознавали записанные на ней слоги: 91 % дошкольников, 97 % школьников и 99 % взрослых участников не испытали трудностей в распознавании. Иные результаты были получены в искусственно созданной ситуации, когда исследователь демонстрировал испытуемым видеофильм, в котором видеоряд не соответствует звуковой дорожке. Например, при демонстрации видеозаписи, где человек произносит слог [ба], соединенной с фонограммой слога [га], участники эксперимента обычно слышат слог [да]. Если при этом испытуемый закрывает глаза, он отчетливо слышит [га], а при выключенном звуке довольно легко считывает 285


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
слог [ба] по губам. Эффект очень устойчив: даже после сообщения о подмене фонограммы участники продолжают слышать иллюзорный звук. Более поздние эксперименты показали, что похожий эффект можно также наблюдать при демонстрации целых фраз. Таким образом, наше восприятие речи опирается на все доступные каналы информации.
Сложность восприятия звуков речи проявляется не только в его много- канальности. Ученые полагают, что наш мозг производит параллельно сразу несколько операций, как бы продвигающихся навстречу друг другу. Одно направление —восходящее.В устной речи осуществляется продвижение от акустического сигнала к идентификации фонем. Затем производится синтагматический анализ — линейное сопоставление последовательности слов с правилами языка, — вычленяющий слова и определяющий отношения между ними. Потом подключается, с одной стороны, ментальный лексикон, с другой — информация об отношениях между словами, что позволяет интерпретировать высказывание семантически. Наконец, в процессе прагматической интерпретации фразы проверяется гипотеза о целях и намерениях говорящего.
Нисходящая обработка опирается на знание контекста коммуникации, частотных моделей языка и семантических/смысловых связей слов. Эти знания и представления позволяют либо прогнозировать появление очередных фрагментов речи, либо, по меньшей мере, существенно сужать список возможных вариантов продолжения высказывания.
Мы отметили, что в моделях порождения речи довольно долго доминировали серийные нисходящие модели. В моделировании понимания речи преобладали, напротив, модели восходящие. Поэтому многие экспериментальные исследования последних лет направлены на подтверждение феномена встречного, нисходящего движения. Перечислим лишь некоторые их результаты:
• в условиях шума слово более успешно распознается, если предъявлено во фразе, а не изолированно;
• ошибочное восприятие слова гораздо чаще происходит при его предъявлении в непривычном контексте;
• при замене внутри слова фонемы на неречевой звук испытуемые не замечают подмены;
• испытуемые не замечают перестановку соседних букв в слове.
Все эти данные демонстрируют влияние широкого контекста коммуникации на понимание отдельных языковых единиц высказывания. К тому же, как подчеркивают многие исследователи, «слушающий не воспринимает в речи фонемы одну за другой, но идентифицирует и детерминирует значащие единства, т. е. слова» [Mol, Uhlenbeck, 1959, с. 169]. Разложение слов на отдельные звуки происходит лишь в некоторых нетипичных условиях: при громком окружающем шуме, при нарушениях дикции у собеседника и т. п.
286


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
Вычленение слов в речевом потоке
Вычленение слов в речевом потоке обеспечивается рядом очевидных маркеров, среди которых можно отметить паузы, возникающие между словами, ударение (особенно в языках, где оно фиксированное: тогда каждый ударный слог — это сигнал о начале или завершении слова), другие нюансы интонации. Важную роль играют первые звуки, сокращающие область поиска нужного слова по аналогии с алфавитным принципом в словарях [Fay, Cutler, 1977].
К этим сигналам, лежащим на поверхности, ученые добавляют ряд закономерностей, которые обнаруживаются в специальных экспериментах, самым распространенным из которых остается предъявление испытуемым последовательностей букв или звуков с вопросом о том, является ли эта последовательность словом. Участник дает ответ нажатием соответствующей кнопки, а компьютерная программа измеряет время, которое ему потребовалось для поиска. Так, было установлено, что на время поиска может влиять частотность употребления слова: чем выше частотность, тем меньше времени уходит на ответ. Психолингвисты объясняют это тем, что каждое слово ментального лексикона обладает определенным уровнем «остаточной активации». Чем выше частота использования слова (другими словами, чем чаще оно активируется в ментальном лексиконе), тем выше его уровень остаточной активации и тем оно доступнее для поиска. Таким образом, кроме очевидных поверхностных маркеров, ориентиром для слушающего может служить знание о частотности слов, приобретаемое с опытом общения [Forster, Chambers, 1973].
По той же причине скорость доступа к слову зависит и от времени, прошедшего с момента его последней актуализации [Scarborough, Cortese, Scarborough, 1977]. Важно при этом, что для активации необязательно использовать само слово. В экспериментах был выявлен и многократно подтвержден феномен прайминга — эффекта активации слова в случае использования единиц, семантически связанных с ним. Например, скорость реакции на слово доктор будет выше, если перед ним предъявлено слово больница, и ниже после слова магазин [Meyer, Schvaneveldt, 1971]. Ученые считают, что слово больница активирует целый фрагмент семантической сети в памяти индивида (такой фрагмент, как мы узнали в гл. 7, называют фреймом), усиливая доступность всех входящих в этот фрагмент концептов и, разумеется, связанных с ними слов. Впрочем, эффектом прайминга обладают не только слова, но также отдельные морфемы и даже звуки (точнее — сходство звучания как формальный признак). Например, был обнаружен эффект прайминга между словами summer (лето) и sum (суммировать), хотя ни в каком из своих значений слово summer не значит one who sums. Неосознаваемая носителем фонологическая обработка единицы языка, не зависящая от ее семантики, может играть важную роль в скорости активации слов.
Интересные результаты дает работа с многозначными словами, которая показывает, что на их восприятие требуется больше времени, чем на
287


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
восприятие слов с одним значением. Эксперименты показали, что при восприятии многозначного слова субъект приблизительно на четверть секунды (или время звучания трех последующих слогов) активирует все известные ему значения, даже когда неопределенность снимается контекстом [Tanenhaus, Leiman, Seidenberg, 1979], однако к концу фразы остается только одно прочтение. Например, на предъявление фразы The gypsy read the young man's palm (Цыганка гадала молодому человеку по ладони) происходит прай- минг слов рука и дерево (слово palm означает ‘ладонь’ и ‘пальма’). Интересно, что это наблюдение касается только взрослых. У детей прайминга не наблюдается, что, вероятно, объясняется более ограниченными ресурсами обработки информации.
Значимость разных маркеров, влияющих на распознание слова в речи, может меняться в зависимости от условий коммуникации. В норме основную роль играют фонетические признаки, при возникновении небольших помех на помощь слушающему приходит обращение к грамматико-семантическим маркерам, при максимально неблагоприятных условиях начинается угадывание с опорой на знание о частотности единиц и их комбинаций.
В последние годы важную роль в исследовании когнитивных операций, связанных с обработкой речи, стали играть техники нейровизуализации и другие способы изучения активности клеток мозга.
Синтаксический анализ устной речи
Понимание высказывания невозможно свести к пониманию входящих в него слов — необходим учет отношений между ними. Анализ этих отношений и построение структурной репрезентации высказывания спонтанно выполняется коммуникантами по мере ее развертывания, слово за словом, элемент за элементом. Такой пошаговый синтаксический экспресс-анализ высказывания ученые называют парсингом38.
Многочисленные эмпирические данные позволили сформулировать три базовых принципа, управляющих процедурой парсинга.
Первый принцип называется правилом типичной конструкции (main clause strategy): при дефиците необходимой информации слушатель строит наиболее типичную из конструкций родного языка.
Второй принцип — правило минимального добавления (minimal attachment): слушающий строит самую простую из структур, допускаемых грамматикой языка.
Третий принцип—правило последней смычки (late closure): новая информация добавляется к той, которая обрабатывается в момент ее появления. Когда человек слышит фразу Доктор сказал, что пациент умрет вчера, он относит слово вчера к слову умрет и лишь после дополнительной проверки, обнаружив конфликт между наречием вчера и формой будущего времени глагола, перестраивает интерпретацию.
38 Парсинг (от англ, parsing 'синтаксический анализ, разбор, обработка’) — процесс сопоставления линейной последовательности лексем естественного или формального языка с его грамматикой.
288


Глава 11. Модели порождения и понимания речи
Таким образом, слушатель соединяет в единое целое то количество элементов, которое позволяет ему удерживать ограниченный объем оперативной памяти (обычно до шести слов). На основе отождествления нескольких слов и сформированного представления о синтаксической структуре он наделяет значением каждый такой блок, корректируя в дальнейшем это значение при поступлении новой информации, пока не наступает стадия «смыслоформулирования». На ней из отдельных грамматико-семантических блоков строится целое, обобщается результат перцептивно-мыслительной работы.
Западные ученые представляют итог работы слушающего по реконструкции содержания текста в виде модели ситуации [van Dijk, Kintsch, 1983] либо ментальной модели [Johnson-Laird, 1983] — некоего мысленного макета этого содержания, который может быть рассмотрен под разными углами зрения. Этот мысленный конструкт формируется последовательно: сначала учитываются поверхностные характеристики структуры воспринимаемых фраз, далее на базе знаний субъекта о теме высказывания строятся пропозициональные базы текста (макроструктуры) и создаются инференции — умозаключения, формируемые участниками коммуникации в процессе интерпретации получаемых сообщений. Исследователи подчеркивают, что построенная ментальная репрезентация текста является одновременно результатом его обработки и фактором, обусловливающим эту обработку.
Завершая представление некоторых моделей порождения и понимания речи, подчеркнем тесную связь между ними, ведь всякое понимание, как показывают результаты множества процитированных выше экспериментов, представляет собою встречное порождение высказывания.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Величковский Б.М. Основы психологии познания. В 2-х т. М.: Академия, 2006.
** Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. Учебное пособие. Изд. 3. М.: Издательство «Лабиринт», 2001.
* Сахарный Л.В. К тайнам мысли и слова. М.: Просвещение, 1983.
289


ГЛАВА
12
Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
• Важнейший фактор, влияющий на понимание речи, — контекст, в котором она звучит, или речевая ситуация. Порождение и понимание речи зависит от общего числа участников общения, дистанции между ними (физической, социокультурной и психологической), используемых каналов связи, мотивов и целей вступления в коммуникацию и множества других аспектов речевой ситуации.
• Лингвистическая прагматика изучает использование единиц языка в общении, правила их выбора для достижения целей коммуникации, потенциал воздействия на собеседника.
• Важнейшее достижение лингвистической прагматики — теория речевых актов, которая исследует структуру акта речи, стратегии речевого воздействия, условия успешной коммуникации.
• Теория речевых актов предлагает три базовых аспекта анализа высказывания: изучение правил построения осмысленного высказывания (локу- тивный аспект), соотнесение его с целью и условиями коммуникации (иллокутивный аспект), сопоставление его с результатом воздействия (перлокутивный аспект).
• Особая область прагмалингвистики — изучение косвенного воздействия речевого акта через пресуппозиции (знание, не выраженное в связи с его очевидностью) и импликации (знание, не выраженное в связи с его выводимостью из контекста).
• Важное достижение прагмалингвистики — описание условий успешной коммуникации и формулирование принципов кооперации и вежливости.
• Особое направление лингвистической прагматики — исследование прагматического компонента языковых единиц вне ситуации общения, выявление их потенциала в выражении пространственных и временных отношений (дейксис), отношения к адресату.
12.1. Аспекты речевой ситуации
12.2. Предмет лингвистической прагматики
12.3. Теория речевых актов
> Концептуальные основы
> Основные задачи и базовые категории
> Типы речевых актов (локуция, иллокуция, перлокуция).
> Критика теории речевых актов
12.4. Анализ коммуникативного намерения: импликатуры и пресуппозиции
> Максимы принципа кооперации
> Постулаты принципа вежливости
12.5. Проблемы указания (понятие дейксиса)
12.6. Прагматический аспект семантики слова
290


12.1. 	Аспекты речевой ситуации
Задача ученых — обнаруживать и описывать не только универсальные черты коммуникации, которые мы рассмотрели в главе 6, но и специфические закономерности, присущие отдельным типовым контекстам. Контекст определяется множеством факторов, среди которых к наиболее значимым относят количество участников. Ученые обычно выделяют индивидуальное общение, общение в малых группах, общение с самим собой, общение в организациях, а также публичную и массовую коммуникацию.
Индивидуальное общение — это общение между двумя людьми, вступающими в контакт по самым разным поводам и в самых разных ситуациях, но всегда с нацеленностью на отдельного индивида, в чем заключается главный признак, по которому это общение противопоставляется остальным. В нашей повседневной жизни мы постоянно попадаем в ситуации индивидуального общения, взаимодействуя с кем-то из членов семьи или ближайших знакомых, с кассиром в супермаркете, с коллегой по работе, с врачом и т. д. Индивидуальное общение — неисчерпаемый источник материала для научных исследований. Ученым интересно, как человек вступает в индивидуальные отношения, поддерживает их (в том числе на постоянной основе), выходит из них. В индивидуальном общении особенно велика по сравнению с другими видами коммуникации роль невербальных каналов (зрительных, тактильных, обонятельных), используемых в процессе взаимодействия. Впрочем, особый интерес представляет сегодня индивидуальная коммуникация, протекающая дистанционно — в разных мессенджерах, социальных сетях, по электронной почте. Изучение роли слова в дистанционной коммуникации, а также взаимодействия слова с другими знаками — одна из актуальных задач языкознания.
Первичное овладение речью, а также социализация и инкультурация (встраивание в культуру) происходят преимущественно в малых группах (группах, объединяющих не менее трех человек; общепринятой верхней границы нет). Сначала для многих из нас такой группой выступает семья, а с определенного возраста — группа в детском саду, класс в школе, спортивный кружок, студенческая группа и, наконец, трудовой коллектив. Считается, что семейные отношения основательно изучены в качестве контекста индивидуального общения, поэтому исследования малых групп сегодня в большей мере сосредоточены на группах людей, связанных не родством, а общностью целей. Ученых интересует, как распределяются роли в таких группах, каким образом эти роли поддерживаются и эволюционируют в рамках общей групповой динамики. Число членов группы — важный фактор этой динамики, так как, если в группе из трех человек количество потенциальных отношений между ними ограничивается шестью вариантами (с учетом возможной асимметрии), для группы из семи человек число возможностей возрастает уже почти до тысячи. По наблюдениям ученых, рост числа членов группы стабильно приводит к появлению в ней подгрупп со своими интересами. Поэтому, наряду с понятием роли, в изучении внутригрупповой коммуникации большое внимание уделяется понятию сети — системе потоков, по которым 291


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
происходит обмен информацией. Как и в случае с индивидуальным общением, все большую значимость для коммуникации в малых группах приобретает виртуальное общение: сегодня значительное число малых групп зарождается в социальных сетях, да и группы, возникшие оффлайн, более интенсивно используют различные средства дистанционной коммуникации для регулярного общения. В целом, несмотря на начавшуюся в XXI в. технологическую революцию в общении, малые группы остаются основной средой коммуникации человека, как в профессиональной, так и в личной жизни.
Коммуникации в малых группах иногда противопоставляют общение в организациях. Хотя во многих своих аспектах взаимодействие людей в организациях распадается на индивидуальное общение и общение в малых группах, есть важное отличие: коммуникация в организациях более жестко структурирована, в основном иерархически, что порождает отдельные особенности, заслуживающие специального изучения
Одна из наиболее интересных и сложных для изучения речевых ситуаций — это ситуация внутриличностного общения. После приобщения к речевой коммуникации с окружающими человек начинает использовать речь для общения с самим собой. Постоянный внутренний диалог, зарождающийся из диалога внешнего (см. идею Л.С. Выготского об интериоризации внешней речи), становится основой для его рационального мышления. Мы рассмотрели некоторые его аспекты в параграфе «Внутренняя речь».
Особую группу речевых ситуации составляет публичная коммуникация, главная черта которой — асимметрия. Это общение одного человека с большой группой людей. Невозможность учитывать в такой коммуникации индивидуальные особенности каждого из тех, кто составляет аудиторию для выступающего перед ними оратора, требует, кроме ораторского дара, владения различными приемами, позволяющими нивелировать отсутствие персонального подхода. Как мы уже знаем, интерес к публичной коммуникации был одним из факторов, привлекавших внимание к изучению языка первыми философами. Ораторское искусство высоко ценилось в Древней Греции, и если проанализировать выступления известных ораторов нашего времени, мы обнаружим, что они следуют правилам, сформулированным более двух тысячелетий назад.
Наконец, как мы уже знаем, важной приметой нашего времени стала массовая коммуникация, рассмотренная в соответствующем параграфе главы 9. На отдельные социальные группы средства массовой коммуникации (в первую очередь социальные сети) оказывают сегодня более существенное влияние, чем средства массовой информации (в том числе телевидение).
Таким образом, количественная оценка речевой ситуации—учет числа коммуникантов — дает возможность провести предварительную классификацию речевых ситуаций, которая легко может быть дополнена некоторыми техническими аспектами, такими как физическая дистанция между участниками общения (непосредственный контакт/опосредованная коммуникация), доступность разных каналов связи (визуальный/акустический/...) и уровень коммуникативных помех, место и время общения, роли участников в коммуникации, а также 292


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
характер их самоидентификации (родители/дети/дальние родственники, учитель/ученик, руководитель/подчиненный,предприниматель/клиент/пар- тнер...), тематика (нейтральная, предметно-профессиональная, личностная).
Названные формальные параметры в зависимости от цели анализа речевой ситуации могут дополняться социально-психологическими характеристиками. К ним, в частности, относятся:
• культурная дистанция между участниками (принадлежность к одной культуре/к разным культурам),
• социальная дистанция (социальный статус, профессиональная принадлежность...),
• психологическая дистанция (темперамент, когнитивный статус, жизненные приоритеты...);
• мотивы и цели вступления в коммуникацию (получение новых знаний, установление контакта, самовыражение, управление поведением...);
• исходные установки участников (стереотипы, фоновые знания, предубеждения...);
• модальность, интонация общения (логическая/эмоциональная);
• степень социального контроля (нормы, правила, ритуалы, схемы коммуникации).
12.2. 	Предмет лингвистической прагматики
Прагматика (от др.-греч. праура дело, польза’) — один из разделов науки о знаках (семиотики), который исследует знак с позиций того, кто этот знак использует (в семиотике его обычно называют интерпретатором). Интерес именно к этой стороне существования языка в последние десятилетия стал определять развитие многих лингвистических школ и сформировал проблематику особого направления — лингвистической прагматики (лингвопрагматики, прагмалингвистики).
Лингвистическая прагматика исследует выбор средств языка, обеспечивающих успешное воздействие на коммуниканта и достижение цели высказывания в условиях конкретной речевой ситуации. Представители этого направления преимущественно изучают отношения между языковыми единицами и условиями их употребления.
В лингвистической прагматике традиционно выделяются два течения: первое направлено на изучение взаимодействия коммуникантов в процессе речевого общения, второе ориентировано на систематическое исследование прагматического потенциала языковых единиц (текстов, предложений, слов, а также явлений фонетико-фонологической сферы). Высказывание исследуется со стороны адресанта, адресата, характера коммуникативной ситуации, языковых средств реализации высказывания. Если исследователь концентрируется на позиции адресанта (автора речевого произведения), то анализу подвергаются следующие составляющие коммуникации:
• цели высказывания (задать вопрос, отдать приказ, поприветствовать, потребовать и пр.);
293


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
• речевые тактики и типы речевого поведения;
• соотношение содержания, вербализуемого адресантом, и подразумеваемого им (иносказание, намеки, обиняки);
• прагматические пресуппозиции: оценка говорящим адресата (его знаний, информированности по теме высказывания, мнений, психологического состояния и др.);
• отношение адресанта к сообщаемому (его истинность или ложность, ирония, многозначительность и пр.).
Анализ высказывания строится иначе, если в центр внимания исследователя ставится позиция адресата. Здесь оказывается важным:
• выявить влияние контекста и актуального внутреннего состояния индивида на направление интерпретации содержания текста;
• учесть социально-психологический тип коммуниканта и характер его самоидентификации;
• оценить последствия речевого воздействия (познавательные, эмоциональные, мировоззренческие и др.);
• создать перечень способов реагирования индивида на воздействие, классифицировать их и дать им лингвистическую интерпретацию [Арутюнова, Падучева, 1985].
Одновременно детально исследуются различные компоненты коммуникативной ситуации: место, время, сфера общения, наличие коммуникативных помех, формы речевого общения и др. Ученые интересуются тем, как влияет на речь количество общающихся (индивид, малая группа, большая аудитория), степень их знакомства, связывающие их ролевые отношения, степень асимметрии (возрастной, социальной, гендерной и т. д.) между позициями коммуникантов. Анализируется влияние на речь индивида социальных норм, конвенций, ритуалов и других социальных регуляторов (явные и скрытые правила ведения разговора, влияние речевой ситуации на тематику и формы коммуникации, допустимые темы и формы коммуникации в тех или иных сферах общения).
По мнению лингвистов, все перечисленные факторы определяют не только выбор языковых средств, но и использование коммуникативных стратегий (размышление, угроза, назидание и т. п.) и выбор диалогической модальности в целом (рациональной, экзистенциальной, эгоцентрической). Наконец, выявляется прагматический потенциал языковых единиц: их семантика, определяющая выбор для реализации цели говорящего, дейктиче- ский аспект — их способность служить пространственными и временными ориентирами в структуре коммуникации (этот, здесь, сейчас и под.) и др. Кроме того, в прагматическом аспекте оказывается важным оценить прагматический потенциал тематики сообщения, его объема и жанрово-стилевых характеристик. Интересны также выводы языковедов о влиянии канала связи и технических средств, опосредующих общение, на речевую коммуникацию.
Этот далеко не полный перечень проблем, выдвигаемых лингвистической прагматикой, показывает, что круг рассматриваемых ею вопросов очень широк, а потому определение границ самого направления в рамках современного 294


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
языкознания весьма затруднительно. Практически любая лингвистическая единица и любой языковедческий вопрос могут быть исследованы в лингво* прагматическом аспекте. Так, прагматическая семантика изучает оценочные и сходные с ними значения, контекстуальные ассоциации и коннотации лексем; синтаксисты исследуют нестандартные или аномальные предложения, стилисты рассматривают использование языка как средства воздействия и т. д. Поэтому в последнее время условно выделяют уже три направления лингвистической прагматики: конверсационное (комплексное исследование речевого акта), функциональное (риторико-стилистическое исследование прагматического значения) ипсихолингвистическое (прагматически направленное порождение и восприятие речи) [Карасик, 1992].
И вполне понятно, что на протяжении последних десятилетий многие специалисты дискутируют о том, чтб считать основным предметом этой отрасли науки. Один из первых ответов на этот вопрос был дан самими основателями лингвистической прагматики. Он широко известен под названием теории речевых актов.
12.3. 	Теория речевых актов
Основы теории речевых актов были сформулированы оксфордским философом Джоном Лэнгшо Остином (1911-1960) в курсе лекций, прочитанных им в Гарвардском университете в 1955 г. В 1962 г. концепция была опубликована автором в книге How to do things with words (в русском переводе — Слово как действие). Впоследствии его идеи развивались в трудах американского логика Джона Роджерса Сёрля (род. 1932) и работах английского логика Питера Фредерика Стросона (1919-2006).
Концептуальные основы теории речевых актов
Перенесение центра внимания лингвистов на речевую деятельность и ее продукты — текст и дискурс — отчасти стало следствием влияния школы лингвистической философии, берущей начало в идеях Джорджа Эдварда Мура (рубеж XIX-XX вв.). Задача философии лингвистического анализа — исследование естественного языка (обыденной речи, повседневной коммуникации, этических сочинений) строгими методами с целью определения философски и этически значимых понятий (добро, зло, долг, знание, значение, намерение, мнение, вина, понимание и др.), а также выявление особой «логики» функционирования языка; правил, регламентов, конвенций — для устранения недоразумений, возникающих из-за неправильного словоупотребления. Основатель школы — один из ярчайших философов ХХв. Людвиг Йозеф Иоганн Витгенштейн (1889-1951) — предлагает в своей работе «Философские исследования» [Витгенштейн, 1994] ряд положений, значимых для анализа речевых актов.
1. 	Речь — компонент целенаправленной и регламентированной деятельности человека, характеризующейся множественностью целей. Исследование характера регламентированности речевой деятельности — это социальный аспект ее изучения, исследование конкретных целей — индивидуальный.
295


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
2. Высказывание и входящие в него формы — орудия, решающие неречевые задачи.
3. Соединение речи и действия — языковая игра как законченная система коммуникации, отвечающая определенному фрагменту жизни. Игра — это обязательное выполнение конвенций, условий деятельности. Именно в языковой игре реализуется инструментальная (орудийная) функция языка. Ментальные процессы и операции при этом практически не рассматриваются.
4. Значение — набор правил употребления высказывания и слова. Смена значений — это смена правил употребления. Например, Т.Ф. Ефремова фиксирует в своем словаре новое значение слова довлеть в современном русском языке — ‘господствовать, тяготеть над кем-л., чем-л/ [Ефремова, 2000], поскольку постепенно сложившиеся новые правила его употребления привели к архаизации первоначального значения этого слова ‘быть достаточным для кого-чего-нибудь, удовлетворять'.
5. Значение высказывания и слова рассматривается в связи с контекстом, с ситуацией общения, с характеристиками участников коммуникации и целями коммуникации.
В истории лингвистической мысли можно найти и другие концепции, исследовавшие речевую деятельность: лингвофилософская концепция В. фон Гумбольдта, теория языка и речи А. Гардинера, теория высказывания М.М. Бахтина, теория аргументации (неориторика), концепция «анализа диалога» и др. Однако именно теория речевых актов стала необыкновенно популярной. И.М. Кобозева [Кобозева, 1986] объясняет это как внешними, так и внутренними причинами. Внешняя причина формулируется просто — это знакомство широкого круга англоязычных лингвистов с лекциями Дж. Остина, а внутренние причины, задаваемые конъюнктурой лингвистических исследований, более разнообразны и сложны. Указывается на то, что:
• теория речевых актов рассматривала специфические аспекты речевой деятельности и не претендовала на всеобщность;
• отсутствовала прямая связь с какой-нибудь одной лингвистической школой, что открывало широкие возможности для новых идей и интерпретаций;
• теория речевых актов не опиралась на какую-то одну психологическую, социологическую или философскую теорию деятельности;
• первоначальным материалом исследования были только юридические тексты; представленные в них речевые акты регулируются строгими правовыми нормами, что позволяет классифицировать исчисляемые типы речевых действий.
Основные задачи и базовые категории
Объект исследования в рассматриваемой концепции — акт речи, произнесение говорящим предложения в ситуации непосредственного общения со слушающим. Дж. Остин подчеркивает, что необходимо «изучать не предложения, а произнесение высказывания в речевой ситуации» [Остин, 1986, с. 111].
296


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
I Целостный речевой акт в целостной речевой ситуации — это то единственное реальное явление, объяснением которого мы в конечном итоге занимаемся.
Джон Остин
Как видим, по сравнению с другими направлениями языковедения в теории речевых актов объект значительно сужен. Следовательно, становится возможным не только его детальное, но и «алгоритмическое» описание. Поэтому позже многие другие теории, описывая свой собственный объект, заимствуют понятия теории речевых актов с целью объективации такого описания.
Стандартная теория речевых актов ставит перед собой следующие задачи:
• исследовать структуру речевого акта, при этом речевой акт изучается в двух планах: статическом (он доминирует в теории речевых актов) и динамическом;
• выйти за пределы чисто лингвистических методов обработки материала и создать надежный концептуальный аппарат анализа;
• объяснить и описать стратегию речевого воздействия на основе базовых понятий теории речевых актов;
• установить, каким образом понимается предложение, если смысл никогда не идентичен значению предложения;
• установить такие языковые структуры и правила их преобразования, которые позволили бы, исходя из интерпретации составных частей речевого общения, получить интерпретацию целого;
• объяснить и формально показать, как некоторые внешне независимые друг от друга высказывания образуют связный дискурс, по сути, выявить принципы образования дискурса;
• исследовать социальные последствия актов коммуникации в терминах отношений социальной зависимости и эквивалентности;
• объяснить, как обеспечивается понимание речевого акта в отношении к цели, какие факторы влияют на смысл высказывания, как языковые высказывания «вплетаются» в структуру неязыковой действительности?
Центральное понятие теории речевых актов — субъект речевой деятельности, являющийся носителем социальных и психологических характеристик. К первым, социальным, относят статус говорящего по отношению к слушающему, его функцию в рамках определенного социального института. В число психологических характеристик субъекта, релевантных для теории речевых актов, включают намерение, знание, мнение, эмоциональное состояние и волю. Оба типа этих характеристик интересуют исследователя не сами по себе, а как факторы, которые детерминируют коммуникативное намерение адресанта и понимание смысла высказывания адресатом. Отметим также, что социальные характеристики исследуются в теории речевых актов менее детально, чем в других теориях, например, в социолингвистических.
Другое центральное понятие теории — речевой акт как способ решения неречевой задачи: «производство высказывания является осуществлением действия: естественно предполагать, что в этом случае происходит не просто говорение» [Остин, 1986, с. 27]. Поэтому в качестве 297


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
минимальной единицы человеческой коммуникации рассматривается не предложение или высказывание, а «осуществление определенного вида актов»: констатации, вопроса, приказания, описания и т. д. Высказывание, функционально равное действию («когда сказать что-то значит сделать»: я обещаю, я называю, я иду, прошу прощения, я пью кофе, приношу свои извинения и под.), Дж. Л. Остин предлагает называть перформативным предложением/ перформативным высказыванием/перформативом (от англ. perform 'исполнять, выполнять, делать, осуществлять').
Произнесение слов и в самом деле является обычно одним из главных или даже самым главным событием в осуществлении акта..., являющегося целью высказывания. Но обычно, а может быть, и никогда нельзя полностью осуществить какой-то акт с помощью одних только слов. Вообще говоря, в любом случае необходимо, чтобы обстоятельства, в которых произносятся нужные слова, так или иначе соответствовали им, а во многих ситуациях необходимо также, чтобы сам говорящий или другие лица осуществляли к тому же некоторые другие «физические» или «умственные» действия или даже произносили еще какие-нибудь слова.
Джон Остин
При этом, естественно, действия могут совершаться не только через перформативные высказывания. Для успешного функционирования перформативных высказываний необходим ряд условий:
• наличие общепринятой конвенциональной процедуры (конвенции), включающей в себя произнесение определенных слов в определенных обстоятельствах;
• говорящие должны обладать необходимой степенью компетентности для осуществления такой процедуры;
• обстоятельства должны соответствовать осуществлению процедуры;
• процедура должна осуществляться всеми участниками правильно и полностью,
• при этом участники должны иметь подлинное намерение совершать поступки в рамках процедуры и по окончании процедуры вести себя в соответствии с ее результатами.
Дж. Сёрль подчеркивает, что высказывание соотносится с типичными для него контекстами и с типичными прагматическими ситуациями. Применительно к речевым действиям выделяется два вида конвенций: языковые и неязыковые. Первые, языковые, определяют языковое содержание высказывания, но они не всегда достаточны для производства и понимания речевого акта: Я поговорю с твоими родителями может содержать информирование, обязательство, угрозу, предотвращение каких-либо действий. Неязыковые конвенции, по Сёрлю, — это «правила», регулятивные (упорядочивают формы поведения; например, этикет) и конститутивные (правила игр, в том числе правила пользования языком, задающие новые формы поведения). Как следствие, делается попытка представить семантику языка в качестве системы конститутивных правил.
Перформативные неудачи могут быть связаны с двумя обстоятельствами. Во-первых, перформативный акт оказывается неэффективным, 298


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
если нарушены правила обращения к процедуре или правила ее применения и выполнения: Скажите, пожалуйста, сколько стоит это лекарство? — А Вы что, ценника не видите? Во-вторых, перформативный акт может быть осуществлен, но он оказывается бессодержательным в силу неискренности участников его осуществления: Я подарю тебе настоящую звезду.
Типы речевых актов
Одним из центральных и наиболее известных моментов теории речевых актов является предложенное Дж. Остином разграничение (пусть и условное) трех типов речевых актов: локутивного, иллокутивного и перлокутивного (сам автор подчеркивает, что это «всего лишь абстракции», а каждый подлинный речевой акт, как правило, объединяет первые два типа). Другими словами, смысл речевого акта распадается на три составляющих: что говорится (локуция), какая цель выражается (иллокуция), каков эффект или результат высказывания (перлокуция).
Локутивный акт — это построение фонетически и грамматически правильного высказывания с определенным смыслом и референцией: «Акт “говорения" в полном обычном смысле этого слова я предлагаю назвать... осуществлением локутивного высказывания» [Остин, 1986, с. 84], «акт произнесения чего-либо» [Стросон, 1986, с. 132].
Иллокутивны йакт — это речевой акт в отношении к цели и условиям осуществления («осуществление какого-то акта в ходе говорения в противоположность действию самого говорения» с целью ответа на вопрос, «каким образом мы используем данную локуцию») [Остин, 1986, с. 86]; «акт, который мы осуществляем при произнесении чего-либо» [Стросон, 1986, с. 132]. Этот тип речевого акта непосредственно связан со статусом говорящего. Сравним: Гы не имеешь права этого делать и Он сейчас подойдет ко мне. В первом случае имеет место локуция. Во втором — иллокуция, поскольку важно установить, что выражается в предложении: тревога, страх, утверждение и т. д. Поэтому к иллокутивным актам Дж. Остин и Дж. Сёрль относят вопрос, ответ, информирование, уверение, предупреждение, критику, обязательство, угрозу, упрек, приказ, поздравление и др. Иллокуция отличается целенаправленностью, которая называется иллокутивной силой, не равной, по Дж. Остину, «значению» высказывания. Иллокутивная цель как наиболее важная часть иллокутивной силы представляет собой смысл (point), или цель (purpose), определенного типа иллокуции, например, у просьбы и приказа — разных иллокутивных актов — одна цель: побудить слушающего что-то сделать. Показателями иллокутивной силы могут быть, по Дж. Сёрлю, перформативные глаголы (обещаю, предупреждаю, одобряю, соболезную...), наклонение глагола, интонационный контур, ударение, наречия (возможно, безусловно, вероятно и т. д.), союзы (Неуверен, что это верно, хотя надо подумать), частицы (Я все-таки думаю, что...); знаки препинания в письменной речи; невербальные компоненты коммуникации в устной речи и др. Вместе с тем имеется целый ряд речевых актов, в которых употребление перформативного глагола в силу его семантики нейтрализует иллокутивную силу высказывания: 299


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
подстрекать, подначивать, побуждать, угрожать, похваляться, хвастаться, намекать, лгать, ругать, поносить, пилить, придираться, высмеивать, насмехаться, язвить, льстить и др. [Вендлер, 1985]. Явление нейтрализации иллокутивной силы 3. Вендлер назвал иллокутивным самоубийством.
Дж. Остин подчеркивает, что осуществление иллокутивного акта предполагает обязательное наличие конвенций. Так, при игре в крикет судья удаляет отбивающего игрока с поля, произнося Out!, что определяется содержанием определенной конвенции; ни игроки, ни зрители, тоже кричащие Out!, такого акта осуществить не могут. Вместе с тем, отмечает П.Ф. Стросон, существует много случаев, когда осуществление иллокутивного акта не подчиняется какой-либо конвенции. Например, предложение Там очень тонкий лед выражает предостережение, но его нельзя соотнести с какой-либо конвенцией, отличной от языковой. «Обычно осуществление локутивного акта одновременно и ео ipso (лат. тем самым. — В.П., АС.) является осуществлением иллокутивного акта» [Остин, 1986, с. 86].
Перлокутивный акт — это соотношение речевого акта и его результата: «Произнесение каких-то слов часто, и даже обычно, оказывает определенное последующее воздействие на чувства, мысли или действия аудитории, говорящего или других лиц, и это может быть рассчитанный, намеренный, целенаправленный эффект» [Там же, с. 88]. Предполагается, что воздействие речи на мысли и чувства слушающих определяет и характер воздействия на их дела и поступки. При этом Дж. Остин различает «действия с перлокутивной задачей (убеждать, уговаривать)» и «действия, которые просто вызывают некое перлокутивное практическое следствие», например, высказывание Я хочу предупредить вас может иметь целью насторожить человека, а реально вызывает тревогу.
Речевые акты (действия) разделяются на многочисленные классы на разных основаниях. Дж. Остин выделял вердиктив (приговор, положительная или отрицательная оценка), экзерситив (акт осуществления власти; объединяет высказывания, посредством которых осуществляются властные функции, реализуются права и авторитет говорящего: назначение на должность, приказ, принуждение, предупреждение, совет, запрещение и т. п.), ко ми с си в (акт обязательства, предписывающий выполнять действия, придерживаясь определенной линии поведения), бехабитив (акты, связанные с взаимоотношениями людей и их общественным поведением: извинение, ссора, поздравление, сочувствие и т. д.) и экспозитив (говорящие характеризуют свое участие в дискуссии или беседе: Я доказываю, Я признаю) [Там же, с. 119]. При этом Дж. Остин признает, что выделенные им классы в реальной речевой деятельности пересекаются, а потому возможна их неоднозначная интерпретация.
Дж. Сёрль предлагает иную классификацию на основе разграничения иллокутивного и пропозиционального компонентов высказывания: • репрезентатив, или ассертив, куда включаются сообщение, осуждение, прогнозирование, квалифицирование, признание, описание и др., обязывающие говорящего нести ответственность за истинность высказывания: 300


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
Я утверждаю, Вы ведете себя неприлично, Это приведет к конфликту, Ваше поведение нарушает закон, Я был неправ, Это красивая девушка высокого роста и пр.;
• директив (X оказывает влияние на Y, чтобы Y совершил А: Я приказываю, Я прошу, Я запрещаю, Я советую, а также инструкции, призывы и др.);
* комиссив (X принимает на себя обязательства совершить А: Я обещаю, Я клянусь, Я гарантирую);
• экспрессив (X выражает свое психологическое состояние по поводу А: Я благодарю);
* декларатив (X, говоря А, делает А фактом, устанавливает соответствие между пропозициональным содержанием высказывания и реальностью: Я увольняю вас) [Сёрль, 1986а, с. 181-185].
Эти классификации строятся на основе семантики глаголов, включенных в соответствующие речевые акты. Но речевые акты могут быть разграничены по их функциям (Д. Вундерлих), с ориентацией на участников коммуникации (например, с учетом статуса участников), на сферу общения — когнитивную, интерактивную или акциональную, на настоящее, прошлое или будущее (М. Крекель), а внутри этих классификаций — на еще более дробные группы по специфике каждого выделенного речевого акта (нейтральное обещание, обещание-уверение, обещание-уступка, клятвенное обещание и под). В рамках основных иллокутивных классов речевые акты могут различаться рядом дополнительных параметров: соотношение речевого акта с предыдущим текстом; соотношение социальных статусов коммуникантов (например, приказ и требование — это директивы, но при реализации приказа статус говорящего должен быть выше статуса слушающего, при требовании это необязательно); способ связи речевого акта с интересами говорящего и слушающего; степень интенсивности представления иллокутивной цели (ср.: просьба и мольба).
Заключая разговор о теории речевых актов, отметим, что ключевая задача теории речевых актов — составление перечня факторов, обеспечивающих коммуникацию, — была в целом решена, а именно выделены существенные характеристики различных ситуаций общения: информативность/неинфор- мативность, официальность/неофициальность общения, зависимость/неза- висимость автора от адресата и адресата от автора, постоянный/переменный статус говорящего и адресата, констативная/перформативная ситуация, эксплицитная/ имплицитная перформативность, эмоциональное/рациональное воздействие на адресата и многие др.
Исследователи определили и ряд факторов построения речи, относящихся к характеристике коммуникантов: типические признаки личности, интенции, установки, межличностные отношения собеседников и др.
Критика теории речевых актов
Теория речевых актов, несмотря на свою широкую популярность, не стала общей теорией вербального общения. Доротея Франк выделила основные положения, которые обнаруживают «недостаточность теории речевых актов в качестве базисного концептуального аппарата для построения 301


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
прагматической теории вербального общения» [Франк, 1986, с. 363]. Во-первых, в рамках этой теории не удалось четко сформулировать принципы членения речевого потока на единицы, соответствующие речевым актам. Во-вторых, даже выделенное в качестве такой единицы высказывание может стать основой для совершения множества одновременных действий в пределах одного речевого акта, хотя в соответствии с теорией оно должно соотноситься с одним типом высказывания. В-третьих, не определены критерии категоризации того или иного высказывания, отнесения их к определенному типу, особенно если брать живую разговорную речь, в которой содержание высказывания зависит, в частности, от места его в диалоге. В-четвертых, теория речевых актов выделяет некоторые важнейшие типы вербальных актов, однако это не делает ее теорией взаимодействия, коммуникации, поскольку условия реального общения, по сути, не исследуются. Поэтому «точка зрения теории речевых актов статична — она игнорирует динамическую и стратегическую природу естественного речевого общения» [Там же, с. 367]. При выделении речевых актов не учитывается то, что позиция («точка зрения») коммуникантов в реальном общении постоянно меняется, следовательно не остаются неизменными и коммуникативные структуры. В-пятых, не вполне определена в исследуемой концепции роль контекста, который привлекается к анализу л ишь как дополнительный фактор. Кроме того, не учитывается, что контекст по сути своей может быть разным: (а) контекст, присутствующий в сознании коммуникантов и независимый от словесного его выражения, (б) аспекты контекста, так или иначе выраженные в высказывании; их значимость выявляется после произнесения высказывания. В-шестых, теория речевых актов продемонстрировала, что истинностно-функциональное значение — далеко не единственное в естественном языке. Однако вопрос о соотношении пропозиционального и иллокутивного значений остался невыясненным.
Неоднозначность в интерпретации большого числа речевых актов определила интерес представителей лингвистической прагматики к проблеме их косвенного значения.
12.4. 	Анализ коммуникативного намерения: импликатуры и пресуппозиции
Важнейшей проблемой лингвистической прагматики считают разграничение и анализ разных способов выражения коммуникативного намерения.
Один из наиболее дискутируемых вопросов в этой области — противопоставление прямых и косвенных речевых актов. Косвенными в прагмалингвистике называют те высказывания, в которых формально-грамматический тип предложения не совпадает с его прагматическим типом. С позиции традиционной лингвистики этот феномен трактуется как еще один вариант проявления асимметрии языкового знака и на уровне отдельных единиц анализируется на основе категории функциональной транспозиции (например, в работах В. Гака).
302


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
В зарубежной науке понятие косвенных речевых актов было введено Дж. Сёрлем. Оно используется для обозначения речевых действий, цель которых прямо не отражается в языковой структуре высказывания. «Например, говорящий может сказать: "Я хочу, чтобы вы это сделали", имея в виду попросить слушающего сделать нечто. Это высказывание выражает, конечно, утверждение, но только между прочим; прежде всего оно означает просьбу, причем просьбу, выражаемую через посредство утверждения. В подобных случаях предложение, содержащее показатели иллокутивной силы для одного типа иллокутивного акта, может произноситься для осуществления, кроме того, иллокутивного акта другого типа» [Сёрль, 19866, с. 195]. Примеры: Соль от тебя далеко! (в значении ‘Передай соль'); Нет ли у тебя свободных денег? (‘Не мог бы ты занять мне денег?’); Пойдем в кино сегодня?— Я должен готовиться к экзамену (‘Я не пойду’). Здесь просьба и отказ выражаются косвенно, и главное для исследователя — выяснить, каким образом становится возможным понимание таких высказываний. Задача осложняется тем, что многие предложения уже стали конвенциональными средствами выражения косвенных просьб (Не подскажете, как пройти к метро?! Я был бы вам признателен, если бы; Не могли бы Вы...; Не скажете ли Вы..!), согласия (И не говорите!), отказа Q4 я знаю? Так я и сказал тебе!).
Косвенные речевые акты можно рассматривать как особую речевую стратегию, когда производимый иллокутивный речевой акт предназначен для выполнения вспомогательной роли в процессе осуществления другого иллокутивного акта. Поэтому требование может быть выражено в виде просьбы, совета,- вопроса и т. д.: Выйдите, пожалуйста, из кабинета; А вот сейчас я бы советовал Вам выйти; Вы не могли бы покинуть кабинет? Широкое использование косвенных речевых актов объясняется многими причинами, например, Морально-этическими, в частности, желанием говорящего снизить категоричность высказывания: Ваша аспирантка хорошо работает? — У нее маленький ребенок. Однако с помощью косвенных речевых действий возможно, напротив, и выражение агрессии: Ну, смотри, сверху падать больно!; Я бы на твоем месте держал язык за зубами!
Максимы принципа кооперации
Нередко косвенное речевое действие рассматривается в связи с понятием импликации, разработанным Гербертом Полом Грайсом (1913- 1988)вегоконцепции коммуникативной кооперации (60-егг.XXв.). В центре учения — мысль о существовании системы неписаных правил, регулирующих человеческое общение. Главное правило состоит в том, что всякий говорящий должен выражаться в соответствии с целью, направлением и стадией разговора. Только выполнение этого правила придает общению значимость, наполняет его смыслом. «В нормальной ситуации человеческий диалог не является последовательностью не связанных друг с другом реплик — в этом случае он не был бы осмысленным. Обычно диалог представляет собой, в той или иной степени, особого рода совместную деятельность участников, каждый из которых в какой-то мере признает общую для них обоих цель
зоз


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
(цели) или хотя бы «направление» диалога. Такого рода цель или направление могут быть заданы с самого начала (например, когда предмет обсуждения назван) или же выявляются в процессе общения; цель может быть четко определена, но иногда она бывает настолько смутной, что у собеседников остается широкая "свобода слова” (как при случайном разговоре о том о сем). В любом случае, на каждом шагу диалога некоторые реплики исключаются как коммуникативно неуместные. Тем самым можно в общих чертах сформулировать следующий основной принцип, соблюдение которого ожидается (при прочих равных условиях) от участников диалога: "Твой коммуникативный вклад на данном шаге диалога должен быть таким, какого требует совместно принятая цель (направление) этого диалога". Этот принцип можно назвать принципом кооперации» [Грайс, 1985, с. 221-222].
Принцип кооперации конкретизируется в наборе «максим» (правил поведения или основных принципов, которыми человек руководствуется в своих поступках) ведения беседы; постулатов, «соблюдение которых в общем и целом соответствует выполнению этого принципа. Эти постулаты можно разделить на четыре категории, которые, вслед за Кантом, я назову категориями количества, качества, отношения и способа» [Там же, с. 22£]. Каждая из выделенных категорий реализуется в ряде постулатов. Так, категория количества связана с объемом передаваемой информации и может быть сведена к требованию говорить не больше и не меньше, чем необходимо для нормального протекания коммуникации: «1. Твое высказывание должно содержать не меньше информации, чем требуется (для выполнения текущих целей диалога)»; «2. Твое высказывание не должно содержать больше информации, чем требуется» [Там же].
Максима качества требует от адресанта говорить только то, что он считает правдой, в чем уверен и что может аргументировать: «Не говори того, что ты считаешь ложным»; «2. Не говори того, для чего у тебя нет достаточных оснований» [Там же, с. 222-223]. Г.П. Грайс считает правдивость суперправилом, превосходящим по своей важности остальные. Отметим, что до Г.П. Грайса П.Х. Ноуэлл-Смит сформулировал такие правила, как требование веры в истинность утверждаемого, наличие достаточных оснований для мнения или оценки и др. [Ноуэлл-Смит, 1985].
Максима отношения призывает коммуникантов говорить по существу дела: «С категорией отношения связан один-единственный постулат — это постулат релевантности ("Не отклоняйся от темы"). И хотя он сформулирован очень кратко, с ним связаны некоторые проблемы, вызывающие у меня серьезные затруднения, а именно: какие бывают различные типы и фокусы релевантности, как они смещаются в процессе речевого общения, как описать законную смену предмета разговора, и т. п. Подобные проблемы представляются мне чрезвычайно трудными...» [Грайс, 1985, с. 223].
И наконец, максима о б р а з а действия подчеркивает необходимость заботиться о ясности (понятности, однозначности для адресата) речи и соблюдать требование краткости и логичности изложения: «... она касается не того, что говорится (как остальные категории), а скорее того, как это 304


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
говорится. К этой категории я отношу один общий постулат — "Выражайся ясно" — и несколько частных постулатов, типа: 1. "Избегай непонятных выражений. 2. "Избегай неоднозначности". 3. "Будь краток (избегай ненужного многословия)". 4. "Будь организован"» [Грайс, 1985, с. 223]. Это еще одна су- пермаксима, которая в случае возникновения противоречия между правилами в реальной ситуации общения должна приниматься в расчет прежде других. (Р. Лакофф дополняет эти принципы более общими — рациональности и блага: исходи из того, что в общении участвуют разумные люди и что они не стремятся нанести друг другу вред.)
Вместе с тем Г.П. Грайс хорошо понимает, что всякий человек, вступающий в общение, знает об ожиданиях партнера, построенных на этих неписаных правилах, но далеко не всегда следует им: «участник речевого общения может обойти тот или иной постулат разными способами; <...> 1. Он может с невозмутимым видом, недемонстративно не соблюсти постулат; при этом он, скорее всего, введет собеседника в заблуждение. 2. Он может уклониться от соблюдения как конкретного постулата, так и вообще принципа кооперации: сказать или дать понять, что он не склонен сотрудничать так, как того требует данный постулат. <...> 3. Он может попасть в ситуацию конфликта, например, оказаться не в состоянии выполнить первый постулат количества ("Будь достаточно информативен”), не нарушая второго постулата качества ("Твои слова должны иметь достаточное обоснование"). 4. Он может нарушить постулат, то есть откровенно отказаться от его соблюдения» [Там же, с. 226]. Нарушение постулатов общения может быть вполне целенаправленно.
В результате адресат вынужден по своему усмотрению достраивать и интерпретировать воспринятый текст — производить импликацию, или логическую операцию связывания высказываний в единое сложное целое. Импликатуры (англ, implicit ‘подразумеваемый, недосказанный’, implication 'скрытый смысл, намек') — это смыслы, не выраженные буквально в речевых актах, а выводимые с использованием определенных процедур интерпретации: Вы не подскажете мне, который час? — Только что был звонок на первую пару. По мнению Г.П. Грайса, основа для построения импликатур возникает тогда, когда адресат обнаруживает расхождение между формальным истолкованием содержания текста и коммуникативным намерением адресанта (по Г.П. Грайсу, «значением говорящего» — speaker meaning), причем импликация несет именно прагматический смысл, и истинностные оценки ее не играют роли: «Предположим, А и Б разговаривают о своем общем приятеле В, работающем в банке. А спрашивает, как дела у В на работе, и Б отвечает: "Думаю, более или менее в порядке: ему нравятся сослуживцы, и он еще не попал в тюрьму". Тут А вполне может поинтересоваться, что Б имеет в виду, на что он намекает или даже что значат его слова о том, что В еще не попал в тюрьму; в ответ А может услышать, что В не тот человек, который не способен поддаться искушению своей профессии, или что на самом деле сослуживцы В — люди крайне неприятные и вероломные, или что-нибудь еще в том же духе. Конечно, у А может и не возникнуть необходимости обращаться к Б с вопросом, если в данном контексте ответ известен ему заранее. В любом 305


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
случае мне кажется очевидным следующее: то, что (в рассмотренном примере) Б подразумевал, имел в виду, на что он намекал и т. д., отличается оттого, что он сказал: сказано было только то, что В еще не попал в тюрьму» [Грайс, 1985, с. 219-220].
Импликатуры могут быть конвенциональными (общепринятыми) икоммуникативными, или импликатурами речевого общения (conversational implicatures). Конвенциональная импликатура выводится из значения компонентов высказывания: «В некоторых случаях конвенциональное значение слов определяет не только то, что говорится, но и то, что имплицируется. Если я заявляю (спесивым тоном): Он англичанин, и поэтому он храбр, то тем самым из значения произнесенных слов вытекает, что я считаю истинным утверждение: его храбрость — следствие того, что он является англичанином. При этом, хотя я сказал, что он англичанин, и сказал, что он храбр, я не сказал (в указанном выше смысле), что его храбрость следует из факта его принадлежности к английской нации, несмотря на то, что я, конечно, указал на это и, следовательно, имплицировал это» [Там же, с. 221]. Речевая импликатура не зависит от значения слов, входящих в состав речевого действия: Каку него дела?—Ему уже повысили зарплату (адресат полагает, что адресант имел в виду прежде всего зарплату); У Смита, кажется, сейчас нет девушки. — В последнее время он часто ездит в Нью-Йорк (у него девушка в Нью-Йорке); Я плохо сплю. — Ты ж недавно болел (бессонница — следствие болезни).
Г.П. Грайс тщательно анализирует различные случаи «сбоев» в коммуникации, когда по тем или иным причинам (расхождение между требованиями максим и коммуникативными целями, внутренний антагонизм максим и др.) адресант не имеет возможности открыто выразить свое «значение говорящего». Производимые при этом косвенные смыслы речевого действия — намеки, иносказания и т. п. — трактуются как его прагматическое значение.
Постулаты принципа вежливости
Джеффри Лич (1936-2014) дополнил принцип кооперации принципом вежливости: Своди к минимуму (при прочих равных условиях) выражение невежливых мнений и суждений и доводи до максимума выражение вежливых мнений и суждений [Leech, 1983]. Дж. Лич считает, что вежливость по своей природе асимметрична: то, что вежливо по отношению к адресату, является некорректным по отношению к говорящему. Поэтому постулаты (максимы) принципа вежливости включают положения, регламентирующие речевое поведение говорящего по отношению к самому себе и к собеседнику. • Постулат такта: «Своди к минимуму неудобство для адресата» и «Доводи до максимума выгоды для адресата» (при этом отрицательная часть важнее положительной: именно она и должна соблюдаться обязательно, а положительная часть — по возможности). Эта максима предполагает, во-первых, что в акте общения коммуниканты учитывают необходимость пространственной дистанции между участниками. Во-вторых, следует соблюдать правило: допустимо делать коммуникативную цель собеседника предметом обсуждения лишь в том случае, если эта цель 306


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
им очевидно обозначена, и не следует затрагивать потенциально опасные темы, связанные с частной жизнью, религиозными верованиями и др. (Характер «запрещенных» в коммуникации тем значительно отличается в разных лингвокультурах.)
• Постулат великодушия: Эта максима требует исключить доминирование кого-либо из собеседников в акте общения. Например, деловое предложение должно быть сформулировано таким образом, чтобы его можно было отложить, не следует связывать партнера обещанием или тем более клятвой и др.
• Постулат одобрения: «Своди к минимуму неодобрение по отношению к адресату» и «Доводи до максимума одобрение по отношению к адресату»: «Как вы хорошо говорите по-корейски», — похвалит иностранца кореец, даже если турист едва выговаривает слова приветствия.
• Постулат скромности: «Своди к минимуму похвалу себе» и «Доводи до максимума неодобрение себя». Реалистичная самооценка — одно из условий успешности коммуникативного акта; завышенные или заниженные самооценки могут отрицательно повлиять на установление контакта между собеседниками.
• Постулат согласия: «Своди к минимуму несогласие между собой и адресатом» и «Своди к максимуму согласие между собой и адресатом». Она предполагает отказ от конфликтной ситуации, что в эффективном общении достигается путем осознанной взаимной коррекции коммуникативных тактик собеседников.
• Постулат симпатии: «Своди к минимуму антипатию между собой и адресатом» и «Доводи до максимума симпатию между собой и адресатом» создает благоприятный фон для коммуникации, даже если реальна возможность конфликта.
Принцип кооперации Г.П. Грайса и принцип вежливости Дж. Лича составляют основу так называемого коммуникативного кодекса —сложную систему прагматических принципов, регулирующих речевое поведение коммуникантов. Дж. Лич обращает внимание на прагматическую связь между иллокутивными функциями и истинностью речевого действия. Так, большинство предосудительных коммуникативных целей (обман, злословие, клевета, сплетни, наветы, хвастовство, оскорбление и др.) либо прямо имплицирует ложность предложения, либо так или иначе искажает картину действительности. Поэтому требование говорить только правду независимо от иллокутивной силы говорящего исключает возможность преступного пользования языком. Отсюда базовые категории, формирующие коммуникативный кодекс, — коммуникативная цель и коммуникативное намерение, а важнейшие критерии эффективной коммуникации — истинность и искренность.
Нарушение постулата качества намеренно используется в приемах «языковой игры», в афоризмах: Я знаю только то, что ничего не знаю (Сократ); Бог есть, но я в него, конечно, не верю (Ингмар Бергман); Когда сценарий пишут двое, один из них обязательно автор (И. Ильф, В. Петров); Справедливее всего в мире распределяются деньги: все жалуются на их нехватку.
307


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
По разным причинам нарушаются коммуникативные правила в обыденной речи. Часто люди вступают в коммуникацию, но не стремятся к сотрудничеству (Т.М. Николаева назвала это принципом «некооперации»): Ты считаешь ее красивой? — Она хорошо одевается; Читатель: Где можно взять требования? Библиограф: А там нет? Читатель: А где это «там»? Библиограф: А где всегда лежали; Это прачечная? — Обед! Со временем ученые осознали, что невыполнение условий успешности в живом общении почти не влияет на взаимопонимание коммуникантов, на интерпретацию ими высказываний партнера и на адекватность ответных речевых действий.
От изучаемых Г.П. Грайсом и его последователями импликатур следует отличать пресуппозиции (от англ, presupposition ‘предположение’). Оба эти понятия связаны с феноменом имплицитного (невыраженного) знания и обозначают то содержание картины мира говорящего, которое не находит своего буквального выражения в производимом речевом акте.
Однако существенно и различие между ними. Импликатура указывает на выводимое адресатом «значение говорящего», которое не выражается в открытой форме, но имеет непосредственное отношение к намерению, ради которого производится речевое действие. Пресуппозиция — это знание, которое не выражено в высказывании по той причине, что оно очевидно для всех участников общения, находящихся в определенной ситуации, или разделяется всеми носителями одной культуры. Пресуппозиция поэтому является предварительным условием реализации высказывания. Пресуппозиция — это особая разновидность семантического следствия, которое не совпадает с обычным логическим следствием. Другими словами, импликатура — это знание, которое выводится на основе соотнесения речевого акта с коммуникативной ситуацией, а пресуппозиция — это базовое знание, на основе которого делается вывод.
Импликатура — менее стабильный семантический компонент высказывания, чем пресуппозиция: если контекст противоречит данной имплика- туре, она может аннулироваться. Например, речевой акт У Ивановых двое детей имеет импликатуру ‘у Ивановых только два ребенка, не больше'. Однако эта импликатура исчезает в высказываниях У Ивановых двое детей, если не больше; У Ивановых двое детей, а может быть, и больше [Арутюнова, 1973]. Пресуппозиции же обладают свойством неустранимости (nondefeasability), т. е. не исчезают под воздействием контекста. Так, высказывание Я не знаю, что он приехал не может быть уместным в своем буквальном смысле ни в какой ситуации, поскольку пресуппозиция глагольных времен не допускает этого.
Пресуппозиция предшествует речевому акту, импликация выводится из него.
Наличие в сознании коммуникантов необходимых пресуппозиций (в частности, фоновых знаний) — одно из условий нормального функционирования речевых актов. Это обеспечивает интерес к пресуппозициям со стороны прагматической лингвистики в ее классическом понимании.
Представленная проблематика не исчерпывает всего разнообразия интересов лингвистической прагматики. Важной стороной исследования речи 308


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
стал анализ указательных языковых элементов, не замыкающихся на внутритекстовых связях и отсылающих к различным компонентам речевой ситуации.
12.5. 	Проблема указания (понятие дейксиса)
Дейксис (от др.-греч. Seï^iç ‘указание’) — одна из первых лингвистических категорий, представленная еще в древних Александрийских грамматиках. Дейксисом в лингвистике называют указание в самом широком смысле «как значение или функцию языковой единицы, выражаемое лексическими и грамматическими средствами» [Виноградов, 1990а]. В некоторых случаях дейксис обеспечивает внутреннюю связность текста (например, анафорические и катафорические элементы). Такие явления составляют предмет лингвистики текста (см. главу 20). Однако собственно дейксис, или парадигматический дейксис, всегда ориентирован на ситуацию общения, что делает его объектом пристального внимания лингвопрагматики.
Указательную функцию могут осуществлять самые разные группы слов. Ядерными среди них считаются языковые единицы, дейктическое значение которых полностью совпадает с их лексическим значением. Такие единицы называют дейктиками (в русском языке это, например, указательные местоимения типа тот, этот, предлоги в, из, на и др.). Для других единиц реализация дейктической функции — лишь одна из сторон их значения, например, у глаголов приходить/уходить, to come/to go, aller/venir, не просто указывающих на движение, а уточняющих его направление по отношению к говорящему или к вектору движения. В определенных случаях дейктическую функцию могут выполнять не только лексические единицы, но и грамматические категории: так, дейктичны глагольные категории времени и вида.
К основным случаям дейксиса относят хронотопический (выражение пространственных и временных отношений: здесь — там, этот — тот, сейчас — потом) и ролевой (указание на коммуникантов: я — ты, ваш — его). В обоих случаях специфика указательных единиц языка и его грамматических категорий состоит в том, что их значение меняется в зависимости от коммуникативной ситуации.
Например, значение личного местоимения я меняется в зависимости от адресанта, а чтобы правильно понять фразу На фото мой друг справа, необходимо уточнить, какая позиция говорящего принимается за точку отсчета. При этом значение таких единиц понимается по-разному в зависимости от того, насколько широко трактуется контекст. Здесь может относиться к части тела коммуниканта (Здесь больно?), к целой комнате (Врач примет вас здесь), к городу или стране (Здесь медицина лучше развита) и даже всему миру (если он противопоставляется «миру иному»: Здесь я, доктор, больше не жилец).
Во всех языках главной точкой отсчета дейксиса выступает позиция говорящего. Однако влияние дополнительных факторов в разных языках может быть неодинаково (разная градация удаления от говорящего, видимость объекта, его подвижность, направление перспективы и др.). В результате степень дифференцированности дейктических компонентов в языковых 309


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
системах может существенно различаться. Например, очень детализована система указательных местоимений в полисинтетических эскимосско-алеутских языках (более 20 разных форм без учета форм двойственного и множественного числа). Вот указательные местоимения эскимосского языка: тана (этот рядом), туна (тот близкий), игна (тот в отдалении), мана (тот в окружающей местности), кана (тот у выхода, у воды, на воде, в кругу), пшена (тот выше, на возвышенности, в стороне от моря),укна (тот, приближающийся), икна (тот на другой стороне, за оврагом, за рекой, за проливом), агна (тот снаружи),угна (тот у входа, у порога), пагна (тот внутри страны, далеко от берега), уныгна (тот на берегу, на горизонте, ниже говорящего), памна (тот наверху, на горе, позади), самна (тот под низом, в сенях, на южной стороне), амна (тот за пределом, невидимый, но известный), имна (тот невидимый, неизвестный, тот в прошлом), пакымна (тот на возвышенности), пигна (тот недалеко позади), акымна (тот на другой стороне, невидимый) [Григорьян, 2003].
Проблемы, связанные с пониманием временного дейксиса, аналогичны тем, что уже упоминались в связи с выражением пространственных отношений. Важно, что время, будучи абстрактной категорией, мыслится в большинстве культур с опорой на пространственную систему координат и выражается теми же языковыми маркерами, что и пространственные отношения. Однако однозначных соответствий между временем и пространством нет, поскольку пространство мыслится как бесконечная протяженность, а время асимметрично и однонаправленно. Необратимость хода времени в языковой картине мира хорошо иллюстрируется, например, выражением в ближайший вторник. Так называют вторник, который будет на следующей неделе, а не тот, что был вчера, ведь продвижение в сторону вчера — пространственное и временное — физически невозможно.
Абстрактный характер категории времени иногда приводит к разной интерпретации языковых выражений, представляющих определенные пространственно-временные отношения. Так, А.Д. Шмелев отмечает, что для носителей русского языка типичным считается представление о прошлом как находящемся сзади, а будущем — впереди, но даже этимология слова впереди (от передъ 'ранее') показывает, что это слово исторически имело противоположное значение. В современном русском языке можно сказать и Вперед не дерзи мне! (‘в будущем’), и Вперед подумай, потом делай (‘сначала, прежде'). А.Д. Шмелев объясняет этот феномен тем, что в языке фиксируется архаическое мировоззрение наших предков, на которое наслаивается современное понимание окружающего мира. При «архаичном» подходе «мир представляется стабильным, неподвижным, а время — движущимся мимо него. При таком представлении то, что было раньше, воспринимается как идущее впереди, предшествующее, а то, что должно произойти позже, — как идущее следом, следующее. Это представление отражено в таких выражениях, как время идет/течет, пришло время, предыдущий день, следующее воскресенье, прошедший год. Сохранением компонентов архаических воззрений в языке можно объяснить и употребление многих первоначально пространственно-двигательных наречий во временном значении: прежде, перед тем, вслед за тем, 310


Глава 12. Речевая ситуация как объект лингвистической прагматики
затем, после, напоследок и т. п.» [Шмелев, 2002, с. 38]. А вот особенность современного понимания времени заключается в том, что оно постоянно, а человек движется в направлении от прошлого к будущему.
Некоторые лингвисты относят к дейктическим компонентам языка категорию вежливости (по Ч. Филлмору, социальный дейксис). Указание на социальный статус собеседников может осуществляться при помощи целенаправленного отбора языковых средств. В русском языке это в первую очередь обращение на ты или на Вы, использование полного имени (и отчества) и в некоторых случаях звания. Другое частотное явление — использование форм повелительного наклонения (ср.: Встань! Встань-ка! Пожалуйста, встаньте.). Кроме того, в русском языке продолжают функционировать некоторые лексемы, относимые к «высокому стилю», использование которых подчеркивает почтительное отношение к коммуниканту (узреть, пожаловать и др.). Еще более сложна система форм вежливости в японском языке, в котором сохранились вежливые формы прошедшего времени, условного наклонения, а также аффиксы вежливости.
12.6. 	Прагматический аспект семантики слова
Как правило, семантический прагматический компонент устанавливается в высказывании, но часто вычленяется и в слове. В последнем случае исследуется информация об отношении человека к используемому им слову, к обозначаемому используемым словом объекту, к адресату сообщения, к речевому действию. Вычленяемый прагматический компонент значения называется в разных концепциях по-разному. Так, Ю.Д. Апресян выделяет прагматическую информацию в трех ее разновидностях [Апресян, 1995]:
1. Отношение говорящего к обозначаемому (содержится только в экспрессивно-оценочных словах): помощник — сподвижник — пособник; щедрый — мот — расточитель; стабильность — застой; идти — тащиться. Кроме того, в языках есть и слова, выражающие только авторскую оценку явлений, отношений: глупости, бредни, выдумки, замечательно, чудесно, отлично, великолепно; Он два стакана выпил / Он целых два стакана выпил (т. е. слишком много).
2. Отношение к адресату (здесь говорящий оценивает свой социальный статус по отношению к статусу адресата, фиксирует чувства к адресату: Я помощник директора, а не девочка на побегушках; Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила; Я своему шоферюге сегодня пирог приготовила, пусть лопает; Петя, Петенька, Петр Иванович. При этом «отношение к адресату, от подчеркнуто официально-вежливого до (увы) хамски пренебрежительного, может выражаться в слове и одновременно с обозначением некой сущности, ср., например, похитить — украсть, своровать, свистнуть, спереть, приделать ноги» [Милославский, 2013, с. 1].
3. Отношение к прагматической функции слова — осознание того, какие речевые действия можно осуществлять с помощью данного слова, осознание прагматического потенциала слова, ведь использование слова далеко не всегда определяется характером его лексического значения. Например, 311


Раздел 3. РЕЧЬ КАК ФУНКЦИЯ
слово официант может употребляться в функции обращения в силу того, что социальный статус человека, работающего официантом, предполагает обращение к нему. Но слово врач в отличие от доктор в функции обращения не употребляется. Предполагается, что такое разграничение в употреблении не связано с характером лексического значения. Можно отметить, что слово доктор по сравнению с врач не только обозначает профессию, но еще и имеет оттенок более высокой стилевой статусности. Возможно, именно это привело к развитию прагматических различий в употреблении этих слов. Ср. также: за словом женщина не закрепляется функция обращения, несмотря на многочисленные случаи употребления его именно в этой функции, возможно, потому что его лексическое значение не предполагает обозначения социального статуса: познавательная модель не дает слову распространиться в функции обращения. В таком обращении сохраняется оттенок просторен- ности (образованный носитель русского языка испытывает определенную неловкость при таком обращении, чувствуя его стилистическую снижен- ность). Как только элемент статусности в значении слова появляется, про- сторечность слова снижается, и носитель языка ощущает, что «можно так сказать» (молодой человек).
Употребление так называемых квазислов позволяет говорить об определенном сочетании всех перечисленных типов отношений: как бы работаю, как бы муж, как бы серьезно, типа не знал. Либо автор высказывания не уверен, что выбранное им слово точно отражает реалии, либо в действительности мы встречаемся с подделкой, либо автор не хочет говорить определенно. В современном русском языке есть немало лексем, которые впрямую не называют реалию. Так, слово бюджетник — это, по определению, наемный работник любого госучреждения. Однако на деле к бюджетникам не причисляют госслужащих различных категорий (их называют чиновниками), силовиков. За словом бюджетник закрепились такие ассоциации, как низкооплачиваемый, второсортный, работающий в сфере, без которой общество может обойтись, непрестижный, недолюбливаемый властью и под. Пока еще несколько стыдно говорить вслух о том, что это работники культуры, образования, здравоохранения, не вполне удобно напоминать о низком статусе этих людей в современном обществе. Поэтому бюджетник является специфическим эвфемизмом [Милославский, 2013]. К подобным словам можно отнести также государство (государство забрало, государство требует, все зависит от государства), устойчивые словосочетания типа точечная застройка, дачная амнистия и др.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Матвеева Г.Г., Ленец А.В., Петрова Е.И. Основы прагмалингвистики. М.: Флинта, 2013.
* Цена слова: Из практики лингвистических экспертиз текстов СМИ в судебных процессах по защите чести, достоинства и деловой репутации / Под ред. М.В. Горбаневского. Изд. 2. М.: Галерия, 2002.
312


РАЗДЕЛ 4.
ЯЗЫК КАК СИСТЕМА


ГЛАВА
13
Язык — знаковая система
• Знаки существуют для того, чтобы указывать на предметы, каким-то образом с ними связанные: физически (знаки-индексы), по внешнему сходству (иконические знаки) или по традиции, условно (знаки-символы).
• Знакообразование, или семиозис, — это процесс преобразования фактов действительности в компоненты любой знаковой системы.
• Направления в изучении знаковых систем — синтактика (отношения между знаками), семантика (отношение знаков к обозначаемому) и прагматика (отношение людей к используемым знакам).
• Язык — система знаков (преимущественно символических), чрезвычайно сложная и практически не поддающаяся сознательному регулированию.
• От других знаковых систем язык отличает его универсальность: возможности его использования не ограничены ни тематически, ни ситуативно. Язык может интерпретировать любую знаковую систему, включая самое себя.
• Язык служит универсальной матрицей для создания других знаковых систем (для людей с ограниченными возможностями, для коммуникации в узкопрофессиональных сферах и т. д.).
• В лингвистике доминирует представление о знаке как о двусторонней сущности, включающей план выражения (означающее) и план содержания (означаемое).
• Перспективный подход в исследовании языкового знака — противопоставление психологического значения и личностного смысла, принятое в психолингвистике.
13.1. Становление семиотической проблематики
> Идеи В. фон Гумбольдта
> Теория Ч. Пирса
> Модель знака в концепции Ч. Морриса
> Свойства знака
> Естественные и искусственные языки
13.2. Языковой знак в концепции
Ф. де Соссюра
> Принцип произвольности
> Принцип линейности означающего
> Принцип изменчивости и неизменнчивости
13.3. Альтернативные концепции языкового знака
> Билатеральный подход
> Феноменологический подход
> Логико-психологический подход
> Психологическое значение и личностный смысл


В предыдущей главе мы рассмотрели первый из аспектов работы знаков языка — со стороны участников общения, которые используют эти знаки в речи. Пришло время разобраться в принципиальных основах функционирования знака, в чем состоит процесс семиозиса (образования знаков). И конечно, лингвиста интересует, какое содержание — языковое и/или внеязыковое — передается в процессах речевой коммуникации и как оно передается, как комбинация звуков обретает для человека значение. Традиционно знакообразование понимается как процесс преобразования фактов действительности в компоненты языка или любой другой знаковой системы. Этот процесс схематично представлен на илл. 13.1.
На схеме показано, что объекты окружающего мира, или «объективная» действительность (ОД), воспринимаются и осмысливаются индивидом в соответствии с уже имеющимися у него знаниями, мнениями, представлениями о мире, которые не могут полностью совпадать у всех людей. Поэтому результаты взаимодействия познающих индивидов (S1 и S2) с одним и тем же объектом фиксируются в их мышлении в виде не совпадающих по содержанию психических образований (R1 и R2). (Их называют по-разному, но чаще образами.) Содержание их объективно в силу того, что, во-первых, в нем отображается явление действительности, обладающее определенными субстанциальными характеристиками, во-вторых, механизмы познания действительности принципиально одинаковы у разных людей. Субъективно же оно в силу психофизиологической и когнитивной специфики каждого индивида и мотивов его познавательной деятельности. Процесс психического отображения реальности (ее распредмечивания/идеализации) психологи называют ментальной репрезентацией, философы — отражением. Ментальные репрезентации идеальны, они доступны только тому субъекту, в чьем сознании они возникают. Чтобы сориентировать собеседника в содержании своего
Илл. 13.1. Процесс знакообразования 316


Глава 13. Язык — знаковая система
сознания, индивид должен прибегать к неким материальным, вещественным «заместителям», знакам этого содержания. Заместителями идеальных сущностей могут выступать предметы, естественные и искусственные. Универсальным средством замещения идеальных психических образований является человеческий язык. Его элементы ассоциативно соотносятся с «элементами» (кавычки указывают на то, что эти элементы выделяются весьма условно) сознания, позволяя одному коммуниканту придавать им вторичную предметность, «овеществляя» их, с одной стороны, и вызывая соотносимые представления в сознании второго коммуниканта — с другой.
Таким образом, в жизнедеятельности отдельного человека и общества в целом постоянно осуществляется как процесс распредмечивания (идеализации) действительности, приводящий к образованию ее психических коррелятов, так и опредмечивания последних в различных материальных заместителях (знаках), главнейшим из которых является естественный язык. Этот процесс и называется знакообразованием (семиозисом). Поскольку язык обозначает некоторое содержание, находящееся вне его, многие исследователи считают язык знаковым (семиотическим) образованием.
13.1. 	Становление семиотической проблематики
Еще до выделения лингвистики в отдельную науку на знаковый характер языка указывал Аристотель: «... то, что в звукосочетаниях, — это знаки представлений в душе, а письмена — знаки того, что в звукосочетаниях»; «.. имя есть такое звукосочетание с условленным значением безотносительно ко времени, ни одна часть которого отдельно от другого ничего не означает» [Аристотель, 1978, с. 93]; «... возникает имя, когда становится знаком, ибо членораздельные звуки хотя и выражают что-то, как, например, у животных, но ни один из этих звуков не есть имя» [Там же, с. 94].
Существующие в настоящее время знаковые теории языка основываются подчас на противоположных воззрениях: от признания языка знаковой системой (с пониманием языкового знака как одностороннего/двусторонне- го семиотического объекта) до принципиального отрицания его знакового характера.
Понятие знака, как известно, восходит к стоикам. Они определяли знак как двустороннюю сущность, образованную отношением означающего (o^atvov) и означаемого [or^nalvo^vov)-. звуковой речи («воспринимаемое») и значения («понимаемое»). Это определение языкового знака как единства звука и значения проходит через всю средневековую философию и разделяется многими современными языковедами.
Семиотические идеи Вильгельма фон Гумбольдта
Особое внимание следует обратить на концепцию В. фон Гумбольдта, который «закон знака» связывал с проблемой взаимодействия языка и сознания. Выявляя строение языков, В. фон Гумбольдт отметил, что именно «единство языкового сознания и звука» способствует соединению значения и формы его выражения, т. е., по сути, образует механизм языка, в котором 317


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
«интеллектуальная деятельность, совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая в известном смысле бесследно, посредством звука материализуется, становится доступной для чувственного восприятия» [Гумбольдт, 1984, с. 75]. Указывая, что «обозначать понятие звуком — значит соединять две вещи, которые никогда не могут совершенно перейти одна в другую» [Там же], В. фон Гумбольдт подчеркивает онтологическую, сущностную разницу языка и сознания при их функциональном единстве.
Одно из важнейших языковедческих положений В. фон Гумбольдта, которое как нельзя больше соответствует духу современной «антропоцентрической» лингвистики, состоит в том, что слово не является эквивалентом чувственно воспринимаемого предмета; оно даже не содержит в себе готового понятия, а только побуждает человека определенным образом создавать понятие. Язык — это «вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения вполне определенны, но объем и в известной степени также способ порождения остаются совершенно произвольными» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 78]. Подчеркивая это, В. фон Гумбольдт говорит, что овладение языком — это не простое ознакомление со словами, не просто их запоминание, повторение, «а рост языковой способности с годами и упражнением» [Там же]. Слово приводит в действие психофизиологический, психофизический, психический механизмы порождения значения. В этом обнаруживается деятельностный характер языка, осуществляемый с участием конвенционально обработанных знаков. Так, в строфе Б. Пастернака Февраль! Достать чернил и плакать, / Писать о феврале навзрыд, / Пока грохочущая слякоть / Весною черною горит содержание окказионального словосочетания писать навзрыд возникает именно в процессе речевой деятельности автора текста и понимается реципиентом в процессе восприятия этого текста. В. фон Гумбольдт утверждает: люди понимают друг друга не потому, что воспроизводят одно и то же значение слова, а потому, что с помощью слов возбуждают сходные цепи умственных представлений.
Другими словами, формально не выходя за рамки традиционной стоической трактовки языкового знака как двусторонней сущности, немецкий мыслитель на деле убедительно отстаивает позицию, согласно которой относительно устойчивый звуковой комплекс (означающее) не связан со столь же устойчивым означаемым. Вот почему, формируя языковые антиномии, обнаруживающие диалектику языка (см. главу 1), В. фон Гумбольдт выдвигает среди них антиномию произвольности знака и мотивированности элементов я з ы к а. Эта мысль В. фон Гумбольдта была воспринята впоследствии и философами, и психологами, и лингвистами, и логиками. Однако произошло это не сразу. Долгое время наука, опираясь на господствовавшее в то время мировоззрение, предпочитала использовать для решения лингвистических проблем модель языкового знака, в которой четко противопоставлялись две его стороны.
Большое влияние на формирование у лингвистов представлений о природе языкового знака оказала семиотика (от др.-греч. arjpeiov ‘знак, признак')—наука о знаковых системах в природе и обществе 318


Глава 13. Язык — знаковая система
или, по определению Ю.М. Лотмана, наука о коммуникативных системах и знаках, используемых в процессе общения [Лотман, 2000]. Она изучает природу знаков и знаковые ситуации, виды знаков, операции над знаками. Естественно, что семиотика обобщает данные многих гуманитарных наук, и в первую очередь логики.
Знаковая теория Чарльза С. Пирса
Родоначальник семиотики — Чарльз Сандерс Пирс (1839-1914)39, американский философ-прагматист, психолог, логик. Семиотика Ч.С. Пирса развивалась независимо от лингвистически ориентированной семиотики его современника Фердинанда де Соссюра и опиралась на философию, в особенности на теорию познания и логику. Почти одновременно независимо друг от друга исследователи пришли к мысли о возможности образования самостоятельной науки о знаках, которую Ф. де Соссюр предлагал назвать семиологией, а Ч.С. Пирс — семиотикой. В противоположность семиологии Ф. де Соссюра, ориентированной на прикладное применение и опирающейся на модель языка, семиотика Ч.С. Пирса стремится к гносеологической всеобщности. Знаки, считает Ч.С. Пирс, — это не определенный класс феноменов наряду с другими, несемиотическими объектами, — «весь универсум пронизан знаками, если не состоит исключительно из знаков» (цит. по: [Нёт, 2001]), которые обнаруживаются не только в мыслительных, но также в биологических, химических и физических процессах. Поэтому Ч.С. Пирс считает семиотику универсальной наукой и подвергает семиотическому анализу логические, математические, физические, психологические, религиозные понятия, пытаясь создать «универсальную азбуку отношений».
Четкого разграничения логики и семиотики у Ч.С. Пирса нет, семиотика в основном совпадает с логикой — «наукой о необходимых законах мышления или, еще лучше (ведь мышление всегда осуществляется с помощью знаков), она есть общая семиотика» (цит. по: [Там же]). Отождествление логики и семиотики основано на том, что мышление, познание и сознание возможны только с помощью знаков: «любое мышление должно необходимым образом быть в знаках», «у нас нет возможности мыслить без знаков», «всякая мысль есть знак». Нечто «не есть знак, пока оно не используется в качестве такового, т. е. пока оно не интерпретируется мышлением и не адресуется некоему сознанию» [Там же].
Ч.С. Пирс определял знак следующим образом: «знак, или репрезентамен, есть нечто, что для кого-нибудь в определенном отношении или в силу некоторой способности представляет нечто. Он обращен к кому-то, т. е. производит в сознании этого человека эквивалентный знак или, возможно, более развитой знак. Знак, который он производит, я называю интерпретантой первого знака. Знак представляет нечто, свой объект. Он представляет этот
”Ч.С. Пирс был универсальным гением, ему принадлежат работы во многих областях науки. Не признанный своими современниками, Ч.С. Пирс сегодня считается наиболее значительным философом в истории США. Написанное им составляет несколько тысяч работ, бблыпая часть которых до сих пор доступна только в виде рукописей.
319


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
объект не во всех отношениях, но в отношении к некоторого рода идее» (цит. по: [Нёт, 2001]), что можно представить кратко: это нечто заменяющее для кого-то что-либо в некотором отношении или качестве. Знаком, по Ч.С. Пирсу, является все, по чему можно судить о чем-либо другом: картины, симптомы, слова, предложения, книги, библиотеки, сигналы, приказы, микроскопы, депутаты парламента, концерты и их исполнение. То есть, по сути, любой феномен может функционировать в качестве знака, однако все, что не интерпретируется как знак, — не знак.
Поскольку познание Ч.С. Пирс понимает как процесс, а процесс этот осуществляется в знаках, то и сами знаки должны рассматриваться в их процессуальных характеристиках. «Сколько пустой полемики можно было бы избежать в семиотических работах, если бы последовательно придерживаться идеи процессуальности понимания и использования знака» [Портнов, 1994, с. 248], ведь обычно мысли транслируются в социуме в знаковой форме, с которой они никогда полностью не совпадают, а понимание знаков представляет собой процесс приближения к содержанию, фиксированному с помощью знака.
В основании всех классификаций Ч.С. Пирса лежат составляющие семио- зиса — знак и его отношение к объекту и интерпретанте. Знаки рассматриваются с точки зрения трех базовых категорий: качества, существования, закона знака. «Взятый сам по себе, знак выступает либо, во-первых, как проявление чего-либо вовне (appearance), и тогда я называю его квалификатором (qualisign); либо, во-вторых, является отдельным предметом или событием, и тогда я называю его сингулятором (sinsigri); либо, в-третьих, как знак некоторого общего типа, и тогда я называю его классификатором (legisign)» (цит. по: [Там же, с. 254]).
По признаку отношения знака к объекту выделяются, во-первых, и н д е к- с ы (index), знаки-индикаторы — они устанавливают факт физической связи между предметом и знаком. Например, дым физически связан с костром и является его знаком, стук в дверь физически связан с человеком, производящим его, и т. п.
Во-вторых, выделяются иконические знаки (icon), знаки-изображения, связанные с объектом отношениями подобия или сходства. Ч.С. Пирс выделяет подклассы иконических знаков: (а) образы-изображения — фотографии, портреты, скульптуры, образы-представления, вызванные воздействием музыки; (б) д и а г р а м м ы — схемы, чертежи; (в) метафоры. Ч.С. Пирс утверждает, что перевод условного знака в иконический может способствовать приросту информации, поскольку условный знак включается в иную содержательную систему; «строго говоря, иконический знак перестает быть только знаком. Он становится образом». Иногда Ч.С. Пирс говорит, что иконический знак и есть знак par excellence (преимущественно, главным образом. — В.П., АС.) и для знаков вообще «иконический характер является преобладающим». Это единственный тип знака, который, замещая объект, одновременно его обозначает и непосредственно отображает.
Третий тип знака — символ (symbol) — не имеет с обозначаемым ничего общего; «это репрезентамен, который выполняет свою функцию независимо 320


Глава 13. Язык — знаковая система
от какого-либо сходства или аналогии и равным образом независимо от фактических связей, но исключительно в силу того, что он интерпретируется как репрезентамен» (цит. по: [Портнов, 1994, с. 256]). Его связь с объектом условна, никакие изначально присущие объекту свойства не предполагают этой связи или, по крайней мере, не делают ее необходимой. Если исключить символ из отношения интерпретации, то он потеряет свои знаковые свойства. Естественный язык для Ч.С. Пирса — совокупность знаков, которые большей частью относятся к символам40.
При жизни философские и особенно семиотические идеи Ч.С. Пирса были известны узкому кругу американских ученых, а после его смерти едва не были преданы окончательному забвению. Однако в настоящее время трудно найти работу по теоретической или прикладной семиотике, в которой бы не использовались идеи Ч.С. Пирса. Так, некоторые из них были развиты Рудольфом Карнапом (1891-1970) в его концепции формализации синтаксиса естественного языка. Однако если для Ч.С. Пирса знак — двусторонняя идеально-материальная сущность, то Р. Карнап приравнял знак (sign) к знаковому выражению (sign expression), исключив из анализа значение знака как препятствующее процессу формализации языка.И тогда логично изменилось определение знака: из него ушло свойство замещения какого-либо объекта, репрезентации реалий; главное в знаке — принадлежать системе, быть членом строго формализованной системы. Отсюда: компонент системы может являть только некое устойчивое системное значение. (Ср.: <«...> свойства каждого элемента зависят от структуры целого и от законов, управляющих этим целым. Ни психологически, ни физиологически элемент не существует до целого... Познание целого и его законов нельзя вывести из знания об отдельных частях, образующих это целое» (цит. по: [Нёт, 2001]).
Концепция знака в работах Чарльза У. Морриса
Иное направление развития идей Ч.С. Пирса находим в трудах американского философа Чарльза Уильяма Морриса (1901-1979). Именно в них семиотика впервые представлена как самостоятельная наука. Поскольку в своих теоретических построениях Ч.У. Моррис опирается на господствовавший в то время позитивистский подход к научному исследованию (в частности, на позиции бихевиоризма — поведенческой психологии), он рассматривает язык как целенаправленное поведение. Ч.У. Моррис в определении знака отказался, вслед за бихевиористами, от опоры на постулаты о ментальных объектах и процессах и стал трактовать з н а к как сумму условий, достаточных для его формирования. Тем самым была намечена оригинальная интерпретация знака как отношения.
Если Ч.С. Пирс вплотную подошел к идее знакового опосредования сознания, то Ч.У. Моррис сделал попытку использовать достижения семиотики для исследования сознательного поведения. Он создает 40 Лингвистическое осмысление теории знаков Ч.С. Пирса начинается с Р. Якобсона (см., например: [Bruss, 1978]).
321


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
проект развития семиотики — «полноправной науки, изучающей вещи и свойства вещей в их функции служить знаками»; семиотику он называет «инструментом всех наук, поскольку любая наука использует знаки и выражает свои результаты с помощью знаков» [Моррис, 1983]. По Ч.У. Моррису, семиотика призвана унифицировать науки, очистить и упростить их языки помочь объяснить поведение и сознание человека. В зависимости от решаемых проблем в семиотике, вслед за Ч.У. Моррисом, обычно выделяется три раздела:
• синтактика, которая изучает отношения знаков друг к другу в пределах данной знаковой системы,
• семантика, анализирующая отношение знаков к обозначаемым предметам и явлениям,
• прагматика, которая исследует отношение использующих знаки к самим знакам.
Поскольку основой знаковости в концепции Ч.У. Морриса выступает отношение, любой предмет, включенный в определенные отношения, может стать знаком. Для этого нужны:
• знаковое средство (знаконоситель) — то, что выступает как знак (sign vehicle)-,
• десигнат — то, к чему относится или на что указывает знак;
• воздействие (effect), в силу которого вещь оказывается для интерпретатора знаком;
• интерпретатор.
Свойства знака, таким образом, зависят не только от качеств предмета (знаконосителя) — они приобретаются им в зависимости от всего комплекса отношений между компонентами семиозиса.
Как видим, уже на первом этапе становления семиотики намечается несколько конкурирующих позиций в понимании знака. Первая, идущая от стоиков, утверждает двусторонность знака, единство значения и материальной формы его представления. Вторая связана с именем Р. Карнапа, который понимал знак как форму выражения (sign expression), не включая в знак содержательную сторону. Третья представлена позицией Ч.У. Морриса: знак — отношение некоторых факторов, способствующих образованию знаковой ситуации. Пути формирования семиотики как науки, ее основные проблемы представлены в работах Ю.С. Степанова и других исследователей [Ветров, 1968; Степанов, 1971].
Основные свойства знака
Доминирующей позицией сегодня остается представление о знаке как о двусторонней сущности. Знаком называют всякий преднамеренно воспроизводимый материальный факт, предназначенный служить средством передачи информации, находящейся вне этого факта. Как видим, термин «знак» употребляется в семиотике очень широко: знак равен любому замещению, представлению. Знак — любой носитель социально значимой информации, проявляющий следующие свойства:
322


Глава 13. Язык — знаковая система
1. Материальность. Знак — материальный, чувственно воспроизводимый факт, поскольку человек способен воспринимать содержание только в «овеществленном» виде.
2. Воспроизводимость. Все знаки, в том числе и языковые, не создаются всякий раз заново, а воспроизводятся в речевых процессах.
3. Условность. Знак конвенционален, его значение формируется совокупными усилиями социума и является обязательным для всех его членов.
4. Информативность — способность знака передавать некоторое содержание (характер представляемой информации при этом может быть различным). Свойство знака служить средством передачи информации называют информативной функцией знака. Смысл существования знака и состоит в реализации этой функции.
5. Противопоставленность другим знакам по содержанию и форме, в противном случае знаки перестают различаться и быть носителями информации. Виды противопоставленности знаков могут быть различными, в зависимости от них могут формироваться специфические знаковые системы.
Все знаки могут быть разделены на естественные (природные) и искусственные (условные). Если рассматривать жаркое солнце как знак лета, снег как знак зимы и т. д., то обнаруживается, что все эти и подобные им знаки являются частью того предмета или явления, которое замещается. Поэтому точнее называть их признаками. Они связаны с предметом причинными отношениями или отношениями сходства, и в этом случае можно говорить о знаковом использовании признаков. И.Н. Горелов и В.Ф. Енгалычев называют эти знаки симптомами, поскольку последние не могут быть отделены от самого предмета-знаконосителя: черный галстучек у воробья-самца — симптом, действующий на поведение самки; открытый рот птенца — знак того, что птенец голоден; мох на стволе дерева с северной стороны — показатель севера, сыпь — признак болезни и т. д. [Горелов, Енгалычев, 1991].
Условные знаки, или собственно знаки, предназначены для формирования, хранения и передачи информации, для представления и замещения предметов и явлений, суждений и понятий. Условный знак не является частью того, что передает, — он лишь указывает на предмет. Эта способность знака указывать на предмет, быть соотнесенным с предметом называется репрезентативной функцией.
Условные знаки и системы знаков различаются назначением и структурой. Возможные отношения между различными знаковыми системами можно свести к трем основным видам.
1. Система может порождать другую систему. Например, язык порождает логико-математический формализованный язык, алфавит естественного языка — азбуку Брайля и т. п.
2. Системы могут быть связаны отношениями гомологии (структурно-функциональной сопоставимости частей), когда между частями двух семиотических систем устанавливаются корреляции (соответствия). Например, соответствие вербального знака и цвета в светофоре, отношение между разными естественными языками.
323


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
3. 	Отношение интерпретирования устанавливается между интерпретирующей и интерпретируемой системами: «... язык в принципе может категоризировать и интерпретировать все, включая и самого себя» [Горелов, Енгалычев, 1991, с. 85].
Именно это последнее свойство и обеспечивает языку особое место среди других семиотических систем.
Естественные и искусственные языки
По отношению к действительности язык выступает как средство ее идеализации, снятия предметности. По отношению к мыслительному содержанию каждого из коммуникантов — как средство объективации, опредмечивания индивидуального мыслительного содержания.
Язык — сигнификативно-коммуникативная система, уникальная по структуре, универсальная по коммуникативному назначению, способная интерпретировать как любую деятельность, так и любую систему знаков, в том числе самое себя.
Э. Бенвенист, определяя специфику языка как знакового образования, отмечает, что он осуществляет семиотическое (знаковое) моделирование, служит универсальной семиотической матрицей, на которой можно вторично построить практически неограниченное число разнообразных знаковых систем-субститутов: «Язык выполняет семиотическое моделирование, основу которого можно искать также только в языке. Природа языка, его репрезентативная функция, динамизм, роль в жизни коллектива делают его своего рода универсальной семиотической матрицей, такой моделирующей структурой, у которой другие структуры заимствуют основные свойства устройства и функционирования» (курсив наш. — В.П., АС.) [Бенвенист, 1974, с. 86-87]. Знаки-субституты замещают языковые знаки, обособляясь от них и на определенном этапе развития приобретая специфические черты в организации, не зависимые от естественного языка. К таким системам можно отнести знаки физической, химической и иной символики, искусственные языки (новиаль, окциденталь, идо, воляпюк, эсперанто, интерлингва и др.), «запасные языки» свиста, жестов и под.
Формализованные искусственные языки возникают как продолжение и специализация естественного языка. Создание специальной символики и особенно систем формул открывает в науке новые возможности:
• искусственные системы знаков позволяют наглядно (обозримо) выразить соотношение между изучаемыми идеальными и материальными объектами;
• знак облегчает логические операции;
• совершенствуется терминология, так как повышается ее однозначность;
• с помощью знаков-субститутов компактно фиксируются понятия (физические, математические и др.), для которых в обычном языке нет названий;
• фиксация понятий в знаках позволяет передавать информацию по техническим каналам связи и обрабатывать ее с помощью автоматических устройств.
324


Глава 13. Язык — знаковая система
Язык как знаковая система отличается от всех специализированных знаковых систем рядом признаков:
• Специализированные знаковые системы создаются в результате разового соглашения, имеют искусственный характер. Язык же возникает естественным путем и развивается постепенно в процессе функционирования.
• Неязыковые знаковые системы предназначены для передачи ограниченной информации, а в ряде случаев — уже известной. Язык же — универсальное средство формирования (создания), хранения и передачи мыслительного содержания. Отсюда количественное и качественное богатство языка по сравнению с другими системами знаков.
• Сфера употребления специализированных знаковых систем ограниченна, язык же, применяясь в различных сферах человеческой деятельности, развивает вариантность форм и значений. (Вспомним социальную и территориальную дифференциацию языка, стилевое расслоение литературного языка и под.)
• Как конкретно-историческое явление и порождение ряда эпох и поколений, язык сохраняет избыточные черты, противоречивые образования. В специализированных знаковых системах это исключено: они создаются сознательным актом воли, имеют продуманный, логический характер. Когда такая система перестает удовлетворять потребностям общества, она сменяется другой (например, замена дорожных знаков, которые перестали удовлетворять потребностям безопасного движения). Язык же практически не подчиняется сознательной регулировке, а потому в нем обнаруживаются так называемые противоречивые явления, например, категория рода имен существительных в русском языке, утратившая семантическое обоснование; наличие двух падежных форм в предложном падеже; несклоняемые имена существительные; избыточные глаголы и имена существительные, имеющие две формы для выражения одного и того же грамматического значения: мурлыкает —мурлычет, полоскает — полощет, года — годы, сахара — сахару и под.; дефектные глаголы (системным является спряжение глаголов русского языка — их изменение по лицам и числам в настоящем и будущем временах; однако от ряда глаголов некоторые формы спряжения в норме не образуются: победить, убедить, толпиться, вечереть) и др.
• В значение языкового знака может входить эмоциональный компонент: идти, ковылять, плестись, тащиться; глаза, очи, гляделки, зенки, буркалы; в других знаках этот компонент, как правило, отсутствует.
13.2. 	Языковой знак в концепции Ф. де Соссюра
Среди лингвистических исследований семиотики языка особое место принадлежит теоретическому наследию Ф. де Соссюра, который первым в истории языковедения наиболее полно и последовательно представил целостную теорию языка как системы знаков. По Ф. де Соссюру, перед лингвистикой стоят три задачи: описывать все языки синхронически и диахронически; определять действующие в языке законы; определить самое себя, 325


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
установив свои границы. Последняя задача связана с установлением объекта лингвистики. Решая ее, Ф. де Соссюр отделяет язык от речевой деятельности: «Взятая в целом, речевая деятельность многоформенна и разносистемна; вторгаясь в несколько областей, в область физики, физиологии и психики, она, кроме того, относится и к индивидуальной и к социальной сфере; ее нельзя отнести ни к одной из категорий человеческой жизни, так как она сама по себе не представляет ничего единого. Язык же, наоборот, есть замкнутое целое и дает базу для классификации. Отводя ему первое место среди всех и всяких явлений речевой деятельности, мы тем самым вносим естественный порядок в такую область, которая нынче разграничена быть не может» [Соссюр, 1977, с. 34]. Лингвистика, по Ф. де Соссюру, должна войти в семиологию: «Можно, таким образом, мыслить себе науку, изучающую жизнь знаков внутри общества; такая наука явилась бы частью социальной психологии, а следовательно, и общей психологии; мы назвали бы ее семиология... Она должна открыть нам, в чем заключаются знаки, какими законами они управляются» [Там же, с. 40].
Рассмотрение знаковой теории языка Ф. де Соссюра необходимо предварить акцентированием ряда положений ученого о сущности языка. Это позволит избежать основательно закрепившихся в языковедении «критических» высказываний относительно самой теории Ф. де Соссюра.
«Материалом лингвистики являются прежде всего все факты речевой деятельности человека» [Там же, с. 44]. Но научный объект лингвистики не создается копированием языка-феномена: «В лингвистике объект вовсе не предопределяет точки зрения; напротив, можно сказать, что здесь точка зрения создает самый объект; вместе с тем ничто не говорит нам о том, какой из этих способов рассмотрения данного факта является первичным или более совершенным по сравнению с другими» [Там же, с. 46].
Что же такое язык для Ф. де Соссюра? Во-первых, «... язык не есть некая сущность, имеющая самостоятельное бытие, он существует лишь в говорящих» (курсив наш. — В.П., ÆC.) [Там же, с. 43]; «... в языке все психично, включая и материальные, и механические проявления»; «сущность языка ... не связана со звуковым характером языкового знака» [Там же, с. 44], но звук является сложным акустико-артикуляционным единством и образует физиолого-мыслительное единство с понятием.
(Все перечисленные положения в современной лингвистике могут, скорее, относиться к сфере психолингвистики и когнитивных исследований, нежели к «языку как сетке чистых отношений», что еще раз подчеркивает разницу между языком-феноменом и моделью языка в концепции гениального швейцарского исследователя.)
Важно еще раз подчеркнуть различие языка и речевой деятельности в концепции Ф. де Соссюра: «... понятие языка не совпадает с понятием речевой деятельности вообще; язык — только определенная часть — правда, важнейшая часть — речевой деятельности. Он является социальным продуктом, совокупностью необходимых условностей, принятых коллективом, чтобы обеспечить реализацию, функционирование способности к речевой 326


Глава 13. Язык — знаковая система
деятельности, существующей у каждого носителя языка» [Соссюр, 1977, с. 48]. Как правило, отсюда делается вывод, что язык — явление социальное, и на этом основании язык и речь в концепции Ф. де Соссюра противопоставляются. Однако для Ф. де Соссюра язык хотя и «нечто усвоенное и условное», но не являющееся общественным установлением, во всех отношениях сходным с другими. Человека отличает не речевая деятельность как говорение, а «способность создавать язык, т. е. систему дифференцированных знаков, соответствующих дифференцированным понятиям» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 49]. Языковую способность — «способность более общего порядка, которая управляет знаками» — Ф. де Соссюр отделяет от речевой способности как говорения. Анализируя акт речевого общения, Ф. де Соссюр отмечает, что «словесный образ не совпадает с самим звучанием и что он столь же психичен, как и ассоциируемое с ним понятие» [Там же, с. 51].
Все сказанное выше подводит к вопросу: что же такое язык для Ф. де Соссюра — ментальное образование? когнитивные структуры? установленные социумом однотипные референции между звуком и предметом? «Язык — это клад, практикой речи отлагаемый во всех, кто принадлежит к одному общественному коллективу, это грамматическая система, виртуально существующая у каждого в мозгу, точнее сказать, у целой совокупности индивидов, ибо язык не существует полностью ни в одном из них; он существует в полной мере лишь в коллективе». И здесь же: «Язык не деятельность говорящего. Язык — это готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящими; он никогда не предполагает преднамеренности, и сознательно в нем проводится лишь классифицирующая деятельность» [Там же, с. 52]. Таким образом,очевидно,что язык дляФ.деСоссюра — это совокупность познавательных структур, соотнесенных с акустическими образами, а через них — со звуковыми оболочками. Эти структуры создаются в коллективе, но не на основе договора, а на основе речевой практики. Поэтому язык можно локализовать, «поймать» только «там, где слуховой образ ассоциируется с понятием» [Там же, с. 52], поэтому же индивид ни создавать, ни изменять язык не может. Языковые знаки психичны, они «локализуются в мозгу», имеют реальное психическое бытие. Языку учатся, и, лишившись дара речи, человек сохраняет язык — способность понимать и использовать знаки.
Такой интерпретации не противоречат основные положения знаковой теории Ф. де Соссюра. Они таковы: (1) «Мы называем знаком комбинацию понятия и акустического образа, но в общепринятом употреблении этот термин обычно обозначает только акустический образ»; слово, по Ф. де Соссюру, может быть «знаком лишь постольку, поскольку в него включено понятие, так что чувственная сторона знака предполагает знак как целое» [Там же, с. 100]; (2) «... обе стороны языкового знака психичны и связываются в нашем мозгу ассоциативной связью...» [Там же, с. 99]; (3) «языковой знак связывает не вещь и ее название, а понятие и акустический образ. Этот последний является не материальным звучанием, вещью чисто физической, 327


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
а психическим отпечатком звучания, представлением, получаемым нами о нем посредством наших органов чувств» [Соссюр, 1977,99]; «слова языка являются для нас акустическими образами» [Там же]; 4) «языковой знак есть, таким образом, двусторонняя психическая сущность», а сам язык — это «система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знака в равной мере психичны» [Там же].
Определив свое понимание знаковых единиц, Ф. де Соссюр выделяет принципы лингвистического знака, в совокупности отличающие язык от любой другой знаковой системы.
1. 	Принцип произвольности. «Языковой знак произволен. Означаемое и означающее связаны произвольно. Понятие не связано никаким внутренним отношением со звуковым комплексом, точнее, с акустическим образом» [Там же]. Нет никаких внутренних, природных отношений между звуковым комплексом (точнее, акустическим образом) и понятием: «означаемое “бык" выражается означающим b-œ-f (франц, bœuf) по одну сторону языковой границы и означающим o-k-s (нем. Ochs) по другую сторону» [Там же, с. 101]. Э. Бенвенист, анализируя концепцию Ф. де Соссюра, отмечает, что принцип произвольности знака принимается им как очевидный, но полагает, что в теории Ф. де Соссюра он не является последовательным. В рассуждения Ф. де Соссюра «вкрадывается ошибка по причине бессознательного и неявного обращения к третьему термину, который не содержался в исходном определении. Этот третий термин — сам предмет, реальность» [Бенвенист, 1974, с. 91]. С одной стороны, Ф. де Соссюр утверждает, что «языковой знак соединяет не предмет с именем, а понятие с акустическим образом», с другой — что природа языкового знака произвольна, поскольку он не имеет с означаемым «никакой естественной связи в реальном мире». Э. Бенвенист считает, что здесь обнаруживается противоречие между способом определения языкового знака и приписываемой ему природой. Ученый настаивает на том, что связь между означаемым и означающим носит характер необходимости, «поскольку в сознании нет пустых форм, как нет и не получивших название понятий» [Там же, с. 92]. Произвольностью, по Э. Бенвенисту, обладает не отношение означаемого и означающего, а отношение между знаком и предметом, поэтому вывод Ф. де Соссюра остается справедливым, но не для знака, а для значения [Там же, с. 93-94].
Здесь следует заметить, что противоречия, которые находят критики в концепции Ф. де Соссюра, в существенной степени могут быть обусловлены тем, что ни редактированием, ни публикацией своих идей сам ученый не занимался. «Курс общей лингвистики» был издан посмертно его учениками, Альбером Сешэ и Шарлем Балли, восстанавливавшими содержание по студенческим конспектам. Оценить, в какой мере их понимание тезисов, представленных в учебной аудитории, совпадает с позицией учителя, сейчас уже невозможно. Что же касается критических замечаний Э. Бенвени- ста, то другие фрагменты «Курса общей лингвистики» обнаруживают, что Ф. де Соссюр вполне осознает отмеченные нюансы. Он считает, что именно 328


Глава 13. Язык — знаковая система
сочетание акустического образа и понятия создает форму, с которой и должен работать лингвист, а отношение между знаком и предметом для лингвиста нерелевантно. Ф. де Соссюр подчеркивает, что произвольность знака «не должна пониматься в том смысле, что означающее может свободно выбираться говорящим; мы хотим лишь сказать, что означающее полимотивированно, т. е. произвольно по отношению к данному означаемому» [Соссюр, 1977, с. 101]. Произвольности языкового знака не отрицают и звукоподражательные слова, различные по разным языкам: ouaoua, wauwau, гав-гав! (Кроме того, звукоподражательные слова легко попадают под действие системы языка — фонетической, словообразовательной и т. д. То же касается и междометий: zip-zip! aïe! au!). Вместе с тем Ф. де Соссюр отмечает, что «основной принцип произвольности не препятствует различать в каждом языке то, что в корне произвольно, т. е. немотивированно, от того, что произвольно лишь относительно. Только часть знаков является абсолютно произвольной; другая же часть мотивируется иными знаками» [Там же, с. 163]. Можно заключить, что произвольна ассоциативная связь между двумя сторонами любого знака, а отношения мотивированности возникают между знаками в системе: так, слово ученик как знак произвольно, но мотивировано другим знаком, входящим в систему языка, —учить. Последнее же произвольно как знак и не мотивировано как компонент системы знаков.
Говоря о мотивированности языкового знака внутрисистемными отношениями, Ф. де Соссюр выделяет категорию значимости знака. Важно, что значимость знака в целом никогда не вытекает из суммы значимостей его частей, т. е. мотивационные отношения нельзя приравнять к простому сложению «значений» разных частей слова. Как говорит сам Ф. де Соссюр, «poir * ier не равно poir + ier» [Там же, с. 164]; «Такая единица как désireux «жаждущий», распадается на две единицы низшего порядка (désir-eux), но это не две самостоятельные части, попросту сложенные одна с другой (désir + eux), а соединение или произведение двух взаимосвязанных элементов, обладающих значимостью лишь в меру своего взаимодействия в единице высшего порядка (désir к eux)» (курсив наш. — В.П., Л.С.) [Там же, с. 160]. Актуально для современной лингвистики и утверждение Ф. де Соссюра о том, что произвольность знака ограничивается единством ассоциативных и синтагматических отношений единиц языка, т. е. мотивационными отношениями разного порядка.
Принцип произвольности Соссюр считает ведущим, так как он «подчиняет себе всю лингвистику знака».
2. 	Принцип линейности означающего. «Означающее, являясь по своей природе воспринимаемым на слух, развертывается только во времени и характеризуется «заимствованными» у времени признаками: (а) оно обладает протяженностью, и (б) эта протяженность имеет одно измерение — это линия» [Там же]. Элементы следуют один за другим, образуя цепь, и не могут возникать одновременно. На письме временнАя последовательность означающих заменяется пространственно-графической. Принцип линейности Ф. де Соссюр полагает столь же важным, как и принцип произвольности.
329


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Этот принцип тоже стал основанием для критики Ф. де Соссюра со стороны многих исследователей. Так, утверждалось, что положение об образовании любыми знаками языка линейных последовательностей очевидно, если под означающим понимаются реальные физические звуковые протяженности, наделенные значением. Но у Ф. де Соссюра означающее — психичный акустический образ, соотносящийся с психичным же означаемым. Это явное противоречие в системе ученого: утверждая принцип линейности означающего, необходимо последовательно признать его вещественность, субстанциальность. Если же считать означаемое психичным, то необходимо лишить его свойства линейности. Однако мы полагаем, что принцип линейности означающего не противоречит пониманию знака Ф. де Соссюром как двусторонней психической сущности. Линейность означающих свойственна любой знаковой системе в силу физиологической способности человека воспринимать содержание как членораздельное: определенное содержание соответствует определенному способу и форме его выражения. Эти формы, ассоциативно связанные со значением, не могут функционировать одномоментно ни субстанциально, ни психически.
3. 	Принцип изменчивости — неизменчивости. «Единственный реальный объект лингвистики — это нормальная и регулярная жизнь уже сложившегося языка», — утверждает Ф. де Соссюр [Соссюр, 1977, с. 105], однако «исторический фактор» господствует в языке и исключает внезапное его изменение. Знак изменяется, потому что его коммуникативное существование не прерывается; каковы бы ни были факторы, действующие на язык и изменяющие его, они всегда приводят к сдвигу отношения между означаемым и означающим. Так, латинское necâre ‘убивать’ превратилось во французском языке в noyer ‘топить’ (в воде), но факторы, приведшие к такому сдвигу отношений означаемого и означающего, установить практически невозможно. В одних случаях может изменяться только означающее: немецкое dritteil переходит в Drittel, в других, напротив, изменяется означаемое:... письмо дрожит в ее руке, / облатка розовая сохнет / на воспаленном языке... (А.С. Пушкин; здесь облатка — специальная бумажка, которой заклеивали конверты; женщины заклеивали конверты розовыми бумажками, мужчины — голубыми); Быть может, в Лете не потонет / Строка, слагаемая мной; / Быть может (лестная надежда!), / Укажет будущий невежда / На мой прославленный портрет / И молвит: то-то был поэт (А.С. Пушкин; здесь невежда — ‘незнакомец’); Черпахуть ми синее вино с трудом смешано (Слово о полку Игореве; здесь труд — ‘горе, печаль’); Профессор длинный / Напрасно входит, / Кланяется чинно... (М.Ю. Лермонтов; здесь напрасно — ‘внезапно, неожиданно') и др.
«Язык коренным образом не способен сопротивляться факторам, постоянно меняющим отношения между означаемым и означающим. Это одно из следствий, вытекающих из принципа произвольности знака» [Там же, с. 108]. Однако Ф. де Соссюр настаивает на том, что произвольность языка резко отличается от всех прочих общественных установлений: язык не представляет собой системы, организуемой по воле говорящих. Нельзя «рассматривать язык как простую условность, доступную изменению по воле заинтересо330


Глава 13. Язык — знаковая система
ванных лиц», — этому препятствует «действие времени, сочетающееся с действием социальных сил; вне категории времени языковая реальность непол- на и никакие заключения относительно ее невозможны» [Соссюр, 1977, с. 110].
Изменчивость знака проистекает из принципа произвольности. Поэтому, с одной стороны, теоретически можно изменить всю языковую систему, на которую совокупно действуют факторы, трансформирующие как означаемые, так и означающие. С другой стороны, необходимость обеспечения коммуникации требует действия принципа неизменчивости. Поэтому языковой единице подчиняются, а не принимают ее: «Языку как бы говорят: «Выбирай!», но тут же добавляют: «... вот этот знак, а не другой! Не только отдельный человек не мог бы, если бы захотел, ни в чем изменить сделанный уже языком выбор, но и сам языковой коллектив не имеет власти ни над одним словом; общество принимает язык таким, какой он есть» [Там же, с. 104], ведь язык — не следствие простого договора между людьми, а результат естественного развития, исторического бытия.
Каковы же факторы стабильности языка? Во-первых, произвольность защищает язык от всякой сознательной попытки его изменить: нет оснований для предпочтения одного знака другому. Во-вторых, неизмен- чивость языка стабилизируется и множественностью его знаков, и его открытостью — способностью порождать и включать все новые и новые элементы. Число элементов любого языка можно считать бесконечным, а это лишает замену знаков всякого смысла. В-третьих, неизменчивости языка способствует и очень с л о ж н ы й характер языковой системы, развитая система отношений между ее единицами, которую носители языка принимают не осмысливая. В-четвертых, устойчивость знаков языка объясняется и необходимостью сохранения его в состоянии коммуникативной пригодности, устойчивостью общественного сознания, «сопротивлением коллективной косности любым языковым инновациям» [Там же, с. 106].
Таким образом, по Ф. де Соссюру, язык устойчив в силу и своей социальной природы, и своего существования во времени. Связь с прошлым препятствует свободе выбора. «Язык устойчив не только потому, что привязан к косной массе коллектива, но и вследствие того, что он существует во времени. Эти два факта неотделимы. Связь с прошлым ежеминутно препятствует свободе выбора. Мы говорим человек и собака, потому что и до нас говорили человек и собака. Именно потому, что знак произволен, он не знает другого закона, кроме закона традиции, и, наоборот, он может быть произвольным только потому, что опирается на традицию» [Там же, с. 107]. Но всякий раз, когда в обществе возникают потребности, которые система языка не в состоянии удовлетворить, в языке начинаются изменения. Объясняются они не внутренними свойствами системы языка, а взаимодействием языка и сознания как специфическим отражением бытия индивида/социума, тем, что язык является семиотической системой одновременно и по своей формальной структуре, и по функционированию [Бенвенист, 1974, с. 86].
Идеи Ф. де Соссюра нашли отражение в теории глоссематики, разработанной в 30-50-х гг. XX в. Л. Ельмслевом и Х.Й. Улльдалем и частично другими 331


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
членами Копенгагенского лингвистического кружка. В современной лингвистике изучение знакового аспекта языка связывается, в первую очередь, с именем Ф. де Соссюра, хотя многие положения его семиотической концепции, как мы уже отмечали, подвергаются критике.
13.3. 	Альтернативные концепции языкового знака
В современной лингвистике нет единой знаковой теории языка. Существует несколько лингвосемиотических направлений, из них наиболее влиятельны билатеральное, феноменологическое, логикопсихологическое.
Билатеральное (от лат. Ы ‘два’, latum ‘сторона’) направление понимает знак как двустороннюю материально-идеальную сущность (в традициях, идущих от В. фон Гумбольдта, А.А. Потебни, Ф. де Соссюра, И.А. Бодуэна де Куртенэ и др.).
Это направление развивает теорию Ф. де Соссюра, однако последний говорил о психичности обеих сторон знака, современные же сторонники била- теральности знака утверждают единство психичного по природе понятия и субстанциальной звуковой оболочки. Вещественная, субстанциальная форма знака не воспринимается отдельно от значения.
В доминирующем билатеральном подходе наличие двух сторон у языкового знака позволяет рассмотреть язык (1) с точки зрения того, какие знаки в нем представлены, (2) каков характер означающих, (3) какова суть означаемых. Аспект, связанный со структурой и свойствами означаемых, называется планом содержания языка; аспект означающих — план выражения. Для лингвистики существенно соотношение этих планов, связанных между собой, но одновременно предполагающих известную автономность, вытекающую из произвольности и асимметричности языкового знака. Принцип асимметричности знака впервые сформулировал С.Н. Карцевский, отметив, что противоречие между конечностью знаков и бесконечностью порождаемых смыслов — фундаментальное свойство языка.
Согласно создателю феноменологии Эдмунду Гуссерлю (1859- 1938), предметы сами по себе раскрывают свой смысл без отсылки к природным или созданным человеком связям с другими предметами. Смысловая связь воплощается в потоке феноменов, поэтому надо исследовать предмет, обладающий определенными свойствами, без изучения его функций, структуры и т. п. Таким образом, представители феноменологического направления абсолютизируют субстанциальную сторону знака, так как считают, что человеческому познанию доступны только явления. Знаком признается любой предмет, воспринимаемый органами чувств, если он сигнализирует о другом явлении, которое непосредственно не наблюдается. Знак в этом случае равен сигналу (Л. Блумфилд, Е.В. Падучева, Р.Г. Пиотровский, Ю.И. Левин, А.А. Зиновьев и др.). При таком понимании выделяется два типа знаков: акустические и оптические, а положение о том, что язык входит в процесс мышления, становится неактуальным.
332


Глава 13. Язык — знаковая система
В отечественном языковедении точку зрения на знак как на сугубо субстанциальный объект отстаивал Вадим Михайлович Солнцев (1928- 2000). Он отмечал, что к соссюровскому пониманию языкового знака как двусторонней сущности восходит мнение многих современных лингвистов. Сторонники такой позиции утверждают немотивированность связи между означаемым и означающим, а также то, что значение слова — исторически образовавшаяся связь между звучанием слова и тем отображением предмета, которое выражается в языке. Однако, подчеркивал В.М. Солнцев, никакой предмет неспособен сам по себе указывать на другой. Соотнесение предметов происходит через деятельность человеческого сознания, через образование идеальных сущностей — значений. Значение — отражательная категория, следовательно, оно так или иначе мотивировано отображаемым явлением. Под значением знака понимается стабильная часть понятия, минимум существенных признаков, который закрепляется за знаком языка и который необходим, чтобы данный знак приобрел общественную значимость [Солнцев, 1977]. Значения как мыслительные образования имеют обобщенный характер, поэтому способны указывать как на конкретный предмет, так и на класс предметов.
В силу мотивированности значения слова реалией оно не может быть произвольным в целом. Произвольно только звучание, связь же звучания и значения мотивированна. Отсюда возникает вопрос: правомерно ли считать, что знак включает в себя значение, что знак — единство означаемого и означающего? В.М. Солнцев отвечает на этот вопрос отрицательно. По сути знак, отмечает он, — только указатель, а означаемое — то, на что он указывает, не должно входить в структуру знака, ведь знак обозначает нечто вне его самого. Знаку приписывается общественно значимое свойство быть указателем на некоторое мыслительное содержание. Если же в понятие знака включать и то, чтб им обозначается, а не только его субстанцию-указатель, то тогда речь идет о знаковой ситуации. Таким образом, материальное означающее [знак] соотносится с мыслительным содержанием (значением знака) в рамках определенной знаковой ситуации.
Что значит, по В.М. Солнцеву, воспринять значение знака? Это значит вызвать в своем сознании ассоциируемое с этим знаком предметное и/или идеальное содержание. Поэтому знак — материальный феномен, опора для данного значения. В языке такой субстанциальной опорой служат звуковые комплексы, поэтому знаком в слове является только его звуковая сторона.
Логикопсихологическое направление рассматривает знак как идеальное или функциональное образование, безразличное к субстанциальной стороне языка. Так, А.А. Леонтьев полагает, что знак — не реальный предмет или явление действительности. Это модель, обобщающая функциональные свойства данного предмета. Знак сам по себе не существует, он часть знаковой ситуации. Такой взгляд — продолжение семиотической традиции, заложенной Ч.У. Моррисом. Языковому знаку, по А.А. Леонтьеву, адекватны три вида психических процессов: вербальное мышление, высшие формы восприятия и собственно речь (речевое общение). Общение по своей природе — 333


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
социальный процесс, который осуществляется «внутри общества для нужд общества», поэтому в разных ситуациях использования в зависимости от различия мотивов и целей речи знаки включаются в разные знаковые структуры и по-разному организуют решение соответствующей психологической задачи — познавательной или коммуникативной.
Особое значение приобретают в наше время семиотические идеи И.А. Бодуэна де Ку ртенэ, который считал, что языковой знак определяется отношением между слушающим, говорящим и действительностью. Под влиянием идей И.А. Бодуэна де Куртенэ находились представители Пражского лингвистического кружка. Они полагали, что языковой знак — социальная сущность, служащая посредником между членами одного коллектива и понимаемая только на базе всей системы значимостей, обязательной для всей языковой общности.
Принимал социокультурную перспективу в трактовке языка и французский ученый Ролан Барт. Он рассматривал знаковые системы как носители смыслов в контексте современной европейской культуры. Слово, по Р. Барту, наряду с более или менее устойчивым предметным значением обладает множеством текучих смыслов, приобретаемых им в процессе употребления в рамках определенной культуры. Подлинная задача носителя языка не в том, чтобы знать и правильно употреблять языковые единицы, а в том, чтобы научиться активно ориентироваться в социальных смыслах слов. Наличие у слов текучих смыслов обусловливает расслоение национального языка, образование социальных диалектов, «типов письма». Отсюда выводятся способы знакового закрепления социокультурных представлений.
Психологическое значение и личностный смысл в теории А.Н. Леонтьева
Одной из продуктивных возможностей исследования содержательной стороны языкового знака в антропоцентрической лингвистике можно считать подход, основанный на противопоставлении психологического значения и личностного смысла, предложенный Л.С. Выготским и детально разработанный Алексеем Николаевичем Леонтьевым (1903-1979). Личностный смысл, согласно Л.С. Выготскому,— это функциональный смысл, и вне мыслительной активности субъекта он не возникает. Такой конструкт в высшей степени адекватно соотносится с положением о языке как свойстве человека, вне человека не существующем и определяемом характером его деятельности. Личностный смысл — это актуальная для индивида значимость предмета деятельности в рамках данной конкретной деятельности, в том числе вербальной.Значимостьпредметадеятельностиопределяетсясистемойпсихо- логических и иных факторов, вызывающих устойчивую актуализацию цели. Под психологическим значением понимается то, «что открывается в предмете или явлении объективно — в системе объективных связей, отношений, взаимодействий. Значение отражается, фиксируется в языке и приобретает благодаря этому устойчивость. В этой форме, в форме языкового 334


Глава 13. Язык — знаковая система
значения, оно составляет содержание общественного сознания» [Леонтьев, 1983, с. 297]. Основной и постоянной характеристикой психологического значения А.Н. Леонтьев считает «отражение действительности независимо от индивидуального, личностного отношения к ней человека» [Там же, с. 299]. Психологическое значение, следовательно, представляет обобщенный культурно-исторический опыт конкретного общества, репрезентированный в знаковых системах, в том числе и в языке. Поэтому подчеркнем, что слово А.Н. Леонтьев называет лишь частным случаем фиксации психологических значений, тем самым, видимо, допуская объективацию их единицами всех уровней языка, а также возможность неязыковой фиксации. Очевидно, что психологическое значение А.Н. Леонтьева содержательно сопоставимо с понятием — мыслью, отражающей в обобщенной форме предметы и явления действительности и связи между ними посредством фиксации общих и специфических признаков, в качестве которых выступают свойства предметов и явлений и отношения между ними.
Отражение действительности индивидом и присвоение им психологического значения возникает тол ь ко в системе его индивидуальных деятельностей. Поэтому А.Н. Леонтьев, вслед за Л.С. Выготским, определяет личностный смысл как «личное отношение субъекта к миру, фиксирующееся в субъективных значениях» [Там же, с. 147], акцентируя, что различение психологического значения и личностного смысла «относится не ко всему отражаемому содержанию, а лишь к тому, на которое направлена деятельность субъекта» (курсив наш. — В.П., A.Q [Там же, с. 320]. Индивид, с одной стороны, уясняет знания о мире, закрепленные в системе «объективных» словесных значений, с другой — решает «задачу на смысл», осознавая содержание этих значений в рамках своей конкретной деятельности, для себя, «моего собственного действия, моего поведения, меня самого» [Там же, с. 237]. Вот это «значение для себя» в рамках конкретной деятельности и есть личностный смысл.
В отличие от психологического значения, которое конвенционально закрепляется за тем или иным словом, личностный смысл может быть соотнесен с разными словесными единицами, но обязательно и при восприятии, и при продуцировании речи человек соотносит личностный с^ысл с тем или иным словом — другого способа объективации его нет. Поэтому, будучи психологически реальным, личностный смысл может стать объектом познания только через объективацию в слове. Так, в контексте Я от тебя не утаю: Ты прячешь губы в снег жасмина (Б. Пастернак) метафора снег {жасмина) представляет синкретизм актуальных признаков цвета, прохлады цветов жасмина и эмоционального состояния личности. Возникает личностный смысл, содержание которого, скорее, наглядно-эмоционально («образно»), но представлен он может быть только с помощью слова, которое, будучи конвенционально закреплено за определенным понятием, выполняет в конкретной речевой деятельности функцию интеграции разных, но значимых для индивида признаков предмета деятельности.
335


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Выражение и передача личностного смысла другим индивидам необходимы, так как личностный смысл — существенный момент познания, позволяющий выявить субъективно важные связи явлений и предметов: «Нам всем приходится решать задачи на смысл. И я, естественно, найдя решение этой задачи в той или иной связи, стоя перед той или иной проблемой, перед тем или иным явлением действительности, могу и необходимо ставлю перед собой задачу... открыть этот смысл другим, т. е. передать его» (курсив наш. — В.П., АС.) [Леонтьев, 1983, с. 237].
Индивидуальное сознание, таким образом, представлено, по Л.Н. Леонтьеву, системой личностных смыслов, и психологическое значение входит в личностный смысл как необходимая, но не исчерпывающая его часть. Именно во взаимосвязи психологического значения и личностного смысла заключена основная динамика сознания: «устранение личностного отношения... как бы подразумевает устранение сознания как феномена жизни, как подлинного регулятора ее» [Там же]. Поэтому между психологическим значением и личностным смыслом как конструктами, которые используются для интерпретации содержания речевого произведения, можно выделить разные типы отношений:
• включения, когда личностный смысл возникает как актуализация одного из содержательных компонентов психологического значения. Когда ж трава, отряхиваясь, вскочит, / Кто мой испуг изобразит росе... (Б. Пастернак), где актуализируется только один из существенных признаков психологического значения вскочить — ‘внезапно подняться’;
• пересечения: Пусть ветер, по таволге веющий. Ту капельку мучит... (Б. Пастернак), когда семантически сопрягаются смысловые поля слов мучить и трепать по признаку ‘причинять боль', который для первого и второго слов является ядерным (мучить — причинять кому-либо муки, страдания; трепать — дергать, тормошить, причиняя боль). Выделенный интегративный признак обоих смысловых полей определяет характер действия, актуального для продуцента речи, — личностный смысл;
• исключения.В этом случае речь идет об использовании языковой единицы для репрезентации смысла, конвенционально с ней не соотносимого ни по ядерным, ни по периферийным семам, ни ассоциативно. Чаще отношения такого типа характеризуют символические художественные структуры, создаваемые на основе сложных ассоциативных связей, далеко не всегда поддающихся однозначному толкованию. Слово (словосочетание) становится в них репрезентантом эстетически содержательных личностных смыслов: полынь — символ мудрости в творчестве М. Волошина, солнце — символ поэзии у К. Бальмонта, алые паруса — мечта у А. Грина и под. (Подчеркнем, что личностный смысл не является привилегией эстетической коммуникации — он возникает в любой деятельности в силу ее мотивированности и «пристрастности», но в художественном тексте происходит его намеренная, целенаправленная акцентуация.)
Исходя из сказанного видим, что современных исследователей интересует не только фундаментальная замещающая функция языкового знака, но и 336


Глава 13. Язык — знаковая система
характер включения значения как динамичной познавательной структуры в речемыслительный процесс, включения, осу- ществляемого с помощью знака. Стабильные компоненты такой структуры, соотносимые с инвариантным психологическим значением, позволяют сохранять тождественность слова, другие же функционально перестраиваются для выражения субъективно актуального содержания данной речевой деятельности.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем)
** Барт Р. Система моды. // Р. Барт. Статьи по семиотике культуры. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003.
*** Лотман Ю.М. Избранные статьи. В 3-х т. Т.1. Статьи по семиотике и топологии культуры. Таллин: Александра, 1993.
*** Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму. М.: Прогресс, 2000.
Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб.: ТОО ТК «Петрополис», 1998.
337


ГЛАВА
14
Система и структура языка
• Изучение языка как системы знаков, выделение в нем базовых единиц и связывающих их отношений — важнейшее достижение лингвистики XX в. Оно серьезно усилило авторитет лингвистики как науки и позволило лингвистам более активно включаться в междисциплинарные исследования.
• Основа системного подхода — постулат о зависимости свойств отдельных элементов языка от отношений, в которые они вступают внутри системы и которые определяются системой.
• Единицы системы и отношения между ними обнаруживаются при помощи специально разработанных методов структурного анализа (метода оппозиций, метода дистрибуции и др.).
• Системно-структурный анализ позволил выделить в языке три базовых типа отношений единиц: иерархические (между единицами разной сложности), синтагматические (линейные, между единицами в составе более крупных единиц), парадигматические (ассоциативные, между единицами одного класса внутри уровня).
• При всем разнообразии существующих классификаций единиц языка большинство лингвистов выделяют в качестве базовых единиц конструкции (синтаксические, словообразовательные), морфемы и фонемы.
14.1. Формирование системного подхода в лингвистике
> В. фон Гумбольдт о системных качествах языка
> Системность языка в трудах И.А. Бодуэна де Куртенэ
> Язык как система в учении
Ф. де Соссюра
14.2. Методы структурного анализа
14.3. Система и структура языка
в лингвистических теориях XX в.
> Аспекты системности языка
14.4. Виды системных отношений
> Синтагматика
> Парадигматика
> Иерархия
> Проблема выделения языковых уровней
14.5. Системность языка в современных лингвистических концепциях
338


Сколько бы мы ни писали о постепенном переключении внимания современной лингвистики с анализа системы языка на изучение его как свойства человека и даже о заметных успехах, достигнутых на этом пути, самым грандиозным свершением лингвистики последних ста лет остается раскрытие структурных характеристик языка, моделирование его как системного объекта.
Сегодня принято считать, что структурная лингвистика создала слишком упрощенную модель языка. На деле же никогда ни прежде, ни в современной лингвистике язык не представал столь сложной системой, описанной скрупулезно и с точностью, приближающейся к математической. Иерархическая модель языковой системы выдержала многолетнюю проверку практикой — важнейшим критерием состоятельности теоретического построения. Она стала базой для решения многих важнейших для человечества задач — от традиционного составления словарей и грамматик (особенно редких, незнакомых европейцам языков) до разработки языков программирования и создания искусственного интеллекта. Именно структурные и построенные на их основе порождающие модели легли в основу когнитивистики первой волны. В этой главе мы расскажем о ключевых идеях структурного языкознания.
14.1. 	Формирование системного подхода в лингвистике
Понятие системности, без которого невозможно было бы выделение структуры языка в специфический лингвистический объект, постепенно формировалось в недрах самых различных направлений.
В. фон Гумбольдт о системных качествах языка
Одним из первых о системности языка говорил В. фон Гумбольдт. Решающим отличием одного языка от другого ученый считал «ту законченность организации, когда язык обретает все свои функции, свободно используя их; за пределами этой границы присущее языку строение уже не претерпевает никаких изменений» (курсив наш. — В.П., АС.) [Гумбольдт, 1984, с. 310]. Он указывает, что «действие языков зависит не столько от неких больших и решающих своеобразий, сколько от отдельных, едва различимых следов соразмерности строения этих языков» (курсив наш. — В.П., АС.) [Там же, с. 307]. По В. фон Гумбольдту, «... следует различать три момента:
— первичное, но полностью завершенное, органическое строение языка;
— изменения, вызываемые посторонними примесями, вплоть до вновь приобретенного состояния стабильности;
— внутреннее и более тонкое совершенствование (innere Ausbildung) языка, когда его отграничение от других языков, а также его строение в целом остаются неизменными» (курсив наш. — В.П., Л.С.) [Там же, с. 310]. Например, внутри языка может измениться система склонения, но это не влияет на его типологические особенности. Так, в древнерусском языке на определенных этапах его развития противопоставление единственного, двойственного и множественного числа сменилось противопоставлением единственного и 339


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
множественного, уменьшилось в связи с различными фонетическими процессами количество склонений, отвердели шипящие и т. д., но это не привело к смене типологического класса языка и не изменило его сущностных структурных характеристик.
В. фон Гумбольдт считал основной задачей языкознания изучение каждого известного языка в его внутренних связях, в отношениях его элементов, поскольку своеобразие природы целого всегда выявляется через отношение его составляющих. «В языке нет ничего единичного, каждый отдельный элемент проявляет себя как часть целого»; «Язык не может возникнуть иначе как сразу и вдруг, или, точнее говоря, языку в каждый момент его бытия должно быть свойственно все, благодаря чему он становится единым целым. Как непосредственная эманация органической сущности в ее чувственной (sinnlich) и духовной значимости язык разделяет природу всего органического, где одно проявляется через другое, общее в частном, где благодаря всепроникающей силе образуется целое» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Гумбольдт, 1984, с. 308].
Проблемы системности языка были затронуты в трудах А. Шлейхера, младограмматиков и многих других исследователей разных школ и направлений. Так, Г. Пауль писал: «Отдельное языковое явление можно исследовать только при постоянном учете всей совокупности языкового материала... только таким путем можно прийти к познанию причинной связи» между языковыми единицами; при этом ученый подчеркивает, что «для соотношения языковых явлений между собой характерно как раз отсутствие всеобщих логических принципов. В этой области мы постоянно сталкиваемся со случайностью, с отсутствием преднамеренности» (курсив наш. — В.П., АС.) [Пауль, 1960, с. 313].
Системность языка в трудах И.А. Бодуэна де Куртенэ
Ф.М. Березин отмечал, что «за несколько лет до выхода "Принципов истории языка” Г. Пауля И.А. Бодуэн де Куртенэ выдвинул свое понимание системы языка как совокупности, части которой связаны отношениями значения, формы, звучания. Так, в подробной программе лекций, читанных в 1876-1877 гг. в Казанском университете, он пишет, что "физиологически тождественные звуки разных языков имеют различное значение, сообразно со всею звуковою системой, сообразно с отношениями к другим звукам"» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Березин, 1984, с. 158].
Сначала понятие системы И.А. Бодуэн де Куртенэ употребляет по отношению к фонологии, потом к другим языковым уровням. В 1910 г. ученый выделяет подсистемы языка: фонетическую, морфологическую, синтаксическую (как часть морфологии «высшего порядка»). И.А. Бодуэн де Куртенэ определяет единицы языка — фонемы, морфемы, графемы, синтагмы и лексемы — через указание их места в сетке отношений, т. е. через их позицию в структуре языка: значение элемента определяется его местом в системе языка.
Взаимозависимость единиц языка выявляется, по И.А. Бодуэну де Куртенэ, как в синхронии, так и в диахронии. «Механизм языка и вообще его строй и состав в данное время представляют результаты всей 340


Глава 14. Система и структура языка
предшествовавшей ему истории, всего предшествовавшего ему развития, и, наоборот, этим механизмом в известное время обусловливается дальнейшее развитие языка» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, т. 1, с. 68]. Поэтому, по мнению Бодуэна де Куртенэ, система языка — категория историческая. В процессе развития языка системность его увеличивается, уменьшается количество обособленных незакономерных форм. В «Подробной программе лекций в 1876-77 учебном году» И.А. Бодуэн де Куртенэ отмечает несколько важных положений, проявляющих его понимание системности: «Звуковые законы и соответствия звуков: 1) статические, проявляющиеся в один момент существования языка; 2) динамические, проявляющиеся в развитии языка»; «Пропорции из звуков в их движении по всем трем направлениям: 1) историческому, при переходе от древнего состояния к новому; 2) географическому, диалектическому, 3) статическому, в одно и то же время, в одном и том же говоре» [Там же, с. 88, 90]. Важным отличием позиции И.А. Бодуэна де Куртенэ по вопросу о системности языка является то, что ученый считает необходимым рассматривать отношения единиц языка не только в плане реляционном — плане «чистых» отношений — но и в плане субстанциальном, в плане качественных характеристик единиц. Поэтому И.А. Бодуэн де Куртенэ видит в языке не чисто реляционную схему, а систему взаимозависимостей субстанциальных единиц, при этом взаимозависимости рассматриваются как производные от их качественной характеристики. Взаимозависимости элементов языка обусловливаются как внешними, так и внутренними его связями, поэтому система языка изменяется и совершенствуется под воздействием экстра- и интралингвистических факторов.
Таким образом, в представлениях И.А. Бодуэна де Куртенэ о системности языка можно выделить несколько важнейших положений, значительно повлиявших на дальнейшее развитие понимания системы и структуры языка в отечественной лингвистике:
• система языка — совокупность разнородных элементов (подсистем этих элементов), части которой связаны отношениями значения, формы, звучания;
• значение каждого элемента языка определяется его местом в системе;
• взаимозависимость единиц языка выявляется в синхронии и в диахронии;
• взаимозависимость единиц языка проявляется в реляционном и субстанциальном аспектах;
• качественные характеристики языковых единиц обусловливают характер их взаимозависимостей;
• взаимозависимости элементов языка обусловливаются как внешними, так и внутренними его связями.
К сожалению, научные труды И.А. Бодуэна де Куртенэ не получили необходимого распространения в современном ему языковедении. Напротив, теоретические воззрения Ф. де Соссюра относительно системности языка стали широко известны и оказали кардинальное воздействие на развитие лингвистики XX в. Этому способствовали как субъективные, так и объективные причины.
341


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Язык как система в учении Ф. де Соссюра
В течение XX в. развитие лингвистики, как и развитие других наук, характеризовалось переносом внимания с субстанциальной точки зрения на структурно-функциональную. Главная идея Ф. де Соссюра, состоящая в признании языка формой, а не субстанцией (от лат. substantia ‘нечто лежащее в основе'; здесь — то же, что материя), полностью соответствовала общенаучным устремлениям эпохи.
Начало XX в. охарактеризовалось многими открытиями в естественных науках, что не могло не сказаться на развитии лингвистики:
• были открыты элементарные частицы, и это привело к становлению понятия структурности как общей характеристики материального мира;
• И.П. Павлов внес представление о физиологическом механизме высшей нервной деятельности как совокупности взаимосвязанных элементов;
• строились теории математических структур;
• развивалась структурная психология, в центре которой было представление об элементах сознания и взаимодействии между ними — наличии закономерных отношений, выявляемых с помощью специально тренируемой интроспекции (самонаблюдения);
• топология41 раскрывала свойства сложных систем, которые остаются стабильными при любых изменениях целого (системы), и др.
В философии понятия системы и структуры стали соотносить со свойствами объекта как сложно организованного целого, с принципами устройства и функционирования сложных объектов, и это тоже сказалось на развитии представлений о языке как научном объекте.
«Язык есть система, которая подчиняется только своему собственному порядку» [Соссюр, 1977, с. 61], язык образует замкнутую систему, все части которой «можно и должно рассматривать в синхронном единстве». Системность образуется за счет отношений тождества и различия, которыми связываются единицы языка: «... в языке нет ничего, кроме различий. <...> в языке нет ни понятий, ни звуков, которые бы существовали независимо от языковой системы, а есть только смысловые различия и звуковые различия, проистекающие из этой системы» [Там же, с. 152-153].
По Ф. де Соссюру, свойства элементов языка зависят от системы, которая организует эти элементы, превращает их в единое целое: «... взгляд на член языковой системы как на простое соединение некоего звучания с неким понятием является серьезным заблуждением. Определять подобным образом член системы — значит изолировать его от системы, в состав которой он входит; это ведет к ложной мысли, будто возможно начинать с членов системы и, складывая их, строить систему, тогда как на самом деле надо, отправляясь от совокупного целого, путем анализа доходить до составляющих его элементов» [Там же, с. 146]. Поскольку «значимость одного элемента проистекает только от одновременного наличия прочих», «большое заблуждение 41 Топология (от др.-греч. rônoç ‘место’ и Adyoç ‘слово, учение’) — раздел математики, изу- чающий топологические свойства фигур и пространств, т. е. свойства, не изменяющиеся при любых деформациях.
342


Глава 14. Система и структура языка
рассматривать слово просто как элемент, наделенный известным знамени- ем»: его содержание определяется всей системой отношений слов, «своими отношениями к прочим членам системы» [Соссюр, 1977, с. 7].
Если для И.А. Бодуэна де Куртенэ язык — система, развивающаяся под воздействием внешних и внутренних факторов, то Ф. де Соссюр подчеркивает: «Наше определение языка предполагает устранение из понятия «язык» всего того, что чуждо его организму, его системе — одним словом, всего того, что известно под названием «внешней лингвистики», хотя эта лингвистика и занимается очень важными предметами и хотя именно ее главным образом имеют в виду, когда приступают к изучению речевой деятельности» [Там же, с. 59]; «Внешняя лингвистика может нагромождать одну подробность на другую, не чувствуя себя стесненной тисками системы»; «... внутренним является все то, что в какой-либо степени видоизменяет систему» [Там же, с. 61].
Для системы языка важны только отношения, поскольку «язык — условность, а какова природа условно избранного знака, совершенно безразлично» [Там же, с. 48]; «непосредственно наблюдать конкретные сущности или единицы языка невозможно» [Там же, с. 146]. Субстанциальная сторона единиц языка ничего не меняет в характере системы, утверждает Ф. де Соссюр, подчеркивая сходство отношений единиц языка с «грамматикой» игры в шахматы: «если я фигуры из дерева заменю фигурами из слоновой кости, то такая замена будет безразлична для системы; но если я уменьшу или увеличу количество фигур, такая перемена глубоко затронет "грамматику” игры» [Там же, с. 61], более того, «все ошибки терминологии, все наши неточные характеристики явлений языка коренятся в том невольном предположении, что в языке есть какая-то субстанциальность» [Там же, с. 154].
Таким образом, наиболее существенное влияние на развитие лингвистики оказали следующие положения Ф. де Соссюра, связанные с проблемой системности языка:
• имманентный (замкнутый) характер системы;
• система — совокупность отношений языковых единиц, определяемых характером целого;
• реляционный, а не субстанциальный характер системы;
• статичность языковой системы.
Вслед за Ф. де Соссюром лингвисты сосредоточились не на изучении конкретных элементов языка и описании их свойств, а на рассмотрении характера отношений между ними как единицами определенного единства — системы.
Отметим, что Ф. де Соссюр не употреблял термина «структура», но его понимание системы как совокупности отношений, независимых от субстанциальных характеристик единиц языка, стало основным для послесоссюров- ского языкознания, выделившего эту генеральную идею ученого и абсолютизировавшего ее.
В соответствии с позицией Ф. де Соссюра методологически целесообразно выделение системы языка как определенной абстракции в эмпирическом материале. Однако некоторые последователи Ф. де Соссюра сделали 343


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
обнаружение «сетки чистых отношений» между языковыми элементами не только общим принципом, но и целью исследования, отождествив понятия системы и структуры (копенгагенский структурализм, или глоссематика; американская дескриптивная лингвистика; пражский структурализм и др.). Это вызвало резкое изменение приемов и методов лингвистического анализа, основной целью которого стало установление инвариантных единиц языка на основе правил их позиционного чередования, а также обнаружение правил трансформационного анализа, регулирующего переход от инвариантной глубинной структуры предложения к множеству ее реализаций.
14.2. 	Методы структурного анализа
Ф. де Соссюр подчеркивал, что «непосредственно наблюдать конкретные сущности или единицы языка невозможно» [Соссюр, 1977, с. 146], поскольку его знаки не разграничены заранее. Заранее не даны ни понятия, ни звуки, поэтому у лингвиста нет другого пути в изучении языка, кроме исследования смысловых и звуковых различий («в языке нет ничего, кроме различий») через противопоставление речевых фрагментов. Этот путь (метод) — от раскрытия системных отношений к выявлению элементов языка — единственная возможность постижения его сущности. Так были заложены концептуальные основы нового метода, применение которого в лингвистическом анализе на протяжении нескольких десятилетий рассматривалось лингвистами многих стран в качестве основной научной задачи.
Одним из наиболее известных последователей Ф. де Соссюра стал выпускник Московского университета Н.С. Трубецкой. Размышления над предложениями швейцарского лингвиста привели его к созданию фундаментального метода — метода фонологических оппозиций, который затем был перенесен другими учеными на исследование значимых единиц языка. «Признак звука может приобрести смыслоразличительную функцию, если он противопоставлен другому признаку, иными словами, если он является членом звуковой оппозиции (звукового противоположения). Звуковые противоположения, которые могут дифференцировать значения двух слов данного языка, мы называем фонологическими оппозициями» [Трубецкой, 1960, с. 38]. Конечно, теоретическое понимание необходимости акцентировать в языке звуковые различия, связанные с различиями смысловыми, обнаруживается уже в работах предшественников Н.С. Трубецкого, но главная заслуга ученого именно методологическая. Заменяя бодуэновский психологический критерий вычленения фонем (их узнаваемость носителем языка) на функциональный (вычленение характеристик фонемы, участвующих в различении смысла), Н.С. Трубецкой создает объективные процедуры проверки интуиции исследователя: «в фонологии основная роль принадлежит не фонемам, а смыслоразличительным оппозициям» [Там же].
Осознавая исключительную роль оппозиции как инструмента исследования языка, ученый разрабатывает системную классификацию оппозиций разных типов. На основе введения разных критериев он выделяет оппозиции одномерные (свойственные только данной паре единиц) и многомерные 344


Глава 14. Система и структура языка
(включающие более двух единиц), пропорциональные (однотипные противопоставления имеют место для нескольких пар) и изолированные (данное противопоставление более нигде не встречается), постоянные и нейтрализуемые. Наиболее важно противопоставление привативных, ступенчатых (градуальных) и равнозначных (эквиполентных) оппозиций. Привативными названы оппозиции, один член которых характеризуется наличием, а другой — отсутствием признака, например, «звонкий — незвонкий», «назализованный — неназализованный», «лабиализованный — нелабиализованный» и т. д. Член оппозиции, который характеризуется наличием признака, называется маркированным, а член оппозиции, у которого признак отсутствует, — немаркированным. Градуальные оппозиции характеризуются тем, что их члены противопоставлены лишь разной степенью выраженности одного признака (например, разными ступенями высоты тона). Наконец, в эквиполентных оппозициях оба члена логически равноправны; таковы, например, оппозиции между согласными разного места образования. Процедуры установления оппозиций разного рода, определения конститутивных и дифференциальных признаков, выявления маркированных и немаркированных членов оппозиции использовались в дальнейшем не только в фонологии, но также в анализе более сложных языковых единиц.
Одно из важнейших положений концепции Соссюра состоит в том, что в лингвистике не объект определяет позицию ученого, но, напротив, позиция ученого задает объект. Поэтому в данном случае, вслед за Ю.С. Степановым, можно говорить о том, что исследования Н.С. Трубецкого (и целой школы, которая выросла на основе его учения) приводят к построению оппозитивной структуры языка как одной из множества возможных.
Иное развитие получили идеи Ф. де Соссюра в американском структурализме. Мы уже говорили о том, что выбор метода в значительной степени определяется характером материала, к которому он применяется. Метод оппозиций, предложенный Н.С. Трубецким, успешно использовался при анализе известных европейцам языков, в которых в качестве основной единицы могло быть выделено слово. В первой половине XX в. в языковедении не существовало четких критериев выделения слова, а проблема членения текста на слова для европейской лингвистической традиции была не актуальна в силу наличия памятников письменности у многих индоевропейских языков. Однако разработанный Н.С. Трубецким метод не подходил для работы с языками американских индейцев, не имевшими письменности. Кроме того, полисинтетические языки североамериканских индейцев имели еще и серьезные структурные расхождения с известными европейскими и азиатскими, а также проявлявшиеся в языке отличия в картине мира представителей этих племен. В этой ситуации — при восприятии незнакомой иноязычной речи исключительно на слух — проблема вычленения в ней слова и других значимых единиц становится очень важной. Необходимо было разработать специальные лингвистические процедуры для их выделения.
Центральной фигурой в американской лингвистике первой половины прошлого столетия стал Леонард Блумфилд, представивший две процедуры 345


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
анализа речевого произведения: сегментацию (дробление его на элементарные единицы) с выявлением ближайшего окружения полученных при сегментации единиц (их дистрибуции) и субституцию (подстановку элемента). Совокупность применения процедур была названа дистрибутивным анализом (методом) и превратилась со временем в важнейшее исследовательское орудие не только американского структурализма (дескриптивизма), но и лингвистики в целом.
После вычленения элементов на основе анализа фрагментов, обладающих формальным сходством, лингвисты наблюдают за речевыми произведениями и устанавливают все возможные позиции каждого элемента. Поскольку дистрибутивный метод создавался для изучения неизвестных языков бесписьменных племен, его использование отчасти напоминает работу дешифровщика, получающего необходимые ему сведения о неизвестном коде путем изучения контекста употребления его элементов. На основе последующего анализа обнаруживаются их регулярные позиции и отношения между ними, которые можно свести к трем основным, называемым моделями дистрибуции: контрастивной, дополнительной и свободному варьированию. В первом случае речь идет об отношении элементов, взаимная замена которых в определенной позиции приводит к изменению значения фрагмента: рог — рок — род — рот — ром — ров — роль. Дополнительной дистрибуцией называют отношение между элементами, которые не встречаются в одной позиции, как гласные [и] и [ы] в русском языке (первый встречается только после мягких согласных и в начале слова, второй — только после твердых: виток, история, предыстория). Свободным варьированием называют отношение между элементами, которые могут заменять друг друга в любом окружении без изменения значения рассматриваемого фрагмента. Примером могут выступать различные диалектные варианты произнесения одного слова: [гбрът] — [убрът], [ш'укъ] — [шч'укъ].
Дистрибутивный метод сейчас широко применяется в лексикологии для определения комбинаторных возможностей слова, а формализованные дистрибутивные модели — эффективный способ отражения этих возможностей в лексикографических работах (например, в словарях А.С. Хорнби). Кроме того, дистрибутивный метод может быть успешно дополнен статистическими данными для демонстрации различий в речи представителей разных социальных групп и носителей диалектов национального языка. В целом, американские лингвисты, последовательно используя дистрибутивный метод, приходят к построению научного конструкта, альтернативного тому, что основан на методе оппозиций,— дистрибутивной структуры языка.
Другой метод, разработанный американскими лингвистами для выявления закономерностей в сочетаниях элементов, — метод непосредственно составляющих. Наиболее часто этот метод применяется для анализа словообразовательной структуры слова и синтаксической структуры словосочетания или предложения. В основе метода непосредственно составляющих лежит постулат о разложимости сложных языковых единиц на более простые, связанные синтагматическими (линейными) отношениями. 346


Глава 14. Система и структура языка
При этом предполагается, что последовательное разложение такого рода должно приводить к выделению элементарных единиц. При анализе синтаксических конструкций используется дополнительный принцип — разграничение главных и зависимых компонентов среди выделенных составляющих. По сути такой анализ совпадает с привычным вычленением групп подлежащего и сказуемого и дальнейшим исследованием отношений между компонентами внутри каждой группы. Формальная простота этого метода составляет одно из несомненных его преимуществ. Например, он позволяет использовать сформулированные правила для создания относительно несложной и полезной компьютерной программы машинного анализа текста. Однако обратной стороной простоты метода непосредственно составляющих (как, впрочем, и дистрибутивного анализа) оказывается слабое внимание к содержательной стороне языковых единиц. Так, опираясь на предусмотренный методом алгоритм, невозможно различить многие формально близкие, но семантически различные структуры (например, субъектную конструк- иую успеваемость студента и объектную конструкцию обучение студента).
Функтивная структура языка была создана на основе теории, предложенной Луи Ельмслевом, —«глоссематики» (1943). Все последователи Ф. де Соссюра так или иначе поддерживают тезис о примате структуры над воплощением, однако концепция Л. Ельмслева занимает особое положение в своем стремлении к созданию алгебры языка, максимально свободной от материальных аспектов, связанных с речью. «Язык есть форма, а не субстанция», и потому двусторонний языковой знак — не просто комбинация плана содержания и плана выражения, но комплекс, соединяющий форму содержания с формой выражения.
Для моделирования языка как сети чистых отношений Ельмслев опирается на строго дедуктивный подход, предполагающий многоэтапную процедуру продвижения от нерасчлененного речевого материала к более простым элементам. Любой элемент — не что иное, как совокупность зависимостей, функтив. Элементы с однотипной зависимостью, получаемые на каждом этапе членения, объединяются в функциональные классы, где функции определяются через функтивы, а функтивы — через функции. К основным функциям Ельмслев относит:
• интердепенденцию, двустороннюю зависимость между двумя постоянными, как, например, зависимость между планом выражения и планом содержания, между морфемами падежа и числа у существительных русского языка;
• детерминацию, односторонняя зависимость между постоянной и переменной, как например, между предлогом и падежной формой зависимого существительного при управлении, между существительным и определяющим его прилагательным;
• констелляцию, двусторонне свободная зависимость между двумя переменными, как, например, зависимость между глаголом и наречием.
Эти три функции анализируются в парадигматике и синтагматике, что дает шесть разновидностей.
347


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Сегодня можно с уверенностью сказать, что задача создания методов перехода от «дурной бесконечности» речевых произведений (текстов) к жесткой номенклатуре составляющих их элементов и отношений между ними структурной лингвистикой решена. Были разработаны действенные методы, позволившие выделить абстрактные инвариантные единицы языка на основе скрупулезного анализа речевых произведений (тот «строительный материал», из которого, по мнению структуралистов, состоят тексты), четко обозначить границы варьирования единиц, выявить отношения между ними в системе языка и в речи.
Теперь, когда поставленная в начале прошлого века цель была достигнута и инвентарь основных языковых единиц сформирован, пришло время разрабатывать новые методы. Лингвистические операции по разделению речевых произведений на ограниченную совокупность элементов нужно было дополнить четким набором алгоритмов, направленных на построение из заданных единиц целых высказывании (текстов). Другими словами, лингвистика нуждалась теперьв конструктивных методах.
Одним из них стал трансформационный метод, предложенный американским ученым 3. Харрисом как одна из методик дистрибутивного анализа и доработанный в дальнейшем одним из самых цитируемых лингвистов XX в. Н. Хомским. «Хомский входит в десятку наиболее цитируемых авторов в гуманитарных науках (обходя Гегеля и Цицерона и уступая только Марксу, Ленину, Шекспиру, Библии, Аристотелю, Платону и Фрейду) и является единственным ныне здравствующим членом этой десятки» [Пинкер, 2004, с. 15]. Н. Хомский обратил внимание на два фундаментальных факта. Во-первых, почти каждое предложение, которое человек произносит или понимает, — это принципиально новая комбинация слов. Поэтому язык не может быть набором реакций на раздражение — мозг должен содержать определенную «программу», чтобы создавать неограниченное число предложений из ограниченного числа слов. Эту программу исследователь назвал «ментальной грамматикой», которая лежит в основе знания человеком конкретного языка. «Второй фундаментальный факт состоит в том, что в детях эта сложно организованная грамматика развивается быстро и самопроизвольно, а когда дети вырастают, то адекватно воспринимают новые словесные конструкции, с которыми никогда раньше не сталкивались. Поэтому, утверждает Хомский, дети с рождения должны нести в себе некую схему, общую для грамматики всех языков, Универсальную Грамматику, которая подсказывает им, как выделять синтаксические модели в речи родителей» [Там же, с. 15]. «Универсальная грамматика» лежит в основе ментальной грамматики каждого конкретного языка. Основная идея, лежащая в основе этого метода Н. Хомского, формулируется вполне в духе структуралистских теорий: все многообразие синтаксических конструкций любого языка может быть сведено к простому набору ядерных типов, которые преобразуются в различные синтаксические конструкции с помощью небольшого числа трансформационных правил. Однако, в отличие от структуралистов, Н. Хомский поставил в центр лингвистического исследования высказывание, а не элементарные и строевые 348


Глава 14. Система и структура языка
единицы языка и акцентировал динамические аспекты преобразования (трансформации) и порождения высказывания. Используя метод моделирования, он вывел из наблюдений за предложениями разного синтаксического типа алгоритмы (процедуры), которые применяются к непосредственно составляющим, а затем и к полученным из них «ядерным» предложениям для построения фраз. Конечная цель порождающей грамматики, по Н. Хомскому, — создание виртуального автомата, строящего правильные предложения. (Эта цель вполне соответствовала требованиям формировавшейся в то время когнитивистики. Позже идеи Н. Хомского были воплощены также в действительных автоматах — компьютерных системах). Правильность построения оценивалась сначала формально, но затем были созданы правила вывода значения целого предложения из значения составляющих. Таким образом, творческое развитие идей структурализма приводит к созданию порождающей (генеративной) структуры языка.
14.3. 	Система и структура языка в лингвистических теориях XX в.
Понятия «система» и «структура» в современных лингвистических исследованиях, как правило, разграничиваются, но на разных основаниях и, прежде всего, как термины, констатирующие разные типы отношений единиц в системе языка. Лингвистическая традиция с системой чаще связывает способ организации объекта как целостного образования, со структурой — совокупность отношений между элементами системы. Система есть «сложное единство, состоящее из взаимосвязанных или взаимообусловленных частей — элементов, воплощенных в реальную субстанцию и имеющих конкретную схему взаимосвязей (отношений), т. е. структуру» [Мельников, 1967, с. 98], язык понимается как «целостное упорядоченное образование, существующее в целях выполнения определенной функции и благодаря особому способу иерархического согласования определенной субстанции с определенной структурой» [Кубрякова, Мельников, 1972, с. 29].
В системе, с одной стороны, выделяются отношения, от свойств которых она проявляет ту или иную зависимость. Так, если структурные отношения единиц языка не тождественны, одни и те же единицы могут порождать разные языковые образования: семантически не равнозначны английские слова flower garden 'цветочная грядка’ и garden flower ‘садовый цветок'. Предложение A hunter killed the bear 'Охотник убил медведя’ содержательно отлично от A bear killed the hunter 'Медведь убил охотника'. С другой стороны, система как целое способна воздействовать на свои составляющие и изменять их свойства и функции. Например, одинаковые структуры могут репрезентироваться разными субстанциальными компонентами: под/ста- кан/ник, под/локот/ник; плав/ник, под/рыв/ник и др. Таким образом, структура системы воздействует на элементы, а свойства элементов предопределяют существующую или складывающуюся структуру. Поэтому соотношение структуры системы и субстанции ее элементов может быть в разных системах весьма разнообразным. Однако в любом случае сложная система может 349


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
функционировать только тогда, когда согласуются ее структура, функции, субстанция, хотя степень согласованности может быть разной.
Элементы системы языка отличаются друг от друга разной способностью формировать отношения. В связи с этим выделяется три вида свойств элементов языка, хотя в реальном функционировании языковой системы эти свойства не всегда четко разграничиваются. Системообразующие свойства присущи элементам языка независимо от их функционирования. Такие свойства характеризуют элементы до вхождения их в определенную систему и формируют внутрисистемные связи и отношения. Так, системообразующими являются свойства слов выступать в определенных формах. Системоприобретенные свойства характерны для элементов только в структуре данного объекта. Например, таким свойством выступает способность слов, входящих в предложение, приобретать в его составе функции членов предложения. Системонейтральные свойства элементов несущественны для них в пределах данной системы. Так, конкретные значения звуковых комплексов являются системонейтральными по отношению к языку, поскольку принципиально они могли бы выражаться иными звуковыми комплексами.
Система — это не только то, что есть в языке, но и то, что принципиально возможно в его норме и речи. Нет и не может быть системы языка, реализовавшей все свои возможности. Система определяет закономерности развития языка, но не конкретную форму, поэтому в норме любого языка можно обнаружить отклонения от закономерностей системы, системные и несистемные факты. Нереализованность системы проявляет себя по-разному:
• в классах языковых единиц можно обнаружить те, что не подчиняются общей характеристике этого класса (например, несклоняемые имена существительные и прилагательные типа пальто, кашне, попурри, банту, хаки, бордо и т. п.);
• возможны классы с недостающими элементами (дефектные парадиг- м ы) (формы глаголов типа победить);
• возможны классы с дублирующими друг друга элементами (избыточные п а р а д и г м ы) (от глаголов типа полоскать);
• в системе присутствуют супплетивные формы: системно образование форм определенного слова осуществляется от одного корня, однако в норме имеем ребенок — дети, человек — люди, плохой — хуже, хороший — лучше и под.
Языковая система противостоит, таким образом, не речи, а норме языка. Требования системы, с одной стороны, и требования языковой нормы — с другой, управляют речевой деятельностью носителей языка.
Независимо от позиции, которой придерживаются те или иные современные лингвисты, в языке как системном объекте выделяются:
• определенная совокупность элементов(уровень элементов);
• отношения между элементами (уровень отношений);
• субстанция отношений в их совокупности (уровень целого).
С целью упорядочения использования терминов «система» и «структура» В.М. Солнцев в свое время предложил опираться «на максимально общее 350


Глава 14. Система и структура языка
определение, конкретизируя его по мере надобности теми или иными специальными характеристиками» [Солнцев, 1977, с. 12].
При этом важно подчеркнуть: внутреннюю упорядоченность системного объекта не следует рассматривать в отрыве от познавательной деятельности субъекта; так системность речевого произведения в сильной степени зависит от цели высказывания.
«Под системным объектом в общенаучном смысле понимается целостный, внутренне упорядоченный объект, в котором обнаруживаются взаимосвязанные части — элементы.
Объект может предстать при поверхностном взгляде хаотическим скоплением случайных предметов или неструктурированной массой. Поэтому для установления системности объекта научный анализ требует не только его детального рассмотрения, но иногда и использования специальных орудий, как материальных, так и концептуальных (методов исследования).
Под элементом системы в общенаучном смысле понимается некоторый материальный или идеальный объект, обладающий рядом свойств и находящийся в определенных отношениях с другими элементами в пределах данной системы. По характеру природы элементов выделяют материальные и идеальные системы. Материальные системы, бесконечно разнообразные по своим свойствам, состоят из материальных элементов: это любой живой организм, любое упорядоченное объединение людей, здание (система зданий и сооружений), минерал и т. д. В зависимости от характера элементов эти системы могут быть относительно простыми и относительно сложными: «более простые системы состоят из относительно однородных, непосредственно взаимодействующих элементов. В более сложных системах элементы группируются в подсистемы, которые вступают во взаимодействие как некоторые целостности, образуя в свою очередь более сложное целое. <...> В сложных системах возможны самые разнообразные объединения и группировки элементов, обнаруживаются прямые, косвенные, сильные, слабые связи и взаимодействия между элементами. Наконец, некоторые части (элементы) сложных систем могут оказаться вообще вне взаимодействия и взаимосвязи и связываются между собой лишь в силу принадлежности к общему целому» [Там же, с. 17]. Пример идеального элемента — фонема в системе языка.
Общая теория систем рассматривает язык как семиотическую (знаковую) систему, компоненты которой значимы не сами по себе, а означают нечто, находящееся вне этой системы. В языковом элементе объединены субстанциальные и идеальные (функциональные) свойства, и организует это единство значение элемента. При этом субстанциальные свойства единиц языка влияют на реализацию значения: выход за пределы субстанциальных связей ведет к разрушению системных отношений. Так, звуки могут варьировать в пределах определенных морфем, но не нарушая их тождества: [гарь] и [уарь], но не [ларь]; дублетные грамматические формы могут варьировать в употреблении, но в определенных пределах (чая — чаю, годы — года); то же касается синонимических синтаксических конструкций типа
351


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Мне холодно — Я мерзну. «Семиотические системы, и в том числе язык, не есть сетка чистых отношений нематериальных сущностей. Такая сетка отношений может быть абстрагирована от объекта как целостной системы, но она не равна объекту в целом» [Солнцев, 1977, с. 28].
По В.М. Солнцеву, субстанция в языке — это «определенным образом организованная звуковая материя, социально наделенная свойством выражения дифференциации значений» (выделено нами. — В.П., АС.) [Там же, с. 48]. Субстанция в языке неотделима от смысловой стороны, которая является организующим началом в системе языка. Однако в ряде случаев лингвисты фактически отвлекаются от чисто физических свойств языка. Например, при изучении полисемии важно выявить характер отношений между полисемичными словами, особенности развития значений. Они регулярны, поэтому принципиально не важно, какой именно предмет или понятие называет данное слово, какова его звуковая оболочка. Но рассмотрение звуковой субстанции оказывается обязательным в фонетике, стилистике и вообще тогда, когда выразительная и Дифференцирующая функция звуковой субстанции функционально важны, способны влиять на характер вербальной коммуникации, например, эстетически значимой.
Аспекты системности языка
Трактовка понятия «языковая система» в лингвистике осуществляется в следующих основных аспектах: инвентарно-таксономическом, функциональном, собственно структурном, стратификационном, топологическом, динамическом, семиологическом, или знаковом (представлен в предыдущей главе).
Первый, инвентарно-таксономический, аспект связан с определением состава и характера (качества) языковых единиц: какие единицы выделяются в языке? как они могут быть описаны? Если языковедение
XIX в. основной своей задачей в этом исследовательском аспекте ставило регистрацию наблюдаемых явлений языка и их классификацию, то лингвистика
XX в. поставила перед собой проблему выделения языковых единиц и создание концептуального аппарата их описания. Итогом исследований, как мы уже показали, стало учение об элементарных единицах языка и его уровнях (подсистемах).
Функциональный аспект трактовки языковой системы связан с исследованием ее назначения, функции. Он позволяет, с одной стороны, поддерживать тезис о самостоятельности системы языка, с другой — описывать зависимость ее реализации от взаимодействий с другими системами, акцентировать ее открытость и динамизм. Так, представители Пражского лингвистического кружка Ф. Данеш и Й. Вахек утверждают, что для языковых систем характерно неустойчивое равновесие: система языка постоянно стремится к равновесию, к «правильности», но никогда не достигает их. В рамках этого направления язык рассматривают как «систему средств выражения, служащую какой-то определенной цели» [Пражский..., 1967, с. 17], 352


Глава 14. Система и структура языка
а А. Мартине называет главной функцией языка «именно коммуникацию, т. е. всеобщее понимание». Отсюда и к сущностным признакам языка как системы относят те, которые обеспечивают выполнение языком коммуникативных задач, — коммуникативно релевантные. Все отличительные признаки единиц языка, не влияющие на его основную функцию, признаются несущественными. Основным аналитическим понятием становится функция, а в системе языка изучается прежде всего главное отношение: средство — цель. При этом отмечается, что изучение системы языка адекватно по отношению к эмпирическим фактам только тогда, когда анализ последних осуществляется с учетом их коммуникативной функции. Такой подход закономерно приводит к детальному исследованию значения языковых единиц.
Собственно структурное описание языковой системы, базирующееся на теоретической позиции Ф. де Соссюра, понимает структуру в широком смысле как сеть любых отношений единиц в объекте, а в узком смысле — как сеть зависимостей, или оппозиций. В исследованиях, осуществляющихся на этом направлении, тоже используется понятие функции. Но если пражские лингвисты использовали это понятие в исследовании значения (смыслораз- личения), то, например, Л. Ельмслев, создатель глоссематики, понимает под функцией обозначение любой зависимости, без учета характеристики объектов. Это приводит к отождествлению совокупности элементов и отношений между ними, т. е. системы и структуры. Вместе с тем именно глоссематики впервые дали четкое определение структуры, которому следовало в дальнейшем большинство структуралистов.
Стратификационная концепция языка решает вопрос о характере размещения подсистем языка внутри целого, внутри системы. Название концепции связано с термином Л. Ельмслева стратум — структурный слой языка, — введенным ученым в 1954 г. Стратификационная модель языка была разработана американскими лингвистами С. Лэмом и Г. Глисоном; близкое понимание термина «стратификация» (а также «структурация», «структурирование») независимо от них использовалось в трудах представителей Пражской функциональной лингвистики.
В основе стратификационного представления о системе языка лежит понятие иерархического расчленения системы. Внутри стратумов единицы связываются отношениями манифестации (от лат. manifestatio ‘обнаружение, проявление’) или денотации (от лат. denotatio ‘обозначение’), отношения между стратумами предполагают проекции определенных единиц одного стратума в другой и обратно. Параллельно в лингвистике формулируется понятие яруса, ил иуровня языковой системы, которое также базируется на идее иерархического расчленения языковой системы.
Но понятия стратума и языкового уровня не совпадают:
• стратум составляет часть самого объекта, уровень — термин для описания модели языка;
• уровень конституируется, как правило, одной единицей — стратум конституируется единицей и ее комбинаторикой;
353


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
• каждый стратум характеризуется набором базисных и абстрактных единиц, а также тактических правил сочетания этих единиц в более сложные.
В структуре языка выделяется три-четыре собственно языковых стра- тума: фонология, морфология, лексикология/морфонология и два пограничных стратума — семантика и фонетика, которые определяют границы языковой структуры. Семантика и фонетика связывают язык с экстралинг- вистической действительностью.
Топологическое описание языковой системы связано с созданием такой модели, в которой отражаются наиболее фундаментальные ее свойства. Здесь исследуются свойства языка, неизменные при любых преобразованиях конкретных его единиц. Ведущим принципом построения языковой системы признается иерархия подсистем, каждая из которых тоже неодномерна. Специфика системы определяется количеством входящих в нее подсистем (уровней) и спецификой строения каждого яруса (уровня). Языковая система характеризуется неоднородностью (гетерогенностью) элементов. Поскольку строение системы определяется количеством и спецификой подсистем, исследуются конституирующие признаки подсистем и межуровневые связи, позволяющие представить систему языка как иерархически организованную совокупность взаимосвязанных уровней, или ярусов. Дискретность единиц языковой системы выступает основой ее синтагматического членения, неоднородность — парадигматического комбинирования элементов языка.
Динамическое представление языковой системы реализуется в описаниях ее как некоего порождающего устройства. Известно несколько динамических моделей порождающих грамматик: модель с конечным числом состояний, модель фразовых структур, различные трансформационные модели, аппликативная модель. Все они опираются на данные, представленные в других моделях языка, в частности, на данные о составе его единиц, и формулируют систему правил, применяя которые можно продуцировать синтаксически правильные предложения.
14.4. 	Виды системных отношений
Синтагматические отношения
Впервые четкое противопоставление парадигматических и синтагматических единиц было осуществлено Ф. де Соссюром, который писал: «С одной стороны, слова в речи, соединяясь друг с другом, вступают в отношения, основанные на линейном характере языка, который исключает возможность произнесения двух элементов одновременно... Эти элементы выстраиваются один за другим в потоке речи. Такие сочетания, имеющие протяженность, можно назвать синтагмами» [Соссюр, 1977, с. 155]. Другими словами, синтагматическими Ф. де Соссюр назвал отношения л инейной последовательности элементов. Понятие синтагмы относится к сложным единицам любой протяженности — словам, сочетаниям слов и др.
354


Глава 14. Система и структура языка
Синтагмой (от др.-греч. otivraypa‘строй, устройство') обычно называют некоторое соположение каких-либо элементов языка в линейной последовательности. Но синтагматические отношения — более широкое понятие, включающее все виды отношений между элементами линейной последовательности. Синтагматические отношения реализуют главную функцию языка — коммуникативную. Вот почему синтагматические отношения называют функциональными отношениями единиц языка.
Каждый элемент синтагматического отношения имеет свою позицию, связанную с функцией элемента. Позиция элемента зависит от его системных свойств и от характера взаимодействий с окружающими его элементами и определяется как относительное расположение элемента в речевом образовании. Например, позиции гласных в слове ворон являются тождественными с точки зрения фонетического окружения, но не тождественными с точки зрения смыслоразличения, поскольку в заударном слоге нейтрализуются различия между [а] и [о].
Синтагматические отношения исторически предшествуют парадигматическим, порождают последние. Только при сопоставлении разных последовательностей (синтагм) могут быть выявлены виртуальные (парадигматические) варианты, связанные с той или иной позицией в цепи элементов. Постепенно развитие парадигм ведет к развитию синтагматики языка: в рамках одних и тех же синтагматических отношений (одной модели) реализуется большее количество членов разных парадигм. Так, конструкция «Местоимение 1-го лица единственного числа + форма глагола настоящего времени единственного числа 1-го лица» допускает подстановку практически неограниченного количества слов, имеющих разное значение: я смотрю, бегу, читаю, покупаю, думаю и т. д.
Парадигматические отношения
«С другой стороны, вне процесса речи слова, имеющие между собой что-либо общее, ассоциируются в памяти так, что из них образуются группы, внутри которых наблюдаются весьма разнообразные отношения» [Соссюр, 1977, с. 156]. Эти отношения «... не опираются на протяженность, локализуются в мозгу и принадлежат» [Там же, с. 156] языку. Такие отношения Ф. де Соссюр назвал ассоциативными — это отношения между элементами как членами различных классов. Ассоциативные отношения обосновываются психологически: «Образуемые в нашем сознании ассоциативные группы не ограничиваются сближением членов отношения, имеющих нечто общее, — ум схватывает и характер связывающих их в каждом случае отношений и тем самым создает столько ассоциативных рядов, сколько есть различных отношений» [Там же, с. 158]. Если синтагма «сразу же вызывает представление о последовательности и определенном числе сменяющих друг друга элементов» [Там же], компоненты ассоциативных отношений не даны в сознании ни в определенном порядке, ни в определенном количестве. Таким образом, синтагматические отношения основываются на двух или большем количестве членов, ассоциативные отношения соединяют 355


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
члены этого отношения в потенциальный ряд. Позже ассоциативные отношения стали называться в лингвистике парадигматическими.
Парадигматические отношения — это отношения классов слов. Так, в предложении Отговорила роща золотая березовым веселым языком (С. Есенин) каждое слово является представителем определенного класса слов, например, глагола, имени существительного и имени прилагательного.
Под парадигмой (от др.-греч. napâÔEiypa ‘образец, пример, модель) в широком смысле понимается любой класс лингвистических единиц, противопоставленных друг другу по ряду признаков и в то же время объединенных по наличию у них общего признака. Другими словами, любая парадигма представляет собой совокупность вариантов, объединенных инвариантом. Варианты закономерно чередуются в процессе функционирования языка. Например, возможно выделение парадигмы гласных русского языка: а — о —у — ы — и — э. Такая широкая парадигма способна включать в свой состав подклассы/подпарадигмы, например, каждый из членов приведенного ряда гласных образует малую парадигму: [â] [а] [а] [а’] и др. Парадигматика — система допускаемых структурой языка вариантов единиц и категорий, из которых в речи актуализируется лишь один: так, из совокупности вариантов фонемы /а/ в каждом конкретном случае реализуется лишь один: [а] в взгляд, [а] в гладь и т. д.
В реальном функционировании языка возможна нейтрализация парадигматических различий. При нейтрализации свойств элементов, как правило, общую функцию берет на себя элемент, у которого отсутствует отличительный признак (так называемый немаркированный элемент), поскольку у маркированного элемента большая специализация, он сильнее привязан к определенной функции и позиции. Например, происходит оглушение конечного звонкого согласного в абсолютном конце слова типа пруд [прут], когда функцию смыслоразличения берет на себя [т]. «Явление нейтрализации не только не отрицает различий между элементами, вступающими в отношения нейтрализации, но, наоборот, предполагает их. Собственно, само понятие нейтрализации возможно лишь при условии, что существуют различия, которые надо нейтрализовать» [Солнцев, 1977, с. 92]. Элемент языка как представитель парадигматического класса — абстрактная, виртуальная единица. Переход от абстрактной единицы к конкретной называется актуализацией виртуальной единицы.
Синтагматические и парадигматические отношения характеризуют язык в разных аспектах: язык как средство, язык вне функционирования характеризуется прежде всего парадигматическими (ассоциативными) отношениями. При этом синтагматические отношения выступают как потенциально реализуемая способность элементов сочетаться между собой в линейных последовательностях. Если язык рассматривается как функционирующая система, то способность элементов к линейным сочетаниям актуализируется. При этом элементы языка проявляют потенциальную способность образовывать классы — парадигмы.
356


Глава 14. Система и структура языка
Таким образом, свойства единиц языка — гетерогенность и дискретность — порождают два основных, структурно содержательных вида отношений между ними — синтагматические и парадигматические. Их дальнейшее теоретическое исследование позволяет вычленить еще один тип отношений между единицами языка — иерархические.
Иерархические отношения:
проблема выделения языковых уровней
Языковой уровень (ярус) — одна из основных подсистем языка, выделяемых на основании свойств и функций его единиц, рассматриваемых в порядке их иерархии. Традиционные в русской лингвистике принципы выделения уровней формулируются следующим образом:
• единицы одного уровня должны быть однородны;
• единица низшего уровня должна входить в состав единиц высшего уровня (принцип иерархии).
На таких основаниях выделяются основные и промежуточные уровни.
Каждому уровню соответствует своя единица, обладающая совокупностью определенных свойств, связанных с особенностями ее функционирования. К основным уровням относят фонологический, морфологический, лексический, синтаксический; к промежуточным — морфонологический, словообразовательный, фразеологический.
По В.М. Солнцеву, «уровнеобразующими свойствами обладают только те элементы, которые подчиняются правилам уровневой сочетаемости» [Солнцев, 1990, с. 539], т. е. вступают в различные отношения только с единицами того же уровня: фонемы с фонемами, морфемы с морфемами и т. д. С единицами других уровней языка единицы какого-либо одного уровня вступают только в иерархические отношения: фонемы вычленяются в морфемах, морфемы в лексемах и т. д.
Уровневая организация системы языка — сложное образование. Сложность эта определяется (1) возможностями комбинаторики единиц одного уровня, (2) наличием противопоставленных конкретных и абстрактных единиц языка. Некоторые исследователи даже считают, что эти противопоставленные единицы образуют разные уровни. Однако более распространено мнение, согласно которому «эти единицы не обнаруживают разных способов сочетаемости. Они принадлежат одному и тому же объективному уровню языка в онтологическом (бытийном. — В.П., А.С.) смысле, но могут входить в сферу разных «уровней анализа». Комбинации уровневых единиц ... фонем (фонов)... морфем (морфов)... не обнаруживают нового качества, но сохраняют правила уровневой сочетаемости, присущие исходным единицам» [Там же].
Все промежуточные уровни образуются единицами определенного яруса, но функционируют эти единицы на другом ярусе. Например, морфонема как специфическое языковое явление была выделена И.А. Бодуэном де Куртенэ, 357


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
а Н.С. Трубецкой в свое время отмечал, что морфонология — связующее звено между морфологией и фонологией, ее предмет — исследование морфологического использования фонологических средств какого-либо языка. Так, в слове келейный [й], с одной стороны, является фонетическим элементом, не имеющим какого-либо грамматического значения — деривационного или реляционного. Но, с другой стороны, этот звук выполняет функцию «строительного элемента» в процессе словообразования, приспосабливая морфемы друг к другу. Структурно-функционально сходные явления обнаруживаются в словах киношник, ледоход, релейный, вместилище, арготизм и многих других.
Не все лингвисты принимают представленную трактовку уровневой организации языка. Например, Э. Бенвенист выделяет не языковые уровни, а процедуры анализа структуры языка, что связано с попыткой ученого найти критерии для определения языкового факта в условиях основной задачи современного ему языковедения — описания языка как формальной структуры. Э. Бенвенист полагает, что эта задача пришла в противоречие с традиционными приемами вычленения лингвистического объекта, основывающимися, как правило, на семантических критериях. Ученый использует понятие уровня, поскольку оно способно «правильно отразить такую существенную особенность языка, как его членораздельный характер и дискретность его элементов» [Бенвенист, 1974, с. 129]. Определяется такой подход убеждением
Э. 	Бенвениста в том, что «реальность исследуемого объекта неотделима от метода, посредством которого этот объект определяют» [Там же], «уровень есть способ анализа» [Там же, с. 132].
Поскольку цель структурного анализа заключается в том, чтобы выделить элементы на основе связывающих их отношений, Э. Бенвенист предлагает две главные операции такого анализа — сегментацию (от лат. segmentum ‘отрезок’) — членение высказывания на единицы, обладающие разной функцией, исубституцию (от лат. substitute ‘подстановка’) — замещение одного элемента другим, обычно сходным по свойствам, назначению. В соответствии с этими операциями «рассматриваемый текст любой длины прежде всего должен быть сегментирован на все более мелкие отрезки, пока не будет сведен к неразложимым далее элементам. Параллельно этому элементы отождествляются при помощи допустимых субституций» [Там же, с. 130]. Например, в слове дверь сегментируется <3, поскольку можно произвести подстановки з, т, у (зверь, Тверь, уверь). Применяя к остальным элементам в слове (в предложении) ту же процедуру, можно получить исчисляемую совокупность допустимых субституций, в которой каждый элемент определяется через множество окружений, в которых он встречается. В результате процедур сегментации и субституции Э. Бенвенист получает минимальные элементы — «уровень минимальных сегментных единиц — фонем», то есть уровень фонематический, и уровень различительных признаков — меризмов (от др.-греч. peplopa ‘отграничение’), или меризматиче- ский. Оперируя с более длинными отрезками текста, Э. Бенвенист выделяет и другие уровни анализа языковой системы.
358


Глава 14. Система и структура языка
Ф.М. Березин и Б.Н. Головин помимо названных выше двух принципов выделения уровней предлагают учитывать, что:
• единицы любого уровня должны выделяться путем сегментирования более сложных, чем они сами, структур (принцип иерархии);
• единицы любого уровня должны быть знаками языка;
• выделенные единицы должны вариативно воспроизводиться в более сложных единицах [Березин, Головин, 1979, с. 146].
(Очевидно, что чем больше сущностных признаков будет положено в основу уровневой модели языка, тем более адекватной системе языка будет такая модель.)
Единицы языка образуют относительно автономные механизмы языка (далее AM. — В.П., А.С.). Опираясь на заданные принципы, авторы выделяют следующие механизмы:
1. AM фонем: фонема входит в состав звуковой оболочки морфем и слова, вариативно воспроизводится в морфемах и словах, обладает внутренней целостностью, представляет собой элементарный знак, где означаемое — его различительная функция (лук—лак, муть — суть, срок — прок).
2. AM морфем: морфема входит в состав слов и его грамматических форм, интегрирует в своем звучании фонемы, вариативно воспроизводится в составе слова, обладает собственным звучанием и значением, представляет собой знак, означаемым которого является значение морфем.
3. AM слов: слово входит в состав словосочетаний, участвует в построении словообразовательных моделей и морфологических категорий, интегрирует фонемы и морфемы, вариативно воспроизводится в составе словосочетаний и предложений, является знаком, где означаемое — самостоятельное значение или микросистема значений (молодой человек — не достигший зрелого возраста, молодой человек — неопытный, молодой огурец — недавно начавший расти, молодой квас — недавно приготовленный, молодой — жених и т. д.).
4. AM словообразовательных типов: участвует в построении морфологических классов (частей речи), интегрирует отношения между словами, воспроизводится в составе речи, обладает внутренней целостностью, представляет собой объединение знаков.
5. AM морфологических категорий: морфологические категории участвуют в построении категорий синтаксиса, интегрируют отношения между словами и их грамматическими формами, вариативно воспроизводятся в составе предложения, обладают внутренней целостностью, представляют собой интеграцию знаков.
6. AM синтаксических категорий: синтаксические категории участвуют в построении текста, интегрируют синтагматические отношения между морфологическими категориями, вариативно воспроизводятся в структуре текста, обладают внутренней целостностью, представляют собой интеграцию знаков.
В представленной системе AM основания для выделения двух последних уровней содержательно иные, нежели предыдущих: автономность этих 359


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
механизмов опирается на функциональное, а не содержательное тождество языковых единиц.
Особое внимание лингвистов к системно-структурным аспектам языка привело их к созданию многочисленных классификаций языков мира, построенных не на единстве их происхождения, а на сходстве и различиях в самом устройстве системы и в способах выражения языковых значений. Такие классификации получили название типологических.
14.5. 	Системность языка в современных лингвистических концепциях
Принцип жесткой детерминированности элементов языка системой, заданный Ф. де Соссюром и долгое время господствовавший в лингвистике, выявляет только один из возможных, но далеко не единственный тип отношений между элементами. Не все явления в языке поддаются объяснению и с точки зрения их изменения под воздействием внешних условий. Поэтому в современной лингвистике меняются представления о принципах формирования научного объекта, его устройстве и методах изучения, например, распространяются представления о системе языка как самоорганизующемся объекте, когда внешние воздействия лишь «запускают» в действие механизм самоорганизации системы. Зародившись в естествоведческих концепциях, эта идея активно осваивается сегодня лингвистикой, потому что позволяет прояснить многие проблемные ситуации «как-лингвистики» и «почему-линг- вистики»: «Проблемная ситуация» — вот классификационная единица современного научного знания» [Степанов, 1995, с. 11]. Это приводит к возникновению новых принципов в исследовании лингвистического объекта:
• экспансионизму (расширению границ объекта и совокупности методов исследования);
• антропоцентризму (воззрению, согласно которому человек — центр Вселенной и конечная цель всего мироздания; в соответствии с ним в центре лингвистических исследований — человек как субъект и объект речевой деятельности);
• функционализму (акцентуации положения о том, что свойства языка проявляются в его функционировании);
• экспланаторности (стремлению не просто описывать, но объяснять языковые явления).
Они позволяют рассматривать лингвистический объект в рамках иных научных парадигм в соответствии с классом новых проблем. Так, динамизм языка как системы охотно признается многими лингвистами, но в науке до сих пор господствует взгляд на понимание системы как статичного, инвариантного образования. Это мешает диалектически соотнести строгую обусловленность и хаотичность отношений элементов в речевой деятельности, отдельность (дискретность) элементов и смысловой континуум, представленный в них, и т. д. «Несмотря на кажущееся разнообразие системных описаний как отдельного языка, так и языка в целом, большинство из них, начиная со структуральных схем Соссюра и Ельмслева и кончая постхомскианской 360


Глава 14. Система и структура языка
традицией, неосознанно опирается на «ньютоновскую» парадигму одноли- нейного детерминизма, исходя из которой язык может быть представлен в виде закрытой равновесной системы, а речь сгенерирована с помощью строгого исчисления» [Пиотровский, 1996, с. 1].
Доминирование представлений о языке как системе инвариантов вполне объяснимо: хаотический поток речевых явлений, постоянное движение и изменение языка требует более или менее устойчивого инструментария для описания его феноменов. В этом случае моделирование стабильной системы делает бесконечное многообразие явлений обозримым, позволяет представить язык как иерархически упорядоченную и дискретную систему.
Однако и недостаточность объяснительной силы таких систем хорошо известна: стремление к строгой упорядоченности приводит к все большей идеализации системы, а следовательно, к упрощению взгляда на язык. Отсюда же проистекает и второе отрицательное свойство инвариантных систем: возникает значительный разрыв между непрерывно эволюционирующим языком и жесткостью объясняющей его понятийной системы, которая в конце концов оказывается не способной объяснить всю сложность и противоречивость изучаемых явлений.
Поэтому возможное применение к языку понятия динамической системы может дать новое знание о его сущностных свойствах.
В этом случае целостность системы — не сумма составляющих ее элементов и отношений между ними. Она лишь отчасти может определяться их свойствами, и, строго говоря, целостность представляет собой иную, самостоятельную субстанцию, нежели образующие ее элементы. Следовательно, законы системообразования могут оказаться существенно отличными от законов синтагматики и парадигматики элементов языка. Это выявляется в различных исследованиях:
• при изучении соотношения понятого индивидом содержания текста с мыслительным содержанием создателя этого текста;
• при определении смысловой целостности текста;
• при изучении функций текста в рамках речевой деятельности участников коммуникации;
• при исследовании включенности речевой деятельности в иные виды деятельности.
Лингвистика располагает необходимым категориальным аппаратом и достаточной экспериментальной базой для хотя бы частичного решения поставленных проблем.
Своевременна и постановка вопроса о выявлении универсалий, обнаруживающих общие свойства у систем, принципиально обладающих генетической и функциональной самостоятельностью, но в норме функционирующих в единстве (речь, ментальные, психические, нейрофизиологические и иные процессы). Лингвистика, как представляется, стоит в настоящее время перед необходимостью создания целостной интегральной концепции языка, учитывающей в равной степени и дискретно-структурный, и континуально-структурный подходы к изучению 361


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
языковых явлений. На смену линейному (последовательному) типу связи, когда одно вытекает из другого, подчиняясь воздействию внешних причин, предлагается представление об одновременном целостном характере связей.
Эта идея далеко не нова ни в философии, ни в лингвистике. Вспомним сформулированное Э. Сепиром понятие языкового дрейфа: «Каждое слово, каждый грамматический элемент, каждое выражение, каждый звук и каждая интонация постепенно меняют свои очертания, подчиняясь незримому, но объективно существующему дрейфу, составляющему суть жизни языка. Все с очевидностью говорит за то, что этому дрейфу присуще некоторое постоянное направление» [Сепир, 1993, с. 157-158]. Э. Сепир настойчиво проводил мысль о том, что языковые изменения регулируются каким-то механизмом, тесно связанным с внутренней структурой языка.
Поиск универсалий заставляет некоторых исследователей обратиться к физическим основам функционирования систем в живой и неживой природе, пусть еще недостаточно изученным, но дающим возможность интерпретировать факты, не объясняющиеся в терминах традиционной лингвистической парадигмы. Одним из следствий такого обращения стала постановка вопроса о лингвистической реальности. Как правило, лингвистическая реальность отождествляется с речевой (объективной), и тогда понятийный аппарат жестко накладывается на языковой материал, в котором, послушно воле исследователя, вычленяются необходимые ему компоненты/элемен- ты. В некоторых работах лингвистическая и речевая (языковая) реальности представляются различными категориями, и тогда акцентируются, исследуются, разрабатываются способы/методы приобретения лингвистического знания.
При изучении языка как феномена недостаточным оказывается и философское определение реальности (нечто «существующее в действительности»), и физическое: «Если что-то воздействует на наше сознание так, что эффект воздействия воспроизводится одинаково в одних и тех же условиях, а контролируемое изменение условий сопровождается предсказуемым и устойчивым изменением эффекта, то это нечто реально» [Панченко, 1981, с. 29]. Лингвисты хорошо знают, что в языке могут существовать вроде бы тождественные объекты (единицы, элементы), характеристики которых воспроизводятся неодинаково в равных условиях существования этих объектов. Например, предложение, структурно и лексически константное, в одних и тех же условиях речевой ситуации способно интерпретироваться по-разному в зависимости от содержания концептуальных систем коммуникантов, их намерений и условий коммуникации.
Некоторые свойства единиц языка способны проявляться лишь при определенных условиях, и неизвестно, существуют ли они «сами по себе». Например, «актуализация» разных компонентов семантической структуры слова в зависимости от условий речевой ситуации свидетельствует о том, что никогда все выделенные исследователями компоненты не реализуются одновременно. Отсюда вполне правомерен вопрос о сущности значения слова и вообще о наличии/ отсутствии этой категории в речевой деятельности. Было 362


Глава 14. Система и структура языка
бы вполне логично утверждать, что эти свойства не столько присущи слову самому по себе, сколько порождены условиями его существования и — что очень важно — характером, способом установления таких свойств. И тогда «антропоцентрический» аспект лингвистического объекта проявляется более очевидно.
Поэтому в последнее время языковеды, в полном соответствии с принципом антропоцентризма, все чаще указывают на необходимость изучения языковой личности, говорить о концептуальной системе индивида как «измерителе» языковых единиц и установителе ее свойств. Такой подход обнажает важную методологическую проблему, связанную с тем, что лингвистика, логично соотносящая наличие/отсутствие определенных характеристик своего объекта с условиями его функционирования, вместе с тем утверждает строгую системность, детерминированность элементов объекта статичными структурными отношениями. Возникшая методологическая проблема может быть разрешена или изменением понятия системности, или принципиально иным способом рассмотрения отношений между лингвистическим объектом и условиями (средой) его существования. И то и другое требует выхода за пределы классического лингвистического объекта как системы инвариантных единиц. Например, полезно обратиться к данным ... квантовой физики, которая открыла новый тип физической реальности, не имеющий аналога в классической физике. Это реальность диспозиций, предполагающая, что свойства объектов неустойчивы, не присущи им всегда, а возникают только при взаимодействии с приборами, которые как бы вытягивают из объекта искомые свойства. Так, физическая реальность, утверждают сторонники квантовой физической теории, — не результат простого созерцания; она с необходимостью включает в себя момент активной человеческой деятельности.
Если учесть, что речевая деятельность представляет собой сложнейшее ментально-, социо- и субстанциональное образование, детерминированное не только условиями бытия, но и интенцией человека, то такое представление методологически может обладать большой объяснительной силой, поскольку позволяет описать нестабильность содержания языковых единиц и принципы образования смыслового континуума в речевой деятельности. Кроме того, так рассматриваемая лингвистическая реальность существенно зависит от методолого-мировоззренческих установок исследователя. Следовательно, значение лингвистических величин тоже может характеризоваться вероятностно, диспозитивно.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Апресян Ю.Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики (краткий очерк). М.: Просвещение, 1966.
* Городецкий Б.Ю., Раскин В.В. 200 задач по языковедению и математике. М.: МГУ, 1972.
* Земская Е.А. Как делаются слова. М.: Изд-во АН СССР, 1963.
*** Пиотровский Р.Г. Лингвистическая синергетика: исходные положения, первые результаты, перспективы. СПб, 2006.
363


ГЛАВА
15
Систематизация звуковой материи языка
• Для систематизации звуков речи ученые выделяют в бесконечном разнообразии их характеристик лишь те аспекты, которые влияют на порождение и понимание речи. Поэтому для выделения единиц языка речь разделяют на минимальные звуковые отрезки и определяют, какие из них важны для различения значимых единиц языка, а какие являются лишь ситуативными вариантами произнесения.
• Единицы, участвующие в различении значимых единиц языка, называют фонемами. Их варианты — аллофонами.
• Противопоставления (оппозиции) фонем позволяют выделять их общие (конститутивные) и различающие (дифференциальные) признаки. Благодаря системе оппозиций, в которые включается фонема, она предстает как совокупность признаков.
• В речи звуки могут варьировать в зависимости от окружения, частично приспосабливаясь к соседним звукам: сближаясь при различии (аккомодация, ассимиляция) или, наоборот, расподобляясь при сходстве (диссимиляция).
• Изменения могут также обусловливаться позицией звука в потоке речи. Позиция, в которой фонема реализует все свои признаки, называется сильной, в слабой позиции отдельные дифференциальные признаки нейтрализуются.
• В каждом языке есть специфические ограничения на возможные последовательности звуков, или фонотаксические ограничения. Звуковые последовательности, допускаемые языком, — один из аспектов реализации его системности.
• Отдельное направление работы лингвистов — систематизация средств оформления высказывания, уточняющих ее смысловое, прагматическое и эмоциональное содержание, или интонационных средств. К ним относятся мелодика (движение тона), громкость, темп, ритм, тембр. В отличие от фонемы, не имеющей собственного значения, интонационные конструкции (интонемы) можно рассматривать как двусторонние знаки с собственными планом выражения и планом содержания.
15.1. Определение звуковых единиц в речи: фонема как эталон
> Сегментация речи и выделение минимальных единиц
> Классификация фонов: фонемы и аллофоны
> Основной вариант и границы варьирования
15.2. Систематизация единице языке: фонема как совокупность различительных признаков
> Дифференциальные признаки как основа системы
> Краткое описание фонологической системы русского языка
> Фонематическая функция тона
15.3. Функционирование фонем в речи
> Понятие нейтрализации
> Фонологические явления в речевом потоке
> Комбинаторные изменения
> Позиционные изменения
> Фонотаксические ограничения
15.4. Слог в речи и языке
> Определение слога
> Структура слога
15.5. Ударение
15.6. Интонация
> Общие сведения
> Основные интонемы русского языка
364


15.1. 	Выделение звуковых единиц в речи: фонема как множество вариантов звучания
Речевой аппарат, строение которого мы рассмотрели в главе 4, отличается у всех людей размером и формой. Поэтому все мы произносим звуки речи немного по-разному и не могли бы произносить одинаково, даже если захотели бы. Более того, один и тот же человек звучит по-разному утром, после глубокого сна, и вечером, после рабочего дня. Таким образом, каждый звук речи может приобретать множество оттенков, однако это не мешает нам общаться и понимать друг друга. Наша языковая способность позволяет вычленять то, что важно для коммуникации, и игнорировать нюансы произнесения звуков, не влияющие на различение единиц языка. Поэтому работа ученых по систематизации звуков речи состоит в том, чтобы выделить такие единицы, которые влияют на порождение и понимание речи, отделив их от несущественных явлений.
Впервые идея функционального подхода к изучению и описанию звуков речи была сформулирована в конце XIX в. российским ученым И.А. Бодуэном де Куртенэ. К 30-м гг. XX в. работа над учением о фонеме как абстрактной смыслоразличительной единице языка, противопоставленной звуку, реализующему ее в речи, привела к построению полноценной теории. Эта заслуга принадлежит другому российскому лингвисту — Н.С. Трубецкому. Его сочинение «Основы фонологии» (1939) заложило фундамент для всех последующих функционально-структурных исследований и сохраняет свою актуальность по сей день. В этой главе мы еще не раз вернемся к его работе.
Сегментация речи и выделение минимальных единиц
Чтобы определить, сколько разных звуков составляют систему языка и какие это звуки, лингвисты решают (и для многих языков мира уже вполне решили) две взаимосвязанные задачи: (1) разделить речевой поток на минимальные звуковые отрезки и (2) определить, какие из них важны для образования значимых единиц языка, а какие являются лишь ситуативными вариантами произнесения, не играющими существенной роли в языке.
Способ решения этих задач зависит от степени изученности рассматриваемого языка. Например, в европейском языковедении объектом исследования уже на первых этапах были европейские языки с собственной письменностью, многолетней традицией исследования их истории и значительным опытом их нормирования. В этом случае отправной точкой для работы могла служить речь, в которой уже выделены слова, зафиксированные в словарях, и даже отдельные части слов, так или иначе отображаемые в грамматиках. Например, сопоставление суффиксов в формах слова да-ть — да-л — да-м — да-й, показывает, что в русском языке можно выделить значимые для системы языка звуки [т*], [л], [м] и [й], так как замена одного на другой приводит к изменению грамматического значения слова.
Совсем другая ситуация сложилась в американской лингвистике, исследовавшей бесписьменные, неизвестные науке языки индейских племен и 365


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
опиравшейся только на устные сведения носителей этих языков. Американским ученым потребовалось создать целый арсенал оригинальных приемов и методов анализа речи и систематизации полученного материала. Этот опыт был обобщен в монографии З.С. Харриса «Методы в структурной лингвистике» (1951). Для лингвиста, приступающего к изучению незнакомого ему языка, первый ориентир, который может быть использован в анализе, — паузы в речи, разделяющие высказывания (более длинные) и относительно самостоятельные фрагменты внутри высказывания (более короткие). Далее при сопоставлении отобранных фрагментов лингвист выделяет в них те сегменты, которые, как он считает, совпадают по звучанию. Исследователь комбинирует сегменты различными способами, предлагая получаемые сочетания, где есть один и тот же сегмент, для оценки носителю языка. После большого количества повторений эта процедура приводит к расчленению речевой цепи на сегменты, равные по длине одному звуку.
Звуки и фонемы
Вычленение минимальных отрезков — лишь первый шаг в работе по построению системы. Далее необходимо решить, может ли тот или иной отрезок быть включен в систему как самостоятельная единица либо как вариант другой единицы. Первым критерием, на который опирается лингвист, является способность звука различать между собою значимые единицы языка. Идеальный вариант, чтобы выяснить это, — подобрать пару значимых единиц, отличающихся только одним звуковым компонентом, как в приведенном выше примере: да-[т’] — да-[л] — да-[м] — да-[й]. Звуки, находящиеся в одной позиции и позволяющие различать формы слова либо разные слова между собой (да-[т'] — да-[л’]), составляют основу для формирования фонологической системы языка.
Противопоставление близких по звучанию фрагментов — важнейший, но не единственный метод выстраивания фонологической системы. В ряде случаев установление границы фонемы требует дополнительных действий. Например, выделение минимальных звуковых отрезков в английском языке приводит к установлению таких значимых для различения звуков, как [к] и [h], и принцип разделения речи на минимальные отрезки может привести к разложению на эти составляющие звука [kh], возникающего в позиции после паузы и перед гласным (cat, call и под.). Однако лингвисты так не поступают, поскольку анализ показывает, что (1) ни в одной другой позиции, кроме указанной, в английском языке [kh] не встречается, в то время как (2) чистый [к] не используется в позиции, в которой появляется [kh]. Отсюда можно сделать вывод, что [kh] не является ни самостоятельной фонемой, ни комбинацией фонем /к/ и /h/, а выступает вариантом фонемы /к/ для определенной позиции.
Лингвисты формулируют этот дополнительный критерий выделения фонем следующим образом:
366


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Если фонетически близкие звуки никогда не встречаются в одной позиции (в одном и том же окружении), то это варианты одной фонемы, находящиеся в отношениях взаимодополнения, или дополнительной дистрибуции.
По этой причине если бы решение о статусе сложного звука [kh] принималось на материале тайского языка, результат был бы иным. В тайском, как и в английском, глухие смычные могут пройзноситься в начале слова с придыханием ([ph], [th], [kh]), однако в той же позиции встречаются согласные, произносимые без придыхания ([р], [t] и [к]). Достаточно сравнить:
[phàt] («жарить») и [pàt] («вытирать»)
[thun] («фонд») и [tun] («копить»)
[khâ:w] («шаг») и [kâ:w] («рис»).
Все эти пары различаются только наличием/отсутствием придыхания при произнесении начального согласного, что позволяет сделать заключение о существовании в тайском языке, наряду с фонемами /р/, /t/ и /к/, фонем /ph/, /th/, /kh/.
В теории Н.С. Трубецкого предложено несколько критериев для решения вопроса об однофонемности/многофонемности звуков. Например, согласно одному из них, части одной фонемы не могут распределяться по слогам. Поэтому в русском языке аффриката /ц/, которая звучит как сочетание звуков [т] и [с], но не распадается на слоги в интервокальной позиции: ли-цо, будет рассматриваться как самостоятельная фонема, в то время как в финском языке комплекс [ts] в аналогичной позиции обязательно разделяется на слоги (it-se «сам») и не является отдельной фонемой. Похожим образом решается и вопрос о дифтонгах. Распространенные в русском языке сочетания звуков [aj] или [oj] могли бы трактоваться как дифтонги по аналогии с подобными сочетаниями в других языках (ср. англ, write или нем. schreiberi), однако при изменении слова в русском языке эти сочетания распадаются на слоги дай — да-ю, мой — мо-я, в то время как в германских языках происходит чередование write — written, schreiben — schrieb. Поэтому в отличие от германских языков, где в разных словоформах возникает оппозиция дифтонг/ монофтонг и дифтонг рассматривается как самостоятельная фонема, в русском языке эти варианты трактуются как сочетания двух самостоятельных фонем.
При использовании критерия дополнительного распределения лингвистам иногда приходится решать довольно сложные задачи из-за неоднозначного понимания фонетической близости звуков и их фонематической сущности. Например, между представителями Московской и Ленинградской школ нет единого понимания соотношения звуков [и] и [ы]. Они находятся в отношениях дополнительного распределения, то есть невозможно найти такую минимальную пару, в которой бы [и] и [ы] служили для различения двух языковых единиц. Гласный [ы] никогда не встречается после мягкого согласного, а [и] — после твердого. Поэтому фонологи из Москвы, которые выделяют фонемы только в составе определенной морфемы, склонны рассматривать [и] и [ы] не как две самостоятельные единицы, а как позиционные вариации одной и той же фонемы, которые появляются в речи 367


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
в зависимости от твердости/мягкости предыдущего согласного. Однако их оппоненты, понимая фонему как целостный артикуляционно-слуховой образ, звукотип, полагают, что различие в звучании звуков [и] и [ы] выходит за рамки взаимного приспособления звуков в речевом потоке (аккомодации): даже исторически [ы] восходит к гласному заднего ряда. В связи с этим представители петербургской школы считают эти звуки реализацией в речи разных фонем.
Другой пример. В японском языке звуки [г] и [1] никогда не встречаются в одной позиции и рассматриваются как варианты одной фонемы, однако нет согласия в интерпретации вариантов переднеязычного смычного согласного, который перед звуком [а] произносится как [t], перед [i] как [t§], а перед [и] как [ts]. Одни ученые считают, что различие между взрывным [t] и аффрикатой [ts] превышает порог фонетической близости, а другие — нет. Заметим, что, например, в отношении американского английского языка эта проблема не поднимается вовсе, хотя в нем фонема /t/ реализуется не только в уже упомянутых вариантах с придыханием (time) и без придыхания (stamp), но и в аффрикативном (meetyou), а также зубном (неальвеолярном) (kitty) и даже глоточном (can’t).
В некоторых научных школах варианты фонемы, находящиеся в отношении дополнительного распределения, называют аллофонами.
Кроме отмеченных выше отношений оппозиции и дополнительного распределения, лингвисты выделяют еще один тип — свободное варьирование. Так называют отношение между двумя звуками, которые, в отличие от обязательных вариантов (аллофонов), встречаются в одной и той же позиции, но, в отличие от фонем, не контрастируют, не участвуют в смыслоразличе- нии. От того, произнесен ли /t/ в meet you как альвеолярный или как аффри- кативный, значение не меняется. Это и есть свободное варьирование.
Таким образом, если звуки встречаются в одной позиции и варьируют без изменения смысла, то это факультативные (свободные, необязательные) варианты одной фонемы.
Н.С. Трубецкой различает «общезначимые» и индивидуальные свободные варианты. К первым могут относиться те, что встречаются в речи большой группы носителей языка: гендерные, стилистические, экспрессивные формы. Так, в алюторском языке (Камчатка) мягкой аффрикате [тс'] в речи мужчин соответствует фрикативный [с’] в речи женщин. В неформальной речи носители русского языка нередко выражают свое недовольство удлинением согласного: Вот [зз]араза! Поэтому краткий и долгий [з] можно рассматривать как свободные варианты. Индивидуальные варианты, как правило, определяются особенностями дикции говорящего (врожденные особенности, неврологические заболевания, травмы челюсти, щели между зубами или пр.). К наиболее распространенным индивидуальным особенностям относится специфическое произношение шипящих и свистящих звуков, а также звука [р].
Итак, в первом приближении анализ речи, нацеленный на построение фонологической системы языка, можно представить как процедуру, 368


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
включающую два ключевых приема. Первый, нисходящий, предполагает движение от слова (или его значимой части) к звуку и состоит в противопоставлении двух кратчайших значимых единиц с минимальным фонетическим различием. Второй, восходящий, предполагает движение от отдельного звука к целому слову и состоит в анализе окружений, в которых этот звук появляется. Оба эти приема позволяют построить номенклатуру минимальных смыслоразличительных единиц языка (фонем).
Этот подход весьма распространен, но не универсален. В слоговых языках, к которым относятся некоторые языки Юго-Восточной Азии (китайский, вьетнамский и др.) и Западной Африки (лома, менде и др.), в силу их морфологических особенностей фонемы не выделяют, так как это нецелесообразно. В этих языках морфема всегда совпадает со слогом, при этом типы слога жестко ограничены и их звуковой состав строго определен, что не наблюдается, например, в русском языке (ср. дан — да-но; ок-но — о-кон). Ни один элемент слога не может выступать в качестве морфемы. Поэтому слог можно рассматривать в слоговых языках как минимальную звуковую единицу, ведь его членение на отдельные звуки не приводит к выделению новых конститутивных элементов языка. Отдельные звуки слоговых языков несоизмеримы с фонемами.
Основные варианты и границы варьирования
Еще один важный вопрос — установление границ вариативности фонемы. Для его решения может использоваться метод дистрибуции. Ученые составляют список вариантов фонемы, появляющихся в речи, выделяют стабильные признаки, отмечаемые в этих вариантах, и отбрасывают несущественные, не служащие для различения языковых единиц. Рассмотрим для примера гласный [о] в окружении твердых и мягких согласных: о — он — но — новый — ночь — нёбо—Лёня.
Находясь в окружении других звуков в составе языковых единиц, звук [о] вступает с ними во взаимодействие в том смысле, что на его произнесение влияет и позиция (под ударением/без ударения), и комбинации с другими звуками. В данном случае соседство с мягким согласным из-за характерного движения спинки языка вверх, связанного с палатализацией, приводит к смещению гласного вперед: звук [о] в слове Лёня произносится менее глубоко, чем в слове новый. Это ставит перед учеными вопрос: «Где те границы, в рамках которых звук, несмотря на физические изменения, продолжает представлять ту же фонему?» В рамках структурной лингвистики ответ определяется не физическими качествами звука, а его структурными отношениями. Как и в ранее приведенном примере фонемы /и/ (/ы/) при анализе таких рядов звуки, которые не появляются в одной и той же позиции (находятся в дополнительной дистрибуции), могут сводиться к одной фонеме. Представляя фонему как совокупность вариантов, ее обычно называют по самому сильному варианту — тому, который звучит в независимой позиции. В этом смысле идеальный вариант — фонема, составляющая отдельное слово.
369


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
15.2. 	Систематизация единиц:
фонема как совокупность различительных признаков
Мы уже выяснили, что основу фонологической системы языка составляют звуки, позволяющие различать языковые единицы либо их грамматические формы. В этом смысле фонема — то общее в множестве звуков речи, что делает их одним классом, их «собирательный портрет», или инвариант. Однако пока мы не выяснили, что позволяет фонемам выполнять функцию различения. Между тем это — центральный вопрос фонологии. Чтобы ответить на него, необходимо рассмотреть фонемы не только как эталон для множества звуков, близких по звучанию и выполняющих одну и ту же функцию в определенной позиции, но и как единицу, противопоставленную другим фонемам.
Противопоставления (оппозиции) фонем позволяют выделять их общие (конститутивные) и различающие (дифференциальные) признаки. Благодаря системе оппозиций, в которые включается фонема, она предстает как совокупность признаков, их специфическая комбинация (образно говоря, аккорд).
У каждого языка свой набор потенциальных оппозиций, в которые могут вступать фонемы, поэтому языки различаются номенклатурой фонологических признаков. Так, в русском языке для различения слов несущественна долгота гласного (нельзя найти два слова или две словоформы, которые бы отличались долготой входящего в них гласного), в то время как в английском различаются гласные краткие и долгие (/ït‘соответствовать’ / feet ‘стопы’), а в эстонском даже краткие, долгие и сверхдолгие (sada ‘сто’/saada mind ‘проводи меня' / saada ‘принимать’). В русском языке тоже могут встречаться сверхдолгие гласные. Например, в слове [у-у-у]лсас/ сверхдолгий [у] будет выражать интенсивность испытываемой говорящим эмоции, однако долгота никак не меняет лексического и грамматического значения слова:ужас и у-у-ужас — одно слово. Количество признаков, по которым могут быть противопоставлены фонемы, определяет богатство фонематической системы языка.
Дифференциальные признаки как основа фонологической системы
Учение о дифференциальных признаках — наследие структурной лингвистики. Любой объект трактуется в ней как часть системы, и раскрыть природу единицы языка — это показать ее отношения с другими единицами: звук [п] занимает в системе определенное место благодаря тому, что контрастирует с [б] по глухости/звонкости, с [п’] — по твердости/мягкости, с [к] по месту образования и т. п. Н.С. Трубецкой в своей работе «Основы фонологии» представил основные типы противопоставлений, которые мы уже обсудили. Позже его ученик и затем коллега P.O. Якобсон развивал эту концепцию.
Долгая и плодотворная научная жизнь позволила Роману Якобсону выступить связующим звеном между золотым веком структурного языкознания и порождающей грамматикой. Перебравшись в США, он работал с Н. Хомским и Моррисом Халле в Массачусетском технологическом институте. 370


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Его идея бинарности оппозиций положена названными учеными в основу порождающей фонологии. Наиболее полное изложение предложенной Якобсоном системы дифференциальных признаков можно найти в работе «Предварительные сведения к анализу речи: дифференциальные признаки и их корреляты» (1952), которую он написал в соавторстве с Г. Фантом и М. Халле. Этот труд стал фундаментом для дальнейших исследований в фонологии.
По Якобсону, любой набор дифференциальных признаков должен включать параметры, которые различают классы звуков в терминах бинарного (+/-) контраста в акустическом и артикуляционном аспектах. Рассмотрим несколько примеров такого описания.
Категория: способ образования.
Признак: [+/-носовой]
Артикуляторное определение: [+носовые] звуки артикулируются при открытом велуме.
Акустическое определение: [+носовые] звуки имеют носовой резонанс.
Категория: место образования.
Признак: [+/-задний]
Артикуляционное определение: при произнесении звуков [+задний] тело языка перемещается из нейтрального положения назад.
Акустическое определение: для гласных [+задний] первые два резонанса (F1 и F2) расположены близко друг к другу, для гласных [-задний] F1 и F2 находятся дальше друг от друга.
Привлекательность такого подхода — в простоте бинарной логики, удобстве представления получаемых результатов. Однако попытки единообразной трактовки всех признаков как бинарных наталкиваются на серьезные проблемы из-за сложности объекта исследования, и многие лингвисты считают, что результат такой работы представляет фонологические системы излишне упрощенно. Поэтому сохраняет актуальность детальный анализ фонемных оппозиций, предложенный Н.С. Трубецким. (Их краткое описание мы уже привели в главе 14.) Напомним, что Н.С. Трубецкой выделял три типа отношений между противопоставленными парами фонем: приватив- ные, градуальные и эквиполентные. В случае привативной оппозиции одна из фонем характеризуется наличием, а другая отсутствием некоторого качества: «звонкий/незвонкий», «палатализованный/непалатализованный». Бинарное описание, предложенное Р. Якобсоном, хорошо подходит только для таких оппозиций. Градуальные, или ступенчатые, — это оппозиции, члены которых характеризуются различной степенью выраженности признака: например, в русском языке подъем гласных характеризуют как верхний, средний и нижний: /и/ —/э/ — /а/. Эквиполентные, или равнозначные, — это оппозиции, не связанные наличием или степенью проявления определенного признака. Эквиполентными, например, являются оппозиции по месту образования: губной /п/ — переднеязычный /т/ — заднеязычный /к/.
Фонема как набор различительных признаков входит в целую сеть оппозиций разного типа. Анализируя эту сеть в целом, в ней можно выделить ряды оппозиций, основанных на одном и том же отношении. Их называют 371


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
пропорциональными, так как они подобны математическим пропорциям. Ср., напр., отношение по звонкости/глухости между согласными /б/ — /п/ тождественно множеству других отношений: /д'/ — /т’/, /г/ — /к/ и т. д. От пропорциональных оппозиций отличают изолированные, у которых отсутствуют сопоставимые пары: например, оппозиция /р/ — /л/.
Краткое описание фонологической системы русского языка
Система согласных
Для описания шумных согласных указывают место образования преграды, необходимой для их произнесения (колонки в таблице 15.1), и способ ее образования (строки в таблице 15.1).
Губные
Зубные
Альвеолярные
Велярные
Взрывные
б п
б' п'
д д' т У
г г'
к к7
Аффрикаты
(дз) — Ц -
(ДЖ) —
— ч'
Фрикативные
в ф
в' ф'
3 з' с с'
ж ж' ш ш'
(V) х х'
Таблица 15.1. Система шумных согласных русского языка (цит. по: [Кодзасов, Кривнова, 2001])
Как видно из таблицы, система шумных согласных русского языка симметрична и сбалансированна в том отношении, что системных пробелов (непарных звуков) немного. В таблице три незаполненные ячейки, однако отсутствие губных аффрикат и альвеолярных взрывных (при наличии зубных) является типологической нормой, в других языках они также отсутствуют. Отсутствие в языке велярных аффрикат — тоже распространенное явление.
Второй момент, который обращает на себя внимание, — отсутствие системных пар у аффрикат. Однако эти пробелы заполняются аллофонами в слабой позиции: дзен [дз] — ниндзя [дз’], джаз [дж] — дочь гор [дж’], луч [ч’] — лучше [ч]. При этом звонкие аффрикаты ([дз] и особенно [дж]), представленные в современном русском языке в большом количестве иноязычных заимствований, не имеют статуса самостоятельных фонем (в таблице даны в круглых скобках).
Сонорные согласные представлены парами носовых (/м/ — /м’/, /н/ — /н’/), плавных (/л/ — /л’/, /р/ — /р’/) и глайдом /й/. Сонорные в слабой позиции могут подвергаться оглушению (смысл фразы) или вокализации (жизнь города).
Система гласных
Для описания гласных русского языка указывают на положение, которое занимает язык в полости рта при их произнесении. В качестве системы координат используется его смещение (1) по вертикальной оси (степень подъема к твердому небу) и (2) по горизонтальной оси (степень выдвижения вперед). (В других языках могут быть необходимы дополнительные признаки, например назализация.)
372


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Гласные в русском языке формируют пятичленную систему, имеющую форму треугольника. (Как уже отмечалось, вопрос о фонематическом статусе
/ы/ остается спорным.)
И
У
(верхний подъем)
э
0
(средний подъем)
А передний средний задний ряд ряд ряд
Фонематическая функция тона
(нижний подъем)
До сих пор мы ограничивали рассмотрение фонологических единиц минимальными звуковыми сегментами, однако в мире очень много тоновых языков, где смыслоразличительную функцию выполняют различия в тоне, с которым произносятся значимые единицы языка. Среди носителей этих языков — народы, населяющие Юго-Восточную Азию, некоторые регионы Африки, а также Северной и Южной Америк. В этом смысле близкие нам нетоновые индоевропейские языки — скорее исключение, а не правило. Рассмотрим кратко фонематическую функцию тона в тоновых языках.
В тоновых языках одинаковые по звуковому составу единицы могут различаться относительной высотой тона, с которой они произносятся. В самых простых системах противопоставляются два варианта произнесения: с большей и меньшей высотой. К таким системам относятся, например, языки банту — народов, населяющих Африку к югу от Сахары. Так, в языке тсвана, на котором говорят в некоторых государствах на юге Африки, ù, произнесенный с более низким тоном, означает местоимение 2-го л. ед.ч., а й, произнесенный с более высоким тоном, местоимение 3-го л. ед.ч. В более сложных системах тоновых оппозиций могут противопоставляться три уровня. Например, в пенджабском языке — одном из официальных языков Индии — различают слова, произнесенные с высоким, средним и низким тоном: kora (‘прокаженный'/'хлыст’/'лошадь’). Четыре уровня тона характеризуют чикиуитланский масатекский язык, на котором говорит одно из племен мексиканских индейцев, или язык гребо, на котором говорит народность в Западной Африке: высокий, средне-высокий, средне-низкий и низкий.
Языки, в которых противопоставления ограничиваются только относительным уровнем тона, называют регистровыми тоновыми языками. Однако этими отношениями сложность фонологической системы тоновых языков не исчерпывается. В некоторых из них противопоставленность по уровню тона дополняется разными вариантами движения тона (его повышения или понижения) внутри слога. Рассмотрим пример из кантонского диалекта китайского языка, в котором односложный звуковой сегмент, звучащий как [si:], может быть произнесен семью разным способами (для удобства обозначения высоты тона и его динамики используем цифры от 1 до 5): высокий (5) — «поэма»; средне-высокий (4) — «пробовать»; средне-низкий (3) — «дело»; низкий (2,1) — «время»; высокий восходящий (3-5) — «делать», «причинять»; низкий восходящий (2-4) — «рынок», «город»; высокий нисходящий (5-3) — «шелк».
373


Раздел 4, ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Во многих тоновых языках высота тона взаимодействует с другими аспектами звучания. В китайском, например, падение тона сопровождается сокращением гортани (ларингеализацией) в самой низкой точке произнесения звука, а в языке индейцев навахо (в нем противопоставлены только высокий и низкий тоны) сужение голосовой щели происходит на высоком тоне. Это естественные процессы, так как вариации тона связаны с разным напряжением голосовых связок. Впрочем, существуют языки, в которых качество звука и высота тона варьируют независимо: например, в языке намбиквара в Бразилии любой из трех тонов может встречаться либо в простом, либо в ларингеализированном гласном. Еще сложнее система оппозиций в языке мпи, одном из лолийских языков, на котором говорят лишь жители двух селений на севере Таиланда. В нем не только противопоставлены шесть разных тонов, но каждый из них существует как в обычном варианте, когда в образовании голоса голосовые складки работают полностью, так и в особом «скрипучем» звучании, когда при образовании голоса смыкаются и размыкаются только передние части голосовых складок, а задние части остаются сжатыми. Это дает 12 возможных вариантов произнесения одного и того же звукового сегмента (через косую черту даны варианты перевода одного и того же звукового сегмента [si:] обычным и скрипучим голосом): высокий — «четыре»/«имя»; средний — «цвет»/«(грамматический классификатор)»; низкий — «кровь»/«семь»; средний восходящий — «наматывать веревку»/«курить», низкий восходящий — «гнилой»/«высохнуть»; нисходящий — «умереть»/«имя».
15.3. 	Реализация фонем в речи
Теперь, когда мы рассмотрели смыслоразличительный потенциал фонем в системе, в абстракции от действительного функционирования звуков в речи, мы можем перейти к анализу того, как выявленный смыслоразличительный потенциал фонем реализуется в составе значимых языковых единиц.
Понятие нейтрализации
Как мы уже выяснили, звуки речи взаимодействуют между собой в момент артикуляции и в разных позициях и окружениях могут звучать по-разному. В одних позициях фонема в максимальной степени реализует свою главную функцию (различать значимые языковые единицы), такая позиция называется сильной. В других — некоторые признаки фонемы перестают проявляться; это слабые позиции.
Универсальных правил определения сильных и слабых позиций нет. Слабая позиция в одном языке (например, позиция на конце слова для согласных или безударная позиция для гласных в русском языке) может быть сильной в другом (ср. согласный на конце слова во французском или безударный гласный в украинском).
Утрату отдельных различительных признаков в слабой позиции называют нейтрализацией фонематических различий. Это явление описано 374


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Н.С. Трубецким, который различал два типа нейтрализации: контекстную и структурную. К первому типу относятся случаи, когда реализации всех различительных признаков фонемы препятствует окружение. Так, в слове [взб] учка звонкость находящегося в сильной позиции согласного [б] обеспечивает реализацию звонкости остальными согласными, стоящими перед ним, а в слове [фсп]леск глухость согласных [с] и [п] приводит к нейтрализации звонкости стоящего перед ними /в/. Структурная нейтрализация связана с позицией фонемы в слове, поэтому ее также называют позиционной. К ней относится, например, нейтрализация звонких согласных на конце слова или изменение долготы и качества гласных в безударной позиции.
Рассмотрим позиции, в которых нейтрализуются гласные и согласные русского языка.
Для гласных русского языка слабой позицией является безударная, в ней уменьшаются долгота и сила гласного, а также нейтрализуется часть вокалических контрастов, наблюдаемых в ударной позиции. Степень редукции зависит от положения гласного по отношению к ударению. В схеме, предложенной А.А. Потебней, это выглядит так: 1-2-3-1-1. Цифрами здесь оценивается сила ударных и безударных слогов, степень полнозвучности гласного: гласному в ударном слоге соответствует цифра 3, первому предударному—2, второму предударному и заударному слогам — 1. Другой фактор, определяющий различительные возможности позиции, — это качество предшествующего гласному согласного звука: соседство мягкого согласного ослабляет различительную силу позиции, так как смягчение связано с движением языка кверху вперед, что влияет на качество гласного.
Система согласных в русском языке заметно сложнее, и здесь больше нюансов. Сильные позиции для противопоставления шумных согласных по различительному признаку звонкость/незвонкость: позиция перед гласным (бой/пой), перед сонантом (змей/смей) и перед /в/ (дверь/Тверъ). В прочих позициях происходит нейтрализация.
Нейтрализация контраста по твердости/мягкости реализуется для разных согласных по-разному. Во всех позициях поддерживается только различие /л/ /л’/. Минимальные возможности контрастирования по мягкости/
твердости имеют велярные согласные, которые могут быть противопоставлены по этому признаку только перед гласными (кот — ткет).
Контраст по месту образования нейтрализуется для свистящих аффрикат в позиции перед альвеолярными (шипящими), где фрикативные становятся шипящими: бе[ж]жизненный.
В отдельных позициях нейтрализация контрастов может происходить по нескольким признакам одновременно. Например, глухой зубной [с] в позиции перед звонким шипящим ([ж]жатъ) нейтрализуется не только по звонкости/ глухости, но и по месту образования, а перед мягким звонким ([з'] дерева) — по мягкости/твердости.
Нейтрализация в слабых позициях приводит к изменению звукового состава одной и той же морфемы в разных словах и словоформах. Это явление называется чередованием, или альтернацией. Мы рассмотрим его более детально в главе, посвященной морфемам.
375


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Фонологические явления в речевом потоке
Чтобы разобраться с механизмами взаимодействия звуков в речевом потоке, вспомним, что артикуляция любого звука состоит из трех фаз: приступа (экскурсии), выдержки и отступа (рекурсии). В фазе приступа органы речи переходят из спокойного состояния или от произнесения предшествующего звука в положение, необходимое для произнесения нового звука. Так, приступ к артикулированию звука [т] заключается в том, что голосовые связки раздвигаются и расслабляются, нёбная занавеска поднимается и прижимается к задней спинке зева, а кончик языка — к верхним зубам. Выдержка — это сохранение положения, необходимого для произнесения звука. При произнесении глухих смычных согласных, например [т], акустически выдержка равна нулю; при произнесении глухих долгих согласных, а тем более звонких, сонорных и гласных выдержка ощущается довольно четко. Отступ (рекурсия) состоит в переводе органов речи в спокойное состояние или в приступе к артикуляции следующего звука. Например, отступ при артикуляции [т] в слове отдел заключается в том, что кончик языка поднимается к твердому нёбу, а голосовые связки сближаются и натягиваются, так что быстрый отступ может наложиться на приступ последующего звука и произойдет озвончение.
В потоке речи рекурсия (окончание артикуляции) предшествующего звука обычно взаимодействует с экскурсией (началом артикуляции) последующего звука, что влечет за собой качественные изменения соседних или близко расположенных звуков. Эти изменения называют комбинаторными.
Комбинаторные изменения
Среди комбинаторных изменений выделяют аккомодацию, ассимиляцию и диссимиляцию.
Аккомодация (лат. accomodatio 'приспособление') — частичное приспособление артикуляции смежных звуков разного качества: согласных — к гласным и гласных — к согласным. Например, артикуляция гласных непереднего ряда а, о,у после мягких согласных продвинута вперед в экскурсии: [нос] и [н'юс], [рад] и [р,вад], [лук] и [л’ук]. Другой пример: аккомодация согласных гласным переднего ряда, в результате которой происходит смягчение согласных: в[е‘р']х, ц[е’р']ковь; или в английском языке, где губной согласный [w] способствует огублению последующего гласного [а] в словах what 'что', was ‘был’).
Если экскурсия последующего звука приспосабливается к рекурсии предыдущего, то такую аккомодацию называют прогрессивной: рад — ряд, лук — люк, ток — тёк. В этом случае гласные после мягких согласных становятся артикуляционно более передними. При прогрессивной аккомодации могут возникать глайды — скользящие переходные звуки: Фоля. Если рекурсия предыдущего звука приспосабливается к экскурсии последующего, то аккомодацию называют регрессивной: например, гласные перед мягкими согласными становятся более закрытыми и напряженными, акустически они менее звучные, как в слове порядок— [пл*р*&дък].
376


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Ассимиляцией (лат. assimilatio 'уподобление') называют взаимодействие артикуляции звуков близкого качества: либо согласных (консонантная ассимиляция), либо гласных (вокалическая ассимиляция), — при котором происходит сближение их артикуляций.
По степени уподобления выделяют полную и частичную ассимиляцию. Полная ассимиляция — абсолютное уподобление взаимодействующих звуков: сжечь [жжё‘ч’], бесшумный [б’иешшумньрй], летчик [л'‘6ч'ик]. При неполной ассимиляции различие между звуками сохраняется: похо[т]ка (уподобление [д] следующему за ним звуку [к] по глухости).
По направлению уподобления различают регрессивную и прогрессивную ассимиляции. Сравним: в слове сбросить [збрб-с'ит'] или походка [плхбткъ] происходит озвончение предыдущих согласных под влиянием последующего; Санька [Сй'н’к’ь] (в говорах русского языка), англ, реп — pens (смягчение и озвончение последующего согласного под влиянием предыдущего).
По месту уподобления звуков выделяют контактную и дистантную, или дистантную, ассимиляции. Если взаимодействуют смежные звуки — ассимиляция контактная: травка [трйфкъ]; При дистантной ассимиляции уподобляются звуки, разделенные другими: сейчас [ч'иеч'«£с], ребенок [ро,б',6нък] и др. Как видим, этот вид ассимиляции свойствен диалектной речи.
Разновидностью ассимиляции является сингармонизм. Сингармонизм (греч. oüv ‘одновременно’ и àppovla ‘созвучие’) — единообразное по составу гласных (иногда согласных — в некоторых индейских языках) внутри слова. Сингармонизм свойствен тюркским, финно-угорским, тунгусо-манчжурским, некоторым африканским и палеоазиатским языкам. Выравнивание гласных (иногда согласных) в слове осуществляется по разным признакам: по ряду (тембровый сингармонизм), огубленности (бемольный сингармонизм), подъему (компактностный сингармонизм). Например, в венгерском языке есть так называемый направительный (аллативный) аффикс haz/hôz. В зависимости от гласного в корне при образовании форм слова используется та или другая его форма: ablak + haz ‘к окну’, küszôb + hôz ‘к порогу’. Здесь осуществляется выравнивание гласных по ряду. Возможно, именно стремлением к сингармонизму объясняет частотное произнесение слова патологоанатом как патдлогоанатом, хотя гласный [о] находится под ударением.
На основе ассимиляции также возникает явление диэрезы (греч. Siatpsçta ‘разрыв, разделение’) — выпадения звука в неудобном для произнесения сочетании: здравствуй [здрйсту-й], лестница [л'*ёс'н'ицъ] и др.
Диссимиляция (лат.dissimilatio‘расподобление’) — процесс,обратный ассимиляции, расподобление одного и более одинаковых или подобных звуков в пределах синтагмы, утрата ими общих фонетических признаков для облегчения их произношения. Диссимиляция возможна и между гласными, и между согласными. По месту взаимодействия звуков может быть контактной и дистантной. Многочисленные примеры находим в просторечье: бонба, транвай, секлетарь, пролубь, колидор, дилектор. В каждом из примеров один из согласных утрачивает признак, общий для него и другого согласного в том 377


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
же слове. Например, в просторечном бо[н]ба утрачивается общий для [м] и [б] признак—губно-губное образование.
Некоторые такие изменения со временем закрепляются в литературном языке. Это, например, относится к диссимилятивной форме верблюд из др.-рус. велбулъ (позже велблудъ), восходящего к готскому ulbandus 'слон' через латинский или греческий языки. Слово вошло в активный запас русской лексики с XI в. Закрепились в русском языке также диссимилятивные формы февраль из нем. Februar (ср. фр. février, где та же проблема решается за счет выпадения второго звука [г]). Как и ассимиляция, диссимиляция может быть регрессивной (колидор) и прогрессивной (пролубь). В ряде случаев ассимиляция и диссимиляция могут происходить одновременно: мягкий — [л'ах'к'ий], где гк' -» к'к' в результате полной регрессивной ассимиляции по глухости и мягкости, а также регрессивной диссимиляции по способу образования — к'к'->х'к'.
На основе ассимилятивных и диссимилятивных процессов могут возникать другие явления, в том числе:
• эпентеза (греч. énEvdéau; ‘вставка’) — вставка звука, которая чаще возникает на диссимилятивной основе: бульон [бул’рбн], радио[ра'д’ивъ], срам [страм], рубель;
• протеза (греч. npôOciç ‘прибавление’) — приставление звука к началу слова (часто рассматривается как разновидность эпентез): восемь (ср. осьмушка, осьминог), восходящее к индоевропейскому *okto, гусеница (из усеница); фр. esprit ‘ум, дух’ (из лат. spiritus); турецк. istandart, istasyon;
• метатеза (греч. рЕтадстд ‘перестановка’) — перестановка звуков, характерная для заимствованных слов: футляр (из Futteral); тарелка (из Teller); детской речи: самолетик — масолетик; территориальных диалектов: ларек—ралек, медведь — ведмедь;
• гаплология (греч. ânXôç ‘простой, истинный’) — разновидность диссимиляции, когда выпадает один из следующих друг за другом одинаковых или сходных по звучанию слогов: минералогия вместо минералология, знаменосец — знаменоносец, перец — пеперец (от греч. peperi). По иронии судьбы в самом слове гаплология, несмотря на явные предпосылки (дублирование слога -ло-), гаплологии не наблюдается, вероятно, потому что это термин.
Позиционные изменения
Позиционные изменения — это изменения звуков, обусловленные их позицией в слове, которая задает определенные фонетические условия (например, позицией в конце слова или в безударном слоге). Позиционным изменениям подвержены как гласные, так и согласные. Наиболее распространенный вид позиционных изменений звуков — редукция. Редукция (лат. reduction ‘возвращение, приведение обратно’) звука — это сокращение его длительности или ослабление напряженности. Чаще редукции подвергаются гласные звуки. Редукция бывает количественной и качественной.
При количественной редукции в безударном положении уменьшается длительность и сила гласного, тембр не изменяется, потому что тембр 378


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
обусловлен формой резонатора: шнур — шнурок — шнуровать. В первом предударном слоге гласный звучит короче и слабее, чем в ударном, а во втором предударном — короче и слабее, чем в первом. Таким образом, степень сокращения длительности гласного зависит от его положения по отношению к ударению. Количественная редукция нередко приводит к качественной.
При качественной редукции кроме сокращения длительности изменяется характер артикуляции (т. е. тембровые характеристики) безударного гласного: полк ([о] огубленный заднего ряда среднего подъема); пллк'и (в первом предударном слоге [л] — это уже не [о], а звук, который ближе по артикуляции к [а]. Но это [а] среднего, а не нижнего, как [а] под ударением, подъема (из-за сокращения длительности язык не успевает достичь максимально низкого положения), задне-среднего ряда и неогубленный; пълклво-й (во втором предударном слоге [ъ] — гласный звук среднего ряда среднего подъема, нелабиализованный. Это примеры частичной редукции. Но редукция гласных звуков в быстрой речи может быть и полной: пров(о)лока и провол(о)ка, сут(о)лока, жав(о)ронки, все-т(а)ки.
По мнению ряда исследователей, редуцироваться могут и согласные звуки. Так, А.А. Реформатский полагает, что превращение [и] в неслоговое [й] в конце слогов и оглушение звонких согласных в абсолютном конце слова — это следствие редукции согласных: май, стороной, войско; паровоз, друг, пруд и т. п. Фонотаксические ограничения
Носитель языка не только имеет в запасе несколько тысяч слов, необходимых ему для общения, он также знает, какой набор звуков может оказаться незнакомым ему словом родного языка, а какой — точно не может.
Моррис Халле, один из авторов порождающей фонетики, показал это на примере трех коротких слов, звучащих как [brik], [blik] и [bnik]. Последовательность [brik] — слово английского языка, называющее строительный блок. Последовательность [blik] — возможное слово: оно ничего не означает, но выглядит, как последовательность звуков, типичная для английского языка. А вот слово [bnik] не вписывается в стереотипные представления о фонологической структуре английского слова. Скорее всего, носитель языка признает, что никогда не слышал слова [blik], но вполне возможно, что такое слово существует, и с высокой вероятностью охарактеризует слово [bnik] не только как несуществующее, но и как невозможное, так как он никогда не встречал в английском языке слов, начинающихся сочетанием согласных [Ьп]. Ограничения на возможные последовательности звуков лингвисты называют фонотаксическими ограничениями.
Эти ограничения варьируют от языка к языку. Английский, как мы только что отметили, не допускает в начале слова сочетания смычного с назальным [bn] либо назального со смычным — например, в заимствованном из греческого pneumonia смычный [р] не произносится ([nju:'maunia]). В русском языке и греческом такое сочетание вполне возможно, но не может быть слова, начинающегося с сочетания назального и смычного, что вполне нормально, например, для суахили, где [mb] — распространенное начало слова.
379


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Среди наиболее распространенных в разных языках фонотаксических ограничений можно назвать ассимиляцию носовых по месту артикуляции со следующим за ними смычным согласным и ассимиляцию двух подряд идущих согласных по звонкости. За исключением пары экзотических слов, мы не найдем в русском языке сочетаний [мт], [мд], [нп] или [нб], а сочетания dm или зс встречаются на письме, но не в устной речи.
Интересные иллюстрации фонотаксических ограничений дает анализ заимствований. Даже если носитель русского языка без труда узнает в японском [боришичи] «борщ», а в [моториошика] «матрешку», вряд ли он сможет понять слово [буринуи], происходящее от русского блины. То же можно сказать об англоязычном заимствовании в японский язык [бесубару] (бейсбол). Эти и другие примеры показывают, что японский язык гораздо менее терпим к сочетаниям нескольких согласных в одном слоге, и заимствования из других языков обычно сопровождаются добавлением между ними гласных (обычно это гласный [у], однако после [т] появляется звук [о] — еще одно фо- нотаксическое ограничение).
Таким образом, языки не допускают случайных последовательностей звуков; звуковые последовательности, допускаемые языком, — один из аспектов реализации его системности.
15.4. 	Слог
До сих пор наш фонологический анализ был сосредоточен на минимальных сегментах. Мы рассмотрели отношения между отдельными единицами и проанализировали их взаимодействие в речевом потоке. Однако вопрос о влиянии слоговой структуры речи на функционирование фонем пока не поднимался. Нужно ли это в принципе в рамках фонологического анализа? Не будет ли это смешением разных по природе явлений: фонемы как абстрактной единицы языка и слога как единицы речи? Насколько такое смешение теоретически оправданно?
Как мы видели, уже в классическом труде Н.С. Трубецкого фигурируют правила разграничения однофонемных и двухфонемных единиц (на примере дифтонгоидов и дифтонгов) через обращение к слоговой структуре речи. Другой рассмотренный нами пример — случай аспирации глухих смычных согласных /р/, /t/, /к/ в английском языке — тоже связан со слоговой структурой. Мы тогда отметили лишь ближайшую дистрибуцию этих согласных (появление аспирации после паузы и перед гласным), однако при изучении более широкого контекста, в частности случаев появления аспирации внутри слова в ударном слоге в таких примерах, как upon, attack и под., это правило может быть уточнено и сформулировано в таком виде: английские глухие смычные подвержены аспирации в начале слога, который находится в начале слова либо под ударением.
Зависимость качества фонемы от структуры слога, в котором они реализуются в речи, отмечается во многих языках. То же можно сказать о зависимости появления в речи определенных вариантов фонемы.
380


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Другой важный аргумент в пользу исследования роли слога в фонологических процессах состоит в том, что каждый носитель языка осознает его существование, и факт осознания не может не учитываться в современных антропоцентрических подходах к описанию языка.
Наконец, не будем забывать об уже упомянутых языках слогового строя, в которых слог является устойчивым звуковым образованием, не изменяющим в речи своего состава и совпадающим со значимыми единицами — морфемами. В этих языках изучение слога как силлабемы (значимой единицы языка) может вестись в русле системно-структурного подхода.
Определение слога
Казалось бы, слог как факт речи относится к очевидным явлениям, всякий носитель языка без труда делит свою речь и отдельные слова на слоги. Однако при попытках дать определение слогу, раскрыть его сущностные черты оказывается, что это нетривиальная научная задача. Возможно, самый перспективный в этом плане подход — связать слог с понятием звучности. Звучность может быть определена (артикуляционно) как относительная открытость речевого тракта или (акустически) как относительная громкость звука. Если строить шкалу звучности, то один полюс будут представлять глухие смычные звуки с минимальной громкостью. На другом полюсе — гласные нижнего подъема (при их произнесении рот максимально раскрыт — неслучайно врач на приеме, если хочет осмотреть наше горло, просит сказать: «Ааааа», а не «Ооооо» или «Иииии»). Между ними — ряд промежуточных звуков разного качества. Весь спектр можно представить в таком порядке:
смычные глухие типа [т] или [п],
фрикативные звонкие типа [в] или [з], носовые согласные — типа [м] или [н], боковой согласный [л],
дрожащая [р] в разных вариантах (русском, английском, каталанском, кхмерком, уйгурском, берберском...),
глайды типа [й],
гласные верхнего подъема типа [и], гласные среднего подъема типа [э], гласные нижнего подъема типа [а].
От начала этой шкалы к ее концу постепенно увеличивается типичность (возможность) использования звуков в качестве ядра слога и постепенно снижается типичность их использования в качестве периферии. В подавляющем большинстве языков функцию централя (слогообразующего звука) выполняет гласный (монофтонг или дифтонг). В отдельных языках слогообразующим звуком может быть сонорный согласный, как, например, в английском (rhi-thm, pi-cklé) или чешском [sr-dce, pr-chï).
Таким образом, слоги можно представить как единицы произнесения речи, соотносимые с пиком звучности, вокруг которого организуются другие звуки. Концепция звучности совпадает с большинством интуитивных 381


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
представлений носителя языка о слоге и работает в самых разных языках, хотя и не универсальна. Есть слова, явно нарушающие принцип звучности. В таких словах, как мгла или рдеть, два пика звучности, так как звуки [м] и [р] более звучные, чем соответственно [г] и [д], однако в каждом из этих слов выделяют только один слог.
Еще одна проблема возникает из-за того, что последовательности одних и тех же звуков — даже в пределах одного языка — могут быть преобразованы в слоги двумя разными способами. Например, сочетание hid names — двусложное, а сочетание hidden aims с точно такой же последовательностью сегментов — трехсложное.
Таким образом, проблема определения слога все еще не решена полностью, хотя сонорная теория сохраняет наибольшее влияние (для русского языка принципы слогоделения, основанные на этой концепции, были разработаны Р.И. Аванесовым). Нерешенные проблемы оставляют место для альтернативных концепций: например, в России широкую известность получила теория пульсации Л.В. Щербы, в которой границы между слогами приходятся на фрагменты, произносимые с наименьшим мускульным напряжением, однако и этот подход не решает всех проблем.
В русском литературном языке количество слогов соответствует количеству гласных. Внутри всякого слога, кроме начального, звучность нарастает, достигает вершины и затем идет на спад, поэтому граница слога проходит перед звуком с минимальной звучностью. Так, если один шумный согласный (или группа шумных согласных) находится между гласными, граница слога проходит перед (первым) согласным (ко-ро-ва). При сочетании шумного и сонорного граница проходит перед шумным. В отдельных случаях на слогоделение могут влиять нефонетические факторы: морфологические, лексические и даже стилистические.
Структура слога
Общая схема слога может быть представлена следующим образом:
(начальный согласный, или инициаль) + (неслоговой гласный, или медиаль) + слогообразующий гласный, или централь +
(завершающий элемент, или терминаль).
(Все факультативные элементы представлены в скобках.)
По традиции все составляющие слога, расположенные после инициали (это медиаль, централь и терминаль), называют финалем.
Деление на слоги отмечается во всех языках, однако сложность слоговой структуры может сильно варьировать. Единственным универсальным типом, по-видимому, можно считать открытый слог (согласный+гласный), по крайней мере, сегодня неизвестно ни одного языка, в котором бы он не встречался, а в некоторых языках, например в западноафриканском языке сенуфо, речь может разбиваться только на такие слоги. Несколько сложнее в этом отношении гавайский, который допускарт слоги без инициали (состоящие только из гласного). Кстати, гавайский язык интересен тем, что его фонологическая система состоит из пяти гласных (i, е, а, о, и) и восьми со382


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
гласных (р, к, ? (смычный гортанный), 1, w, n, m, h) фонем. Из-за ограниченной номенклатуры слоговых паттернов в языке возможно только 45 разных слогов: пять слогов, состоящих из одного гласного, и 40 слогов, образованных сочетанием восьми согласных с пятью гласными. Чтобы при таком скудном инвентаре построить тысячи разных слов, приходится нанизывать их один за другим в длинные последовательности. Например, название углохвостого спинорога, небольшой рыбки, которая является официальным символом штата, состоит из 12 слогов и звучит так: hu-mu-hu-mu-nu-ku-nu-ku-a-pu-a-?a.
В корейском языке тоже невозможна инициаль, состоящая из двух согласных, но в нем допустимы закрытые слоги (Г+С и С+Г+С): /il/ ‘работа’, /son/ ‘рука’.
Во французском сдвоенные согласные можно встретить как в инициали, так и в терминале. В языке допускаются следующие типы слога: Г (/о/ еаи 'вода'), С+Г (/lu/ loup 'волк', С+Г+С (/kur/ cour'двор'), С+С+Г (/pri/ prix ‘приз’), Г+С+С (/est/ est'восток').
Русский язык допускает в отдельных случаях сочетание четырех согласных в начале слога (встре-ча) или четыре согласных в финале (черств).
15.5. 	Ударение
Ударение — это выделение одного речевого сегмента (как правило, слога) из ряда однородных с помощью устойчивого для каждого языка набора фонетических средств. К этим средствам относятся:
• усиление звучности (громкости) произнесения;
• повышение тона;
• увеличение долготы звучания.
Обычно они используются в комбинации при некотором доминировании одного из способов выделения. Если в ударении доминирует усиление звучности, такое ударение называется динамическим (силовым). Если ударный слог выделяется преимущественно увеличением длительности звучания, ударение называется квантитативным (количественным). Динамическо-квантитативное ударение используется, например, в немецком и русском языках. Если ударный слог выделяется повышением тона, ударение называется музыкальным. Считается, что такое ударе
Ударение характеризуется определенной регулярностью. Многие языки стремятся к ударности каждого второго слога. Однако встречаются и специфические случаи. Например, в японском все слоги в слове могут произноситься с одинаковой выделенностью. В связи с этим происходят забавные случаи. В1996 г., когда в Японии проводились зимние Олимпийские игры, журналисты спрашивали, как правильно произносить название города, принимающего Олимпиаду: НАгано, НагАно, НаганО, чем смущали хозяев, так как все слоги в этом слове одинаково (без)ударные.
ле было в древнегреческом языке; из
современных языков оно отмечается, например, в норвежском и шведском.
В многосложных словах особенно отчетливо выступает та функция ударения, которую Н.С. Трубецкой называл «вершинообразующей» («кульми- нативной»). Ударный слог как бы составляет вершину слова, а безударные слоги примыкают к этой вершине. Можно сказать, что ударение и в односложном, и в многосложном слове выступает как признак слова, показатель
383


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Ударение может также отличать устойчивые сочетания знаменательных слов от свободных сочетаний. Например, в английском языке устойчивые словосочетания характеризуются ударением на первом слоге, а неустойчивые — на втором (ср. White House как символ власти и white house как любой дом белого цвета).
его «отдельности», его некоторой самостоятельности в ряду соседних слов. Таким образом, «вершинообразующая» функция ударения есть частный случай более общей функции, которую можно назвать словоформирующей. Ударение — такой же обязательный элемент звукового облика слова, каки определенный фонемный состав.
В отдельных случаях единица, формируемая ударением, включает не только знаменательное слово, но и связанные с ним служебные элементы (предлоги, частицы): на коне, куда же, сказал ли... Эти элементы, не способные иметь собственное ударение, называют клитиками. В зависимости от положения перед или после ударного слова различают проклитики (в окне, да здравствует) и э н к л ити- к и (купить бы). Фрагмент, включающий знаменательное слово в комбинации с клитикой, называют акцентным словом. В русском языке внутри акцентного слова ударение может переходить со знаменательного слова на стоящий перед ним предлог (поехать за город, гулять по лесу...), но ударение может быть только одно.
Сегодня ученые описывают ударение в терминах более сложной, градуальной оппозиции с четырьмя уровнями: основное ударение (1), дополнительное ударение (2), безударный нередуцированный (3), безударный редуцированный (4). Рассмотрим для примера устойчивое сочетание в английском языке lighthouse keeper (смотритель маяка). Его акцентологический рисунок будет выглядеть так: (1) light (3) house (2) kee (4) per. При этом изменение акцентологического рисунка ведет к распаду устойчивого словосочетания: (2) light (1) house (3) kee (4) per—это человек, который занимается легкой уборкой.
Место ударения может отличать разные языки. В этом отношении выделяют те, в которых оно всегда приходится на одну и туже позицию (связанное ударение), и те, в которых эта позиция непредсказуема (свободное ударение). К языкам со связанным ударением относятся финно-угорские, а из индоевропейских — латышский (под влиянием прусского), чешский, словацкий. Конечное ударение представлено в армянском и таджикском языках. Фиксированное ударение на предпоследнем слоге преобладает в польском языке. Во французском языке ударение всегда падает на последний слог, однако не слова, а всего фрагмента, который произносится от одной паузы до другой — синтагмы.
В русском и английском языках ударение преимущественно свободное, однако в отдельных случаях можно проследить и некоторые закономерности. Английские глаголы и прилагательные подчиняются одним правилам, а существительные — другим. Глаголы, как правило, имеют ударение на последнем слоге, в то время как существительные — на предпоследнем. По сути, в таких случаях ударение играет роль фонемы — смыслоразличительную роль: to re'ject — the 'reject. Ср. в русском языке: 'замок — за'мок, бороды 384


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
(ед. ч., род. п.) — 'бороды (мн. ч., им. п.). К тому же ударение во многих языках выступает важным фактором формирования системы аллофонов, когда одни аллофоны встречаются в ударных слогах, другие — в безударных.
Отдельный предмет изучения в лингвистике — фонолого-морфологические явления, возникающие как результат влияния на ударение морфемного состава слова. Так, присоединение к основе суффикса -у обычно не влияет на ударение (president — presidency), а вот суффикс -ial как бы перетягивает ударение к непосредственно предшествующему ему слогу (president — presidenial). Также в русском языке: боро'да — бо'родка; приставка вы- (в отличие от других русских приставок) перетягивает ударение на себя, однако при образовании несовершенного вида суффикс -ыва- (-ива-) заставляет ударение перейти с этой приставки на слог, непосредственно предшествующий суффиксу (выписывать, высматривать).
15.6. 	Интонация
Интонацию можно определить как совокупность языковых средств оформления высказывания, уточняющих его смысловое, прагматическое и эмоциональное содержание. Однако часто под интонацией понимают только тональную характеристику фразы — изменение высоты тона при ее произнесении. Мы уже рассмотрели движение тона внутри слова как смыслоразличительный признак. Движения тона на уровне фразы выполняет не столько семантическую функцию, сколько раскрывает прагматическое значение (в первую очередь — его коммуникативную цель). Например, во многих языках понижение тона указывает на завершенность сообщения или какой-то его относительно самостоятельной части, характеризует утверждение; напротив, повышение тона свидетельствует о незаконченности мысли, о том, что надо ждать продолжения, или — при другом мелодическом рисунке — о том, что это вопрос, а не утверждение. Мелодика также выполняет структурную функцию, членя фразу на синтагмы и ритмические группы, связывая ее части.
Кроме мелодики, среди интонационных средств принято выделять:
• интенсивность речи, или степень ее громкости — вместе с мелодикой громкость используют для выделения отдельных частей высказывания;
• темп, или скорость произнесения отдельных частей (звуков, слогов, слов) — обычно более быстрое произнесение характеризует фрагменты высказывания, содержащие второстепенную информацию, и, наоборот, те фрагменты, которые говорящий хотел бы выделить, он произносит более медленно;
• тембр, или дополнительную окраску речи, более расслабленное, напряженное, «скрипучее» и пр. произнесение, передающее отношение говорящего к содержанию фразы (недоверие, недовольство, игривость...);
• ритм речи, или регулярное повторение ударных и безударных, долгих и кратких слогов, а также расстановку пауз — хотя ритм в первую очередь ассоциируется с эстетической организацией художественного текста, определенный ритмический рисунок характеризует всякую речь.
385


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
В российской лингвистике большой вклад в изучение интонации внесли Н.С. Трубецкой (общая теория), А.М. Пешковский (семантика русской интонации), Е.А. Брызгунова (типология интонации в русском языке), Т.М. Николаева (фразовая интонация славянских языков).
Общие сведения
Есть основания считать, что интонационное оформление высказывания имеет глубокие биологические корни (ср., напр., использование более громкого голоса как знак доминирования), однако использование интонационных средств выходит за рамки биологии и даже психологии, поскольку эти средства определенным образом структурированы и могут иметь специфику в каждом языке. Например, общее между русским, тайским и многими другими языками в том, что падающий тон демонстрирует завершенность, утвердительность фразы, а восходящий — неокончательность, неопределенность, однако в русском языке подъем происходит в конце фразы, в то время как в тайском вопросы имеют более высокий тон в течение всего произнесения.
Существование во всех языках определенных интонационных схем делает интонацию предметом фонологического анализа. Как и при анализе звуковых сегментов, здесь возможно на основе изучения различных вариантов супрасегментного изменения тона выделение отдельных классов — интонем — единиц, логически соотносимых с фонемами. Для построения системы интонем используются те же процедуры, что уже знакомы нам по фонематическому анализу: сопоставление минимальных контрастирующих элементов и выявление позиционно обусловленных вариантов, находящихся в отношении дополнительного распределения. Однако в отличие от фонемы, не имеющей собственного значения, интонемы можно рассматривать как двусторонние знаки с собственными планом выражения и планом содержания. Другое отличие состоит в том, что интонема описывается не как минимальная единица оформления высказывания, а как комплекс таких единиц, необходимых для выражения цели высказывания. Обычно исследователи предпочитают исчислению всех возможных вариантов изменения тона и их сочетаний, как это делается при исследовании системы фонем, работу с целыми просодическими конфигурациями, соответствующими определенному типу высказывания по цели. Здесь мы используем для примера систему интонационных конструкций (ИК), предложенную на материале русского языка Еленой Андреевной Брызгуновой. По определению ученого, ИК — это «тип соотношения тона, тембра, интенсивности и длительности звучащей речи, способный противопоставить несовместимые в одном контексте смысловые различия высказываний с одинаковым синтаксическим строением и лексическим составом или высказываний с разным синтаксическим строением, но одинаковым звуковым составом словоформ» [Русская грамматика, 1980,1, с. 97]. Типовые конструкции задаются в первую очередь характером движения тона в том слоге, на котором начинается коммуникативно значимый перелом тона. (Этот слог называется центром ИК, независимо от того, находится ли он в начале, в середине или в конце конструкции.) 386


Глава 15. Систематизация звуковой материи языка
Характер движения тона выражает цель высказывания, а место изменения тона — предмет высказывания.
Такой подход позволяет выделить семь базовых единиц, которые представляют наиболее распространенные в русском языке интонемы. Влияние ряда других просодических элементов Е.А. Брызгунова рассматривает в основном как «модальные вариации».
Основные интонемы русского языка
ИК-1: нисходящий тон, который обычно используется для сообщений:
Такие у них обычаи (=\).
ИК-2: нисходящий тон в сочетании со словесным ударением, который используется в специальных вопросах или приказах:
Какие у них обычаи (=\+)?
Отменить все эти обычаи (\+)!
ИК-3: резко восходящий тон, который используется для общего вопроса:
Это такие обычаи (/)?
ИК-4: нисходяще-восходящий тон, который используют в сопоставительных вопросах:
А у них? Какие у них (\/) обычаи?
ИК-5: сочетание восходящего, ровного и нисходящего тонов; эта конструкция с двумя центрами часто оформляет восклицания:
— Какие же у них обычаи (/=\)!
В короткой односложной фразе эта конструкция реализуется так, что восходящий тон приходится на первый слог, а нисходящий на ударный. Если ударным является первый слог, то фигура реализуется на одном гласном:
Обычай (/\)! Да (Д)!
ИК-6: сочетание восходящего и ровного тонов (/=); после повышения на гласном центра высокий уровень тона держится до конца конструкции, что обычно выражает недоумение:
Каки-ие (/=)у них могут быть обычаи?!
или оценку:
Какие у них обы-ычаи (/=)!..
Гласный центра обычно удлинен.
ИК-7: сочетание резко восходящего тона с гортанной смычкой, которое используется в экспрессивных оценках:
Какие (/q) еще обычаи!!
Важный компонент интонационного оформления фразы — варьирование длительности звуков. Кроме отмеченного выше удлинения гласного для передачи эмоции, более долгое звучание может использоваться в противопоставлении.
Это не зако-он, это обы-ычай.
Большой арсенал экспрессивных средств, основанных на специфической фонации (придыхание для выражения восхищения, расслабленный голос для 387


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
ласкового обращения, напряженный голос для строгого приказа) и широко используемых в повседневной речи, не включается в список системных интонационных единиц и рассматривается как паралингвистический.
В высказывании интонация выполняет следующие функции:
• оформляет высказывание в единое целое (ср. интонацию законченности и незаконченности предложения);
• различает типы высказываний с точки зрения их целенаправленности (ср. интонацию побуждения, вопроса, повествования и т. д.);
• передает синтаксические отношения между частями предложения или предложениями (ср. интонацию перечисления, вводности, пояснения, сопоставления и т.д.);
• выражает эмоциональную окраску (восклицательная интонация);
• вскрывает подтекст высказывания;
• характеризует говорящего и ситуацию общения в целом.
В текстах, принадлежащих разным стилям языка или литературным жанрам, интонация выполняет эмоционально-эстетическую и изобразительную функции (ср., например, разную интонационную окраску речи добрых и злых персонажей сказок).
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Князев С.В., Пожарицкая С.К. Современный русский язык. Фонетика. М.: Издательство Юрайт, 2019.
** Панов М.В. Современный русский язык. Фонетика. М.: Высшая школа, 1979.
** Кодзасов С.В., Кривнова О.Ф. Общая фонетика. М.: Изд-во РГГУ, 2001.
** Брызгунова Е.А. Практическая фонетика и интонация русского языка. М.: Издательство Московского университета, 1963.
388


Листья
Корни
Ствол
ГЛАВА
16
Систематизация строевых единиц языка
• Минимальный языковой знак, единицу с собственным содержанием, называют морфемой.
• Выделение морфем в речевом материале может выполняться двумя альтернативными способами: восходящим (от устойчивых сочетаний фонем) или нисходящим (через разложение словоформы).
• В языке, кроме морфем — вещественных знаков, могут встречаться морфемы — нулевые знаки (значимое отсутствие знака) и морфемы-операции (разного рода преобразования внешнего вида знака, а не его замена).
• Функционируя в составе разных слов, в разных контекстах, морфема может претерпевать формальные изменения. В этом случае говорят о чередовании морфем. Обычно происходящие чередования имеют фонетическую природу — звучание морфемы меняется в разных фонетических окружениях.
• Значения, которые передает морфема, делят на понятийные, словообразовательные (деривационные) и грамматические (реляционные). В составе слов и предложений лексические, словообразовательные и словоизменительные значения часто обусловливают друг друга. Носитель понятийного значения — корень, словообразовательные и грамматические значения выражены аффиксами.
• На основе доминирующих морфологических признаков, таких как способы выражения грамматического значения в слове, выделяют флективные (или фузийные), агглютинативные (или агглютинирующие), изолирующие (или корневые, аморфные, корнеизолирующие) и полисинтетические (или инкорпорирующие) языки.
16.1. Понятие морфемы
> Верхние и нижние границы морфемы: фонема — морфема — лексема
> Исторические изменения в составе слов
> Варианты морфемы
16.2. Систематизация морфем в языке
> Корневые и аффиксальные морфемы
> Классификация аффиксов по их позиции в слове
16.3. Значение морфемы
> Грамматическая категория
16.4. Морфологическая классификация языков
> Флективные языки
> Агглютинативные языки
> Изолирующие языки
> Полисинтетические (инкорпорирующие) языки
389


16.1. 	Понятие морфемы
До сих пор мы говорили о единицах языка, позволяющих различать знаки, но не имеющих собственного значения. Знаки же, по крайней мере в концепции Ф. де Соссюра и многих его последователей, — сущности двусторонние, имеющие форму и содержание. Поэтому можно сказать, что пока мы исследовали не столько сам язык как систему, сколько его ткань, материю. Анализ языка, позволяющий выделять в нем отдельные фонемы, может быть лишь подготовительным этапом к выделению содержательных единиц.
Минимальные содержательные единицы, или минимальные знаки, с легкой руки российского ученого И.А. Бодуэна де Куртенэ, который ввел этот термин в 1881 г., называют морфемами. Сам ученый определял морфему как часть слова, наделенную психологической самостоятельностью и по этой причине не подлежащую дальнейшему членению. С начала XX в. термин стал широко использоваться представителями структурной лингвистики, привносившими в его трактовку разные нюансы, зависящие от лингвистической школы.
Морфемы выделяют в речи по тем же принципам, что используются в работе с фонемами. Рассмотрим пример. Перед нами семь фраз на языке суахили, представителе группы банту, распространенном в Восточной Африке:
Ninasoma. Я читаю.
Anasoma. Он/она читает.
Tunasoma. Мы читаем.
Nilisoma. Я прочитал.
Alisoma. Он/она прочитал(а).
Nitasoma. Я прочитаю.
Tutasoma. Мы прочитаем.
Зная значение каждого фрагмента, а также то, что в суахили глагольные формы, кроме корневых морфем, включают в свой состав морфемы, выражающие лицо и время, мы можем разбить представленные слова-фразы на содержательные фрагменты и определить их значение. Начнем с сегмента, общего для всех семи фраз, — все они заканчиваются на -soma. Зная, что во всех фразах фигурирует глагол «читать», приходим к выводу, что -soma — это его корневая морфема.
Сопоставление фрагментов с глаголом в первом лице единственного числа (ninasoma — nilisoma — nitasoma) позволяет с высокой степенью уверенности предположить, что префикс ni- является аналогом местоимения «я». Так же определяем эквиваленты местоимений третьего лица (единственное число) — префикс а- — и первого лица (множественное число) — префикс tu-. (Попутно можно отметить, что, по-видимому, в суахили нет формального выражения грамматического рода, даже для обозначения лиц мужского и женского пола. Это предположение может быть проверено при изучении большего объема языкового материала.)
Наконец, сопоставление фраз с глаголами в разных временах позволяет определить маркеры времени глагола. Как мы видим, во фразе они идут 390


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
после местоименных префиксов. Это -na-, -И- и -ta-, выражающие соответственно настоящее, прошедшее и будущее время.
Верхние и нижние границы морфемы: фонема — морфема — лексема
Поскольку морфема занимает в системе языка промежуточное положение между простейшим элементом (фонемой) и более сложной единицей (лексемой), ее выделение в речевом материале может осуществляться двумя альтернативными путями: восходящим или нисходящим — в зависимости от условий исследования.
Восходящее продвижение от фонем состоит в том, что лингвисты изучают закономерности их встречаемости на больших отрезках речи и, когда обнаруживают устойчивые сочетания, рассматривают их как морфемные сегменты — морфы. Выделенные морфы подвергаются группировке в морфемы по тому же принципу распределения, что используется в фонологии. Так, анализ распределения сегмента -рж- в таких сочетаниях, как ржавый, ржаной и ржать, сопоставление разных окружений, в которых этот сегмент встречается, обнаружение близких вариантов функционирования в составе более крупных единиц — например, общих моделей словоизменения и словообразования — позволяет объединять морфемы с похожим окружением в особые группы — грамматические классы. В нашем примере совпадений между окружениями для ржавый и ржаной будет больше по сравнению с ржать, что позволит сделать предположение об их принадлежности к одному и тому же классу (имен прилагательных), а ржать — к другому.
Классическимприемомпри нисходящем продвижении от словоформы является использование предложенного американским лингвистом Дж. Гринбергом метода квадратов, когда подбор соответствующих пар позволяет разложить слово на значимые части. Это напоминает пропорции в математике:
АС/ВС: AD/BD вед-у/вез-у: вед-ешь/вез-ешь.
К сожалению, для составления таких квадратов есть немало препятствий, связанных с асимметрией между планом выражения и планом содержания значимых единиц языка.
Что касается плана содержания, то, во-первых, одна морфема может иметь сразу несколько грамматических значений: например, окончание имени в русском языке является показателем его рода, числа и падежа. Во-вторых, у значимых единиц возможно содержательное варьирование так же, как возможно формальное варьирование, которое мы наблюдали, исследуя фонемы. Скажем, префикс над- имеет разные значения, с одной стороны, в таких словах, как надписать/надстроить и, с другой — в таких словах, как надломить/ надкусить. Вряд ли в данном случае можно говорить об омонимии, так как эти два варианта значения близки: в обоих случаях префикс обозначает действие, незначительно отклоняющееся от исходного уровня, но в противоположных направлениях.
391


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Что касается плана выражения, то в морфологических системах многих языков широко распространена контекстная вариативность (это явление называется алломорфизмом), которая чаще всего имеет фонологическую природу, исследованную нами в предыдущей главе. Например, корень -год- может звучать как [гот] в словоформе год, как [гад] в словоформе года и как [год] в однокоренном слове ежегодный. Еще более сложные случаи связаны с чередованием, обусловленным историческими изменениями в языке, как, например, в словоформах друг, друзья, дружба. Нередко задача выделения морфемы усложняется во флективных языках, таких как русский, отсутствием жестких границ между морфемами (явление фузии, как, например, в словах детский [ц], резчик [щ] и т. п.). Кроме того, в истории языка некоторые морфемы постепенно утрачивают свое значение (такие морфемы называют морфоидами), поэтому исторически оправданное составление квадрата жи-ть/жи-р: пи-ть/пи-р
современному носителю языка покажется по меньшей мере неожиданным. Наконец, отметим весьма распространенное явление нулевой морфемы (морфемы с нулевым означающим):
ботаник-а/ботаник- : математик-а/математик-.
Таким образом, в языке, кроме морфем — вещественных знаков, могут встречаться морфемы — нулевые знаки и морфемы-операции (разного рода преобразования внешнего вида знака, а не его замена).
Продвижение от слова также ставит вопрос о разграничении морфемы и словоформы, в которой эта морфема функционирует. Считается, что главное отличие состоит в том, что словоформа может использоваться в языке самостоятельно, а морфема только в ее составе, даже если она состоит только из одной морфемы. Однако, как справедливо замечает Владимир Александрович Плунгян, решение этого вопроса на основе критерия автономности может приводить к формированию сложной градуальной оппозиции, в которой противопоставлены единицы по меньшей мере шести разных типов, а полностью автономная словоформа и полностью связанная служебная морфема (аффикс) будут в ней двумя полюсами.
К полностью автономным словоформам относят те, что могут самостоятельно формировать высказывание (вот, вчера и др.). Относительно автономны те словоформы, что не могут самостоятельно формировать высказывание, хотя являются акцентно самостоятельными единицами (имеют ударение). Например, в русском языке относительно автономной можно считать словоформу имен существительных в предложном падеже, требующих предлога и без него в речи не употребляющихся (доме, полях..), а во французском языке относительно автономны все глаголы, не употребляющиеся без личного местоимения (dirai, pleut..).
Особый класс единиц представляют собой рассмотренные в предыдущей главе клитики — элементы, акцентно несамостоятельные, не образующие основу сегмента речи, на который падает ударение, но демонстрирующие самостоятельность линейную. В большинстве языков к клитикам 392


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
относят многие разряды местоимений, артикли, союзы, модальные частицы и некоторые другие семантико-грамматические классы слов. При этом степень линейной самостоятельности у клитик может заметно варьировать. Рассмотрим пример в сапотекском языке (Мексика), где фрагмент -zhyi' присоединяется к первому элементу фразы, выражая предположение. Так, во фразе «Banguual-zhyi1 nàa Gyeeihlly» можно выделить следующие составляющие: прилагательное banguual, означающее «старый», глагол-связку nàa, имя собственное Gyeeihlly и несамостоятельный элемент -zhyi', что дает нам в переводе: «Стар, должно быть, Gyeeihlly». Поскольку в сапотекском языке, как и в русском, отсутствуют жесткие ограничения на порядок слов в предложении, эта же фраза может принять вид Nàa-zhyi' Gyeeihlly banguual («Должно быть, Gyeeihlly стар») либо Gyeeihlly-zhyi' nàa banguual (Gyeeihlly, должно быть, стар), однако позиция -zhyi' всегда неизменна. Способность присоединяться к любому слову в определенной позиции — специфика этой единицы, которую по данной причине классифицируют как клитику, а не как суффикс. Эта клитика демонстрирует высокую степень линейной самостоятельности словоформы, легко отделяясь от акцентно самостоятельных единиц. Другой пример линейной самостоятельности демонстрирует отрицательная частица не в русском языке. Она легко присоединяется к разным словам, позволяя нюансировать, на что направлено отрицание. Такое перемещение невозможно в других языках, например во французском, где отрицательная частица ne более жестко связана с глаголом и может рассматриваться как полуклитика.
Класс связанных морфем — тех, что невозможно отделить от основы или переместить, тоже неоднороден. Здесь может быть выделен отдельный подкласс формантов — единиц, занимающих промежуточное положение между клитиками и обычными аффиксами. Их относительная свобода по отношению к другим частям словоформы может проявляться в отсутствии связанности:
(1) фонетической — отсутствуют чередования на стыках морфем;
(2) семантической — не наблюдается идиоматической связанности с другими морфемами;
(3) синтаксической — такие единицы могут оформлять не только одну основу, но и группу словоформ (ср. в испанском claraу precisa-mente).
Кроме того, они обычно максимально удалены от основы по сравнению с другими аффиксами (ср. позицию словообразовательного суффикса -ся, который добавляется после окончания).
Таким образом, с точки зрения автономии в линейно-синтагматическом континууме можно выделить в порядке возрастающей грамматикализованное™ следующие единицы: полностью автономные словоформы — относительно автономные словоформы — клитики — полуклитики — форманты — аффиксы [Плунгян, 2003].
Исторические изменения в составе слов
Морфемная структура слов не остается неизменной, однако ведущие к трансформации процессы протекают настолько медленно, что незаметны 393


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
для носителей. С одной стороны, на морфемную структуру могут влиять преобразования на более низком уровне (фонетическом), с другой — к переосмыслению структуры могут приводить изменения в отношениях между более крупными единицами, в частности утрата мотивирующих слов или переосмысление мотивационных отношений. Василий Алексеевич Богородицкий предложил выделять три типа процессов в изменении морфемной структуры слова.
Опрбщение — изменение морфемной структуры слова, приводящее к тому, что ранее членимая на морфемы основа превращается в нечленимую (корневую).
Опрощение основы ведет к появлению в языке новых корней, устанавливает иные отношения производности между лексемами — словом, повышает степень разнообразия единиц морфологического уровня.
Причинами опрощения могут быть:
• утрата семантических связей слова с ранее родственными словами, например, неделя исторически производно от ‘не делать', и *неделя первоначально означало 'выходной день';
• фонетические изменения в основе (затхлый от *задъхлыи больше не воспринимается как однокоренное со словом дыхание);
• выход из употребления родственных слов (архаизация): портной от *порт> ‘одежда’, изгой ‘человек, отвергнутый обществом, маргинал’ — бывшая форма повелительного наклонения от утраченного *гоити 'жить, здравствовать’ (Ой, ты гой ecu, добрый молодец’. ‘Жив будь / здравствуй, добрый молодец'), которая в современном русском языке деэтимологизировалась и воспринимается лишь как междометие в составе данной формулы.
Перечисленные причины опрощения редко выступают изолированно — как правило, они тесно взаимодействуют.
Переразложение — историческое изменение морфемной структуры слова, связанное с перемещением границы между морфемами при сохранении членимости производной основы. Например, в современном русском языке слово лежбище рассматривается как производное от слова лежать, образованное с помощью суффикса -бищ-, однако в древнерусском языке оно было образовано от лежъба ‘лежание’ с помощью суффикса -ищ-; слово росинка в современном русском языке трактуется как производное от роса с помощью суффикса -инк-, в древнерусском — от росина; слово убожество сейчас возводится к убогий, к которому присоединяется суффикс -еств-, исконно же это слово имело корень *богъ ‘богатство, имущество’. Переразложение также увеличивает разнообразие членимых основ языка и вариативность аффиксов: так, вследствие этого процесса в русском языке появляются аффиксы обес-, обез-, недо-, -ность, -лищ-, -бищ-, -еств- и мн. др.
Усложнение — изменение морфемной структуры слова, при котором ранее нечленимая основа превращается в членимую. Усложнение основы происходит обычно у заимствованных слов, когда те или иные фонетические компоненты корневых морфем начинают переосмысляться в заимствующем языке как отдельные морфемы и морфемная структура заимствованного 394


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
слова усложняется (например, зонтик от гол. zonnedek ‘зонт’, букв, ‘крыша от солнца' начинает разлагаться на корень зонт- и суффикс -ик). Это можно рассматривать как один из способов адаптации заимствованного слова. Редко возникает усложнение морфемной структуры в незаимствованных словах: так, доярка производилось от доить, и в слове выделялся суффикс -ярк-, но с появлением слова дояр суффикс стал члениться на два: -яр-, -к-.
Кроме процессов опрощения, переразложения и усложнения, ведущих к изменению морфемного состава слова, лингвисты выделяют и декорреляцию морфем — изменение значения морфем и соотношения их в слове при сохранении членимости слова, числа и порядка следования морфем. Это процесс, сопровождающий переразложение. Например, слово пекло, исконно образованное с помощью суффикса -л- от *пекъ ‘смола’, в современном русском языке мотивируется глаголом печь; в слове лифтерша суффикс -ш- имеет значение лица женского пола, в слове генеральша — 'жена генерала’, хотя в разговорной экспрессивной речи возможно и первое значение: Ишь, генеральша, раскоман- довалась тут!
Варианты морфемы
Функционируя в составе разных слов, в разных контекстах, морфема может претерпевать формальные изменения. В этом случае говорят о чередовании морфем. Обычно происходящие чередования имеют фонетическую природу — звучание морфемы меняется в разных фонетических окружениях, в результате чего появляются варианты, которые обычно носят обязательный характер; такие чередования называют алломорфами. Примерами регулярного фонологически обусловленного алломорфизма изобилует русский язык, в котором при изменении существительного по падежам может варьировать гласный в корне из-за подвижного ударения (ст[о]л — ст[л]лы) или оглушаться согласный на конце основы из-за изменения флексии [тру[т] — тру[д]ы).
Рассмотрим некоторые причины алломорфизма на примере турецкого языка. Как мы уже знаем, тюркским языкам свойствен сингармонизм, который, в частности, проявляется в использовании показателя множественного числа в следующем списке слов турецкого языка:
adamlar
ЛЮДИ
ipler
веревки
anneler
матери
Jillar
годы
atlar
лошади
kalemler
карандаши
aylar
месяцы
kediler
кошки
bankalar
банки
kitaplar
книги
camiler
мечети
kizlar
девочки
dersler
уроки
masalar
столы
dipçiler
дантисты
mevsimler
времена года
eller
руки
oteller
отели
elmalar
яблоки
sonlar
концы
gôzler
глаза
umutlar
надежды
giinler
дни
üzümler
виноградины
395


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Как видим, морфема, используемая для обозначения множественного числа, может реализовываться в двух морфах: -lar и -1er, и употребление каждой из этих форм будет зависеть от качества ближайшего к аффиксу гласного звука в корне слова. Если сопоставить приведенные примеры, то мы увидим, что после гласных переднего ряда множественное число выражается суффиксом -1er, а после всех других — суффиксом -lar. Таким образом, морфы -lar и -1er находятся в отношениях дополнительной дистрибуции.
Есть и другие, собственно морфологические причины варьирования морфем. Так, во многих языках существуют формальные классификационные грамматические категории, определяющие использование словоизменительных аффиксов. В русском языке примером тому могут служить три типа склонения имен существительных и два типа спряжения глаголов с разными наборами флексий, выражающих одно и то же грамматическое значение.
В предыдущей главе, посвященной фонологической системе языка, наряду с дополнительным распределением, характерным для обязательных вариантов, мы рассмотрели отношение свободного варьирования, при котором варианты встречаются в одной позиции и варьируют без изменения смысла. Свободное варьирование морфем — явление гораздо более редкое. В русском языке в отношении свободного варьирования находятся свободно взаимозаменяемые флексии твор. п. ед. ч. ж. р. -ой/ою: рукой/рукою, хотя стилистические различия в данном случае очевидны.
Интересный пример свободного варьирования — использование некоторых глагольных форм, выражающих почтение в уже упоминавшемся нами сапотекском языке (Мексика). Этот язык отличается наличием специальных глагольных форм для выражения разных уровней почтения к собеседнику. Сравним глагольные формы, используемые в формальной речи, когда говорят о старших (родителям, священнику, учителю), и формы благоговения, когда речь идет о Боге.
Формы уважения
Формы благоговения
R-a'ihsy-ëb.
R-a'ihsy-iny./R-a’ihsy-ni’.
Он спит.
R-àa'izy-ëb.
R-àa'izy-iny./R-àa'izy-ni'.
Он бьет.
R-e'ihpy-ëb.
R-e'ihpy-iny./R-e'ihpy-rtï.
Он говорит.
В формах уважения используется глагольная флексия -ëb, а в благоговейной — либо -iny, либо -ni’. Попытки лингвистов выявить различия в использовании последних двух флексий не дали результата — сами носители сапо- текского языка не видят между ними никакой разницы. Таким образом, эти две формы находятся в отношении свободного варьирования.
Отметим, наконец, еще один тип алломорфизма — супплетивный, когда одно и то же значение выражено принципиально разными формами, выбор которых обычно диктуется морфосинтаксическими факторами — принадлежностью слова к той или иной морфологической или синтаксической категории. В русском языке мы наблюдаем, например, использование разных глагольных основ, связанное с категорией времени: иду — шел. Аналогичные примеры разных основ можно найти в глагольных основах германских языков, в которых они появились в ходе исторических 396


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
процессов, приведших к перегласовке корня (аблауту). В языке хопи некоторые существительные во множественном числе имеют форму, отличную от форм единственного и двойственного числа:
женщина
ед.ч. wùuti
дв.ч. wùuti-t мн.ч. momoya-m
мальчик
ед.ч. tiyo
дв.ч. tiyo-t мн.ч. tooti-m
Следует подчеркнуть принципиальное отличие рассмотренного примера от фонологического алломорфизма, наблюдаемого в формах множественного числа многих существительных с основой на согласный в русском языке, где замена нулевого окончания единственного числа на окончание множественного приводит к изменению качества согласного в основе. В языке хопи появление альтернативной основы не связано с фонологическими закономерностями.
16.2. 	Систематизация морфем в языке
Количество морфем в языке на порядки превосходит количество фонем, поэтому лингвистическое описание обычно охватывает не отдельные морфемы, а целые классы. Классификация морфем — ключевая задача систематизации языка.
Корневые и аффиксальные морфемы
Первое основание для классификации морфем — выражаемое морфемой значение. По этому основанию все морфемы делят на два больших, не равных по объему класса: корни и аффиксы.
Как и многие сложнейшие проблемы языковедения, в первом приближении принцип разграничения корней и аффиксов представляется очевидным, интуитивно понятным, однако попытки ученых формализовать процедуру сталкиваются с серьезными сложностями. Если исходить из того, что слово как автономная единица выполняет функцию называния (номинативную функцию), то корень — та часть слова, через которую называние осуществляется. Другими словами, корень — носитель понятия, стоящего за словом, основа того значения, ради которого это слово существует и используется нами в речи (его, как правило, называют лексическим значением). Все остальные морфемы (аффиксы) как бы обрамляют корень, выполняют по отношению к нему разные дополнительные функции. По этой причине важный критерий определения корней — их автономность: словоформа может состоять только из одного корня, но не может состоять только из одного аффикса. Этот критерий неплохо работает в таких языках, как русский, хотя и здесь есть отдельные сложности. С одной стороны, в русском языке довольно распространен связанный корень — корень, который употребляется в составе лексемы только со словообразовательными аффиксами: разбавить, добавить, прибавить; разуть, обуть. Это противоречит критерию автономии. С другой стороны, в отдельных словах корень может быть никак не выражен формально в связи с историческими процессами, приведшими к его 397


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
редукции, как, например, в слове вынуть. Впрочем, в общей системе языка такие исключения при более внимательном рассмотрении как раз подтверждают правило. Однако в мире есть огромное количество языков, в которых нет и не может быть слов, содержащих только корень, и формальный критерий автономии для них совсем не релевантен.
Уже отмеченный критерий выражаемого значения тоже не универсален. В русском языке, если отвлечься от некоторых нюансов, таких как вспомогательные глаголы, предлоги и другие служебные слова, корень, действительно, — носитель понятия, а аффикс — служебная морфема, нюансирующая значение (словообразовательные морфемы) либо выступающая показателем отношений слова с другими словами (словоизменительные морфемы). Однако в мире можно найти немало языков, в которых, с одной стороны, корневыми морфемами передаются грамматические значения, а с другой стороны, есть многочисленные аффиксы с «вещественным», понятийным значением, например аффиксы с орудийным значением в языках эскимосско-алеутской семьи. При их использовании соотношение между значениями, выражаемыми корнем и аффиксом, диаметрально противоположно тому, что обычно реализуется в русском языке. Так, в слове сшить аффикс выражает действие («соединить»), а корень — способ его выполнения («швом»), в то время как в языке тирин у аналогичного слова корень будет выражать соединение, а аффикс — способ. Причем количество аффиксов с вещественным значением в таких языках настолько велико, что опереться на критерий понятийности корня не получается.
По-видимому, наиболее подходящим для формализации процедуры выделения корня будет количественный критерий. В любом языке корней по крайней мере на порядок больше, чем аффиксов (обычно — тысячи корней и сотни аффиксов), поэтому можно говорить о двух классах морфем: один класс включает сравнительно небольшое число элементов, многие из которых сочетаются с большим числом различных элементов (этот класс будут составлять аффиксы), второй же включает большое число элементов, которые взаимодействуют с относительно небольшим числом элементов первого класса (это класс корней).
Впрочем, и этот критерий выделения морфем не идеален, так как во многих языках встречаются морфемы, занимающие промежуточное положение. Обычно это корни, которые отчасти утратили свою автономию, однако еще воспринимаются носителями в своем первичном качестве. Например, в русском языке продуктивна конструкция с морфемой -вед (языковед, краевед, товаровед..), которая выполняет словообразовательную функцию. Такие морфемы называют аффиксоидами. Кроме суффиксоида, представленного в предыдущем примере, в русском языке можно встретить префиксоиды: (метавселенная, метаанализ и др).
Классификация аффиксов по их позиции в слове
Во многих языках мира аффиксы характеризуются фиксированным положением относительно корня и могут быть разбиты на два больших класса: 398


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
аффиксы, стоящие перед корнем, или префиксы, и аффиксы, стоящие после корня, или суффиксы (в некоторых теориях называемые постфиксами, также постфиксы могут делиться на суффиксы и флексии, или окончания).
Если рассматривать аффиксацию глобально, в большинстве языков позиция аффикса после корня более типична. Яркий пример языка с преобладанием суффиксов — турецкий. Так, турецкое слово avrupalilaçtiniamiyacaklard ansiniz 'неевропеизируемый' содержит 11 суффиксов, присоединяемых один за другим к корню Avrupa («Европа»): avrupa-h-la^-tir-il-a-mi-yacak-lar-dan-sin-iz: суффикс, служащий для образования прилагательных, — суффикс, служащий для образований глаголов, — показатель причинности — показатель пассивного залога — показатель модальности (потенциальной возможности) — суффикс, выражающий отрицание, — показатель будущего времени — показатель множественного числа 1 — показатель принадлежности — показатель второго лица — показатель множественного числа 2. Разумеется, это слово сложно назвать типичным для турецкого языка, однако оно хорошо демонстрирует его потенциал.
Языков, в которых преобладают префиксы, в мире значительно меньше. К ним относятся языковая семья банту, абхазско-адыгейские, австронезийские и др. Рассмотрим пример из языка чичева, одного из языков банту, государственного языка африканской республики Малави. Во фразе Mkângo sûnakàngowâphwânyâ maûngu 'Лев не разбил тыквы’ лексема разбить, выполняющая роль сказуемого, содержит шесть префиксов перед корнем: s-u-na-kà- ngo-wâ-phwânyâ: отрицание — показатель согласования с грамматическим разрядом существительного, функционирующего как подлежащее, — показатель прошедшего времени — префикс, обозначающий движение, — показатель ограниченного действия — показатель согласования с грамматическим разрядом существительного, выражающего дополнение.
Несмотря на большое число аффиксов в приведенных «экзотических» примерах, структура многоморфемного слова в них довольно прозрачна, аффиксы идут один за другим, границы между ними четкие. Сложнее анализировать случаи нелинейных аффиксов, к которым относятся инфиксы, трансфиксы и Циркумфиксы.
Инфиксами (лат. infixum 'вставленное') называют аффиксы, которые вставляются внутрь другой морфемы, обычно корневой. Инфиксы распространены в австроазиатских и австронезийских языках, особенно филиппинских и малайско-яванских, где они используются как грамматические, словоизменительные морфемы. Вот несколько примеров из тагальского — государственного языка Филиппин: sulat ‘письмо’ / s-um-ulat ‘писать’ / s-in- ulat 'был написан’; pasok ‘вход’ / p-um-asok ‘входить’; pataj ‘мертвец’ / p-in-ataj 'был убит'. Инфикс может быть размещен и внутри префикса: taas ‘высота’ / pag-taas ‘повышение’ / p-in-ag-taas ‘был поднят'. Следы инфиксов обнаруживаются в древних индоевропейских языках, где они служили для образования основы настоящего времени глагола: лат. vinco ‘побеждаю, выигрываю' / vici ' побери л’, findo ‘раскалываю’ /fidi ‘расколол’, scindo ‘рву’ / scidi ‘разорвал’; др.- греч. Xappavo) ‘беру’ / sXapov ‘взял’.
399


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Другой тип аффиксов, вставляемых в корень, — трансфиксы. Их главное отличие от инфикса состоит в том, что составляющие трансфикс фонемы (их всегда несколько) разрывают корень сразу в нескольких местах. Трансфиксы распространены в семитских языках. Например, в арабском языке имеется корень гнб со значением ‘воровство’, от него с помощью различных трансфиксов образуются гноб ‘воровать’ (трансфикс о — показатель инфинитива), ганаб ‘воровал’ (трансфикс а-а — показатель прошедшего времени), гонеб ‘ворующий’ (трансфикс о-е — показатель причастия действительного залога), гануб ‘воруемое’ (трансфикс а-у — показатель причастия страдательного залога). Таким образом, значение аффикса связано не с отдельным гласным звуком, а со всем комплексом, выстроенным в определенную последовательность: для образования формы прошедшего времени глагола используется одна конфигурация (сАсАс), для причастия страдательного залога в настоящем времени — другая (сАсУс) и т. д.
Аффикс, который не вставляется в корень, а, напротив, обрамляет его, называют циркумфиксом либо конфиксом. По сути циркумфикс — идиома- тизированная, закрепившаяся со временем комбинация префикса и суффикса. Например, в немецком циркумфикс регулярно используется для образования причастий прошедшего времени: кеппеп ‘знать’ / ^e-kann-t ‘известен’; schüttelen ‘встряхнуть’ / ge-schüttel-t ‘потрясен’; zeigen ‘показать’ / ge-zeig-t ‘показан*. Отдельные словообразовательные модели, использующие циркумфикс, можно отметить и в русском языке: под-окон-ник, под-стакан-ник...; по-реч-ье, по-мор-ье. Таким образом, циркумфикс может образовывать и грамматические формы (формообразующая функция), и новые слова (деривационная функция).
Спорным остается вопрос о выделении в качестве отдельного вида морфем интерфиксов — морфем связи, как называл их Н.С. Трубецкой. Интерфикс — это состоящий из одной фонемы строевой элемент — по сути, соединительный звук, который находится между корнями в лексемах, образованных словосложением: пароход, овцебык, красноречие. Дело в том, что этот элемент не имеет морфемного значения — ни понятийного, ни словообразовательного, ни реляционного — и потому не попадает под определение морфемы как двустороннего знака.
Случаи, когда одна и та же морфема может занимать позицию и перед корнем (функционируя как префикс), и после него (выступая в качестве суффикса), встречаются крайне редко. В частности, такое возможно в системе довольно близкого родственника русского языка. В литовском языке показатель возвратности глагола si в бесприставочных словах функционирует как суффикс, а в приставочных — как префикс: ritosi ‘катился’ / nusirito ‘скатился’ / nesirito 'не катился' / nenusirito ‘не скатился'. Такие единицы называют амбификсами. Причисление к классу амбификсов некоторых морфем английского языка, которые также могут выступать в качестве послелогов (outcome/come out), является спорным вопросом.
400


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
16.3. 	Значение морфем
Значения, которые передает морфема, обычно делят на понятийные, словообразовательные и реляционные.
Морфема, которая выражает понятийное значение (обычно это корень слова), отсылает к представлениям носителей языка об окружающем мире. В центре понятийного значения находится некий предмет мысли, с которым для общающихся людей соотносится знак. Понятийные значения многочисленны — в любом языке их тысячи. Они тяжело поддаются систематизации, но могут быть классифицированы по разным основаниям: по близости выражаемого значения (синонимы), по различиям в объеме выражаемого понятия (гиперонимы/гипонимы) и пр. Изучением понятийного значения занимается отдельная отрасль языковедения — лексикология (связанные с ним вопросы будут рассмотрены в главе, посвященной слову). Морфология же исследует деривационные и реляционные значения, выражаемые аффиксами.
Словообразовательное, или деривационное, значение — это значение, дополнительное по отношению к тому, что выражено корневой морфемой. Часто словообразовательное значение имеет уточняющий характер: стол/столик, столб/столбик и т. д., где добавление суффикса -ик присваивает уменьшительное значение предмету, обозначенному с помощью корневой морфемы. Как видим, понятийное значение уникально, определяется соотнесенностью слова с понятием, а словообразовательное значение обычно относится к целому классу слов, имеющих общие семантические и формальные характеристики. Уменьшительный суффикс -ик может присоединяться к множеству корней, обозначающих предмет, величина которого вариативна. Так же суффикс -чик/чцик присоединяется к множеству глагольных корней, обозначающих вид деятельности, и служит для образования слов, называющих людей, которые занимаются этим видом деятельности: переводить/переводчик, настроить/настройщик. Поскольку словообразовательное значение аффикса относится к множеству слов, для образования которых он используется, определение этого значения основано на сопоставлении не только производного слова с производящим, но также производного слова с другими производными, образованными тем же способом (той же словообразовательной моделью).
Словообразовательные морфемы занимают как бы промежуточное положение между корнями, носителями понятийного значения, и аффиксами, выражающими реляционное значение. Их сходство с корневыми морфемами определяется тем, что словообразовательные аффиксы тоже не поддаются систематизации в том смысле, что не вступают в эквиполентные оппозиции и не образуют категорий. Каждый словообразовательный аффикс по-своему влияет на лексико-семантические характеристики слова, в образовании которого участвует, и не вступает в обязательные парадигматические отношения с другими словообразовательными аффиксами, в отличие, скажем, от словоизменительных аффиксов, выражающих лицо или падеж и образующих обязательные формы слова. Сходство же со словоизменительными 401


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
аффиксами проявляется в способности присоединяться к относительно большому числу корневых морфем для выражения одного и того же значения.
Словообразовательные (деривационные) морфемы позволяют создавать более сложные лексические единицы. Аффиксация — основной способ пополнения словарного состава большинства языков мира. Процесс аффиксации нередко может сопровождаться не только изменением понятийного значения, но и приобретением новым словом иного набора грамматических, лексико-грамматических и синтаксических категорий производного слова. Так, в приведенных выше примерах присоединение суффикса -чик/-щик, в отличие от присоединения суффикса -ик, сопровождалось существенным изменением набора грамматических значений производного слова по сравнению с производящим в связи с преобразованием глагола в существительное.
Реляционное значение —самое абстрактное из тех, что выражены морфемами. Как мы уже видели, понятийное значение соотносит знак с предметом мысли (вне зависимости от того, выступает ли этим предметом объект, его признак или действие с ним), оно абстрактно в том смысле, что может быть использовано для называния любого предмета, ассоциированного со значением. Значение корневой морфемы дерев- будет представлять большую степень абстрактности, чем понятийные значения морфемы дуб- Предметы, называемые словом дуб, — лишь одно подмножество предметов, называемых словом дерево, однако понятийное значение каждого из этих слов довольно четко очерчено. Словообразовательное значение в этом отношении принципиально отличается: оно распространяется уже не на отдельное понятие или представление, соотносимое с множеством предметов окружающего мира, а на их произвольное множество, часто связанное не с предметными свойствами обозначаемого, а с произвольными свойствами языкового знака. Так, суффикс -ян- со значением «сделанный из», используется для образования сложного слова с корневой морфемой дерев- (деревянный), как и с корнями олов- или стекл- (оловянный, стеклянный), но не с корнем дуб-. Для слова дуб подходящим суффиксом со значением «сделанный из» будет суффикс -ов-, как и для слова ольха, бамбук или... норка. Реляционное значение еще более формально и абстрактно, еще в большей степени зависит от свойств языкового знака, а не от связанного с ним понятия— оно главным образом характеризует не классы предметов, а классы слов и отношения между ними. Если понятийное значение обобщает свойства предметов и явлений, в реляционном грамматическом значении обобщаются свойства слов. Например, значения мужского, женского и среднего рода имен существительных в русском языке связаны не с качествами обозначаемых существительными предметов, а с формами, которые принимают существительные и зависящие от них слова при изменении и согласовании. Таким образом, реляционное значение — это обобщенное и отвлеченное значение, присущее классу слов, словоформ, синтаксических конструкций, находящее в языке свое регулярное формальное выражение (грамматическую форму).
Самым распространенным способом выражения реляционного значения является аффиксация. Во флективных языках основным средством реализации этого способа выступают флексии: внешняя (игра/игре, знаю/знаешь) или 402


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
внутренняя (nocjiamb/nocbijiamb,fahren/fuhr). В отдельных случаях используются префиксы (делать/сделать, писать/написать), суффиксы (проговорить/ проговорил, наговорить/наговаривать) и другие аффиксы. Однако не всегда реляционное значение выражается морфологическими средствами, в отдельных случаях альтернативой могут быть:
• супплетивизм (лат. suppletivus 'дополненный'), или образование форм одного слова от фонетически разных корней: ребенок/дети, хорошо/лучше, брать/взять, я/меня;
• редупликация (повтор) корня: в японском jama Тора’ / jama-jama 'горы', в сомали fen ‘глодать’ / fen-fen ‘обгладывать до конца со всех сторон' (здесь представлена редкая глагольная категория, отсутствующая в русском языке — всесторонне окончательный вид); в казахском жаксы ‘хороший’ / жаксы-жаксы ‘самый хороший’. Неполные повторы корня были типичны для образования перфекта латинского, древнегреческого и древнеиндийского языков: в латинском tango ‘трогаю’/ tetigi ‘тронул’, cado ‘падаю’ / cecidi ‘упал’; в др.-греч. Xéinio ‘оставляю’ / XeXoîna ‘оставил’; в санскрите kar ‘делать’ / cakara [чакара] 'сделал'. В современных креольских языках — языках, возникших как средство коммуникации между представителями разных этносов, — такой способ выражения грамматической категории числа, степени весьма распространен: pedra ‘камень’ / pedra-pedra ‘камни’, dulce ‘сладкий’ / dulce-dulce 'очень сладкий’;
• порядок с л о в : например, в китайском Маора дои, дои Ьира тао ‘Кошки боятся собак, а собаки не боятся кошек’;
• интонация — в изолирующих языках, где основной единицей является силлабема, грамматическое и понятийное значение которой определяется характером интонации.
• ударение: засыпать / засыпать, руки / руки, берега / берега и др.;
• служебные слова: Мы идем в кино / Мы вышли из кино; Буду искать книгу. Случаи формирования всех грамматических парадигм только аналитическими средствами крайне редки, но все же встречаются. Таков, например,язык самоа в Полинезии. Каждая глагольная основа в самоа сопровождается в предложении частицей из фиксированного набора (их около десяти), эти частицы не сочетаются друг с другом внутри одного предложения и выражают вид, время и наклонение.
Границы между понятийными, словообразовательными и собственно грамматическими/реляционными значениями, противопоставляемыми в лингвистическом анализе, вовсе не жесткие.
Мы уже рассмотрели примеры из разных языков, показывающие, что значения, свойственные в одном языке корневым морфемам, в других языках выражаются аффиксами и наоборот. Некоторую «объективную», предметную составляющую могут иметь и словоизменительные аффиксы. Интересен в этом отношении пример, придуманный Л.В. Щербой: Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокренка. Несмотря на то, что ни одна корневая морфема в этом предложении не передает понятийного значения, ясного носителю русского языка, опираясь на грамматические значения, мы в общих 403


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
чертах можем представить себе описанную ситуацию. В ней некое живое существо произвело однократное, законченное действие по отношению к живому существу другого вида, после чего совершает действие по отношению к его детенышу. (Кстати, Людмила Петрушевская написала таким «языком» целый цикл сказок под общим названием «Пуськи бятые».)
Еще более тесно связаны словообразовательные и словоизменительные аффиксы. Иногда они могут быть идентичными по форме. Например, в английском языке суффикс -ing участвует и в образовании некоторых форм глагола (Не is writing), и в образовании отглагольного существительного (His writings are wonderful). Различие может состоять, во-первых, в том, что добавление аффикса с реляционным значением никогда не приводит к изменению лексико-грамматической категории, к которой принадлежало производящее слово (частеречной принадлежности). Напротив, словообразовательные аффиксы при присоединении часто изменяют частеречную принадлежность: железо /железный, читать / читатель и т. п. Переход одной части речи в другую чаще всего сопровождает присоединение суффиксов. Во-вторых, различие между аффиксами со словообразовательным и реляционным значением проявляется в порядке их расположения по отношению к корню: обычно реляционные следуют за деривационными. Если рассматривать корень как ядро слова, аффиксы с реляционным значением составляют его периферию. В-третьих, присоединение словообразовательных аффиксов может вести к созданию новых основ для дальнейшего словообразования. Аффиксы со словоизменительным значением не создают новых основ, не обогащают словарь. В-четвертых, отношения между формами слова, образованными с помощью словоизменительных элементов, более стабильны. Например, присоединение маркера дательного или творительного падежа не имеет никаких других последствий, кроме принятия словом формы дательного или предложного падежа. Присоединение одного и того же аффикса к разным производящим основам может дополняться некоторыми семантическими нюансами. Скажем, в зависимости от семантики глагола присоединение к его основе суффикса -тель будет приводить к образованию либо названия профессии (учитель), либо названия прибора (увеличитель).
В составе слов и предложений понятийные, словообразовательные и словоизменительные значения часто обусловливают друг друга. Например, понятийное значение имени существительного, обозначающего вещественное, обобщенное и абстрактное понятие, как правило, налагает ограничение на возможность его изменения по числам: молоко, молодежь, бесконечность. Другой пример: в группе качественных прилагательных имеются слова, понятийное значение которых препятствует образованию форм степеней сравнения: женатый, босой, слепой, мертвый, хромой, хотя важнейшим грамматическим признаком качественных прилагательных является образование форм степеней сравнения.
Если рассматривать грамматичность значения морфем как некий континуум, на одном его полюсе будут находиться аффиксы, которые минимально 404


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
связаны с реалиями окружающего мира (в русском языке это, например, род неодушевленных существительных, определяющий, как уже отмечалось, только правила их изменения и согласования с ними других слов и не имеющий никакого отношения к характеристикам обозначаемых предметов). Такие значения называют собственно реляционными. На другом полюсе — словоизменительные аффиксы с предметным значением (например, те, что выражают число имен существительных, обычно соотносимое с количеством обозначаемых предметов). Их грамматические значения называют референциальными. Между реляционными и референциальными располагаются остальные — отчасти соотносимые с реалиями внешнего мира через позицию говорящего субъекта (таковы значения залога, вида, определенности и др.).
Грамматическая категория
Как мы уже знаем, построение системы языка в концепции Ф. де Соссюра и его последователей основано на противопоставлениях. Грамматические значения не являются исключением, и так же как в противопоставлении фонов выстраивается система фонем, а противопоставление морфов приводит к построению системы морфем, последовательное противопоставление значений грамматических аффиксов в разных формах слова позволяет выстраивать парадигмы, образующие грамматическую категорию: стол — столы (число), читал — читаю (время), бросать — бросить (вид) и т. д. Исследование грамматических категорий имеет долгую и плодотворную историю изучения в российском языкознании. В 1914 г. Александр Матвеевич Пеш- ковский так объяснял сущность грамматической (формальной) категории своим ученикам: «Возьмем, положим, глагольные формы неси, веди, люби и т. д. В формальной части их — мы находим то значение, которое называется обычно значением повелительного наклонения... Совершенно то же значение, без малейших изменений, мы найдем и в формах вынь, тронь, сядь, жарь, трать и т. д., т. е. в формах со смягчением последнего согласного основы и с нулевым аффиксом (на письме аффиксом является -ь). Далее, мы найдем его же в формах читай, гуляй, жалей, толстей, рисуй, торжествуй, т. е. в глаголах с основами на -й и тоже с нулевым аффиксом... Таким образом, три совершенно различных ряда форм с такими различными формальными частями... образуют по значению один ряд, не допускающий никакого разделения. Далее, сравнивая наши три ряда неси, вынь, гуляй с рядами несите, выньте, гуляйте, мы найдем, что в отношении повелительного значения ничего не изменилось. Изменилось что-то другое... но повелительный оттенок остался совершенно тот же. Следовательно, мы уже шесть рядов форм можем объединить по значению повеления в один ряд. Вот такой-то ряд форм, различных по своим формальным частям, но совершенно одинаковых по одному какому-нибудь значению, мы и будем называть формальной категорией слов, в данном случае категорией повелительного наклонения глагола» [Пешков- ский, 2001, с. 23-24].
405


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Грамматическая категория — это всегда единство некоторого грамматического значения и формальных средств его выражения. Если определенное значение не имеет регулярного формального выражения, грамматическая категория не возникает. Например, абстрактные имена существительные смелость, храбрость, смятение, гонение, туризм, регуляция обладают известной общностью семантики, но это общее не грамматично, не формально, не обладает регулярными средствами выражения, и поэтому грамматическая категория абстрактности имени существительного не образуется.
Количество противопоставленных членов в рамках разных грамматических категорий не одинаково: например, число представлено в русском языке только двумя рядами словоформ, падеж — шестью и т. д. Количество противопоставленных членов в рамках одной грамматической категории в разных языках может варьировать (ср. количество падежных форм в немецком и русском языках), и, кроме того, оно исторически изменчиво. Так, в древнерусском языке существовали четыре формы прошедшего времени: аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект, из которых в современном русском языке осталась лишь одна. Формы утраченного двойственного числа, которое присутствовало в русском языке наряду с единственным и множественным, еще сохранились в названиях некоторых парных предметов: рога, глаза, берега, рукава, бока, плечи, колени, уши, которые воспринимаются сейчас как формы множественного числа.
Как мы уже знаем, в языке сложно найти идеальную парадигму, зато часто встречаются либо избыточные (мяукает/мяучит), либо неполные (с омонимичными словоформами, как в падежной парадигме существительных третьего склонения: нет дочери, дать дочери, думаю о дочери, или с отсутствием форм, связанным с семантическими ограничениями: моросит). Неодинаковыми могут быть не только набор и состав грамматических категорий — значительно может различаться и само их количество. В некоторых языках их практически нет, что неудивительно, ведь для общения они необязательны. Минимальным количеством грамматических категорий отличаются языки Юго-Восточной Азии (вьетнамский, тайский), многие языки Западной Африки, а также почти все креольские.
Таким образом, в любом языке каждая грамматическая категория имеет свою структуру: определенный инвентарь словоформ с общим понятийным значением, их отношение друг к другу, набор средств выражения грамматического значения. Такую структуру называют парадигмой.
16.4. 	Морфологические классификации языков
В истории языкознания не раз предпринимались попытки произвести классификацию языков мира на основе доминирующих в них морфологических признаков. Автором первой такой попытки, вошедшей в историю науки, стал немецкий писатель, философ и лингвист Фридрих Шлегель, выделивший в начале XIX в. две группы языков: флективные (французский, грузинский, семитские языки) и аффиксирующие, или аффиксальные (тюркские, китайский, полинезийские языки). Во флективных языках, по 406


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
Ф. Шлегелю, эстетически совершенных (санскрит, греческий и латинский языки), грамматические значения выражаются при помощи флексий; в некоторых языках при словоизменении наблюдается внутренняя флексия — чередование звуков в корнях слов, выражающее разницу в грамматическом значении словоформ. В аффиксирующих языках грамматические значения выражаются в основном аффиксами, наблюдается тенденция перехода от синтетизма к аналитизму. Позже Август Шлегель заострил внимание на противопоставлении синтетизма и аналитизма и уточнил классификацию брата, добавив к флективным и аффиксирующим тип аморфных (изолирующих) языков, «лишенных» грамматической структуры.
Типологическая классификация А. Шлейхера также включала три типа языков: изолирующие (аморфные), агглютинирующие, флективные (синтетические и аналитические). Изолирующие языки А. Шлейхер считал архаическими, агглютинирующие — переходными, флективные древние относил к эпохе расцвета языков, флективные новые — к эпохе упадка языков.
Основаниядля содержательной (контенсивной) типологии заложил В. фон Гумбольдт. Усматривая причину существования разных языковых типов в особенностях национальной психологии, он попытался учесть соотношение плана содержания и плана выражения языковых структур и наличие в языковых формах универсальных и специфических компонентов. Тип языка ученый связывал с определенным этапом языкового развития, полагая, что все языки эволюционируют от изолирующего состояния к флективному. Именно флективное состояние языков В. фон Гумбольдт считал вершиной языкового развития. Немецкий ученый показал, что типы
Представители общей типологии — в какой бы области науки они ни работали — составляют высшую касту среди ученых. Воистину они аристократы духа, поскольку лишь редкие умы способны охватить единым взором многообразный материал, в котором они должны находить основания для его классификации (типологии). В физике, например, таким умом обладал Эдвин Хаббл, который произвел классификацию галактик, в биологии — Карл Линней, систематизировавший живые организмы, в психологии — Карл Юнг, установивший типологию интравертов и экстравертов, а в лингвистике — Вильгельм фон Гумбольдт. Общетипологическим умом обладал и Э. Сепир. Он представил в своем «Языке» не одну, а четыре классификации языков...
В.П. Даниленко
языков не имеют жестких границ, и добавил к выделенным братьями Ф. и А. Шлегелями четвертый тип — инкорпорирующий. Именно эта четырехкомпонентная морфологическая классификация до сих пор широко используется в лингвистике.
Таким образом, в результате совместных усилий ученых-компаративистов в XIX в. была создана морфологическая классификация языков, в которой языковой тип понимался как доминирующее свойство морфологической структуры языка. Выделяются флективные (или фузийные, синтетические и аналитические), агглютинативные (или агглютинирующие), изолирующие (или корневые, аморфные, корнеизолирующие) и полисинтетические (или инкорпорирующие) языки. Эта классификация строится на способах выражения грамматического значения в слове, морфологическая структура слова — единственный критерий классификации.
407


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Флективные языки
Флективные (от лат. flexio ‘сгибание, изгиб, поворот') языки характеризуются широким использованием самых разнообразных аффиксов для выражения грамматических отношений между словами, специализированными по частям речи. Среди аффиксов большое значение имеют как внешняя, так и внутренняя флексия. Внешняя флексия — служебная морфема, находящаяся за пределами основы и служащая для выражения грамматических значений и синтаксических отношений данного слова к другим: степь, степям, степей и т. д.
Внутренняя флексия (флексия основы) — это изменение звукового состава корня, выражающее различие грамматических значений словоформ: посылать/послать, eat/ate, give/gave, fahren/fuhr, gingen/gang, man/men, drink/ drank, sink/sank.
Аффиксы во флективных языках полифункциональны, для них характерна омонимичность. С одной стороны, возможно использование одного и того же аффикса в разных значениях: например, форма родительного падежа единственного числа у существительных третьего склонения выражается флексией и — дочери; та же флексия и используется для выражения именительного падежа множественного числа существительных третьего склонения — дочери; значение первого лица единственного числа глаголов настоящего времени выражается флексией у — пишу; та же флексия может использоваться для выражения грамматического значения винительного падежа единственного числа у существительных первого склонения — сестру и т. д. С другой стороны, имеет место синонимия аффиксов: одно и то же значение может быть выражено разными аффиксами; например, значение дательного падежа может быть представлено в разных частях речи, и даже внутри одного частеречного класса, различными аффиксами: дорогому, дорогой, дочери, отцу, сестре. Для флективных языков характерно развитие различных фонетических процессов изменения звуков на стыках морфем, связанное как с процессами формообразования (друг/друзъя, окко/окон, драться/дерутся), так и с процессами словообразования (морфонологические явления: наложение [розоватый из системного розов-оват-ый), наращение (релейный вместо системной формы реле -н- ый), чередование (нарастать/ наращение'), усечение основы (плав-ник от плавать) и др.).
Поскольку грамматическое значение во флективных языках последовательно представлено определенными аффиксами, оно может быть выделено даже в псевдословах, как в рассмотренном выше примере Л.В. Щербы (Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокренка), где легко вычленяется не только реляционное значение, выражающее отношение между словами, но и частеречная принадлежность псевдослов, поскольку аффиксы, как мы уже отметили, специализированы по частям речи.
К флективным языкам относятся все индоевропейские и семито-хамитские языки, мертвые ассирийский, финикийский, коптский и др.
408


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
Агглютинативные языки
В агглютинативных (агглютинирующих) языках (от лат. agglutino 'приклеивать') грамматические отношения выражаются посредством специфических аффиксов, которые, обладая определенным, только одним грамматическим значением, выражают его, соединяясь с разными типами основ, т. е. не специализируясь по частям речи. Например, турецкое ода — комната, лар — суффикс со значением множественного числа, который присоединяется к словам, принадлежащим к разным частям речи. Соединением ода и лар образуется словоформа одалар — комнаты; добавлением к основе ода аффикса лар со значением множественного числа и аффикса да, выражающего значение местного падежа, образуется словоформа одаларда ‘в комнатах’. Рассмотрим турецкое предложение Yazamayorsunuz ‘Вы не можете писать’, буквально означающее 'Писать + не мочь + теперь + вы' (пример Р.А. Будагова). К основе Yaz ‘писать’ прибавляется аффикс (в силу их специфики подобные аффиксы называются иногда «прилепами») ата, имеющий грамматическое категориальное значение невозможности. Эта категория может охватывать формы любого наклонения, времени и лица. Такое значение по сравнению с грамматическим содержанием всех других аффиксов в данном предложении является более общим, а потому «приклеивается» к основе первым. Далее следует аффикс уог со значением настоящего времени индикатива, которое шире, чем значение следующего аффикса sunuz, выражающего значение 2-го лица. Таким образом, к основе «прикрепляются» аффиксы, каждый из которых имеет только одно значение. Принцип их «нанизывания» — от аффиксов с более общим (широким) значением к аффиксам с более частным значением. Выбор аффикса при этом не зависит от характера основы, к которой он присоединяется. На стыках морфем звуковые изменения возникают очень редко, в то время как во флективных языках они закономерны. Поэтому в агглютинативных языках практически нет морфологических исключений. В русском же (флективном) языке к мягкой и твердой основам для выражения одного и того же падежа, например, родительного единственного числа, присоединяются разные флексии: злость, злости, но сестра, сестры.
Агглютинативные языки — один из наиболее распространенных и устойчивых типов языков. К ним относятся тюркские, финно-угорские, банту (с элементами флексии, что проявляется в наличии многозначных морфем) и др. Агглютинация как особый способ связи морфем для выражения грамматического значения может встречаться и в других типах языков, например, в индоевропейских, малайско-полинезийских.
Изолирующие языки
Грамматическое значение в изолирующих (корневых, аморфных) языках выражается за пределами слова, которое, как правило, не меняет своей материальной оболочки. Отношения между словами передаются синтаксически: порядком слов, служебными словами, с помощью просодических элементов — ритма, интонации: так, во вьет. Dua con thay nguoi cha 'Сын видит отца’; 409


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Nguoi cha thay dua con ‘Отец видит сына’ материальный состав слов в рамках содержательно разных предложений остается неизменным, а грамматические отношения выражаются порядком слов. Для таких языков характерно слабое противопоставление служебных и знаменательных слов.
На начальном этапе изучения при характеристике изолирующих языков исследователи исходили из противопоставления их языкам индоевропейской семьи. В частности, утверждалось, что изолирующие языки — аморфные, т. е. бесформенные, поскольку не имеют такой морфологии, как индоевропейские языки. Однако современная лингвистика рассматривает изолирующие языки как специфические, имеющие иные, нежели в языках индоевропейской и других семей, особенности языкового строя, позволяющие этим языкам системно реализовывать грамматические значения. К изолирующим языкам относятся китайский, языки малайско-полинезийской группы, китайско-тибетской, языки Западного Судана, дунганский и др.
Полисинтетические (инкорпорирующие) языки
В полисинтетических (от др.-греч. поМ — в сложных словах указывает на множественность, разнообразный состав чего-либо, ‘много’ и ovvteçio ‘соединение, сочетание, связывание'), или инкорпорирующих (от лат. incorporatio ‘включение в состав'), языках предложения образуются путем сложения корней-основ отдельных слов и служебных элементов. Впервые инкорпорирующие языки выделил в 1822 г. В. фон Гумбольдт. Он отмечал, что в этих языках предложение является и словом, и предложением одновременно. Например, в языке американских индейцев чинук слово-предложение a-m-1-a-cg-a-m-x означает ‘Ты имел обыкновение брать у нее это’, где а — показатель аориста (законченность действия, совершенного в прошлом), т — ты, /—это, а — ее,х имеет значение принадлежности, сд — брать и т. д.
Выявляя специфику полисинтетических языков, И ван Иванович Мещанинов (1883-1967) писал: «В таком слове-предложении соединяется в одно целое ряд отдельно употребляемых слов, включенных в данном случае в один словесный комплекс с единым содержанием основы..., конкретизируемой целым рядом определений» [Мещанинов, 1975, с. 85]. Части слова-предложения выполняют одновременно функции элементов слова и членов предложения. В ряде таких языков вначале ставится подлежащее, в конце — сказуемое, а между ними располагаются элементы, соответствующие дополнению, обстоятельству, определению во флективных языках; возможно и иное строение слова-предложения.
Характеризуя инкорпорацию в чукотском языке, крупный специалист по палеоазиатским языкам Владимир Германович Тан-Богораз (1865- 1936) отмечал, что особенность этих языков состоит в способности объединять в одной грамматической форме несколько основ, выражающих различные понятия. «В колымском диалекте одульского (юкагирского) языка встречаются такие построения, как asayuolsoromoh, состоящие из сочетания нескольких слов, а именно asa 'олень', корня yuol (откуда глагол yuodin ‘увидеть’) и soromoh ‘человек’. Весь этот комплекс буквально означает ‘олене-ви- 410


Глава 16. Систематизация строевых единиц языка
дение-человек', что соответствует в русском переводе целой фразе 'Человек увидел оленя'» [Мещанинов, 1975, с. 86]. По внешнему виду такие комплексы похожи на сложные слова, однако по содержанию это синтаксическое построение, качественно отличное от слов типа паровоз. И.И. Мещанинов указывал на трудности перевода таких инкорпорированных комплексов. Так, в тундренном диалекте одульского (юкагирского языка) koriedilenbunil (буквально 'волко-олене-убивание') означает 'Волк оленя убивает'. Такой перевод сохраняет смысл одульского слова-предложения, но основная часть инкорпорированного комплекса оказывается сказуемым, а не подлежащим, как в языке-источнике. В чукотском языке представлен несколько иной тип инкорпорирования. Здесь «инкорпорированные комплексы могут изменяться по лицам и даже по временам, что формально сближает их до некоторой степени с нашими частями речи, хотя, конечно, не полностью, поскольку и тут мы имеем еще слово-предложение, а не предложение с его членами и отдельными словами, лексически разбивающимися на группы» [Там же, с. 89]. Приведем несколько примеров чукотских «инкорпорированных комплексов», записанных В. Таном-Богоразом: г-ача-каа-н-мы-лен (буквально 'жирно-олене-убивание') 'Жирного оленя убили'; ты-мынгы-нто-ркын (буквально 'я-руки-выходить-действую') 'Я вынимаю руки'; ты-мэйн ы-левты-пыгты-ркын буквально 'я большой-голова-раз- дувание-действую') 'У меня очень болит голова'.
«Чукотское инкорпорирование включает вовнутрь комплекса то, что в наших языках называется дополнением, определением или обстоятельством, равным образом и определители дополнений, помещая их непосредственно перед тою частью комплекса, к которой они относятся» [Там же, с. 90]. Иной, третий тип инкорпорации представлен, например, в нивхском языке: здесь нет цельного слова-предложения, но инкорпорация проявляется в наличии слитных сочетаний отдельных слов, как правило, «двух отдельных основных инкорпорированных сочетаний, одно для субъекта и другое для предиката» [Там же, с. 95], где наряду со словом-предложением употребляются части предложения: avilagan — veurd 'этабольшесобака' — ‘бегохороша' 'Эта большая собака хороша в беге'. Исследователи отмечают, что инкорпорация проявляет тенденцию к распадению; идет процесс замены слова-предложения предложением.
С. Пинкер демонстрирует специфику слова-предложения на примере из языка кивун- джо: nàïkimlyiïà, где п — показатель того, что слово является смысловым центром в данный момент; а — показатель согласования подлежащего, определяющий принадлежность того, кто ест, к 1-му классу существительного ("человек, ед.ч.'); ï — показатель настоящего времени (наряду с сегодняшним днем, сегодняшним днем в более раннее время, вчерашним днем, временем не ранее вчера, вчера или ранее, отдаленным прошлым, привычными действиями, продолжающимися действиями и пр.);
к) — показатель согласования дополнения (в данном случае показатель того, что поедаемая вещь относится к 7-му родовому классу); т — показатель, указывающий, в чью пользу происходит действие; lyi — глагол «есть»; /’ — аппликативный показатель, указывающий, что состав ролевых исполнителей увеличился на одну дополнительную роль; à указывает на изъявительное наклонение. Количество допустимых структурой языка кивунджо комбинаций компонентов слова-предложения позволяет образовать приблизительно полмиллиона возможных глагольных форм в данном языке.
411


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Приведенные примеры обнаруживают, что выделение инкорпорирующих языков основывается не на анализе грамматической структуры словоформы, а на исследовании структуры целых слов-предложений, однако эта непоследовательность объясняется спецификой изучаемых языков. К особенностям ряда языков, нарушающих стройность морфологической классификации, можно отнести и наличие в них элементов иного морфологического строя, что свидетельствует об отсутствии «чистых» морфологических типов языков или, по крайней мере, о той или иной возможности их взаимовлияния. И морфологическая классификация, основанная на одном критерии, который задает распределение по четырем строгим типам, естественно, не может учесть всей специфики языков. Не объясняет она и путей исторического развития отдельных групп языков.
Разделив языки мира на группы по морфологическим признакам, некоторые лингвисты XIX в., видимо, под влиянием доминировавшей в то время философии Гегеля предположили, что разные морфологические типы представляют собою последовательные этапы эволюции языка, и рассматривали флективные языки как высшую ступень развития. Впервые это предположение выдвинул В. фон Гумбольдт. Он считал, что инкорпорирующие языки — ранний этап развития языков, флективные — поздний, высший. Эту точку зрения поддерживал А. Шлейхер. В XX в. подобные воззрения высказывал Н.Я. Марр, автор теории единого глоттогонического процесса, который, отрицая статичность предшествующей типологии, связывал морфологические типы языков с определенными общественно-экономическими формациями и идеологическими образованиями в культуре народов. Но все попытки показать закономерность перехода языков от одного типа к другому, например, от корневого состояния к агглютинативному, не привели к положительным результатам, поскольку развитие и совершенствование языка не связано с его переходом из одного морфологического типа в другой.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Плунгян В.А. Общая морфология: Введение в проблематику: Учебное пособие. М.: Едито- риалУРСС, 2003.
*** Мельчук И.А. Курс общей морфологии. T. 1. М.-Вена: «Языки русской культуры», Венский славистический альманах, 1997.
*** Мельчук И.А. Курс общей морфологии. Т. 2. М.-Вена: «Языки русской культуры», Венский славистический альманах, 1998.
412


ГЛАВА
17
Систематизация языковых конструкций
• Помимо строевых единиц языка выделяют конструкции как регулярные способы их объединения.
• Грамматика конструкций представляет собой лексико-синтаксический континуум.
• Моделирование словообразовательных и словоизменительных конструкций осуществляется с опорой (1) на лингвистическую последовательность позиций языковых единиц (позиционные модели), (2) на порядок присоединения аффиксов к корню (иерархические модели).
• Потенциальные комбинации аффиксов с корнем определяются совокупностью фонологических, морфологических, конструкционных, семантических ограничений. Комбинирование аффиксов определяется номенклатурным разнообразием аффиксов в языке.
• Особую группу конструкций составляют фразеологические — устойчивые сочетания слов с единым значением, не выводимым из значения составляющих его элементов.
• Носитель языка различает допустимые и недопустимые комбинации слов на основе неосознаваемого знания шаблонных синтаксических конструкций.
• Моделирование синтаксических конструкций осуществляется с помощью процедуры разложения предложений на словосочетания на основе разных видов связи между их компонентами или выявления их иерархии.
17.1. Словообразовательные
и словоизменительные конструкции
> Шаблонные и иерархические модели
> Отношения между аффиксами. Порядок аффиксов в слове.
> Несегментные словообразовательные и словоизменительные операции: словосложение, редупликация, аблаут, тон и интонация, сокращение, конверсия
17.2. Фразеологические конструкции
17.3. Синтаксические конструкции
> Выделение синтаксических конструкций в речи
> Способы выражения синтаксических ролей
> Отношения между членами предложения
> Иерархическая модель синтаксической структуры
413


Если морфемы — строевые блоки языка, а фонемы — единицы, позволяющие их различать, то конструкции — это более или менее регулярно воспроизводимые способы, которыми блоки соединяются, образуя более крупные, функционально самостоятельные единицы: слова и предложения. Многие лингвисты рассматривают эти способы соединения как специфические единицы, занимающие свое место в системе языка наряду с морфемами. Конструкции, таким образом, — это конвенциональные, регулярно воспроизводимые значимые единицы языка разного уровня сложности и отвлеченности.
Степень отвлеченности обычно определяется количеством слов, образованных с помощью конструкции. Ю.С. Степанов приводит пример из французского языка, где конструкция, в которой присоединение суффикса, выражающего родственные отношения, сопровождается заменой французского корня исходным латинским (père — paternel, mère — maternel, frère — fraternel). Эта конструкция используется для образования всего нескольких слов, и ее значение будет ближе к понятийному. Более регулярные конструкции, как, например, конструкции, включающие суффикс -енок- и используемые для образования слов, которые называют детенышей животных, имеют более общее категориальное (словообразовательное) значение. Наконец, конструкции, используемые для образования большого числа слов, несут грамматическое значение, как, например, в глаголах, образованных от существительных с помощью суффикса -и- и имеющих общее значение действия (крестить, пленить, калечить, пудрить, солить..}.
Конструкция
Слово (с заданными морфемами) Слово (без заданных морфем) Фразеологизм (идиоматический) Фразеологическое единство Заданная (сравнительная) синтаксическая конструкция Синтаксическая конструкция (незаданная)
Пример
корень + а + ть префикс + корень + суффикс + флексия точить балясы
отдавать N должное
Чем..., тем...
подлежа щее+сказуемое
Таблица 17.1. Конструкции разных уровней сложности
Выделение конструкций в речи может производиться двумя противоположными способами: нисходящим и восходящим. Нисходящий способ предполагает продвижение от целых высказываний путем вычленения их регулярно воспроизводимых частей.
Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей...
Чем дальше в лес, тем больше дров.
Чем больше я знаю, тем больше понимаю, что ничего не знаю.
Чем больше попарных сравнений различных вариантов реализации в речи одной и той же конструкции будет выполнено, тем более полную картину ее функционирования в языке мы получим.
Альтернативный способ — движение от более мелких единиц, когда конструкция трактуется как последовательность классов морфем, регулярно встречающаяся в языке.
414


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
Сравнительно недавно в языковедении сформировалось новое направление — грамматика конструкций. Его представители отказываются от строгого противопоставления лексики и синтаксиса, представляя всю совокупность единиц языка как лексико-синтаксический континуум — «кон- структикон» (термин Ч. Филлмора [Fillmore, 1988]). Однако пока такая позиция не стала доминирующей.
17.1. 	Словообразовательные и словоизменительные конструкции
Для образования новых слов и разных форм одного слова каждый язык располагает собственной системой конструкций. Их описание — одна из центральных задач морфологии.
Шаблонные и иерархические модели
В грамматике можно выделить два основных подхода к моделированию словообразовательных и словоизменительных конструкций: первый предлагает позиционно-классовые, или шаблонные, модели, второй — многоуровневые, или иерархические.
Позиционно-классовые модели представляют структуру языковой единицы как линейную последовательность позиций, каждая из которых может быть заполнена морфемами определенных классов, — получается шаблон. Шаблон может представлять максимальное количество возможных позиций, часть из которых заполняется факультативно. Так, словесная конструкция в русском языке может быть представлена следующим образом:
(ПРЕФИКС) ОСНОВА (СУФФИКС) (ГРАММАТИЧЕСКИЙ МАРКЕР) ОКОНЧАНИЕ
ИХ /X I /К предметный оценочный
Л\ Л\
(Грамматические маркеры присутствуют только в глагольных основах.)
Количество аффиксов (как, впрочем, и корней) в слове может варьировать (положить — расположить — предрасположить), однако отображать такие варианты в шаблонах не всегда целесообразно из-за невозможности, по крайней мере в русском языке, классифицировать аффиксы по занимаемой позиции. Более сложные шаблоны с классификацией аффиксов возможны для языков других морфологических типов. Так, например, выглядит общий шаблон для языков ирокезской семьи (полисинтетические языки), на которых говорят индейцы, живущие на востоке Северной Америки:
ПРЕДЫМЕННЫЙ ДЕТЕРМИНАТИВ - МЕСТОИМЕННЫЙ ПРЕФИКС - ВОЗВРАТНЫЙ ПРЕФИКС - ИМЕННОЙ КОРЕНЬ - ГЛАГОЛЬНЫЙ КОРЕНЬ - СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ СУФФИКС - ВИДОВОЙ СУФФИКС - ФИНАЛЬНЫЙ СУФФИКС.
415


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Более детализированный индивидуальный шаблон для префиксов отдельного ирокезского языка показан на следующей схеме:
КОНТРАСТИВНЫЙ/ПАРТИТИВНЫЙ/ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ - ТРАНСЛОКАТИВНЫЙ - ФАКТУАЛЬНЫЙ - ДУПЛИКАТИВНЫЙ - МАРКЕР БУДУЩЕГО/ОПТАТИВНЫЙ - ЦИСЛОКАТИВНЫЙ/ РЕПЕТИТИВНЫЙ - ВОЗВРАТНЫЙ.
С одной стороны, он отображает относительный порядок размещения морфем: например, указывает на то, что контрастивный префикс всегда предшествует транслокативному. С другой — отображает варианты дополнительного распределения морфем: в приведенном примере шаблон показывает, что контрастивный префикс никогда не встречается в слове с партитивным. Также из шаблона следует, что в одном слове не могут быть использованы одновременно показатель будущего времени и оптативный префикс, выражающий желательность действия.
Иерархические модели отличаются от шаблонов тем, что отображают порядок, в котором аффиксы присоединяются к корню и создают тем самым новую основу для следующей операции. Иерархия конструкции задается последовательностью словообразовательных операций. Когда мы исследуем слова, состоящие только из двух морфем, корня и аффикса, мы исходим из того, что слово образовалось путем добавления аффикса к основе. Здесь никакие другие варианты не рассматриваются в связи с их отсутствием. Однако в более сложных случаях, когда слово состоит из большего количества морфем, возникает вопрос о порядке их присоединения.
Рассмотрим это на примере слова разгаданный, которое включает префикс раз-, корень -гад-, суффиксы -а- и -нн- и окончание -ый. При построении иерархической структуры возможны три гипотезы: (1) префикс и суффиксы присоединились к основе одновременно; (2) сначала присоединился префикс, а затем суффиксы; (3) сначала присоединились суффиксы, а затем префикс. Первое предположение (об одновременном присоединении) уместно только в том случае, когда последовательное присоединение не позволяет получить существующее в языке слово, как например, для слова подоконник — в русском языке нет слов оконник и подокно. В нашем случае оно нерелевантно, так как возможны оба варианта: и глагол разгадать, и отглагольное прилагательное гаданный, поэтому первая гипотеза должна быть отклонена. Третью гипотезу тоже следует отклонить, так как речь идет об одном из отглагольных прилагательных, словообразовательной моделью для которых служит присоединение к основе суффикса -нн-. При этом префикс раз- используется в русском языке для образования глаголов со значениями деления, разъединения, раскрытия, но не продуктивен как аффикс, служащий для образования прилагательных. Отмеченные значения аффиксов позволяют считать наиболее обоснованным предположение об изначальном присоединении префикса раз- к производящей основе гад-а-ть для образования глагола совершенного вида разгадать, а затем для образования от этого глагола с помощью суффикса -нн- соответствующего прилагательного. С учетом последовательности 416


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
присоединения аффиксов можно говорить об иерархической структуре слова, которой соответствует первая древовидная диаграмма.
Иным будет результат анализа для слова негаданный, использующего, казалось бы, ту же конструкцию. Поскольку префикс не- используется для образования слов с противоположным значением от имен, но не от глаголов, более предпочтительным представляется предположение, согласно которому сначала с помощью суффикса -нн- было образовано прилагательное гаданный и уже затем к этому прилагательному был присоединен префикс, выражающий отрицание. Схема, представляющая конструкцию, будет выглядеть иначе:
Те же конструкции могут быть представлены в более компактной, хотя и менее наглядной форме:
[прилаг. [глаг. раз- [глаг.гад(а)(ть)Ц -нн(ый)]
[прилаг. не- [прилаг. [глаг.гад(а)(ть)] -нн(ый)]]
Здесь каждый узел заключен в отдельные скобки и маркирован как принадлежащий к определенной части речи.
Отметим, что далеко не всегда возможно вынести однозначное суждение об иерархии аффиксов. В отдельных случаях внутренняя словообразовательная структура может быть проанализирована более чем одним способом. Так, слово перерегистрация может быть возведено как к мотивирующему регистрация («повторная регистрация»), так и к слову перерегистрировать («действие по глаголу»).
Шаблонные модели можно соотнести с морфологическим разбором слова, а иерархические — со словообразовательным. Среди значимых различий в характеристиках этих видов моделирования отметим следующие:
• Шаблоны более наглядно представляют так называемые нулевые знаки. Отсутствие аффикса в обязательной для заполнения позиции всегда заметно, это так называемое значимое отсутствие, или нулевой знак (термин Ф. де Соссюра). В иерархической модели нулевой знак неочевиден.
• Шаблоны не позволяют раскрывать иерархическую структуру словоформы с главными и зависимыми элементами, это позволяют сделать только иерархические модели.
• Выбор той или иной морфемы или ее определенной формы может быть обусловлен несмежной морфемой, что более наглядно представлено в шаблонах. В иерархических моделях зависимость прослеживается только по отношению к последнему из добавляемых аффиксов.
417


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Отношения между аффиксами. Порядок аффиксов в слове
На возможность потенциальных комбинаций аффиксов с корнем могут влиять фонологические, морфологические, конструкционные, семантические и иные ограничения. Рассмотрим эти ограничения на примере русского языка.
Фонологические (формальные) ограничения вызваны несовместимостью фонем в местах соединения корня и аффикса. Так, суффикс -н-, регулярно используемый в русском языке для образования прилагательных, не может сочетаться с основами существительных, которые имеют в своем исходе группу согласных (парк, воск и под.). При таких основах используется суффикс -ов- (парковый, восковой).
Ограничивать сочетаемость морфем также может характер ударения. Безударный суффикс -ость, используемый для образования имен существительных, плохо сочетается с безударными основами прилагательных. В русском языке (за исключением нескольких довольно редких слов) не используется конструкция с суффиксом -ость для образования существительных от таких слов, как огневой, передовой, деловой, ходовой, так как ударение в них падает на окончание.
Морфологические ограничения могут быть, например, связаны с родовой принадлежностью основ производящего слова: в русском языке суффиксы -к- (коровка), - енк- (коровенка), -енци- (собаченция) соединяются только с основами существительных женского рода. Основы существительных муж. р. могут присоединять такие уменьшительные суффиксы, как -ик (слоник), -ок (волчок), -ец (хлебец).
Конструкционные ограничения возникают, когда основа исчерпывает свой словообразовательный потенциал, присоединив определенный «закрывающий» аффикс, после которого не могут добавляться новые. К таким относятся, например, оценочные суффиксы -еньк- (беленький) или -ущ- (большущий), служащие для образования прилагательных.
Системные лексические ограничения — это ограничения, возникающие в связи с уже сложившейся лексической системой языка. В основном к ним относятся избегание омонимии и занятость «семантического места» другим словом. Первое из названных ограничений делает невозможным образование названий лиц женского пола от соответствующего названия лица мужского пола с помощью суф. -к- в случаях пилот — пилотка, штукатур — штукатурка, электрик — электричка, хотя эта модель продуктивна в современном русском языке (не только журналист—журналистка, но и редактор — редакторка, блогер — блогерка и т. п.), так как произведенное в результате слово было бы омонимичным уже существующему слову с другим значением. «Логичное» название самки барана или селезня невозможно по этой же причине. Второе ограничение не позволяет образовывать такие слова, как "свине- нок, "куренок, "'лошаденок (по аналогии с волчонок, зайчонок, орленок) из-за уже существующих поросенка, цыпленка, жеребенка. Здесь, видимо, точнее говорить об ограничениях, связанных не с системой языка, а с существующей нормой, 418


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
так как в диалектах и художественной речи (Вырастет из сына свин, если сын свиненок. В.В. Маяковский) такие варианты встречаются.
Семантические ограничения — это несовместимость между корнем и аффиксом по значению. Например, суффикс прилагательных -енн-, обозначающий сильную степень проявления признака (высоченный, широченный, толстенный и под.), не присоединяется к их антонимам, обозначающим неполноту, слабость признака. В русском языке мы не найдем слов низенный, узенный, ху- денный и под.
Стилистические ограничения связаны с тем, что отдельные аффиксы могут обладать собственной стилистической окраской. Аффиксы со сниженной стилистической окраской тяготеют к соответствующим основам, обычно принадлежащим к разговорному стилю или к просторечию (здоровущий, жирнющий), при этом плохо сочетаясь с книжными основами (активнущий, культурнущий) [Земская, 2011, с. 203-213].
Что касается комбинирования аффиксов между собою, то число возможных вариантов зависит преимущественно от номенклатурного разнообразия аффиксов в языке. Русский и другие славянские языки отличаются большим разнообразием суффиксов и вместе с этим — возможностей их комбинирования. Например, в русском распространены случаи использования в одном слове двух предметных деривационных суффиксов с близким значением. Омонимичные суффиксы -тель- могут означать и действующего человека, и предмет-инструмент и в зависимости от значения сопровождаться разными суффиксами (образовывать разные комбинации):
-тель (одуш.) — любитель: любительство, любительщина, любительский;
■тель (неодуш.) —указатель: указательный.
При этом синонимичные суффиксы, имеющие разную форму, но близкое значение, комбинируются с одними и теми же суффиксами.
-тель (одуш.) — любитель, любительство, любительщина, любительский;
-ар (одуш.) — аптекарь, аптекарство, аптекарский;
-ак/-як (одуш.) — земляк, землячество, земляческий;
■ач (одуш.) — циркач, циркачество, циркаческий;
-ун (одуш.) — опекун, опекунство, опекунский [Manova, 2015].
Для сравнения: в английском языке номенклатура суффиксов характеризуется заметно меньшим разнообразием. Именная конструкция в английском языке может быть представлена следующим образом:
(ПРЕФИКС) ОСНОВА (СУФФИКС) (ГРАММАТИЧЕСКИЙ МАРКЕР) (ПАДЕЖНЫЙ СУФФИКС)
предметный
0
V
419


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Видовые грамматические маркеры отсутствуют, а оценочные суффиксы хотя и встречаются (например, уменьшительный -ette в cigar/cigarette, opera/ operetté), не формируют такой значимый класс, как в русском языке, и их использование очень ограниченно. В английском языке существуют значительные ограничения на комбинирование аффиксов между собою: 43 суффикса встречаются лишь в 50 комбинациях, хотя теоретически — даже с учетом системных ограничений — возможны 459 пар.
Интересные идеи об иерархии аффиксов, их относительном порядке и производимых ими фонологических эффектах представлены в концепции Дороти Зигель [Siegel, 1974]. На материале английского языка Зигель выделяет два класса префиксов и два класса суффиксов.
Префиксы класса I:
Префиксы класса II: Суффиксы класса I: Суффиксы класса II:
re+, соп+, de+, sub+, pre+, in+, en+, be+ re#, sub#, un#, non#, de#, semi#, anti# +ion, +ity, +y, +al, +ic, +ate, +ous, +ive, +able, +ize #ness, #less, #hood, #ful, #ly, #y, #like, #ist, #able, #ize
Использование аффиксов класса 1 (отмечены знаком +) может приводить к фонологическим изменениям в основе, таким как смещение ударения, изменение слоговых границ, аблаут: prôduct — productive — productivity. Присоединение аффиксов класса II (отмеченные знаком #) не приводит к таким изменениям: prodûctive — prodûctiveness.
Аффиксы класса I: располагаются ближе к корню (natur+al#ness);
• чаще встречаются в паре со связанными корнями;
• при образовании нового слова первыми присоединяются к основе, потом применяются фонологические трансформации и лишь затем присоединяются аффиксы класса II;
• часто имеют иноязычное происхождение, нередко латинское;
• менее продуктивны;
• менее прозрачны фонологически и семантически, чем аффиксы класса II.
Некоторые аффиксы появляются в обеих группах, так как демонстрируют разные фонологические эффекты в разных словах: cômparabie («похожие») и compârable («сопоставимые»).
Несегментные словообразовательные и словоизменительные операции
Словосложение
В качестве отдельного случая обычно рассматривается словосложение: соединение корневой морфемы не с аффиксом, а с другой корневой морфемой (плащ-палатка). В русском языке эта операция часто сопровождается появлением между корнями соединительной гласной (гололед, корнеплод и под.), которую некоторые лингвисты считают специфической морфемой — интерфиксом, а другие, из-за отсутствия у нее собственного значения, — вариантом корневой морфемы. Сложение корней может осложняться 420


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
дополнительной аффиксацией, как, например, в конструкции, используемой для образования относительного прилагательного с помощью сложения основ и добавления суффикса — шлакобетонный и др.
Нередко словосложение является результатом сращения словосочетаний: быстрорастворимый, сумасшедший, вечнозеленый. Предрасположенностью к такому виду словообразования известны немцы. Сложно найти другой язык, в котором сращение приобрело бы такие масштабы: Grundstücksverkehrsgenehmigungs Zustàndigkeitsübertragungsverordnung (постановление о передаче обязанностей по правовым сделкам, связанным с земельными участками).
Специфическим видом словосложения является инкорпорация управляемого слова в управляющее, как в южном пайюте, языке уто-ацтеков, на котором говорят в штатах Юта и Аризона (США).
раа ‘вода’
tu'uma ‘взять’
раа-ги'ита 'взять воду'
pïni ‘видеть’
paa-vïni 'видеть воду’
qwo'a-ppï ‘табак’
tïqa ‘есть’
qwo’a-ttïqa ‘курить’
pagïu ‘рыба’
tïqa ‘есть’
pagïu-rïqa 'есть рыбу’
тада ‘давать’
quqqwa-mmaga ‘давать дрова'
quqqwa-ppi ‘дрова’
pïga ‘собирать’
quqqwa-ppïga ‘собирать дрова'
pïni ‘видеть’
quqqwa-ppïni ‘видеть дрова’
Казалось бы, кроме идеоматизированного есть табак в значении «курить», другие случаи выглядят как типичные сочетания глагола и зависимого существительного. Однако есть ряд нюансов, сигнализирующих о превращении словосочетаний в единое слово. Во-первых, корни глаголов меняют свою форму по правилам, характерным для изменений внутри слова. В существительных южного паюта первый согласный следующей за корнем морфемы может либо удваиваться, либо изменяться (вместо С произносится г, а вместо р — v). Удвоение согласного не может происходить в начале слова, поэтому удвоенные согласные в начале корневой морфемы глагола указывают на то, что сочетание существительного с глаголом функционирует как единое слово. Во-вторых, слова, в которых при самостоятельном употреблении после корневой морфемы присутствует суффикс, при сочетании с глаголом теряют его, что отмечено в случаях со словами qwo'a-ppï и quqqwa-ppi, утрачивающих суффикс -ppi. Наконец, хотя предложения в южном пайюте характеризуются свободным порядком слов, такие сочетания используются в строго зафиксированном порядке. Все это в совокупности говорит в пользу того, что морфема, связанная с объектом, на который направлено действие, выраженное глаголом, соединяется с корневой морфемой глагола в единое слово — происходит инкорпорация.
421


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Редупликация
Представьте себе, что вы изучаете тагальский язык и узнаете, что форма будущего времени глагола tawag ‘звать’ — ta-tawag, а глагола takbo 'бежать' ta-takbo. Зная, что самым распространенным способом образования различных форм слова является аффиксация, скорее всего, вы предположите, что будущее время в тагальском языке образуется с помощью префикса ta-. Однако затем выяснится, что глагол bisita ‘посещать’ в будущем времени имеет форму bi-bisita, а глагол ЬШ ‘покупать’ — bi-bili. Придется к глагольному префиксу будущего времени ta- добавить еще один — Ы-. Однако затем обнаружится, что pasok ‘войти’ в будущем времени звучит как pa-pasok, alis ‘уйти’ — a-alis, lakad ‘идти’ — la-lakad, gawa ‘делать’ — ga-gawa, kain ‘есть’ — ka-kain, a sunod ‘подчиняться’ — su-sunod. Чем дольше мы будем сопоставлять формы разных глаголов, тем тверже можно будет утверждать, что мы не можем выделить в тагальском языке морфему, отвечающую за образование формы будущего времени. То, что на первый взгляд могло показаться префиксацией, оказывается дублированием первого корневого слога. Таким образом, за образование будущего времени отвечает не знак, а операция. Эту операцию лингвисты называют редупликацией. При редупликации может дублироваться часть основы, как в предыдущих примерах, или вся основа. Возможен и вариант сочетания редупликации с добавлением морфемы. В следующем примере из языка илокано (еще один язык, на котором говорят на Филиппинах) представлена модель образования глагола со значением «делать вид, притворяться» от абстрактного существительного:
singpet ‘добродетель’ — agin-si-singpet ‘притворяться добродетельным’;
Ьакпапд 'богатство' — agim-ba-baknang ‘притворяться богатым’.
Здесь, кроме редупликации, происходит ассимиляция конечного согласного словообразующего префикса agiN-/agiM- по месту образования с начальным согласным корня. Перед зубным s появляется зубной п, а перед губным b — губной ти.
В индонезийском языке полная редупликация служит для образования множественного числа существительных:
Ед.ч.
Мн.ч.
rumah
'дом'
rumahrumah ‘дома’
ibu
'мать'
ibuibu ‘матери’
lalat
'муха'
lalatlalat ‘мухи’
Это тот случай, когда символическая функция языковых единиц дополняется изобразительной функцией, поскольку понятие множественности передается умножением знака.
Другой пример использования редупликации в изобразительной функции — формы множественного числа глаголов, обозначающих цвет в языке лакота, индейцев племен сиу (в языке лакота для обозначения цвета используются глаголы, а не прилагательные). Слова в первом столбце используются с подлежащими в единственном числе, а во втором столбце — с подлежащими во множественном числе:
422


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
д(
gig(
'быть красновато-коричневым’
skâ
skaskâ
‘быть белым'
shà
shashâ
‘быть красным’
thé
thothô
'быть синим/зеленым’
zi
zizl
'быть желтым’
Редупликация для обозначения множественного числа разных частей речи используется и в других индейских языках.
В русском языке редупликация как регулярное средство выражения какого-либо грамматического значения не используется, однако встречается регулярно в разговорной речи для выделения слова или усиления эмоциональности сказанного:
— Пока-пока!
— Вы все еще типа друзья, или это уже любовь-любовь?
— Нет, ни салатовый, ни оливковый не подойдут. Нужен зеленый-зеленый.
Аблаут, или внутренняя флексия
Другой вид несегментной морфологической операции, называемый аблаутом (другое название — внутренняя флексия), сигнализирует об изменении грамматического значения перегласовкой корня. Термин был введен немецким филологом Якобом Гриммом для описания характерного для германских языков чередования корневых гласных в разных формах глаголов: нем. nehmen/nahm/genommen; англ, ring/rang/rung. Хотя глаголы, в которых наблюдается аблаут, называют неправильными, так как в большинстве глаголов причастия прошедшего времени образуются с помощью аффиксации, такая перегласовка демонстрирует определенную регулярность: drink/drank/drunk;swim/swam/swum.
Морфема, с которой можно было бы связать грамматическое значение «прошедшее время», в этих глаголах отсутствует, хотя отдельные глаголы сочетают чередование гласного в корне с аффиксацией: break/broke/broken; fall/fell/fallen;give/gave/given
Иногда грамматически формы прошедшего времени глаголов в английском языке различаются еще более радикально. Целая группа глаголов оставляет в форме прошедшего времени только начальную согласную: catch/caught, buy/bought, think/thought... Еще более отличаются формы настоящего и прошедшего времени глагола «идти» (go/went). (Кстати, ср. тот же глагол в русском идти/шел или в латышском iet/gâja. Как отмечалось выше, это явление носит название супплетивизма.)
Легко заметить, что сама перегласовка как механизм образования прошедшего времени нерегулярна, что не позволяет трактовать как морфему прошедшего времени одну гласную фонему, заменяющую в корне другую. Поэтому более обоснованным будет рассмотрение в качестве носителя грамматического значения прошедшего времени всей перегласованной формы слова. Многие ученые полагают, что изменение гласной в корне — результат длительного фонетического процесса ассимиляции гласных звуков 423


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
в корне следующему за ним гласному в суффиксе или флексии. Его называют умляут. Этот процесс представлен в современном немецком языке, когда появление гласного переднего ряда в морфеме, следующей за корнем, изменяет качество гласного в корне, сдвигая его вперед: вместо [а] начинает звучать [э] (Мапп/Маппег), вместо [о] — огубленный [э] (Hof/Hôfe), вместо [у] — огубленный [и] (Buch — Bûcher).
Аблаут обнаруживается в ряде индоевропейских языков, а также в афразийских и некоторых других. Например, в одном из диалектов языка явапаи, на котором говорят индейцы, живущие в штате Аризона (США), вместо регулярного суффикса -ch для образования множественного числа глаголов в третьем лице используется изменение ударного гласного в корне:
(1) Pî. ‘Он умирает/
(2) Qé. 'Он липкий/
(3) Nâli. ‘Он спускается/
Puuyi. 'Они умирают/ Qâayi. ‘Они липкие/ Nâali. 'Они спускаются/
Корневой гласный либо удлиняется (3), либо заменяется на другой гласный звук (1 и 2).
В отдельных случаях лингвисты говорят о консонантном аблауте. Так, в языке луисеньо, принадлежащем к одной из ветвей юто-ацтекских языков калифорнийских индейцев, когда объект, на который направлено действие, выраженное глаголом, имеет незначительный размер, согласный [г] в корне глагола заменяется на звонкий межзубный [th].
chéri ‘видеть’
kûuri 'снимать кожу’
ngâri ‘привязывать’
chô[th]i ‘видеть (что-то мелкое)’ kûu[th]i ‘снимать кожу (с мелкого животного)’ ngà[th]i ‘привязывать (что-то маленькое)’
Как консонантный аблаут может толковаться озвончение согласного на конце корня, сопровождающее конверсию существительных в глаголы, в английском языке: life/to live, house/to house, bath/to bathe.
Тон и ударение
К несегментным морфологическим операциям относится варьирование тона, используемое для формирования грамматических оппозиций. Так, в сомалийском языке одним из способов образования множественного числа существительных является смещение высокого тона с предпоследнего слога (в единственном числе) на последний слог (во множественном числе):
àrday
‘студент’
ardày
‘студенты’
dîbi
‘бык’
dibi
‘быки’
màdax
‘голова’
madâx
‘головы’
tûug
вор
tuûg
‘воры’
Некоторые языки для выражения грамматического значения используют изменения слогового ударения. Например, некоторые английские существительные образованы от глаголов переносом ударения со второго слога на первый. Этот способ противопоставляется аффиксации, 424


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
которая также используется для образования отглагольных существительных: permit/permit/permission; rebel / rebel / rebellion.
Аббревиация и сокращение
Особую словообразовательную структуру имеют сокращенные слова, которые образуются путем удаления части производящей основы: например, спец вместо специалист. При этом в русском и других языках большое распространение получили не столько сокращенные, сколько сложносокращенные слова, или аббревиатуры, представляющие собой сокращенные варианты различных устойчивых словосочетаний: составных терминов, сложных наименований и т. п. При образовании сложносокращённых слов происходит усечение слов, входящих в состав устойчивого словосочетания, и последующее слияние полученных сокращений в одно слово.
Выделяют аббревиатуры:
• буквенные (ООН, НЛО, НДС, ВВС),
• звуковые (вуз, СМИ, ООН),
• буквенно-звуковые (ЦСКА),
• слоговые (профком, теракт,универмаг),
• смешанные (самбо, бионика),
• часть слова в сочетании со словом в падежной форме (запчасти, зарплата, завкафедрой) и др.
Типы аббревиации по разным языкам не совпадают. Например, в немецком языке почти нет слоговых и звуковых аббревиатур, но много буквенных. Характерен для немецкого языка тип U-Bahn (Untergrundbahri) ‘метро’, D-Zug (Durchgangszug) ‘транзитный поезд’.
Возможны аббревиатуры, которые используются только на письме, но при чтении они обязательно расшифровываются: спс ‘спасибо’, Mr ‘Mister’, blvd ‘boulevard’ и др. Особый интерес также представляют сегодня многочисленные сокращения, используемые в сетевой и иных видах удаленной повседневной письменной коммуникации. Здесь сокращения формируют принципиально новый социолект языка, который лишь частично воспроизводится в устной речи. Можно сказать У нашего бухгалтера сегодня ДР (ДР — день рождения), но не Мб, сходим сегодня в кино? (мб — может быть).
В последние десятилетия в русском и многих других языках многочисленные сложносокращённые слова появляются не в результате описанной операции, а за счет заимствования в разной степени адаптированных англоязычных сокращений (Я люблю классические РПГ, а жена уже полгода ни во что, кроме ДОТы, не играет).
Конверсия, или мена парадигмы
В отдельных случаях — довольно редких для синтетических языков, таких как русский, и более частотных в языках аналитических, как английский, — новое слово образуется на базе уже существующей основы за счет изменения набора формообразовательной парадигмы (морфологическая 425


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
конверсия) либо только синтаксической сочетаемости (синтаксическая конверсия).
При морфологической конверсии производное слово может принадлежать к той же части речи, что и производящее {супруг — супруга), однако нередко появление нового набора словоизменительных формативов приводит к изменению частеречной принадлежности {синий — синь).
Примером синтаксической конверсии может служить функционирование наречия позади {расположился позади) в качестве предлога позади в тех фразах, где слово сочетается не с глаголом, а с существительным {позади дома).
17.2. 	Фразеологические конструкции
В языке существует большая группа конструкций, представляющих собой устойчивые сочетания слов с единым значением, не выводимым / полностью не выводимым из значения составляющих. Например, в современном русском языке выражение попасть впросак не имеет смысла, если каждое слово интерпретировать отдельно и буквально. Просак — это располагавшееся в давние времена на улице громоздкое приспособление, на котором мастера крутили канаты, и попасть в него было опасно для жизни прохожего. Такой способ производства ушел в прошлое, а вместе с ним и слово просак, однако сохранилось однокоренное наречие впросак, употребляемое только в этом сочетании. Поэтому словосочетание попасть впросак может толковаться только как языковой знак с единым значением «попасть в неловкое, затруднительное положение». Такие устойчивые конструкции называют фразеологизмами.
Первое серьезное исследование фразеологизмов было проведено в начале XX в. французским лингвистом Шарлем Балли во «Французской стилистике». Балли считал основным критерием для выделения фразеологизмов сложившийся обычай, узус, заставляющий предпочесть одно сочетание слов другому. Так, во французском страстно желать — désirer ardemment, но страстно любить — aimer éperdument, и наречия в этих словосочетаниях не взаимозаменяемы (ср. в русском: зло берет, но уныние овладевает). Дальнейшее развитие фразеология получила лишь во второй половине XX в., под влиянием трудов российского ученого Виктора Владимировича Виноградова. Главной задачей в исследовании фразеологизмов на тот момент представлялось более основательное формулирование критериев, которые позволяли бы отграничить устойчивые сочетания, с одной стороны, от отдельных слов, а с другой — от свободных словосочетаний.
В.В. Виноградов выделил три типа фразеологических оборотов на основе связанности значения составляющих: сращения, единства и сочетания.
Фразеологическое сращение, или идиома (от греч. îSioç 'собственный, свойственный’), — это семантически неделимый оборот: его значение не выводимо из значений составляющих его компонентов, они функционируют 426


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
как одна лексическая единица — и номинативно, и синтаксически. Часто семантическая неделимость связана с тем, что фразеологические сращения содержат лексические архаизмы или историзмы, которые уже непонятны современному носителю языка. Например, исконное значение идиомы бить баклуши (бездельничать) — раскалывать полено на заготовки для выделки бытовых деревянных предметов. Нередко сращение представляет собой нечленимое единство и с точки зрения синтаксиса, между его компонентами отсутствует живая синтаксическая связь, порядок компонентов строго определен: шутка сказать, как пить дать и под.
Фразеологическое единство — устойчивый оборот, в котором присутствуют признаки семантической раздельности компонентов: каждое слово имеет свое значение, понятное современному носителю языка, но в единстве они приобретают совокупный переносный смысл. Для фразеологического единства характерна внутренняя образность: гранит науки, плыть по течению, закинуть удочку, зайти в тупик, бить ключом, водить за нос. Как и идиомы, фразеологические единства семантически неделимы, их грамматические формы и синтаксический строй строго определены. Замена слова в составе фразеологического единства, в том числе и подстановка синонима, ведет к разрушению значения единства. Ср., например, гранит науки и базальт науки, попасться на удочку и попасть в сети. Но в отличие от идиом, единства допускают модификацию своей структуры, например, вставку других слов: довести (себя, его, кого-либо) до белого каления, лить воду на мельницу (чего-либо или кого-либо), тянуть (служебную) лямку.
Фразеологическое сочетание — это фразеологический оборот, которому, в отличие от идиомы, присуща аналитичность: фразеологически связан только один из компонентов сочетания, другой же обладает номинативной самостоятельностью (и он же играет ключевую роль в номинации): утлый челн, кромешный ад, скалить зубы, трескучий мороз, насупить брови. В западной англоязычной литературе такие единицы называют лексическими коллокациями. К единицам этого типа также могут относиться с о - ставные наименования типа бурый медведь или черный чай, однако фразеологический статус специальных терминов (Совет Федерации, коробка передач и под.) остается спорным.
Эта классификация стала общепринятой, а отечественная фразеологическая школа оставалась ведущей школой в мировой лингвистике XX в. (фразеологические школы на Западе появились лишь в конце столетия и находились под сильным влиянием советской и восточноевропейской традиций). Позже были предложены формальные критерии устойчивости словосочетания, которыми, например, может выступать предсказуемость появления его элементов в определенном порядке относительно друг друга (И.А. Мельчук). Так, устойчивость рассмотренного выше примера попасть впросак относительно элемента впросак равна 100 %, а относительно элемента попасть — близка к 0 %.
427


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Н.М. Шанский выделяет также фразеологические выражения — устойчивые по составу компонентов фразеологические обороты, которые структурно представляют собой предложение, однако не имеют характерной для предложения модальной актуализации. Их отнесение к фразеологизмам определяется воспроизводимостью этих единиц, неизменностью их лексического состава и семантики. К фразеологическим выражениям могут быть отнесены:
• паремии (пословицы и поговорки): Волков бояться — в лес не ходить, Не в свои сани не садись;
• речевые штампы: непревзойденное качество, взаимовыгодное партнерство;
• клише: Всего хорошего!, Держи себя в руках!;
• крылатые выражения: Любви все возрасты покорны.
Сегодня выделение фразеологических выражений в отдельную категорию фразеологизмов признается во многих лингвистических школах, где противопоставляются номинативные и пропозициональные фразеологические единицы; фразеологические выражения относятся ко второй группе.
Хотя при определении фразеологизмов обычно подчеркиваются стабильность их компонентного состава и устойчивость грамматической структуры, с тех пор как лингвисты получили возможность работать с большими корпусами языкового материала, они отмечают, что многие устойчивые сочетания не имеют единственной или, по меньшей мере, канонической формы. Так, на основе анализа англоязычного корпуса из 18 миллионов единиц Р. Мун показал, что количество таких фразеологизмов может достигать 40 % [Moon, 1998]. Весьма распространены сочетания с синонимичными единицами: burn one's boats vs. burn one’s bridges и т. п. (ср. в русском языке: облупить/ободрать как липку). При этом покомпонентная замена может затрагивать каждый из элементов: упасть с луны /упасть с неба / свалиться с неба / свалиться с луны, при этом варианты упасть с неба и свалиться с луны полностью различаются по своему лексическому составу. Не менее распространены и антиномические пары: заварить кашу — расхлебывать кашу, прийти в голову — вылететь из головы. Возможно и стилевое варьирование, когда контрастирующие варианты представляют разные уровни формальности: make a fortune vs. make a killing. Вариативность может проявляться в существовании формально и семантически связанных вариантов одного фразеологизма, которые не являются синонимичными (и рассматриваются в разных словарных статьях), однако имеют в своем составе общие элементы. Так, устойчивые сочетания приходить в голову — вбивать в голову; выскочить из головы — выбить из головы включают разные синтактико-семанти- ческие паттерны (соответственно: инхоативный и каузативный).
В целом конструктивно фразеологизмы мало отличаются от свободных словосочетаний, из которых исторически образуются. Некоторые особенности могут быть связаны с архаическими формами, которые сохраняются в идиоматических сочетаниях.
428


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
Так, в ряде фразеологизмов современного русского языка сохранились архаические конструкции, среди которых можно выделить две основные группы устойчивых единиц: единицы с архаичным управлением и единицы с паратактическим сочетанием слов (сочетанием без формально выраженной связи) [Попов, 1976].
Архаическое глагольное и приименное управление встречается в таких фразеологических единицах, как шутка сказать, что греха таить, нашего полку прибыло, (оказаться) между двух огней, бок о бок, рука об руку, палка о двух концах, Христа/Бога ради. Во фразеологизме шутка сказать сохранено нехарактерное для современного русского языка сочетание неопределенной формы глагола с существительным в именительном падеже. Во фразеологизме что (нечего, чего) греха таить глагол таить управляет родительным падежом, а не винительным, как в современном литературном языке (таить что?). Глагол прибыть в современном языке имеет предложное управление (пополнение прибыло в полк), и беспредложное управление сохранилось только во фразеологическом сращении нашего полку прибыло. Предлог между употребляется с творительным падежом (между рамами, между словами), и только во фразеологизме (оказаться) между двух огней сохранилось управление родительным падежом. Во фразеологизмах бок о бок, рука об руку сохранена конструкция «предлог о/об + винительный падеж», использовавшаяся в древнерусском языке для обозначения соположенности предметов. Сегодня эта конструкция не встречается в свободных словосочетаниях. В конструкциях палка о двух концах, чудище о трех головах и под. у предлога о сохранена одна из его утраченных функций — выражать признак предмета по количеству его частей. То же явление встречается в пословице Конь о четырех ногах, да и тот спотыкается. Во фразеологизмах Бога ради/Христа ради сохранено архаичное для современной грамматики употребление предлога ради после управляемого слова). То же архаичное явление встречается в эмоциональной конструкции чего ради, выражающей несогласие.
Типичная конструкция с архаичным паратактическим сочетанием слов — сочетания двух существительных, одно из которых используется в атрибутивной функции (играет роль определения): рубаха-парень, жар-птица, бой-баба, душа-девица и др. В отличие от типичных для современного русского языка конструкций с существительным в роли приложения (гитарист-самоучка, лягушка-путешественница...), в архаичных паратактических сочетаниях определяющее существительное стоит перед определяемым и не склоняется: жар-птица, жар-птицу, жар-птицам и т. д. (ср.: гитарист-самоучка, гитариста-самоучку, гитаристам-самоучкам). Этим же отличаются фразеологизмы, построенные на основе паратактического сочетания, от парных наименований: хлеб-соль, путь-дорога...
Отметим также использование во фразеологизмах устаревших падежных форм. Так, не характерно для современного русского языка, но очень распространено во фразеологических единицах использование формы 429


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
на -у в родительном падеже существительных мужского рода (наделать шуму, сбить с толку, с глазу на глаз..). В ряде фразеологизмов можно встретить формы предложного падежа на -е (во цвете лет, в поте лица, в своем роде), тогда как в современных свободных сочетаниях используется окончание -у (яблони в цвету, весь в поту, в нашем роду).
Что касается глагольных форм, то во фразеологизмах можно обнаружить вышедшие из употребления формы прошедшего, настоящего и будущего времени. Среди форм прошедшего времени, по-видимому, наиболее распространены случаи использования имперфекта (одним махом всех побивахом, ничтоже сумняшеся), плюсквамперфекта (жил (да) был, жили-были) и — значительно реже — аориста (вкусах мало меду, последняя быша горше первых). Большинство фразеологизмов, включающих архаичные глагольные формы прошедшего времени, представляют собой цитаты из древних церковных текстов. Из архаичных форм настоящего и будущего времени к наиболее частотным можно отнести следующие: камо грядеши, гой ecu, бог весть, невесть что, несть им числа. Во фразеологических единицах нередко встречаются архаичные формы причастий, перешедших в деепричастия: сломя голову, очертя голову, скрепя сердце, положа руку на сердце и др. Суффиксы -а/-я продолжают использоваться для образования деепричастий, однако в современном русском языке они служат для образования форм несовершенного вида, в то время как в приведенных примерах они образуют формы совершенного вида.
Хотя в этом разделе мы обращаемся к структурному анализу языковых единиц, нельзя не отметить, что фразеология представляет собой увлекательную область для антропологических, лингвистических и межкультурных исследований.
17.3 Синтаксические конструкции
Выделение синтаксических конструкций в речи
Одни последовательности слов интуитивно воспринимаются носителями языка как правильные высказывания, а другие нет. Различать допустимые и недопустимые комбинации слов в речи позволяет знание шаблонных синтаксических конструкций, выступающее важной частью знания языка и используемое носителями автоматически, неосознаваемо. К выявлению этих конструкций и определению их компонентов лингвисты подходят приблизительно так же, как и в случае с более простыми единицами языка: фонемами и морфемами. Главный источник данных, необходимых для поиска синтаксических конструкций, — носитель языка. Взаимодействуя с ним, лингвист может получить следующие данные:
(1) 	аутентичные высказывания, которыми носители обмениваются между собой;
430


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
(2) объяснение значений производимых высказываний, их перефразирование, интерпретация, комментарии;
(3) суждения о правильности, естественности, аутентичности высказываний, предлагаемых исследователем.
Носитель языка не владеет в явном виде ни списком фонем, ни списком морфем, ни списком конструкций, допустимых в его родном языке, но может сообщить, «говорится так» на его языке или нет. Сопоставляя, анализируя и обобщая реакции носителя, лингвист может прийти к формулированию правил, по которым строится речь на изучаемом языке, и составлению списка конструкций, которые в нем используются.
Способы выражения синтаксических отношений
Синтаксические конструкции не налагают таких жестких ограничений на порядок частей, как словообразовательные. Особенно это заметно в тех языках, где функция слова в предложении связана не с его позицией, а с особыми падежными аффиксами. Русский язык — один из них. Если, скажем, в английской фразе, состоящей из трех элементов — двух имен и глагола, — функцию подлежащего будет выполнять то имя, которое стоит в первой позиции (The cat sees the dog — Кошка видит собаку; The dog sees the cat— Собака видит кошку), то в аналогичной фразе на русском языке, подлежащее будет определяться не позицией во фразе (Кошка видит собаку — Кошку видит собака), а падежами, в которых стоят имена: имя в именительном падеже будет подлежащим, а имя в винительном падеже — прямым дополнением. Точно так же имя в дательном падеже будет с высокой вероятностью играть роль косвенного дополнения, а в родительном падеже — определения, в какой бы позиции во фразе они ни находились. Существование падежных аффиксов в одних языках существенно нивелирует, таким образом, роль порядка слов в присвоении синтаксических функций членам предложения. Отсутствие системы падежей в других языках, таких как английский или китайский, напротив, ведет к закреплению синтаксических функций за определенной позицией.
По поводу соотношения падежных и конфигурационных языков существует давняя дискуссия. Одни ученые полагают, что формулирование системы правил построения предложения, определяющих фиксированные позиции в его структуре, имеет смысл только для языков с относительно фиксированным порядком слов (конфигурационных). Другие лингвисты считают, что между этими двумя типами языков больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Они отмечают, что даже в языках со свободным порядком слов можно выделить немаркированный (нейтральный) порядок, который используется чаще, чем все остальные. Кроме того, изменения в порядке слов в этих языках влияют на значения предложений. Например, в русском языке изменение в порядке слов может приводить не только к трансформации тема-рематической структуры высказывания, или 431


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
его актуального членения (более подробно об этом — в главе, посвященной предложению), но даже к полному изменению значения (не совсем дурак — совсем не дурак).
Языки с относительно жестким порядком слов демонстрируют большое разнообразие. Так, типичное английское предложение имеет структуру Подлежащее — Сказуемое — Дополнение (ПСД). В турецком типичная структура Подлежащее — Дополнение — Сказуемое (ПДС), а в современном стандартном арабском — Сказуемое — Подлежащее — Дополнение (СПД). Впрочем, такое противопоставление условно, так как обычно в языке представлены сразу несколько типов порядка слов в предложении, но один из них — более частотный. Например, хотя структура ПДС типична для турецкого языка, однако можно встретить и много других вариантов:
Çocuklar dondurma-yi
sever.
(ПДС)
Дети мороженое (вин. пад.)
любят
Çocuklar sever dondurmayi.
(ПСД)
Sever Çocuklar dondurmayi.
(СПД)
Dondurmayi sever Çocuklar.
(ДСП)
Другой пример. Для многих языков романской группы типичен порядок
ПСД, однако если дополнение выражено безударным местоимением, порядок меняется на ПДС:
Les enfants aiment la glace. (ПСД)
Les enfants l'aiment. (ПДС)
В разных языках можно встретить случаи изменения типичного порядка слов и перемещения определенного слова в нетипичную позицию с целью его выделения:
Мороженое я люблю!
Ice-cream, I love!
La glace, j’aime!
Таким образом, традиционная практика классификации языков с точки зрения типологии доминирующих моделей порядка слов может вводить в заблуждение, поскольку в каждом языке встречаются разные позиции основных членов предложения относительно друг друга. Вопрос о факторах варьирования конструкций остается открытым. Многие лингвисты считают, что базовая структура предложений одинакова во всех человеческих языках. Различие в позициях, отмечаемое в разных языках, говорит лишь о сложности этой базовой универсальной структуры, допускающей несколько различных позиций для каждого члена предложения. Например, выдвигается гипотеза, что во всех языках сказуемое может находиться в трех позициях:
[Сказуемое^ — Подлежащее — [Сказуемое]2 — Дополнение — [Сказуемое]3
Если оно встречается в первой позиции, получается порядок СПД, как в стандартном арабском; если появляется преимущественно во второй позиции, получается язык, который характеризуется преимущественным поряд432


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
ком ПСД, как в английском; наконец, если сказуемое занимает третью позицию, получается порядок П ДС, типичный для турецкого.
В качестве альтернативы предлагается шаблон с одной позицией сказуемого, но двумя позициями подлежащего и двумя позициями дополнения: [Подлежащее]х — [Дополнение^ — Сказуемое — [Подлежащее]2 — [Дополнение^
Если подлежащее и дополнение встречаются в позициях перед глаголом, получается порядок ПДС; если они оба встречаются в позициях после глагола, получается порядок СПД; если используются первая позиция подлежащего и вторая позиция дополнения, получается порядок ПСД.
В рамках структурного подхода к моделированию отношений между членами предложения можно отметить два способа представления синтаксических конструкций. Один — более распространенный в отечественной лингвистике — предполагает разложение предложений на словосочетания с раскрытием различных видов связи, главным образом подчинительной, между членами предложения (в некоторых научных школах словосочетанием называют только сочетания слов, связанных подчинительной связью, в других трактуют словосочетание более широко). Второй — разработанный представителями американской дескриптивной лингвистики — строит иерархию непосредственно составляющих предложения. Модели, создаваемые в рамках этих подходов, вполне соотносимы между собой.
Отношения между членами предложения
При рассмотрении предложения как комплекса словосочетаний (в широком смысле), можно выделить два основных типа синтаксической связи между словами — сочинение и подчинение.
Сочинительной называют связь равноправных однородных членов (например: жизнь и смерть; добрый или красивый; не думать, а чувствовать). Равноправность в данном случае понимается как их одинаковая синтаксическая функция. Часто однородные члены имеют одинаковое морфологическое выражение — это слова, принадлежащие к одной части, но морфологическая однородность не является обязательным требованием:
Он ответил без колебаний, жестко, даже резко. (Первый однородный член выражен существительным с предлогом, второй и третий — наречиями.)
Другая типичная, но необязательная характеристика однородных членов — семантическая сопоставимость выражаемых ими понятий (Здесь было тепло и сухо). Впрочем, в художественной литературе не только возможно, но и распространено использование семантически разноплановых однородных членов для достижения особого эстетического, экспрессивного эффекта:
Не спали только редкие патрули, облака и звезды (К. Паустовский).
433


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Однородные второстепенные члены характеризуются также соподчи- ненностью одному и тому же главному слову.
От однородных членов отличают части фразеологических оборотов (ни свет ни заря) и осложненные глагольные сказуемые (сидели разговаривали).
Дискуссионным остается опрос об однородности сказуемых. Поскольку, как мы уже выяснили, сказуемое в предложении — носитель предикативного значения, некоторые лингвисты считают, что все случаи использования нескольких сказуемых при одном подлежащем следует рассматривать как присутствие в предложении нескольких центров предикации, а значит, все такие предложения автоматически должны рассматриваться как сложные.
Для выражения отношений сочинения используются следующие разряды сочинительных союзов:
• соединительные (и; да);
• разделительные (или; либо; или ... или; либо ... либо; то ... то; не то... не то);
• противительные (а; но; зато; однако; хотя);
• сопоставительные, или градационные (не только ... но и; не столько... сколько; не то чтобы... но(а); как... так и; если не... то; хотя и... но).
Сочинение компонентов может быть бессоюзным: Всё в этой комнате наполнено воспоминаниями детства: книги на полках, старое зеркало, треснувшая столешница. Бессоюзная связь может передавать разные значения. Кроме одновременности, как в уже приведенном примере, бессоюзно может передаваться последовательность действий Мы кричим, сестра машет в ответ или их противопоставление Нас бьют, мы летаем (Д. Поллыева).
Исследования в области исторического языкознания показывают, что сочинение, или паратаксис (от греч. parataxis ‘выстраивание рядом’), преобладало над подчинением, или гипотаксисом (от греч. hypotaxis 'подчинение'), во многих древних индоевропейских языках на ранних этапах их развития. На санскрите писали, например: Убит ногами слонами (не ногами слонов). Как уже отмечалось, случаи паратаксиса, не свойственные для системы современного русского языка, можно встретить в отдельных фразеологических единицах, сохранивших архаичные конструкции (бой-баба, душа-девица). Однако развитие языковой системы со временем приводит к все большей формальной спецификации семантической связи между компонентами словосочетаний и, как следствие, к увеличению доли подчинительной связи в синтаксисе на всех уровнях: внутри простого предложения и между частями сложного предложения.
Подчинительной связью называют зависимость одного компонента от другого. Подчинение может проявлять себя по-разному в зависимости от характера грамматических значений, присущих словам, вступающим в подчинительные отношения.
Если слова, формирующие словосочетание, имеют общие грамматические значения, между ними на этой основе может происходить формальное 434


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
согласование: зависимое слово уподобляется главному в общих для них грамматических категориях: нового платья (согласование в числе, падеже и роде). Согласование широко представлено в языках с развитой системой флексий.
Если у слова в словосочетании не совпадают наборы грамматических значений, их взаимодействие может выражаться в том, что одни грамматические значения главного слова вызывают в зависимом слове другие, но вполне определенные грамматические значения. Такая связь называется управлением. Типичный для индоевропейских языков вариант такой связи — когда главное слово (чаще всего глагол) управляет предложной или беспредложной словоформой имени (существительного или местоимения) в определенном косвенном падеже: вижу собаку, любуюсь собакой, отдал собаке и т. д. — в каждом случае главное слово для реализации своего значения требует употребления зависимого слова соответственно в винительном, творительном и дательном падежах.
Наконец, вид подчинительной связи, при которой зависимое слово, являясь неизменяемым, соединяется с главным позиционно, через порядок слов либо интонационно, называется примыканием. Так, в предложении Сильно уставший бегун ускорился на финише наречие сильно, будучи неизменяемой частью речи, не согласуется с определяемыми им словами и не может быть ими управляемо. При обычной интонации оно будет понято как определяющий член ближайшего слова в синтагме сильно уставший, однако при изменении интонации (повышении тона на словах сильно п ускорился), несмотря на большую дистанцию между этими словами, в синтагму могут быть связаны сильно ускорился. В отсутствие иных формальных маркеров интонация играет важную роль в обозначении связи между словами при примыкании. Примыкание распространено в языках аналитического типа (в частности, в тюркских, английском, вьетнамском и др.).
Комбинация согласования и управления характерна для словосочетаний, состоящих из числительного (в качестве главного слова) и существительного (в качестве зависимого). Ср., например: десять рублей, где числительное управляет существительным в форме родительного падежа множественного числа, и десятью рублями, где числительное согласуется с существительным в падеже.
Иерархическая модель синтаксической структуры
Синтаксическую конструкцию, как и словообразовательную, можно представить в виде иерархии элементов — составляющих. Базовые принципы и практические приемы выделения составляющих во фразе разрабатывались в XX в. представителями разных школ структурной лингвистики. К числу широко используемых можно отнести приемы субституции (замещения), координации (согласования), фрагментации (выделения) и пермута- ции (перестановки).
435


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
Прием субституции состоит в замещении фрагмента фразы одним словом. Если такая операция выполнима, это обычно можно рассматривать как свидетельство того, что фрагмент образует отдельную составляющую.
Прием координации предполагает соотнесение фрагмента фразы с другим фрагментом. Если это возможно, есть вероятность, что координируемый фрагмент — составляющая предложения.
Прием фрагментации состоит в использовании фрагмента в качестве самостоятельного высказывания. При выполнимости такой операции, как правило, фрагмент является составляющей предложения.
Прием пермутации представляет собою перестановку фрагмента внутри фразы. Если такая операция осуществима, обычно перемещаемый фрагмент считается составляющей предложения.
Если использование этих приемов приводит к появлению аграмматичных фраз, то есть основания усомниться в том, что исследуемый фрагмент является одной из составляющих предложения.
Рассмотрим использование перечисленных приемов на примере двух фраз, в которых нас будет интересовать фрагмент ел пирог:
1. Мальчик ел пирог.
2. Пока мальчик ел, пирогостыл.
Субституция:
1. Мальчик спал.
2. *Пока мальчик спал остыл.
Координация:
1. Мальчик ел пирог и слушал радио.
2. *Пока мальчик ел, пирог и слушал радио остыл.
Фрагментация:
1. Что мальчик делал?—Ел пирог.
2. *Пока мальчик что делал остыл?—Ел пирог.
Пермутация:
1. Ел пирог мальчик.
2. *Пока ел, пирог мальчик остыл.
Использование приемов позволило продемонстрировать, что во фразе Мальчик ел пирог фрагмент ел пирог является составляющей, а во фразе Пока мальчик ел, пирог остыл — нет, так как во втором случае получаются преимущественно аграмматичные предложения. (Здесь следует подчеркнуть, что ни один из перечисленных приемов не позволяет с полной уверенностью назвать выделенный фрагмент фразы составляющей. Верно и обратное: невозможность выполнить одну из перечисленных операций не может быть основанием не считать тот или иной фрагмент составляющей. Например, невозможность перестановки фрагмента внутри фразы может быть связана с жестким порядком слов, характерным для некоторых языков.)
436


Глава 17. Систематизация языковых конструкций
Дальнейшее использование этих приемов позволит прийти к выделению еще более мелких единиц, в частности показать, что в самом фрагменте ел пирог могут быть выделены составляющие.
В предложении непосредственно составляющая, через которую сочетание включается во внешние связи, будет считаться главной (ядром), а другая зависимой. Членение на непосредственно составляющие проводится с опорой на формальные критерии, однако для простого двусоставного предложения содержательно соответствует разбиению на подлежащее и сказуемое, а для распространенного — на группу подлежащего и группу сказуемого, и последующее выделение внутри группы отдельных подгрупп. Другими словами, хотя членение на составляющие проводится преимущественно с опорой на формальные критерии, полученный результат отражает также содержательные связи между единицами в составе предложения, что сближает анализ по составляющим с синтаксическим анализом отношений подчинения внутри предложений — выделением членов предложения. Однако полного соответствия здесь нет, и результатом построения иерархической модели синтаксической конструкции предложения будет выделение не членов предложения, а составляющих, которые обозначаются по своей частеречной принадлежности (или частеречной принадлежности главного элемента непосредственно составляющей).
Система составляющих предложения может быть представлена с помощью дерева составляющих. Как и в древовидных диаграммах, отображающих структуру слова, которые мы рассмотрели выше, в схеме предложения используются два вида элементов: узлы, представляющие компоненты синтаксической структуры, и линии, отображающие связи между ними. Узлы дерева всегда расположены в линейном порядке слева направо. Этот порядок отображает развертывание фразы так же, как в обычном письменном тексте.
S
N
V
N
 Р
Hn
А N [Наш сын]
V [купил
N [дом
Р
[со [всеми удобствами]]]].
А
N
Простейшая диаграмма представляет отдельное синтаксическое единство из двух составляющих. Увеличение числа составляющих усложняет диаграмму и ставит вопрос о способах выявления связей между ними. Поэтому лингвисты разработали множество правил построения древовидной модели предложения, представляющей структуру составляющих. Ключевым 437


Раздел 4. ЯЗЫК КАК СИСТЕМА
здесь можно считать следующее правило: составляющей предложения является всякий его отрезок, для которого существует такой узел дерева, что, спускаясь от него вниз всеми возможными путями, мы дойдем до слов этого отрезка, и только до них.
Отметим, что на месте отдельных слов могут быть целые обороты и части сложного предложения. Это усложняет схему, но не меняет тип конструкции.
Книги не только полезные, но и увлекательные. РекомендуемI
** Куликова Э.Г., Светличная Н.О. Лингвопрагматика современного русского словообразования: аббревиация и дезаббревиация. М.: Флинта: Наука, 2015.
** Леонтьев А.А. Культуры и языки народов России, СНГ и Балтии. М.: МПСИ: Флинта, 2004. ** Ломов А.М. Русский синтаксис в алфавитном порядке: Понятийный словарь-справочник.
Воронеж, 2004.
** Шанский Н.М. Фразеология современного русского языка. М.: ЛЕНАНД, 2015.
438


РАЗДЕЛ 5.
ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ
СИСТЕМА


ГЛАВА
18
Слово и функция номинации
• Наиболее точно удовлетворяет критериям выделения единиц языка структурное определение слова как последовательности морфем, имеющих независимое распределение и внутреннюю связность.
• Слово не относится к базовым строевым единицам системы языка — оно производно от морфем и конструкций.
• Значение слова может рассматриваться как соотношение с денотатом, внутренняя оппозиция другому значению и как мыслительная операция; единицами «измерения» значения соответственно являются денотат, сема, концепт.
• Недифференцированные значения, полисемия, омонимия — результат естественного развития языка.
• Компьютерная обработка языка — стимул к современному исследованию полисемии на основе учета регулярных типов варьирования значения.
• В основе лексико-семантической группировки слов лежат логические категории включения / идентификации и исключения / противоположности.
• Морфологические и иные критерии разделения слов на лексико-грамматические классы не универсальны в силу разной типологии языков и постоянного перехода одной части речи в другую в процессе стихийного развития языков. Номенклатура частей речи не имеет логического основания, а потому различна в разных языках.
18.1. Принципы выделения слова в речи
> Фонетическое слово
> Лексическое слово (лексема)
> Грамматическое слово
18.2. Лексическое значение
> Значение как называемый предмет
> Значение как содержание мысли
> Значение как отношение
> Значение как мыслительная операция
18.3. Многозначность языкового знака. Полисемия и омонимия
18.4. Лексико-семантические группы слов
18.5. Лексико-грамматические классы слов (части речи)
441


Слово, предложение и текст строятся из базовых системных единиц языка, рассмотренных в предыдущем разделе, — морфем и конструкций, однако представляют собой специфические системные языковые феномены, которые определяются в речи с учетом выполняемых ими экстралинг- вистических функций. Для слова это номинативная (назывательная) функция, для предложения — предикативная, или функция высказывания, для текста — коммуникативная.
18.1. 	Принципы выделения слова
Мы уже знаем, как ученые выделяют в речи фонемы и морфемы. Со словом ситуация довольно парадоксальная. С одной стороны, любой носитель языка, даже не имеющий лингвистического образования (и образования вообще), интуитивно представляет себе, что такое слово, и может подтвердить свое понимание многочисленными примерами. С другой стороны, попытки дать определение слову у любого носителя языка, даже имеющего лингвистическое образование (и всю жизнь занимающегося проблемами лексикологии), вызывают затруднения. Очень трудно дать строгое формальное определение слова в рамках одного языка, и едва ли возможно универсальное определение слова для всех языков в силу их морфологической специфики. А.И. Смирницкий писал: «В одних языках... слова выделяются более или менее четкими фонетическими признаками (ударение, сингармонизм, законы конца слова и пр.); в других, напротив, фонетические признаки слова совпадают с тем, что мы находим у других образований (например, у морфем или, напротив, целых словосочетаний). Все многообразие особенностей отдельных языков может, однако, нисколько не препятствовать определению "слова вообще", поскольку в этом многообразии выделяются и общие черты, выступающие как наиболее существенные признаки слова, при всех возможных отклонениях от типичных случаев» [Смирницкий, 1952]. Л.В. Щерба замечал: «В самом деле, что такое "слово”? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого, собственно, следует, что понятия "слово" вообще не существует» [Щерба, 1974, с. 271]. Многие лингвисты отказываются рассматривать слово как единицу системы языка по аналогии с фонемой или морфемой и предпочитают термины с более узким значением: фонетическое слово, лексема, вокабула, грамматическое слово (словоформа) и др.
Фонетическое слово
Один из подходов к решению проблемы — использовать для выделения в речи формальные фонетические критерии (ударение, гармонизацию гласных и другие фонетические явления). В этом случае количество единиц, выделяемых во фрагменте речи, соответствует, например, количеству ударений. По наблюдению ученых, во многих языках самостоятельные слова имеют ударение, однако при таком подходе в фонетическое слово, кроме самостоятельного значимого слова, могут попадать примыкающие к ним безударные служебные слова ([загърът] за город, [н'иезнол] не знал). При этом некоторые такие единицы, несмотря на неспособность формировать отдельное 442


Глава 18. Слово и функция номинации
фонетическое слово, выступают синтаксически независимыми. Например, английское предложение /7/ соте состоит из двух фонетических слов: /7/ и соте, однако первое фонетическое слово включает два синтаксических элемента. Как видим, последовательность языковых элементов, которая может быть идентифицирована как фонетическое слово, далеко не всегда будет соответствовать тому, что носитель интуитивно воспринимает как слово. Лексическое слово (лексема)
Нет полной идентичности между словом в том виде, в котором оно фигурирует в речи, и лексемой, абстрактной единицей языка, объединяющей все грамматические формы с общим лексическим значением. Вариантами одной лексемы иногда выступают даже слова с разными основами. Например, в русском языке вариантами одной лексемы считают словоформы: ребенок, ребенка, ребенку, ребенком, ребенке, а также дети, детей, детям, детьми, детях. Другой пример. В языке жителей Лапландии — саамов, или, как их называли на Руси, лопарей, — народа, относящегося к финно-угорской языковой группе, среди форм, относимых к лексеме Ьеапа 'собака', можно найти не только beatnaga (вин.п.), но и beatnagiiddisetguin ‘со своими собаками’, и, что бы ни думали лингвисты по поводу отнесения этой формы к лексеме Ьеапа, носителями языка это сочетание распознается как одно единое слово.
В разных языках под понятие лексемы попадают как отдельные аффиксы, так и целые словосочетания и предложения.
Грамматическое слово
Грамматическое слово — единица языка, которой в некоторых лингвистических учениях отводится особый ярус в структурной иерархии — между морфемой и синтаксической конструкцией. Грамматическое слово, или словоформа, — это как раз то, что обычно понимает под словом любой носитель языка. К этой единице применяются морфологические операции (например, словоизменение), она же является основной единицей синтаксического анализа предложения.
К сожалению, опора на морфологические критерии для выделения слова ведет к порочному кругу, ведь морфологические единицы производны от анализа словоформы (и таким образом, морфемы определяются в слове, а слово — через морфемы). Обращение к синтаксическим функциям слова при его определении тоже может порождать большие трудности, так как в зависимости от того, как различаются отдельные морфемы и слова, разными будут и единицы синтаксического анализа. Вот, например, как два китаиста анализируют близкие фразы на китайском языке:
(1) Чжэн [Zheng, 1994]:
wo du le zhe ben shu
(сов. (класси-
я читать .эта 1 . книга
вид) фикатор)
'Я прочел эту книгу'
(2) Норман [Norman, 1988]:
wo kan-le nei ben shu читать- (класси-
я , . та ; . книге
(сов. вид) фикатор)
'Я прочел эту книгу'
443


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
В китайском языке маркер совершенного вида le появляется в постглагольной позиции. В некоторых работах на китайском языке оно пишется отдельным словом, как в (1). В других фигурирует в слитном написании, как глагольный суффикс (2). Различие определяется разными взглядами авторов на статус видового маркера, и за каждым взглядом стоит своя целостная теоретическая концепция. Выбор между двумя теориями редко бывает строго рациональным. Поэтому критерии выделения слова мало помогают в этом вопросе, они применимы лишь после выбора теоретической позиции. Независимо от того, верно ли, что морфологические явления имеют значение только внутри слова и что слово является единицей синтаксического анализа как неделимое целое, это не говорит нам, является ли маркер совершенного вида в китайском языке частью слова или самостоятельным словом.
Могут ли существовать критерии выделения слова, которые не зависят от принятых учеными теоретических постулатов? Свой вариант ответа на этот вопрос предлагает американская дескриптивная лингвистика с ее методом дистрибутивного анализа. Как мы уже знаем, в американском языковедении эта проблема была основательно проработана при исследовании бесписьменных языков североамериканских индейцев.
Если интуиция носителя языка позволяет ему распознавать некую фоне- тическую/морфологическую последовательность как слово, можно предположить, что эта способность основана на неосознаваемом наборе критериев. Эти критерии распространяются на дистрибуцию последовательности. Один из таких критериев был предложен Л. Блумфилдом (1933), считавшим, что слово — это «минимальная свободная форма», наименьшая единица языка, которая может функционировать в речи изолированно. Точнее, последовательность, которая функционирует как отдельное высказывание, обычно не может быть меньше слова. Проблема этого определения состоит в том, что во многих языках есть элементы, которые не могут функционировать изолированно, но тем не менее рассматриваются как слова (что отмечает и сам Блумфилд). Это служебные слова. В английском языке артикль the имеет такую же дистрибуцию, как указательные местоимения this и that, которые полностью приемлемы в качестве самостоятельных высказываний, поэтому и the следует классифицировать как слово. В более общем смысле допустимо считать словом последовательность, которую можно заменить тем, что определенно является словом.
Другой критерий, имеющий отношение к данной проблеме, можно найти у Ф. Боаса, который важным моментом в определении слова считает (относительную) свободу расположения единицы, или независимую дистрибуцию. Это позволяет признать словом даже те элементы, которые не могут функционировать изолированно. Возвращаясь к артиклю the, мы отмечаем, что он может стоять непосредственно перед существительным, однако в случае присоединения к сочетанию существительного с прилагательным окажется перед прилагательным, демонстрируя ту самую «(относительную) свободу», о которой говорит ученый.
Если в свете этих предложений рассмотреть предыдущий пример из китайского языка, можно показать, что этот глагольный показатель вида 444


Глава 18. Слово и функция номинации
всегда строго примыкает к глаголу и никогда не может появляться изоли- рованно, в отличие от глагола, к которому примыкает. Следовательно, по названным критериям маркер совершенного вида не является словом.
Что же касается верхней границы слова (до сих пор речь шла о разграничении с более мелкими единицами), то, по Блумфилду, ключевой критерий здесь — неделимость, внутренняя спаянность единицы в том смысле, что в слово, в отличие от словосочетания, невозможно вставить другое слово, не разрушив его целостности.
В той степени, в которой слова вообще можно однозначно идентифицировать, упомянутых здесь дистрибутивных критериев, вероятно, будет достаточно для идентификации грамматических слов в любом фрагменте речи. Всякий раз, когда последовательность морфем демонстрирует независимое распределение и внутреннюю связанность, она будет рассматриваться как слово независимо от того, как последовательность приобрела эти свойства.
Перечисленные критерии могут быть использованы и для объяснения психологических механизмов, которые приводят к формированию слова. Психологическая реальность слов может быть следствием свойств распределения: поскольку слова — это минимальные фрагменты, которые можно использовать в качестве самостоятельных высказываний, а также относительно свободно перемещать внутри развернутой фразы, именно эти фрагменты кристаллизуются в памяти носителя языка, вследствие чего он легко членит высказывание на слова, а не на морфемы. Так как морфемы не обладают названными свойствами, они не выводимы для носителя непосредственно из опыта его повседневного общения.
Таким образом, согласно представленной позиции, слово не относится к базовым строевым единицам системы языка, каковыми являются морфема и конструкция. Слово производно по отношению к ним и определяется через функции, выходящие за рамки системных. Основная «внешняя» функция слова — функция называния предметов внеязыковой действительности. Эта функция исследуется в лингвистике через понятие лексического значения.
18.2. 	Лексическое значение
Значение как называемый предмет
Значение слова может отождествляться с предметом, на который оно указывает. Так поступали первые исследователи языка. Функция указания называется в науке денотацией (от лат. denotatum ‘обозначенное’)- Денотативное значение слова определяется тем, с какими явлениями действительности оно связано. Характер связи детализируется в таких логических понятиях, какэкстенсионал (от лат. extensio ‘протяжение, расширение'), десигнат (от л ат. designation ‘обозначение’) и р е ф е р е н т (от л ат. referens, referectis ‘сообщающий’). Термин «экстенсионал» обозначает всю совокупность явлений действительности, которую называет данное слово. Например, экстенсионалом слова яблоко является неисчислимое множество реальных плодов яблонь. Каждый отдельно взятый элемент множества будет 445


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
выступать десигнатом слова яблоко. Важно, что десигнат не конкретизирует значение слова соотношением с определенным предметом, — он лишь указывает на единичность, отдельность предмета в определенном множестве. А вот при использовании во фразе — за счет линейных отношений с другими словами, а также связи с коммуникативной ситуацией — слово может указывать на конкретный объект: Я съел яблоко, которое вчера купили на рынке. Этот конкретный объект называется в логической концепции референтом. Все три термина (экстенсионал, десигнат и референт), объединяемые понятием «денотат», противопоставляются в логике сигнификату (от лат.signifiedturn ‘значимое’) — содержанию понятия, которое хранится в памяти человека.
В представленной позиции актуализируется роль языка в построении логически непротиворечивой, «объективной» картины мира, при создании которой исследователи намеренно абстрагируются от субъективных компонентов значения слова. Это позволяет создавать строгие модели значения, что объясняет их популярность среди авторов большинства современных учебников по лексикологии, семантике, семиотике. При этом очевидно, что такой подход к интерпретации значения упрощает, редуцирует содержание последнего. Заданное в логицистской модели соотношение денотата и сигнификата ограничивает количество факторов, определяющих семантику знака, и тем самым упрощает ее формализацию. При этом в модели не учитывается множество существенных аспектов — психологических, прагматических, собственно лингвистических, — формирующих значение слова.
Действительно, в ходе общения мы говорим о внешнем мире и о его объектах, однако этим наше общение не исчерпывается, и такая трактовка подходит лишь для очень ограниченного множества знаков. Мы не найдем во внешнем мире денотат для таких слов, как кентавр, и, очень, мудрый и огромного количества других. Что значит, например, предложение Сократ мудр? К какому объекту внешнего мира происходит референция? Можно составить список людей, мудрость которых общепризнанна. Но можем ли мы сказать, что предложение Сократ мудр значит, что он принадлежит к той же группе, что Декарт и Гегель? Оно скорее говорит о свойстве, которым необходимо обладать для включения в эту группу, и найти это свойство во внешнем мире, представленное как отдельный объект, невозможно.
Можно также отметить некоторые логические проблемы, вытекающие из этой трактовки. Так, выражения утренняя звезда и вечерняя звезда имеют один и тот же денотат (планета Венера, видимая в утренние и вечерние часы), однако при общем денотате эти выражения имеют не одинаковое и даже противоположное значение («последняя звезда, увиденная утром» и «первая звезда, увиденная вечером»). В связи с этим больше оснований считать лексическое значение не объективной характеристикой внешнего мира, а мысленным объектом — научным конструктом (термином), созданным специально для исследования содержания слов.
446


Глава 18. Слово и функция номинации
Значение как содержание мысли
Развернутая концепция значения как содержания мысли была предложена в конце XIX в. немецким философом Готлобом Фреге (1848-1925). Фреге различает то, к чему относится знак (Bedeutung 'референт'), и то, что он значит для использующих его людей (Sinn 'смысл'). Можно считать, что смысл — это способ, которым референт представлен в мысли. В этом случае один и тот же объект — скажем, определенный человек — может быть для кого-то «соседкой с третьего этажа», а для кого-то «деканом филологического факультета».
Связывая значение с мыслью, Фреге переносит его анализ на уровень целого предложения, эту мысль выражающего, и в качестве опоры для понимания значения вводит понятие «условия истинности». Так, понимание повествовательного предложения «Это соседка с третьего этажа» или «Это декан филологического факультета» предполагает знание того, как должен быть устроен мир, чтобы это предложение было истинным (хотя и необязательно соответствовало бы действительности). Для вопросительных предложений, которые не могут рассматриваться с точки зрения истинности, было предложено условие ответа: понять вопросительное предложение — значит понять, каков будет ответ на содержащийся в нем вопрос. Для побудительных предложений действует условие соответствия: понять побудительное предложение — значит понять, какое действие соответствовало бы выражаемому в нем побуждению. Условия истинности, условия ответа и условия соответствия в совокупности называются условиями удовлетворения. Анализ значения предложения должен выполняться с точки зрения условий удовлетворения, а значение его составляющих следует анализировать с точки зрения их вклада в выполнение этих условий.
Эти идеи Фреге были положены в основу целого ряда логико-позитивистских теорий значения. Важнейшим направлением развития концепции стало уточнение содержания мысли, связанной со словом и фразой. Таким содержанием могут быть и образ, и отдельное понятие, и схема действия. Термин «значение» был слишком расплывчатым, чтобы позволить предсказывать и объяснять результаты эмпирических исследований. Поэтому в отдельных научных школах разрабатывалась и проверялась концепция значения как образа, в других — предпочтение отдавалось пропозициональному формату (мы уже представили дискуссию между представителями этих школ в главе 7, посвященной сознанию человека говорящего).
Значение как отношение
Концептуальная альтернатива логическому подходу Фреге была предложена Ф. де Соссюром и оформлена в специфический метод его последователями-структуралистами. Основной пафос теории Ф. де Соссюра — отказ при анализе значения слова от учета факторов, внешних по отношению к системе языка, как материальных, так и психических. Ф. де Соссюр и его последователи строят замкнутую модель системы, в которой значение каждого элемента определяется только его отношениями с другими элементами.
447


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
В такой модели основой для анализа значений слов и других единиц языка становится внутренняя оппозиция. Противопоставляя значения единиц в системе, исследователь обнаруживает в них (значениях) общее, или конститутивные признаки, и различное, или дифференциальные признаки. Семантические признаки, устанавливаемые в оппозициях, в разных лингвистических школах называют семами (от др.-греч. çrjua 'знак, значение'), семантическими множителями, ноэмами, элементарными смыслами, семантическими дифференциальными признаками и другими терминами.
Метод, позволяющий выявлять во внутренних оппозициях минимальные компоненты значения, получил название компонентного анализа. Впервые он был использован американскими этнографами У. Лаунсбери и Ф. Гудинафом для сопоставления терминов родства в языках племен североамериканских индейцев. Семантические оппозиции были сформированы набором значимых для установления родства признаков: пол (мужской/ женский), степень родства (прямое/непрямое), поколение (старшее/младшее) и др. Например, набор семантических признаков (сем) слова отец: лицо мужского пола, прямое родство, кровное родство, старшее поколение. Слова отец и мать отличаются одной дифференциальной семой — «пол». Аналогично могут быть представлены и сопоставлены значения слов дядя, бабушка, сын и т. д.
Позже компонентный анализ стал производиться с учетом содержания дефиниций, взятых из толковых или идеографических словарей, и в таком виде получил широкое распространение в языковедении второй половины XX в. Другим важным дополнением стало использование пблевой модели значения, фиксирующей иерархию его компонентов. Принцип иерархии предполагает выделение я д е р н ы х (основных) сем, указывающих на категориальную принадлежность слова, и периферических, в совокупности с ядерными формирующих содержательную структуру слова.
Другой вариант развития метода оппозиций, альтернативный парадигматике компонентного анализа, основан на изучении синтагматических отношений между единицами. Он позволяет определять совокупность окружений, в которых возникает слово, или его дистрибуцию.
Компонентный анализ и другие методы структурной лингвистики эффективны для выявления и формализации «системного» значения языковых единиц. Однако они не позволяют объяснять функциональный смысл слова в составе речевого произведения. Отсюда необходимость постулировать «потенциальные» («скрытые») и другие виды сем, нарушающие строгую логику теоретических построений структуралистов.
Значение как мыслительная операция
Структуралистский подход к пониманию языка и значению его единиц с середины прошлого века подвергается последовательной критике со стороны так называемых антропоцентрических направлений в языкознании, проявляющих большее внимание к психологии значения. Исторически многие положения лингвистического антропоцентризма восходят к В. фон Гумбольдту, который отказывается от идеи связи слова не только с объектами 448


Глава 18. Слово и функция номинации
окружающего мира, но и с готовыми понятиями. В его учении слово лишь запускает мыслительный механизм, выстраивающий мысли в такое сочетание, которое обеспечивает адекватное понимание высказываний. Другими словами, по Гумбольдту, люди понимают друг друга не потому, что воспроизводят одно и то же значение слова, а потому, что с помощью слов возбуждают «сходные цепи умственных представлений» или, как мы сейчас говорим, сходные ассоциативные связи. Поэтому овладение языком — это не простое «ознакомление со словами» и запоминание ярлыков для обозначения совокупности предметов. Более точным было бы видеть в нем механизм развития языковой способности — «годами и упражнением» развиваемой способности к построению мыслительных конструктов на основе речевых произведений.
Эта мысль В. фон Гумбольдта воспринята сегодня и философами, и психологами, и лингвистами, и логиками. В связи с этим предпринимаются попытки объяснять речевое поведение индивида не столько отсылкой к внешнему миру или устройством языкового механизма (внутрисистемными связями), сколько спецификой внутреннего мира человека. Значение слова выводится из содержания памяти человека, а содержание памяти ставится в зависимость от устройства человеческого тела и его психической организации.
Для обозначения фрагмента сознания, связанного с объектом внешнего мира или с абстрактным понятием (то, что у Гумбольдта называется «промежуточным миром понятий»), используют термин «концепт». Концепты — продукт познавательной деятельности человека. Концепты производятся непрерывно и позволяют осмысливать каждую ситуацию, возникающую в жизни человека, и каждый услышанный речевой фрагмент. С момента появления концепты, будучи продуктом интерпретации, в которой участвуют другие концепты, сформированные прежде, сами могут включаться в новые интерпретации.
Такая модель обеспечивает переход от моделирования семантических объектов к моделированию семантических процессов, представляя динамический характер смыслообразования. Следовательно, принципиально иначе видится и суть моделируемого значения — как опосредованное словом содержание памяти.
Так, если вернуться к слову яблоко, то его значение может формироваться не только на базе знаний о шаровидных плодах яблони и их сущностных признаках. Значение этого слова основывается на содержании памяти, ассоциативно так или иначе связанном с ним: на знаниях о геометрических фигурах и телах, предполагающих, в свою очередь, использование представлений о пространственных отношениях, знаниях о плодоносящих растениях и растительном мире в целом и т. п. В некоторых случаях понять значение слова яблоко будет невозможно без знаний некоторых фрагментов из Ветхого Завета или греческой мифологии (яблоко познания и яблоко раздора), без знаний об анатомии человеческого тела (адамово яблоко — кадык) и также о масти лошадей (серая в яблоках). Наконец, перечисленные связи всегда реализуются в условиях конкретной речевой деятельности, которая направлена на представление значения, актуального для говорящего 449


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
«здесь и сейчас». И в этом случае далеко не всегда актуализируются денотативно-сигнификативные компоненты значения слова (Лети мухой/птицей в магазин).
Подведем итоги. Наиболее распространенная сегодня трактовка речевой коммуникации объясняет успешное речевое взаимодействие тем, что человеческий разум (мышление) связывает языковой знак с фрагментом сознания. Этот фрагмент — значение знака. В науке значение изучается опосредованно: оно выступает как созданная ученым модель — доступный наблюдению объект, позволяющий объяснить устройство и функционирование исследуемого феномена. При моделировании значения лингвист опирается в первую очередь на одну из принятых в научной среде концепций, так или иначе трактующих связь между миром, в котором живет носитель языка, сознанием этого носителя и системой знаков, которая используется в коммуникации. В зависимости от того, какая из сторон этого триединства становится исходной для моделирования значения языкового знака, теория значения может быть условно отнесена к одному из трех принципов, доминирующих в определенные периоды развития лингвистики в исследовании языка: логицизм, лингвоцентризм, антропоцентризм.
Для логицизма характерна трактовка языка как орудия, раскрывающего природу предметов окружающего мира и связей между ними. Построение модели значения в логицизме нацелено на максимальное структурное соответствие модели значения научной («объективной») картине мира. Ключевой объясняющий термин — денотат.
Лингвоцентризм исходит из символического характера языкового знака (его произвольности по отношению к обозначаемому), поэтому язык моделируется как автономный объект. Значение каждого знака определяется его отношениями с другими знаками системы, а не внешними факторами. Базовое объясняющее понятие концепции — сема, определяемая как компонент содержания знака, выявляемый в его противопоставлении другим знакам системы.
Антропоцентризм связывает значение языкового знака с содержанием памяти/сознания носителя языка, формирующимся под влиянием ряда факторов, к важнейшим из которых относят культуру социума и психофизиологические функции индивида. Хотя большинство представителей этого направления сходятся во мнении, что содержание сознания определяется взаимодействием человека с внешним миром, подчеркивается, что устройство сознания принципиально отличается от устройства внешнего мира. По этой причине моделирование значения направляется не столько научными знаниями об устройстве мира (как в логицизме), сколько представлениями ученых о природе человеческой психики. Базовой единицей здесь выступает концепт (смысл) как продукт анализа работы сознания, стабильный компонент картины мира, выстраиваемый индивидом благодаря особенностям его физиологии и психики в процессе вхождения в социум и культуру.
450


Глава 18. Слово и функция номинации
18.3. 	Многозначность языкового знака. Полисемия и омонимия
В языке многие знаки имеют несколько значений. Известных философов прошлых лет, таких как Рене Декарт или Готфрид Вильгельм Лейбниц, настолько удручало это обстоятельство, что они строили проекты создания искусственного языка, в котором каждое слово, в отличие от языков естественных, будет однозначным. Многозначность языкового знака представлялась этим мыслителям изъяном, препятствующим полному взаимопониманию между людьми и поиску истины. Почему же многозначность развивается в языке, если это качество якобы препятствует его полноценному функционированию?
Полисемия, или многозначность, — результат естественной эволюции языка. Она возникает вследствие расширения сферы использования знака, в основном при переносе названия с одного предмета на другой в силу ассоциативной связи между ними. Возникновение ассоциации может быть вызвано сходством предметов (метафорический перенос: ушко иглы) или их смежностью (метонимический перенос: съесть целую тарелку). Название одним и тем же словом разных предметов, ассоциированных в сознании носителя языка, позволяет экономить языковые средства, и это преимущество превосходит по значимости отдельные неудобства, связанные с неоднозначностью.
Ю.Д. Апресян относит к типичным случаям полисемии систематическую (или регулярную) многозначность, при которой отношения между смыслами предсказуемы: слова определенного семантического класса имеют схожий потенциал (и механизм) появления новых значений. Так, у многих прилагательных, обладающих значением «являющийся тем, что обозначено основой», также есть значение «приводимый в действие тем, что обозначено основой»: водяной (капля/турбина), воздушный (поток/тормоз), паровой (облако/ двигатель), ртутный (капля/выпрямитель). Полисемия называется нерегулярной, если семантическое различие между двумя значениями одного слова не представлено ни в одном другом слове: лопатка — «плоская широкая треугольная кость в верхней части спины» и «орудие для копания земли с длинной рукояткой и широким плоским отточенным концом», подножка — «удар ногой по ноге» и «ступенька для входа» (опосредствованная многозначность с общей составляющей «нога»). Ученый связывает регулярную многозначность преимущественно с метонимическими переносами; нерегулярная полисемия более характерна для метафорических переносов [Апресян, 1971].
В системе значений многозначного слова принято выделять главное значение. Главное значение в наименьшей степени обусловлено контекстом, поскольку сочетаемость его шире и частотность его употребления выше. Второстепенное значение, напротив, имеет более ограниченную сочетаемость и поэтому в наибольшей степени обусловлено контекстом. Так, основное значение глагола взять — «принять в руки», однако в разных контекстах слово будет приобретать дополнительные значения: «жениться» (Взял ее с ребенком), «отразить» [Вратарь взял пенальти), «арестовать» [Взяли преступника с поличным) и др.
451


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Многозначность языкового знака следует отличать от омонимии — формального совпадения различных языковых единиц, значения которых не связаны друг с другом.
Лингвисты выделяют следующие виды омонимии:
• графическую, когда на письме совпадают слова, имеющие разное произношение, — омографы (трусить — трусить,пора — пора);
• фонетическую, когда совпадают по звучанию слова, имеющие разное написание, — омофоны (пруд — прут,косный — костный);
• лексическую, когда совпадают по звучанию слова, принадлежащие к одной части речи; в случае полной омонимии слова совпадают во всех формах (лесной ключ — ключ в замке), при частичной — только в единственном числе (зеленый лук—старинный лук, но с луками за спиной);
• грамматическую, когда разные слова совпадают в отдельных грамматических формах, образуя омоформы (ручная пила — пила молоко);
• словообразовательную, когда совпадают разные по значению словообразовательные морфемы (супница —ученица);
• синтаксическую, когда совпадают разные синтаксические конструкции — поиск пилота (ищут пилота? ищет пилот?).
Омонимы возникают в двух случаях:
• когда изменения в системе языка приводят к случайному совпадению формы разных единиц;
• когда в ходе эволюции многозначная единица перестает восприниматься во всех своих значениях как один и тот же знак.
Первый из названных случаев обычно связан с заимствованиями, адаптация которых в новой системе приводит к случайным формальным совпадениям. Так в русском языке появились, например, омонимы рейд как место стоянки кораблей (слово заимствовано из голландского, как многие другие термины, связанные с судоходством) и рейд как военный набег в тыл противника (англоязычное заимствование). Заимствованное из немецкого (через польский) слово брак (изъян) совпало с исконно русским брак (женитьба) — от БЬРАТИ. В отдельных случаях к совпадению приводит эволюция двух исконных слов: ключ (источник — от клокотать) и ключ (инструмент — от клюка).
Во втором случае к появлению омонимов обычно приводит распад полисемии. Например, в русском языке глаголы настоять (добиться исполнения) и настоять (приготовить настойку) воспринимаются сегодня как разные знаки, однако семантическая близость в их мотивации до сих пор очевидна носителю языка. Появление омонимов может быть также связано с морфологическими особенностями образования от одного корня разных частей речи, совпадающих по форме, — конверсивов: Пьянство — зло (имя существительное); Выражение его лица зло (имя прилагательное); Отвечал старик зло (наречие).
Как отличить одну единицу с двумя разными значениями (полисемия) от двух разных единиц с одной и той же формой (омонимия), ведь внешне в обоих случаях мы имеем дело с одинаковой языковой формой, связанной с несколькими значениями? Подходы к различению полисемии и омонимии 452


Глава 18. Слово и функция номинации
можно условно разделить на две группы: первая делает упор на близость выражаемых значений, вторая — на формальные (фонологические и морфосинтаксические) признаки.
Обычно полисемию и омонимию различают по степени связанности значения. Значения многозначных единиц связаны между собою; значения слов, сходство которых случайно, обычно не связаны. Связанность можно определить либо диахронически, устанавливая, имеют ли разные значения общую историю, возникая на разных этапах развития языка, либо синхронически, через анализ актуальных семантических полей или через обращение к интуиции носителей в психолингвистических экспериментах. Кстати, диахронический и синхронический подходы могут давать прямо противоположные результаты, так как носители актуальной версии языка обычно не имеют представления об этимологии слов и истории связей между ними.
Для различения омонимии и полисемии также используются формальные критерии. Один критерий, широко принятый в лексикографии, заключается в том, что многозначность признается только при общности грамматических категорий. Поэтому существительное и глагол печь или многочисленные конверсией в английском языке можно считать отдельными лексическими единицами и, следовательно, омонимами. Точно так же различные формы множественного числа для судно (судна, суден... — для сосудов и суда, судов... — для транспортных средств) указывают на то, что речь идет об омонимичных лексемах. Впрочем, следует признать, что формальный критерий нередко вступает в противоречие с семантическими критериями. Так, часы как «инструмент для измерения времени», в отличие от час(ы) «как отрезок времени», не имеет формы единственного числа, а цветы пестреют в то время, как афиши пестрят, однако в значениях существительных час — часы и в значениях глаголов пестреют — пестрят присутствует несомненная близость (в первом случае — отношение к «времени», во втором — к «пестрому»), что затрудняет признание этих форм омонимами. Подобная проблема возникает и при попытке опираться на различия в производных одного словообразовательного класса. Так, относящийся к отклонению от нормы будет назван бракованным, а относящийся к супружеству — брачным, что позволяет говорить об омонимичности соответствующих существительных, однако наличие прилагательных земной (шар), земляной (вал), земельный (участок) вряд ли можно считать основанием для вывода о трех омонимичных существительных с общей формой — земля.
Противоречия формальных и содержательных (диахронических и синхронических) критериев привели к тому, что некоторые представители когнитивной лингвистики отказались от строгих различий между омонимами, многозначными словами и словами с диффузным значением [Tuggy, 1993; Geeraerts, 1993]. Например, Д. Тагги предпочитает рассматривать эти категории в континууме, где фрагменты различаются силой связи между значениями и формами. Кроме того, в когнитивной лингвистике понятия полисемии и омонимии распространяются на грамматические категории и конструкции, например в конструктивной грамматике А. Голдберг [Goldberg, 1995].
453


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Другая проблема касается различия между полисемией и недифферен- цированностью значения, как, например, в слове коллега. Ученые поднимают вопрос о том, насколько разными должны быть два употребления одной и той же формы, чтобы считать его имеющим разные значения, а не разные реализации одного и того же значения. Обычно сами лингвисты считают отмеченные и подобные им случаи примерами не полисемии, а моносемии, не дифференцированной в отношении пола, однако такая позиция небесспорна, и ответ зависит от теоретических взглядов ученого на природу лексического значения. Так или иначе, разграничение случаев недифференцированного значения, полисемии и омонимии остается одним из спорных вопросов лексической семантики. При этом разработка принципов разграничения очень важна и для моделирования процессов, направляющих развитие значения слова (в традиционном языковедении), и для моделирования ментальной репрезентации языковых единиц (в психолингвистике и когнитивной лингвистике). Важное направление исследований полисемии сформировано в рамках когнитивной лингвистики, занимающейся процессами концептуализации, которые приводят к развитию новых значений у языковых форм, и демонстрирующей зависимость этих процессов от специфики (например, телесной) человеческого опыта. Наконец, многозначность — ключевая проблема создания искусственного интеллекта. Компьютерная обработка естественного языка — это один из самых мощных стимулов к современным исследованиям полисемии, и основная задача здесь состоит в том, чтобы учесть регулярные типы варьирования значений таким образом, чтобы в разработке компьютерных программ избежать простого перечисления значений слов, входящих в лексикон.
Наряду с омонимией, следует отметить явление паронимии (от греч. пар& 'возле, у, при’ и ôvvpâ 'имя') — существование созвучных однокорневых слов, принадлежащих к одной части речи, имеющих структурное сходство, но полностью или частично различающихся по значению: объемный — объемистый, земляной — земельный, исток — источник. От паронимов отличают парономазы (от греч. napœvopâoia ‘похоже названный’) — близкие по звучанию, но неоднокорневые слова: палата — полати, летаргический—литургический.
18.4. 	Лексико-семантические группы слов
Все слова так или иначе связаны своим значением с множеством других слов, поэтому систематизировать лексикон, опираясь исключительно на значение единиц, довольно сложно. Как мы уже знаем, в классической лингвистике, вслед за Ф. де Соссюром, принято выделять два базовых типа отношений между языковыми знаками — парадигматические и синтагматические. Семантические отношения между словами в парадигматической перспективе — это отношения между значениями слов, которые могут занимать одно и то же место в синтагме (скажем, в предложении). Возьмем, например, предложение: Мой брат — спортивный молодой человек, с детства он занимается... Очевидно, что существует ограниченное множество слов, 454


Глава 18. Слово и функция номинации
которые могут завершать эту фразу. Это может быть слово с самым широким значением — спортом. Это могут быть знаки с более узким, но все же обобщенным значением: легкой атлетикой или единоборствами. Это могут быть и названия отдельных видов спорта. Семантические отношения в синтагматической перспективе — это отношения сочетаемости значений между словами, соположенными в пределах синтагмы. В нашем примере мы можем присоединить к слову занимается такие слова, как йогой или плаванием, странно в этом контексте будут выглядеть такие слова, как пением или черчением (они называют род занятий, но не связаны с физической активностью), и еще более неуместно — слова, не называющие некий род занятий (зеркалом, синекдохой...). При составлении лексико-семантических групп ученые опираются преимущественно на парадигматические отношения.
С самых древних времен для группировки слов языковеды используют логические категории, противопоставляя, с одной стороны, отношения включения/идентичности и, с другой стороны, отношения исключения/ противоположности.
Включение может быть двух видов: включение одного класса (меньшего) в другой (больший), как в отношении между словами яблоко и фрукт, где яблоки являются подклассом фруктов, и включение на уровне отдельных объектов, как в случае со словами палец и кисть.
Отношение включения на уровне классов называют гипонимией. Из двух слов, состоящих в отношениях гипонимии (плавание/спорт, роза/цве- ток, кошка/животное, железо/металл), единица с более конкретным значением (единоборство, роза, кошка, железо) называется гипонимом, а единица с более общим значением (спорт, цветок, животное, металл) — гиперонимом. При этом, разумеется, слово, являющееся гипонимом в одном отношении, может выступать гиперонимом в других отношениях (каратэ/единоборство, манчкин/кошка).
Отношение включения на уровне отдельных объектов, или отношение часть-целое, называется меронимией. В паре палец/кисть слово палец является меронимом, а слово кисть — холонимом. Другие примеры: лезвие/нож, лепесток/цветок. Статус меронима/холонима так же относителен, как статус гипонима/гиперонима. Слово кисть — мероним по отношению к слову рука. Части могут быть обязательными — в нормативном, но не логическом смысле (палец/кисть) и факультативными (борода/лицо).
Отношение идентичности реализуется в таком понятии, как синонимия (от греч. avvùjvvpoç 'одноименное')- Синонимами называют единицы языка, чьи значения полностью или частично совпадают. Как пишет А.А. Реформатский, «два слова, совпадая в одном, расходятся в другом».
Явление синонимии отмечается на разных уровнях языка.
1. Словообразовательная синонимия предполагает семантическую эквивалентность деривационных морфем: неграмотный — безграмотный, бегун — боксер — футболист.
2. Грамматическая синонимия относится к возможности выражения определенного грамматического значения разными аффиксами. Так, в русском 455


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
языке именительный падеж множественного числа может быть выражен синонимичными флексиями: стены, деревья, соседи, ребята.
3. При синтаксической синонимии формально разные синтаксические конструкции выражают одно и то же или сходное значение: Я замерз — Мне холодно; Он вошел в комнату и поздоровался — Войдя в комнату, он поздоровался.
4. Орфоэпическая синонимия проявляется в существовании по меньшей мере двух вариантов произносительных норм для одного и того же слова: полночь — полуночь, петля — петля.
Лексические синонимы классифицируются по трем основаниям: степень семантической близости (синонимичности), функция, структура.
По степени синонимичности различают синонимы:
• частичные (относительные), имеющие общее ядро значения, но отличающиеся периферийными компонентами: страх/ужас, красный/кумачо- вый/багровый/алый/кровавый. Отношения частичной синонимии между словами можно оценивать с помощью фразы X или, скорее, У. (Он испытывал страх или, скорее,ужас. Закат был красным или, скорее, багровым);
• пропозициональные, предполагающие большую близость значений, при которой синонимы могут заменять друг друга в любом предложении без нарушения условий его истинности. По этому критерию к пропозициональным можно отнести синонимы закончить и завершить, так как при истинности фразы Работа закончена в срок истинна и фраза Работа завершена в срок (и наоборот);
• полные (абсолютные), к которым в некоторых классификациях относят такие пары, как бегемот/гиппопотам, индустрия/промышленность, кава- лерия/конница, языковедение/языкознание/лингвистика. Для определения абсолютных синонимов нередко используется правило равнонормаль- ности во всех контекстах (контекстуальное правило Хааса). По правилу Хааса, обнаружение контекста, в котором один из предполагаемых синонимов является более нормальным, чем другой, исключает их абсолютную синонимичность. Это чрезвычайно строгий критерий, и тщательная проверка пар-кандидатов показывает, что абсолютные синонимы найти трудно. Некоторые ученые полагают, что абсолютной синонимии в естественных языках принципиально не существует и любые два знака стремятся дифференцироваться по значению.
По функции в речи различают семантические (идеографические), стилистические и семантико-стилистические синонимы. Семантические выражают разную степень признака (действия и под.) обозначаемого: робкий, несмелый, боязливый, трусливый. Стилистические выражаются словами с одинаковой предметной отнесенностью, но имеющими разную стилистическую окраску или оценочное значение: верить — веровать, лицо — лик, странный — чудной, крохотный — крошечный, перси — грудь. Такие слова используются с целью создания специфического эстетического эффекта или для представления коммуникативно важного оценочно-экспрессивного значения: И сквозь рыла, ряшки, хари / Целовальников, менял, / Словно блики 456


Глава 18. Слово и функция номинации
среди хмари, / Стенька лица увидал (Р. Рождественский). Семантико-стилистические синонимы совмещают в себе признаки двух первых групп: идти — тащиться — плестись — шествовать.
По структуре выделяются однокорневые (крошечный — крохотный, бунтарь — бунтовщик, город — град, холод — хлад, короткий — краткий) и разнокорневые (мороз—холод, стужа; голкипер — вратарь) синонимы.
Комбинация перечисленных различий приводит к формированию синонимических рядов. В синонимическом ряду выделяется доминанта — стилистически нейтральное слово, которое характеризуется большей частотностью и более полной структурой значения (ббльшим количеством семантических компонентов): высокий, рослый, долговязый, длинный; смеяться. хохотать, закатываться, покатываться, ржать, гоготать.
Отметим, что многозначные слова имеют несколько синонимических рядов: высокий человек/голос — рослый, долговязый, длинный/тонкий, писклявый.
В синонимических рядах могут происходить различные семантические процессы, связанные с дифференциацией значения компонентов ряда: слово может иметь более широкое значение, второе — более узкое (вывоз/экспорт, артист/актер); одно слово может уйти в пассивный запас (аэроплан/самолет), слова могут разойтись по значению (велосипед/самокат), слова могут приобрести стилистическую окраску (собака/пес, конь/лошадь).
К источникам синонимии относят:
• развитие ассоциативно-вербальной сети и, как следствие, расширение значения: лентяй, ленивец, лежебока, тунеядец (ср.: втуне — напрасно), лодырь, бездельник, лоботряс, трутень, барин;
• различные модели словообразования: те же лентяй, ленивец, невинный — безвинный — невиновный;
• заимствование; вечеринка — пати, доказательство — аргумент, противопоставление — антитеза, адекватный — тождественный, победа — виктория, лицедей — актер, сине-алый — фиолетовый, кормило — руль, сыщик — детектив;
• взаимодействие разных форм существования языка — литературного языка, территориальных диалектов, просторечия, жаргонов различных видов: изба — хата, дом, курень; галоп — намет; петух — певень, кочет; очень — шибко, больно, дюже; доносить — хапнуть, лягнуть, стукнуть, ябедничать, закладывать, наушничать; красть — воровать, тырить, свистнуть, стянуть, слямзить.
Что касается отношений исключения, противоположных отношениям включения, рассмотренным выше, то здесь тоже можно различать уровень классов и индивидуальных объектов. На уровне классов можно выделить отношения несовместимости. Несовместимость между классами «кошка» и «собака» (напомним, что оба класса — гипонимы класса «животные») состоит в том, что являющееся кошкой не может принадлежать к классу собак и наоборот. Исключение не распространяется автоматически на любые гипонимы. Скажем, принадлежность к одной профессии не исключает возможности выполнять одновременно другую профессию. 457


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Отношения исключения между индивидуальными объектами распространяются на меронимы одного и того же холонима (голова, лапы, хвост и т. п.).
Отношения противоположности — важнейшие для становления познавательных способностей человека — представлены в лексической семантике понятием антонимии. Антонимы — противоположные по значению и не совпадающие по звучанию слова, принадлежащие к одной и той же части речи. В антонимии принято различать комплементарную, контрарную, конверсивную и реверсивную.
Наиболее простой случай представляет собой комплементарная антонимия, которая характеризуется бинарностью — комплементарные антонимы образуют пары, в которых отрицание одного члена автоматически предполагает признание другого (если X ложно, Y истинно). Например, признание ложным утверждения Дверь открыта предполагает признание истинным утверждения Дверь закрыта. Отсюда их определение как комплементарных, взаимодополняющих, делящих соответствующую им концептуальную область на две непересекающиеся части. Другие примеры комплементарных антонимов: мертвый/живой, мир/война, мужчина/женщина. (Такую картину мира можно признать несколько упрощенной: жизнь иногда добавляет в эти оппозиции третий член, но в строгих научных абстракциях такая картина мира имеет право на существование.)
Контрарные антонимы небинарны, они могут образовывать градуальные (ступенчатые) оппозиции, допускающие постепенное изменение некоего качества. Поэтому в контрарные отношения обычно вступают имена прилагательные и наречия, выражающие некое качество предмета или действия: толстый — полный — полноватый — обычный — худой — тощий; холодно — прохладно — тепло — жарко. Обычно в таких градациях присутствует (но необязательно выражена явно) некая нейтральная область — стандарт, по разные стороны которого располагаются противопоставляемые единицы. Эти две стороны чаще всего неравноценны, что проявляется в (невозможности задать общий вопрос, включающий каждый из членов континуума. Так, задавая вопрос о размерах предмета, мы спросим о его величине, длине, толщине и т. п. Каждое из этих слов представляет ту часть, которая расположена в сторону увеличения от нейтральной области. Задавая нейтральный вопрос о продолжительности встречи, мы спрашиваем, насколько долгой она была. Попытка заменить на вариант Насколько короткой... переводит вопрос из нейтрального в разряд целенаправленно оценивающих краткость, но не продолжительность. Это также в полной мере относится к субъективным контрарным антонимам, связанным с чувствами и эмоциями (добрый/злой; чистый/грязный; вежливо/грубо). Положительная полярность не равна в них полярности отрицательной, и в нейтральном вопросе всегда будет использовано слово, выражающее положительное качество (Насколько хороша была выставка?Насколько чиста была комната? Насколько вежлив был официант?).
Конверсивы отличаются от уже упомянутых видов антонимов тем, что выступают условно равноценными вариантами описания одной и той же ситуации (выше/ниже, купить/продать). Очевидно, что фразы Отец выше сына и Сын ниже отца синонимичны, но не равнозначны, так как выбор 458


Глава 18. Слово и функция номинации
одного из конверсивов задает противоположную перспективу представленную в высказывании.
Особую группу представляют собою антонимы, выражающие противоположную направленность — ревер си вы. Здесь разделяют статичные отношения (север — юг, запад — восток) и динамичные, или реверсивные (вход — выход, подъем — снижение). Пары реверсивных глаголов (и существительных — в случае субстантивации) обозначают переход от одного состояния к другому и назад. Здесь примечательна корректность таких фраз, как Соседка открыла сумочку, но затем снова ее закрыла. Употребление снова возможно именно потому, что наречие относится не к произведенному действию, а к состоянию, играющему центральную роль в семантике реверсивных глаголов. Так же развязывать не является буквально действием, обратным завязыванию — противопоставляются здесь начальное и конечное состояния.
Отметим отдельно явление энантиосемии (от греч. évaviloç ‘противоположный’), или представленности противоположных значений одним и тем же звуковым комплексом. (Это явление также называют внутрисловной антонимией.) Так, одолжить значит (1) «дать в долг» и (2) «взять в долг»; просмотреть или прослушать — (1) «ознакомиться с чем-то» и (2) «не заметить, пропустить». Одни ученые считают энантиосемию непродуктивным явлением, «реликтом семантики древних корней» (Л.А. Новиков), другие называют регулярным языковым явлением.
Выделяют ингерентную энантиосемию, которая реализуется в совмещении значений в слове и находит отражение в словарях (см. вышеприведенные примеры), и адгерентную энантиосемию, которая не отражается в словарях, а возникает ситуативно, часто выражая иронию: Ты молодец, конечно... Какое счастье! В последнее время стали выделять риторическую энантиосемию, под которой понимаются случаи конфликтного совмещения в слове (словосочетании, предложении) разнонаправленных коммуникативных установок (контактоустанавливающей и деструктивно-агрессивной): Давай выйдем! Но это уже не собственно лексические процессы.
В своей эволюции лексема может переживать различные семантические изменения. Так, лексема сбагрить ни в какой момент синхронии не была энантиосемичной, но диахроническое исследование ее значения показывает, что первоначальное и современное значения этого слова энантиосе- мичны: изначально слово сбагрить означало «подцепив что-то багром, притянуть к себе», позже приобрело негативный компонент и стало означать «стащить, украсть», в современном русском языке имеет значение «отдать или продать заведомо ненужную, никчемную вещь». Тот же путь семантического развития прошло прилагательное лихой, которое употреблялось только в значении «плохой, дурной», а слово лихо — «горе, беда, зло». Это значение сохранилось в современных фразеологизмах хлебнуть лиха (испытать много горя, несчастий), не поминать лихом (не вспоминать дурно о ком-то), узнать, почем фунт лиха (испытать горе). С течением времени слово лихой приобрело и другие значения — «удалой, смелый, резвый, бойкий, быстрый» и закрепилось во фразеологизмах лихой воин, лихая езда, лихая песня.
459


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
18.5. 	Лексико-грамматические классы слов (части речи)
Классификация слов с учетом выражаемых ими грамматических значений позволяет сформировать большие классы, именуемые частями речи. Термин «части речи» — калька с латинского partes oratiônis — не самое удачное наименование для лексико-грамматических классов, выделяемых в системе языка и не имеющих прямого отношения к речи, однако ученые продолжают придерживаться традиции, и этот термин сохраняется во многих языках и научных школах.
Частеречную принадлежность слова обычно исследуют в рамках морфологии. Действительно, со времен создания первой европейской грамматики учеными Александрийской школы (II в. до н.э.) и до наших дней в европейской традиции ведущим и определяющим основанием для отнесения слов к одному грамматическому классу является общность их морфологических признаков. Особое место морфологии определяется тем, что в поле зрения этой традиции на протяжении веков попадали только флективные и агглютинативные языки, в которых заметную роль играют словообразовательные и словоизменительные аффиксы. Эти аффиксы задают, с одной стороны, словообразовательные модели для образования слов определенного класса и, с другой стороны, определяют характерную для него систему словоформ.
Однако морфологические критерии не универсальны, так как неприменимы, например, в изолирующих языках, где классификация проводится на основе синтаксических характеристик слов. Синтаксические признаки (главным образом — первичная синтаксическая функция) — единственный универсальный критерий для лексико-грамматической классификации, и для значительного числа языков — определяющий. При этом связь между принадлежностью слова к определенной части речи и его функционированием в качестве определенного члена предложения отчасти обусловлена тем, что каждая часть речи выражает обобщенное значение, абстрагированное от конкретных лексических значений отдельных членов класса. Другими словами, определенную роль в формировании классов играют и семантические признаки. Например, у слов прибытие, краснота, трава, обладающих разными лексическими значениями («действие», «признак», «предмет»), обнаруживается обобщенное значение предметности, которое может быть противопоставлено обобщенным значениям процесса (прибывать, краснеть, травенеть) или признака (прибывающий, красный, травяной), что позволяет говорить о семантическом единстве слов со значением предметности — имен существительных — и влияет на выполнение в предложении определенных функций — подлежащего и дополнения. К тому же с общей категорией предметности сопряжены, по крайней мере в русском языке, отдельные акциденции слов с этим обобщенным значением — категории падежа, числа и рода, выражаемые соответствующими формальными показателями.
Таким образом, в частеречной классификации используются семантические, морфологические и синтаксические признаки в сочетании. 460


Глава 18. Слово и функция номинации
Абсолютизация семантического признака привела бы, например, к включению в один класс слов типа бег и бежать, так как оба выражают действие. Опора только на формальный грамматический признак позволила бы отнести к одной части речи такие слова, как красивый, второй, такой, обладающие общими грамматическими категориями. По тем же признакам совпадают числительные типа сколько, несколько и наречия места там, где, куда. (В этих случаях основным критерием объединения слов в часть речи выступает семантический признак.) Синтаксический критерий не может использоваться самостоятельно во многих языках со сложной морфологией, например в синтетических, поскольку в один класс могут попадать в зависимости от синтаксической функции слова, имеющие разные семантические и формальные признаки, и напротив, одно и то же слово может оказаться членом разных классов. В отдельных случаях определяющими могут выступать такие формальные признаки, как интонация, фразовое ударение, порядок слов, особые вспомогательные слова, синтаксические связи и др. средства представления грамматического значения. Например, во фразе Когда вы приехали? ударение на слове когда позволяет причислить его к наречию. Отсутствие ударения на слове когда во фразе Когда вы приехали, было еще светло является показателем принадлежности слова к союзам.
Важна для классификации не только общая номенклатура признаков — необходимо учитывать типичность каждого из них, так как язык очень гибок и многие его единицы могут использоваться в нетипичной для себя, вторичной функции. Скажем, в отдельных фразах существительное может выступать в роли сказуемого, а глагол — в роли подлежащего. Верно и обратное: не все признаки в равной мере распространяются на все элементы, входящие в класс. Например, большие группы собирательных (юношество, листва), вещественных (серебро, клубника) или абстрактных существительных (смелость, синева) не могут принимать формы множественного числа, а отдельные существительные иноязычного происхождения имеют только одну форму для всех падежей (пюре, интервью). В рамках жесткой логики («всё или ничего») такое поведение единиц языка могло бы стать серьезным препятствием для их классификации, однако учет частотности нетипичного использования, а также ограничений, которые проявляются при использовании единицы в нетипичной для нее роли позволяют преодолеть эти трудности.
Сложно найти два языка с одинаковыми системами частей речи. Языки демонстрируют в этом отношении такое разнообразие, что даже противопоставление в системе частей речи имен (слов, имеющих падежные формы) и глаголов (слов, изменяемых в зависимости от лица и числа субъекта) не является универсальным. Чарльз Хоккет в своих лекциях по языкознанию приводит пример из языка североамериканских индейцев нутка, в котором выделяют всего две части речи: изменяемые и неизменяемые слова. Все основы изменяемых слов могут функционировать и как существительные, и как глаголы, независимо от лексического значения корневой морфемы. Например, корни /wala-k-/, /qo‘?as-/, /?i-h-/ и /?athija-/ с нулевой флексией функционируют как существительные (соответственно: «путешествие, 461


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
поездка», «человек», «большая вещь» и «ночь»). С флексией /-та/ все четы ре являются глаголом в форме третьего лица единственного числа и во фра зе выступают как сказуемое (соответственно: «он идет», «он мужчина», «oi большой» и «он делает это ночью») [Hockett, 1958, с. 224-225]. Однако ДЛ1 большого числа известных науке языков различия в системах частей реч1 чаще всего затрагивают лишь отдельные детали, а в целом системы доста точно близки.
Возможно, самая распространенная система частей речи — трехчастная то есть включающая три больших класса слов, которые могут быть после довательно разделены на подклассы с опорой на дополнительные крите рии. Так, в латыни и множестве других языков выделяют три базовые частр речи: имена, глаголы и неизменяемые части речи (последние также назы вают частицами речи). Далее, например в русском языке, класс имен может быть разделен на существительные (имена, для которых категория рода является классификационной) и прилагательные (имена, для которых категория рода — словоизменительная). В классе глаголов есть подкласс тех, чтс могут функционировать в обоих залогах, и тех, что могут использоваться только в активном или только в пассивном залоге. В классе частиц, или неизменяемых частей речи, по синтаксическому критерию выделяют предлоги, союзы, наречия. Для единиц каждого подкласса возможна дальнейшая спецификация по дополнительным критериям, что позволяет выстроить детальную систему. В деталях разделения на подклассы проявляются различия между языками. Например, в грузинском и армянском языках, тоже имеющих трехчастную систему, отсутствуют подклассы имен существительных и прилагательных, вместо этого — единый класс имен; а в китайском слова со значением имени прилагательного будут отнесены к подклассу глаголов на основе их предикативной роли в предложении. Во многих языках не различаются прилагательное и наречие.
Анализ разных источников показывает, что номенклатура частей речи отличается не только между языками. Разные ученые расходятся в оценке количества классов и их наполнения внутри одного языка, что связано и с комплексным характером выделяемых категорий, и с различиями в теоретической позиции.
Рассмотрим систему частей речи на примере русского языка. В русистике консенсусным можно считать лишь общее деление слов на самостоятельные (знаменательные) и несамостоятельные (служебные).
В первую группу включаются слова, которые, по определению В.В. Виноградова, способны выступать названиями, или выполнять номинативную функцию. Это имена (существительные, прилагательные, числительные), глаголы и наречия. Относительно полного списка ведутся дискуссии. Например, некоторые ученые включают в него местоимения, однако их оппоненты указывают, что местоимения, будучи неспособны выступать названиями, под определение не подходят: они замещают названия и тем самым выполняют не номинативную, а указательную функцию. Местоимения могут входить в качестве отдельного подкласса в те классы, на которые они 462


Глава 18. Слово и функция номинации
указывают. Высказываются сомнения и относительно правомерности выделения в качестве отдельных частей речи числительных, так как они слишком разнородны. (Такова, например, позиция А.М. Пешковского и М.В. Панова.) Предлагается, согласно их синтаксической функции, относить количественные числительные (три, пять) к классу существительных, а порядковые (третий, пятый) — к классу прилагательных. Дискуссионным остается и вопрос о статусе причастий и деепричастий: традиционно их относят к особым формам глагола, однако некоторые ученые подчеркивают их гибридный характер (сочетание признаков глагола и прилагательного у причастий и признаков глагола и наречия у деепричастий) и на этом основании выделяют в особый гибридный класс. Также особой частью речи многие ученые, вслед за Л.В. Щербой, считают «категорию состояния» — группу слов, используемых в безличных предложениях в функции сказуемого (можно, надо, пора, скучно).
В большую группу служебных частей речи принято включать все лексически несамостоятельные (служебные) слова с общей функцией обслуживания самостоятельных слов. Часть таких слов выражает отношения между знаменательными словами (предлоги) или частями предложения (союзы), другие используются для сообщения знаменательным словам и предложениям смысловых оттенков, уточнения их значения (частицы). Однако и здесь нет единства. Некоторые ученые исключают из системы частей речи все служебные слова, относя их к частицам речи (например, в классификации М.В. Панова).
Как особую часть речи, занимающую промежуточное положение между самостоятельными и служебными, В.В. Виноградов выделяет модальные слова и выражения (в синтаксисе они определяются как вводные: разумеется, по-видимому, скорее всего, надо полагать). Ученый обосновывает свое предложение тем, что модальные слова по форме близки к знаменательным, однако по содержанию отличаются от них, так как используются не для номинации, а для выражения отношения говорящего к содержанию высказываемого или отношения высказываемого к действительности, в чем сближаются с частицами. При этом, в отличие от знаменательных и служебных слов, модальные слова и выражения синтаксически полностью обособлены.
Особый статус у междометий, которые не относят ни к самостоятельным, ни к служебным словам. Междометия — это неизменяемые слова (иногда также устойчивые выражения), которые используются для выражения состояния говорящего, его переживаний и желаний без их прямого называния: ай, эх, ужас, цыц, боже мой, чёрт возьми. Междометия не образуют сочетаний с другими словами. Отдельные ученые (в их числе А.А. Потебня и В.В. Виноградов) обосновывали объединение междометий в одну общую группу со звукоподражаниями — словами, воспроизводящими звучание разных существ, предметов и явлений природы: брр, хм, ку-ку, тик-так, кап-кап. Иногда в текстах, посвященных этой проблеме, можно встретить термин «звукоподражательное междометие». По некоторым признакам звукоподражания действительно соотносимы с междометиями, но та их часть, которая 463


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
изображает звуки, издаваемые животными или неодушевленными предметами, под традиционное определение междометий не попадает.
Таким образом, выстраивая систему частей речи в любом языке, лингвисты сталкиваются с большими трудностями, и представить какую-либо систему как окончательную, общепринятую невозможно. Как писал И.И. Стеблин-Каменский, «само понятие части речи... настолько расплывчато, что всякий спор о том, является ли данная группировка слов частью речи или нет, не может не быть беспочвенным и бессодержательным» [Стеблин-Каменский, 1954, с. 33]; «части речи выделяются по разным основаниям: по свойственному данной части речи грамматическому значению, выразитель которого — морфологические и синтаксические свойства этой части речи (существительное, глагол, прилагательное, наречие); по лексическому значению слова (числительное в широком смысле); по лексическому значению в сочетании с морфологическими и синтаксическими особенностями (числительное в узком смысле); по содержанию и функции лексического значения (местоимение); по отсутствию в слове лексического или грамматического значения в обычном смысле (междометие). Словом, обычно основанием является один ведущий признак. Однако из этого правила есть исключения (числительные в узком смысле). Единственное, что объединяет все эти основания, — это то, что все они из области значения» [Там же, с. 32].
Говоря о лексико-грамматической классификации, следует также учитывать изменения в языке, которые проявляются, кроме прочего, в медленном, но непрерывном переходе слов из одной части речи в другую. В этом сложном процессе происходит изменение частеречных признаков слова. В результате возникают слова, совмещающие в своей грамматической структуре признаки двух и более частей речи. Такие слова называются синкретичными: Солдат улыбнулся: уж очень забавно разговаривал веснушчатый. Сейте разумное, доброе, вечное. Слова, полностью перешедшие в другую часть речи, синкретичными не являются: столовая, вожатый, рулевой, прихожая.
Трансформации слова осуществляются двумя путями.
Во-первых, комбинаторным путем происходит становление новых частей речи на основе взаимодействия имеющихся. Так, в истории русского языка деепричастия возникают из действительных причастий, притяжательные прилагательные с суффиксами -ин-, -ов- (-ев-) перешли в разряд имен существительных собственных (фамилии типа Солнцев, Мишин и т. п.). Имя числительное возникает как результат диахронического взаимодействия имен прилагательных типа один, два, три, четыре и существительных типа пять-десять, сорок, сто, тысяча, миллион.
Во-вторых, функционально слова могут переходить из одной части речи в другую, при этом исходные части речи не исчезают. Этот процесс называется конверсией. Происходит расщепление исходной лексемы, одна из которых приобретает признаки другой части речи. В этом случае возникают так называемые функциональные омонимы: столовая комната — столовая. Столовая — это уже не прилагательное, а имя существительное, потому что 464


Глава 18. Слово и функция номинации
оно приобрело постоянное значение женского рода, получило возможность иметь при себе определения: хорошая столовая, студенческая столовая, чаще всего выполняет синтаксическую функцию подлежащего или дополнения. Частеречное значение признака, характерное для прилагательного, исчезает. При этом лексические связи у разошедшихся по разным частям речи слов сохраняются.
В русском языке слова любой части речи могут переходить из разряда в разряд. Так, прилагательные и причастия активно переходят в имена существительные (Заведующий сейчас в отпуске. На сладкое подали конфитюры. Командировочные мне так и не выплатили.) Этот процесс называется субстантивацией. Субстантивация может также затрагивать наречия (Нас не хотели брать в светлое завтра), междометия (Раздалось тихое пли), а также другие части речи и целые высказывания (Ваше «всё в порядке» начинает раздражать).
Переход причастий в прилагательные называется адъективацией. При адъективации причастие теряет глагольные признаки вследствие потери смысловых связей с глаголом: выдающийся подбородок — выдающийся ученый, блестящий костюм — блестящий артист, потерянный паспорт — потерянный взгляд.
Переход слов в наречия называется адвербиализацией. Обычно ад- вербиализуются деепричастия (шутя, лежа, играючи), а также формы косвенных падежей и предложно-падежные формы имен существительных (осенью, вечером, временами, шагом, рысью, вдаль, в одиночку).
Переход знаменательных частей речи в местоимения называют прономинализацией. Этот процесс сопровождается десемантизацией слов и утратой ими способности называть предметы, после чего они сохраняют лишь функцию указания на предмет, свойственную местоимению: Бал — вещь хорошая. Он человек неплохой. Пришлось по три рубля на брата.
Широко распространен переход знаменательных слов в служебные: в предлоги (препозиционализация), в союзы (конъюнкционализа- ц и я), в междометия (интеръективация), в частицы (п артикуляция): путем анализа, напротив дома, едва живой, пускай делает, чтобы этого больше не было и т. д.
Трансформации частей речи имеют разную продуктивность, наиболее продуктивно части речи переходят в имена существительные и прилагательные, в наречия и частицы.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Алпатов В.М. Слово и части речи. М.: Языки славянской культуры, 2018.
*** Апресян Ю.Д. О регулярной многозначности // Известия АН СССР. Отдел литературы и языка. Вып. 6. М, 1971. С. 509-523.
** Соболева П.А. Словообразовательная полисемия и омонимия. М.: Наука, 1970.
*** Щерба Л.В. О частях речи в русском языке // Языковая система и речевая деятельность. М.: Наука, 1974. С. 77-100.
465


г'14* и *•
*
cn‘W
Предложение и функция предикации
• Предложение — соотносимый с ситуацией общения относительно самостоятельный отрезок речи, состав и содержание которого определяются (1) существующей в языке номенклатурой морфологических и синтаксических конструкций; (2) характером выделяемых говорящим аспектов ситуации, которые требуют обозначения; (3) способом, которым говорящий членит (концептуализирует) эту ситуацию в своем сознании.
• Универсальная семантическая схема предложения представляет собой сочетание предмета сообщения (подлежащего) и того, что сообщают об этом предмете (сказуемого). Таким образом, предложение — это когда что-то о чем-то сказано, или, в научных терминах, когда осуществлена предикация.
• Предикация может быть распространенной. Для распространения предикации используются второстепенные члены предложения, выражающие определительные, объектные и обстоятельственные отношения.
• Предикация осложняется в случае обособления одного из второстепенных членов, получения им относительной синтаксической самостоятельности. Предложения с обособленными членами занимают промежуточное положение между простыми и сложными.
• Для выражения сложных идей, в которых разные события представлены в определенной зависимости, в речи могут использоваться предложения, содержащие более одного предикативного центра. Такие предложения называют сложными.
• Ответ на многие важные вопросы о структуре и функционировании предложения требует обращения к его коммуникативной природе, что позволяет выделить в содержании высказывания главное и фоновое, новое и известное. Это называется актуальным членением предложения.
ГЛАВА
19
19.1. Предикативность как базовая характеристика предложения. Понятие основы предложения
19.2. Распространенная
предикация
> Второстепенные члены предложения
> Синтаксические конструкции, не распространяющие предикацию
19.3. Осложненная предикация
19.4. Сложная предикация
> Сложносочиненные предложения
> Сложноподчиненные предложения
> Бессоюзные сложные предложения
19.5. Семантика предложения
19.6. Актуальное членение предложения
466


Попытки представить предложение в качестве одной из центральных категорий языковедения, наряду с такими единицами языка, как фонема и морфема, вызывают серьезные возражения. Мы уже показали, что с языковой системой предложение связано через синтаксические конструкции, используемые для оформления высказываний в речи. Именно конструкция как продуктивная схема организации элементов внутри фразы — важнейшая категория языковедения, базовая единица системы. Предложение же — один из возможных вариантов воплощения конструкций в речи. Теоретически таких вариантов — бесконечное множество, ведь система языка не накладывает ограничений на число слов во фразе. Практически их исчисление и перечисление по аналогии с лексикографической практикой немыслимо. Системным объектом предложение, таким образом, не является.
Если же рассматривать предложение как единицу в теориях, выходящих за пределы системоцентрического подхода, то и здесь выбор его в качестве базовой единицы представляется решением сомнительным. Выражение мысли как функция, нередко приписываемая предложению, скорее осуществляется в тексте. В тексте же реализуется и коммуникативный потенциал предложения. В тех случаях, когда мысль достаточно коротка, чтобы получить выражение в одном предложении, это предложение становится самостоятельным текстом — текстом протяженностью в одно предложение. Функционируя как самостоятельный текст, отдельное предложение может быть проанализировано как единица коммуникации, однако объектом анализа при этом будет именно текст. В тексте, включающем несколько предложений, каждое из них будет участвовать в реализации коммуникативной функции текста благодаря своим предикативным функциям, функциям сообщения, но оцениваться как коммуникативный знак, соотносимый с определенной коммуникативной ситуацией, будет именно текст в своей цельности.
Использование предложения в качестве основной единицы анализа речи характерно главным образом для тех лингвистических школ, которые формировались в работе с письменными текстами, где предложение хорошо очерчено как фрагмент текста от прописной буквы до точки. Впрочем, в устной речи предложение также может легко выделяться за счет интонационного рисунка с продолжительной паузой в конце, что и отображается на письме точкой. Поэтому какой бы статус мы ни приписали предложению в языке и речи, его формальная выделенность в устной речи и на письме позволяет говорить о нем как о речевом феномене, имеющем четкие формальные признаки самостоятельного фрагмента речи и тем самым заслуживающем самого пристального внимания.
Л. Теньер утверждал, что с предложением мы покидаем сферу языка и вступаем в сферу речи. Как мы показали в предыдущей главе, первый шаг в этом направлении лингвистика делает, изучая феномен слова. Обращение к предложению — лишь следующий шаг, с которым значимость собственно языковых факторов в функционировании феномена еще больше снижается, а речевых — возрастает. Однако недооценивать значимость исследований предложения в осмыслении сущностных характеристик языковых единиц 467


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
было бы вредно — именно в предложении реализуются важнейшие функции единиц языка, лишь в предложении могут быть проанализированы разные фонематические, просодические, морфологические и лексические явления.
19.1. 	Предикативность как базовая характеристика предложения. Понятие основы предложения
Мы уже знаем, что слово выполняет в речи функцию называния отдельного предмета мысли. Особенность предложения состоит в том, что оно представляет не отдельный предмет, а определенный срез всей мыслимой говорящим ситуации, причем говорящий, за редким исключением, делает это распространенно, разлагая ситуацию на составляющие, представленные отдельными словами и их сочетаниями. Предложение может быть односложным, но и в этом случае от слова его будет отличать соотнесённость не с отдельным понятием, а с ситуацией, которая представлена по воле говорящего одним словом. Таким образом, предложение можно рассматривать как соотносимый с ситуацией общения относительно самостоятельный отрезок речи, состав и содержание которого определяются:
• существующей в языке номенклатурой морфологических и синтаксических конструкций;
• характером выделяемых говорящим аспектов ситуации, которые требуют обозначения;
• способом, которым говорящий членит (концептуализирует) эту ситуацию в своем сознании.
При всем многообразии способов концептуализации универсальная семантическая схема предложения представляет собой сочетание предмета сообщения и того, что сообщают об этом предмете. Отсюда названия главных членов. Подлежащее (калька латинского subjecto, то же, что субъект) — то, что подлежит высказыванию, о чем сказано. Сказуемое (калька латинского термина praedicativus, то же, что предикат) — то, что сказано о предмете высказывания. Таким образом, предложение — это когда что-то о чем-то сказано, или, в научных терминах, когда осуществлена предикация. Предложение представляет нам выраженный подлежащим предмет и выраженный сказуемым признак этого предмета, благодаря которому он обретает бытие в ситуации, конструируемой во фразе. Кстати, не следует путать субъект грамматический с субъектом логическим как действующим лицом. Так, фразы Строится отряд и Строится здание формально представляют одну и ту же модель простого двусоставного нераспространенного предложения, хотя в первой фразе формальное подлежащее обозначает субъекта действия (отряд, который строится), а во второй — нет (здание, которое строят).
Содержательно подлежащее и сказуемое тесно связаны, так как для высказывания нужен предмет, а предмет может быть осмыслен лишь через один из своих бытийных признаков. Что касается формальных отношений между членами предложения, единого понимания здесь нет, и разные школы трактуют эти связи по-своему. Например, представители Московской лингвистической школы, долгое время разрабатывавшей, вслед за 468


Глава 19. Предложение и функция предикации
Ф.Ф. Фортунатовым, формальный подход к объяснению грамматических явлений, трактуют связь между главными членами предложения как разновидность подчинительной связи, справедливо указывая, что во многих языках сказуемое в своих формах зависит от подлежащего. Действительно, например, в русском языке грамматически подлежащее — полностью независимый член предложения, подчиняющий себе сказуемое, которое согласуется в числе или роде (Пришла весна. Жизнь прекрасна.).
Иначе трактуют отношение между подлежащим и сказуемым лингвисты, использующие для анализа предложения метод непосредственно составляющих. Использование этого метода позволяет говорить о примате сказуемого, поскольку в получаемой структурной схеме предложения (иерархическом древе, отображающем зависимости внутри фразы) сказуемое неизменно оказывается в верхней позиции по отношению ко всем остальным членам, включая подлежащее, что позволяет говорить о полной независимости сказуемого и зависимости от него (прямой или косвенной) остальных членов.
Сторонники пропозиционального анализа предложения также считают ядром предложения сказуемое. Всякое сказуемое характеризуется индивидуальным потенциалом взаимодействий с другими словами, или валентностью, задающей набор аргументов (членов предложения, с которыми может быть связан предикат) и, соответственно, определяющей потенциальные схемы предложения, одна из которых в конечном счете реализуется в речи. Подлежащее при таком взгляде — лишь один из возможных аргументов при предикате.
В отдельных концепциях представлен альтернативный взгляд на отношение между подлежащим и сказуемым как взаимообусловленность равноправных членов, связанных отношением координации, не сводимой к подчинению. О сочетании подлежащего и сказуемого в этом случае говорят скорее не как о подчинении, а как о приспособлении их форм друг к другу. Однако такой взгляд не может претендовать на универсальность. Формальное приспособление нерелевантно, например, для изолирующих языков, а в языках иного типа представляет лишь одно из возможных отношений, пусть и наиболее распространенное. Ср.: Не ответить на родительское письмо — большая ошибка (соположение без координации).
Так или иначе, в любом предложении (по определению!) за предикацию отвечает сказуемое, в большинстве случаев выраженное глаголом. К морфологическим категориям, которые позволяют глаголу выступать предикативным центром предложения, относят время и наклонение. Через них картина, представленная в предложении, получает определенную привязку к коммуникативной ситуации, в которой производится предложение. Категория времени позволяет соотносить содержание предложения с моментом порождения фразы: настоящее время — для обозначения одновременности, прошедшее время — в случае предшествования представленного во фразе моменту говорения, будущее время — в противоположном случае. В наклонении получает выражение то, как, по мнению говорящего, содержание предложения относится к действительности: содержание утверждается, 469


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
отрицается, представлено как желаемое, требуемое, допустимое и т. п. Морфологической категории наклонения на уровне предложения соответствует синтаксическая категория модальности, которая, кроме глагольных форм, выражается модальными словами и частицами, а также интонационно. В отдельных случаях в выражении предикации может участвовать еще одна глагольная категория — категория лица, соотносящая содержание предложения с позициями говорящего, слушающего либо третьих лиц.
Предложения, в которых предикативность представлена сочетанием подлежащего и сказуемого, называют двусоставными (Собака лает; Ветер носит; Караван идет). Иногда для обозначения предикации достаточно одного члена, который может быть представлен в речи одним словом или сочетанием слов; обычно это сказуемое, выраженное глаголом или глагольным сочетанием. Предложения, в которых предикация репрезентирована посредством одного члена, называют односоставными.
Отсутствие второго главного члена может быть вызвано несколькими причинами. Односоставные предложения могут возникать в речевых ситуациях, не требующих называния субъекта, так как он очевиден. Таковы определенно-личные предложения —предложения с главным членом сказуемым, в которых идет речь о действиях или состоянии участников общения, то есть предикат, выраженный словесно, связан с субъектом, представленным непосредственно в контексте речи. Если субъектом является говорящий или группа, с которой он себя ассоциирует, основу предложения составляет глагол в первом лице единственного или множественного числа: Идем!; Хочу прилечь. Если субъектом выступает собеседник (один или несколько), глагол-сказуемое принимает форму второго лица единственного или множественного числа: Идите!; Хочешь прилечь?
Использование односоставного предложения (в этом случае — неопределенно-личного) возможно и в прямо противоположной ситуации — когда субъект неизвестен говорящему либо в принципе неважен. В этом случае основу предложения образует глагол в форме 3-го лица множественного числа: Свет так и не дали; Вряд ли дадут сегодня. Такие предложения вполне уместны, например, в учебнике (см. следующую фразу).
В отдельную группу выделяют обобщенно-личные предложения — те, в которых отсутствие формально выраженного субъекта связано с типичным или даже универсальным характером представленного в предложении действия: Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Обобщенно-личные предложения часто встречаются в пословицах, крылатых фразах, афоризмах. Их основу составляют глаголы в форме 2-го лица единственного или множественного числа, часто в повелительном наклонении: Дружить дружи, а за полу не держи.
Наконец, к односоставным предложениям с главным членом сказуемым относятся предложения, выражающие различные состояния или действия, у которых субъекта не может быть. Это безличные предложения. Сказуемое в них может выражаться безличным глаголом (Моросит...), неопределенной формой глагола (Ему завтра уходить) либо личной формой личного 470


Глава 19. Предложение и функция предикации
глагола в соответствующем контексте (Темнеет), различными частями речи, выражающими состояние (наречием: Холодно; причастием: Здесь не прибрано и рядом других средств), отрицательной частицей (Нет тебе веры!) и пр.
Односоставные предложения, в которых предикативным центром выступает подлежащее, грамматически гораздо менее разнообразны. Роль основы в них обычно играет существительное в именительном падеже (в том числе — с распространяющим его определением). Вряд ли здесь можно говорить о том, что подлежащее в таких предложениях играет одновременно роль субъекта и предиката. Скорее, по аналогии с отмеченными выше ситуациями, в которых подлежащее опускается в связи с его очевидностью, можно говорить о присутствии в номинативных фразах нулевого сказуемого «есть»: отсутствие сказуемого говорит о существовании субъекта, представленного подлежащим, в том временном и модальном планах, которые представлены контекстом (Шепот, робкое дыханье, трели соловья...). Такая предикативность может подчеркиваться включением в предложение указательной частицы (Вот дверь). Для изменения модальности могут использоваться восклицательные частицы (Ну и денек!). В предложении с нулевым сказуемым важную роль в уточнении модальности и других грамматических значений (например, цели высказывания) может брать на себя интонация: вопросительная (Мальчик или девочка?) или побудительная (Огонь!).
Способы выражения подлежащего и сказуемого весьма разнообразны.
Эталонное подлежащее — имя существительное в именительном падеже. Однако ситуационно в позиции подлежащего могут оказываться:
• личные и неличные местоимения (В нашем городе каждый знает этот дом);
• прилагательные и причастия (Глупые и злые здесь не задерживаются; Читавший вдруг остановился и громко чихнул);
• различные числительные и сочетания с ними (Из них только третий оказался достойным соперником; Двое вошли в дом, а один остался во дворе; Сотни беженцев ожидают решения суда);
• устойчивые именные сочетания (Белый медведь игнорировал посетителей зоопарка);
• сочетание имен существительных в именительном и творительном падежах с предлогом с (Парень с девушкой пошли в кино — на составной характер подлежащего указывает множественное число сказуемого);
• инфинитив (Курить — здоровью вредить).
Эталонное сказуемое — глагол в личной форме изъявительного наклонения. Однако здесь тоже возможны самые разные варианты. В роли сказуемого могут выступать:
• именные конструкции с глаголом-связкой (быть);
• именные конструкции с полузнаменательным глаголом (становиться, являться, казаться, выглядеть, оказываться, делаться, считаться, называться);
471


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
• именные конструкции со знаменательными глаголами движения/со- стояния (лежать, стоять, разгуливать, прийти; выглядеть, работать, родиться);
• инфинитивные глагольные конструкции (сочетания глаголов хотеть, мочь, намереваться, стараться, пытаться, собираться и других — с инфинитивом];
• сложные сочетания глагольного и именного сказуемых (Брат не мог быть призван на службу по состоянию здоровья).
19.2. 	Распространенная предикация
Как мы уже выяснили, в основе предложения лежит отношение предикации, которая выражается сочетанием подлежащего (субъекта) и сказуемого (его бытийного признака), однако структура предложения обычно бывает сложнее (и существенно сложнее), так как каждый из главных членов может формировать дополнительные синтагмы с отношениями, отличными от предикативного. К типичным отношениям, распространяющим предикацию, относятся:
• определительные, в которых предмет наделяется дополнительным, второстепенным по отношению к предикату признаком;
• объектные, в которых представлен дополнительный предмет, связанный с одним из членов основы;
• обстоятельственные, обычно демонстрирующие условия проявления бытийного признака, иными словами — признаки признака.
Второстепенные члены предложения
Знаменательные слова, используемые для репрезентации перечисленных отношений, называются второстепенными членами предложения. В соответствии с выражаемым отношением второстепенные члены делятся на три основных группы: определения, дополнения и обстоятельства — с присущими им грамматическими значениями и способами их выражения. Для определений морфологическим ядром служат качественные и относительные прилагательные, для дополнений — существительные в косвенных падежах, для обстоятельств —наречия. Подчеркнем, что речь идет именно о ядре категорий, так как на периферии возможны альтернативные варианты. Так, существительные в косвенных падежах в отдельных случаях могут функционировать как определения (У нее походка модели) либо как обстоятельства (Он провел три дня в лесу). Жесткая связь между частеречной принадлежностью слова и его синтаксической функцией отсутствует, и в определении роли слова в предложении прежде всего исходят из выражаемого грамматического значения:
Человек в костюме рассмеялся («который человек?» — второстепенный признак субъекта, определение).
Ключ остался в костюме («где остался?» — признак предиката, обстоятельство).
472


Глава 19. Предложение и функция предикации
Кроме того, в связи с семантической неоднозначностью слов во многих предложениях мы не можем жестко приписать некоторым членам определенное синтаксическое значение. Так, во фразе Ее глаза сияли синевой апрельского неба к слову неба может быть задан вопрос Синевой чего?, и тогда это распространенное дополнение, но также может быть задан вопрос Синевой какой?, и тогда мы отнесем этот член предложения к разряду распространенных определений.
Чем более сложную мысль выражает предложение, тем более сложен его состав. В этом смысле количество второстепенных членов в предложении неограниченно, по крайней мере теоретически, так как каждый член может получать распространение: дополнение, как и подлежащее, может иметь при себе определение, определение может сопровождаться обстоятельством, а обстоятельство — еще одним обстоятельством и т. д.
Распространение предикации в отдельных случаях связано с появлением в составе предложения члена, который относится ко всему составу предложения. Такой член называют детерминирующим членом предложения, или детерминантом. В русском языке в качестве детерминанта используются, например, падежные формы имен, наречия, деепричастия или деепричастный оборот, сравнительные обороты с союзами как, как будто, словно, подобно и др. Например: В прошлом году урожай был отменный. Лежа на боку, денег на жизнь не заработаешь. Он вел хозяйство как заправский фермер.
Синтаксические конструкции, не распространяющие предикацию
Ко всему предложению в целом, не будучи формально связаны ни с одним из его членов, относятся такие синтаксические элементы и конструкции, как:
• вводные слова и сочетания;
• присоединительные конструкции;
• вставные конструкции;
• обращения;
• междометия.
Вводные конструкции довольно разнообразны по своей форме, функциям и значению.
Формально вводная конструкция может быть представлена отдельным словом (к стыду, по слухам), словосочетанием (по всей вероятности, с одной стороны) и целым предложением (как это зачастую и бывает, как известно). Как видно из примеров, включаемые в конструкцию слова могут относиться к разным частям, однако некоторые лингвисты, например А.А. Зализняк, считают, что есть все основания рассматривать вводные конструкции как отдельную часть речи. Вводные предложения, как правило, имеют структуру придаточной части с союзами или союзными словами.
Функционально вводная конструкция — инструмент, который не относится к членам предложения и служит для введения в него метатекстовых данных: от источника сообщаемой информации до отношения к ней самого автора.
473


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Содержательно вводные конструкции могут быть классифицированы в зависимости от нюансов передаваемой ими метатекстовой информации. Отдельные группы могут формировать конструкции:
—сообщающие источник излагаемых сведений (поговаривают, по сообщениям СМИ, мол, на мой взгляд...);
—отмечающие степень распространенности/закономерности сообщаемых фактов (как правило, бывает, как водится...);
—указывающие на степень уверенности автора в сообщаемом (безусловно, допустим, надеюсь, чай...);
—акцентирующие отдельные аспекты сообщаемого (видишь ли, подчеркиваю, представь себе, согласитесь...);
—выражающие отношение автора к сообщаемому (к моему стыду, как на беду, на счастье, смешно сказать...);
—позволяющие выстроить излагаемые сведения в связный текст (например, с одной/другой стороны, в довершение всего, таким образом).
В середине прошлого века В.В. Виноградов одним из первых описал и проанализировал специфические конструкции, в которых структура фразы как бы разрушается, заменяясь ассоциативной цепью, что позволяет выражать дополнительные смыслы.
На заявление брата отреагировала вся семья, причем очень бурно.
Он назвал эти конструкции, использующие синтаксическую связь с основным предложением, непохожую ни на один другой вид связи, присоединительными, или сдвинутыми.
Основная отличительная черта грамматических конструкций с присоединением — это их расчлененность: присоединяемый элемент становится в независимую синтаксическую позицию, хотя и связан (по смыслу, а часто и союзами) с высказанным ранее. Структурная расчлененность, разрыв между основной и присоединительной конструкциями позволяют синтаксическими средствами акцентировать присоединяемую часть.
В некоторых работах высказывается мнение, что присоединение может рассматриваться как вариант обособления, то есть формального выделения члена предложения, приводящего к появлению в предложении дополнительной предикации (явление более подробно представлено в следующем параграфе).
Человек, сидевший справа, глубоко вздохнул.
Я повернулся к нему, чтобы узнать причину.
Согласно авторам этой идеи, присоединенный, или «обособленный» (в их терминологии) фрагмент причем очень бурно как бы заимствует предикативность основной части, порождая дополнительный предикативный центр. Такая позиция не лишена оснований: производимый структурный разрыв сопоставим с операцией обособления, которое обеспечивает формальное (интонационное) выделение обособляемого фрагмента и усиление его коммуникативной роли. Однако есть и серьезные сомнения в том, насколько эта сопоставимость может служить основанием для отнесения столь разных 474


Глава 19. Предложение и функция предикации
синтаксических операций в одну категорию. Обособление главным образом связано с введением в предложение дополнительного предикативного центра, выраженного в явной форме определяющим или уточняющим членом либо неличной глагольной формой. Присоединение же основано на разрыве в базовой структуре предложения, в результате чего в оторванном и вновь присоединяемом члене дополнительная предикация формально никак не выражена. По сути, это явления разного уровня, так как в присоединении не столько отображаются нюансы самой высказываемой мысли, сколько раскрываются особенности ее становления в слове.
Присоединительные конструкции не раз становились объектом исследования разных ученых, особое внимание обращавших на способы связи между основной и присоединяемой конструкциями и на приращения смысла, обусловленные использованием конструкций.
Разумеется, прототипическим для присоединительных конструкций является использование присоединительных союзов (причем, притом, при этом, к тому же). В отдельных случаях — для усиления акцентуации — присоединительная конструкция может выделяться в самостоятельное предложение:
Я уже покупала тебе мяч. Причем не самый дешевый.
Нередко в присоединительной конструкции используются сочинительные союзы, приобретающие контекстуально присоединительное значение (и, а, да, но, однако, тоже, также, или). Ср. то же высказывание с сочинительным союзом:
Я уже покупала тебе мяч, и не самый дешевый.
Использование сочинительных союзов вместо присоединительных характерно для текстов СМИ, что объясняется диалектикой между стремлением авторов к более высокой экспрессивности, которую обеспечивает использование присоединительных конструкций, и необходимостью оставаться в рамках требований к публицистическому стилю, а потому избегать использования присоединительных союзов как маркеров устной разговорной речи. В текстах современных СМИ также частотно использование присоединительной конструкции с сочинительным союзом в качестве самостоятельного предложения.
Использование подчинительных союзов и союзных слов со значением присоединения обычно встречается в сложноподчиненном предложении особого типа — с придаточным присоединительным (поэтому будет рассмотрено ниже, в параграфе, посвященном сложной предикации).
Что касается присоединительных конструкций с бессоюзной связью, то они, по мнению некоторых исследователей, могут рассматриваться как разновидность парцелляции (отлат. parcella 'частица') — членения целостного высказывания на формально несвязные фрагменты — парцелляты: Энергичный голкипер из Лацио Всей душой не любил парцелляцию,
На нее он был зол,
475


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Как на штраф. Или гол.
И стучал. Головой. Об акацию.
Близость присоединения и парцелляции определяется использованием в обоих случаях механизма фрагментации фразы, позволяющего, с одной стороны, заострить внимание на присоединяемых/парцеллируемых фрагментах, а с другой — повысить экспрессивность фразы синтаксическими средствами.
Вставная конструкция — это комментарий к основному высказыванию, обычно формально не связанный с ним. В устной речи для оформления вставки используются паузы, а также специфическая интонация, с которой вставка произносится — более быстрый темп и более низкий тон. На письме вставная конструкция выделяется скобками.
Чаще всего такой комментарий представляет собой пояснение, уточнение, конкретизацию тех сведений, которые содержатся в предложении. Пространность комментария может варьировать от одного слова до полного текста.
Сережа отдал брату телефон и сообщил, что не хочет идти с ним (братом) на концерт.
Резкое снижение курса (на целых 15 пунктов) стало полной неожиданностью для рынка.
Детских садов быстро стало не хватать (квартиры в этом новом микрорайоне в основном покупают молодые семьи).
В отличие от обособленных и присоединительных конструкций, которые нередко оказывают влияние на экспрессивность выстраиваемого текста, вставные фрагменты почти всегда носят «технический» характер. Они несут дополнительную информацию, необходимую для правильного и более полного понимания текста: от указания источника сообщаемых сведений до разъяснения отдельных терминов или ситуации в целом. Впрочем, авторские комментарии с эмоциональной оценкой тоже могут добавляться таким образом.
Не относятся к членам предложения, распространяющим предикацию, обращения — слова и конструкции, выполняющие звательную функцию. В предложении они синтаксически автономны, не образуют связи с членами предложения. Эталонное обращение выражается именем (существительным, прилагательным, причастием) в именительном падеже, которое может быть при необходимости распространено:
Коллеги, позвольте представить вам нашего нового сотрудника.
Уважаемые коллеги, начинаем!
Брачующиеся, проходим в зал регистрации!
Пространность обращения может определяться числом лиц, к которым обращается говорящий, особенно если эти лица имеют разный статус:
Уважаемый господин председатель! Уважаемые члены комиссии! Дорогие коллеги, друзья, все, кто собрался сегодня в этом зале!
476


Глава 19. Предложение и функция предикации
Другие аспекты, влияющие на пространность обращения, — отношение к адресату и выбранный говорящим стиль:
Любимый мой, родной, единственный! Олеженька! Самый лучший, самый нежный, самый ласковый!
Термин междометие вошел в русский язык в начале XVII в. — со страниц «Грамматики» Мелетия Смотрицкого (1619). Как и многие другие лингвистические термины, введенные в обиход в то время, он представляет собой кальку (буквальный перевод) с латинского (interjectio, где inter значит «между», a jectio — «бросание»).
В этой книге мы уже дважды обращались к междометиям: сначала — как к первым звукам речи, которые, по мнению некоторых ученых, могли послужить основой для становления человеческого языка (Глава 8), затем — как к отдельному лексико-грамматическому классу в параграфе, посвященном частям речи, и выяснили, что они представляют собой специфическую группу неизменяемых слов, не относящихся ни к знаменательным, ни к служебным частям речи (Глава 17). Здесь междометия могут быть рассмотрены как отдельный синтаксический класс.
В основном междометия — это возгласы с самым разным значением, в которых могут использоваться слова, принадлежащие к разным частям речи, а также фразеологизмы:
• эмоциональные: Вот те раз! Господи! Тьфу!
• вокативные: Эй! Кыс-кыс!
• побудительные: Тпру! Тсс! Пли!
• этикетные: Здравствуйте! Спасибо! Извините!
Такие возгласы достаточно выразительны, чтобы заменять целую фразу. Главное отличие между междометием и фразой с близким значением состоит в том, что междометие не называет прямо предмет речи, а только указывает на него. Понять намерения говорящего позволяют актуальная речевая ситуация, а также интонация, мимика и жесты говорящего. Взрослый человек может выразить интонационно десятки нюансов значения, произнося такие междометия, как Спасибо! или Господи!, причем в отдельных случаях значения могут быть прямо противоположными.
19.3. 	Осложненная предикация
Как мы уже выяснили, основу предложения составляет сочетание предмета сообщения и того, что сообщают об этом предмете. Эта предикативная основа может быть в разной мере распространена дополнительной информацией, которую несут второстепенные члены предложения. Различия между главными и второстепенными членами предложения почти всегда очевидны, однако жесткой границы между ними нет. В речи нередко встречаются примеры того, как второстепенный член выделяется — интонационно в устной форме и пунктуационно на письме — и как бы отделяется от остальных членов, или обособляется, приобретает относительную самостоятельность. В результате в предложении возникает второстепенная 477


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
предикация. Она как бы свернута, не выражена типовыми языковыми средствами, однако обозначена с помощью обособления несущего ее члена. В этом смысле формальный аспект (обособление) играет решающую роль, преобладая над содержательным, так как содержательно предикативным потенциалом обладают самые разные сочетания (ср.: За окном раздавался шум уборочной техники. — За окном раздавался шум, это шумела уборочная техника], однако для реализации этого потенциала необходима его актуализация через использование обособляющей синтаксической конструкции, в результате чего в обособленном члене начинают проявляться — пусть косвенно — предикативные признаки.
По способу выражения дополнительного предикативного признака обособленные конструкции могут быть разбиты на три большие группы.
В первую группу могут быть включены обособленные определения. Их предикативный потенциал высок, так как синтаксически это самый близкий к сказуемому член предложения. Сказуемое и определение сближает функция характеристики предмета: для сказуемого — преимущественно со стороны его действий, для определения — со стороны его качеств и свойств. Такая близость с точки зрения общности грамматического значения затеняется в предложении различием в форме его выражения. Однако при обособлении определяющего члена, когда атрибут перестает быть частью целостной номинации, его функциональное сходство со сказуемым усиливается: атрибутивное отношение между определяемым и определяющим ослабевает, но актуализируется предикативное. Так, во фразе Со смешанными чувствами я смотрел на дом своего детства, теперь уже чужой, населенный незнакомыми людьми обособленное определение чужой сопровождается наречием теперь, которое не распространяет определение, не образует словосочетания с прилагательным, но служит характеристикой для актуализированного предикативного значения.
Предикативную схему предложения осложняют:
• причастные обороты;
• обособленные определения, выраженные именем прилагательным, в том числе распространенным;
• обособленные определения, выраженные именем существительным, в том числе распространенным Мой отец, потомственный врач, был человеком не брезгливым.
Вторую группу составляют неличные глагольные формы и обороты с ними. Если обособленное определение реализует свой предикативный потенциал за счет функциональной, синтаксической близости со сказуемым, то глагольные формы — за счет близости содержательной, связанной с общностью грамматического значения, процессуальностью выражаемого признака. Эти обособленные члены, как и сказуемое, характеризуют подлежащее, наделяя его дополнительным предикативным признаком.
Отец уже полчаса сидел над шахматной доской, задумчиво переставляя фигуры и снова возвращая их на прежние места. Никто не шумел, чтобы не отвлекать его.
478


Глава 19. Предложение и функция предикации
Такая семантическая близость основной и дополнительной предикации во многих случаях позволяет легко менять их местами в зависимости от того, что говорящий помещает в центр высказывания и что оставляет на периферии: Весь вечер он сидел у окна, слушая пение птиц/Весь вечер он слушал пение птиц, сидя у окна.
В третью группу могут быть включены обособленные субстантивные обороты, в которых носителями дополнительной предикации выступают служебные слова (предложные конструкции):
Вопреки оптимистическим прогнозам экспертов, мировая экономика продолжала стагнировать. (Ср.: Прогнозы экспертов были оптимистическими, но мировая экономика продолжала стагнировать.)
Все, кроме сестры, пошли отдыхать. (Ср.: Все пошли отдыхать, а сестра не пошла.)
Особенностью предлогов, входящих в обособленные конструкции третьей группы, является их семантическое сходство с союзами, которые используются для связи частей сложного предложения. Это сходство позволяет им выражать отношения между обособленным членом и основной частью, близкие к отношениям в сложном предложении. Наиболее распространены конструкции с причинно-следственными (благодаря, по причине, за неимением..) и условно-уступительными отношениями (несмотря на, в зависимости от...).
19.4. 	Сложная предикация
Для выражения сложных идей, в которых разные события представлены в определенной взаимозависимости (временной, пространственной, причинно-следственной, уступительной или любой другой), в речи могут использоваться предложения, содержащие более одного предикативного центра. Такие предложения называют сложными. Грамматическое значение сложного предложения состоит в характере связи между предикациями. Для иллюстрации этой мысли возьмем два простых предложения:
Мы купили дом. Дом находится у самого леса.
Отношения между двумя предложениями не ясны. Преобразование двух простых предложений в сложное позволяет раскрыть эти отношения:
Мы купили дом, который находится у самого леса (пространственные).
Мы купили дом, потому что он находится у самого леса (причинные).
Мы купили дом, хотя он находится у самого леса (уступительные).
Связь между предикативными центрами, от которой зависит значение сложного предложения, всегда оформляется интонационно (обычно — это изменение интенсивности голоса на границе между частями). Нередко для уточнения характера этой связи используются союзы или союзные слова: как и другие члены предложения, предикативные центры могут быть связаны сочинительной или подчинительной связью, в связи с чем выделяют сложносочиненные и сложноподчиненные предложения, а также,
479


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
разумеется, бессоюзные. Связи между предикативными центрами могут фиксироваться морфологически, например, соотносимостью видовременных и модальных значений сказуемых. В отдельных случаях связь между частями обеспечивается лексическо-семантически — за счет присутствия в одной из частей слова, требующего обязательного разъяснения (Знаю лишь одно: дальше так продолжаться не может). Наконец, связь между предикациями может зависеть от особенностей используемых в них синтаксических конструкций (Я тот, чей разум прошлым лишь живет). Также связь может обеспечиваться общим для основ членом (В комнате было светло и стоял едвауловимый цветочный запах).
Сложносочиненные предложения
Сложные предложения, в которых между основами устанавливается сочинительная связь, называются сложносочиненными. В этом случае, характеризуя связь между предикативными центрами сложного предложения, говорят о равноправных отношениях. Связь между этими центрами выражается интонационно в сочетании с использованием сочинительных союзов, которые уже были представлены выше, при рассмотрении отношений между членами простого предложения. Здесь, однако, следует подчеркнуть различия между функционированием сочинительных союзов при однородных членах предложения и при частях сложносочиненного предложения. Отношения между предикативными центрами сложнее отношений между однородными членами: в сложносочиненном предложении предикации могут быть равноценными только с точки зрения синтаксиса, но не по своей семантике.
Надо напомнить отцу про новый термос, а то деньги в нашей семье заканчиваются быстро. (Ср.:... так как деньги заканчиваются быстро;... пока деньги не закончились.)
В целом семантические связи между частями сложносочиненного предложения гораздо более разнообразны, чем между однородными членами.
Один из распространенных случаев — отношения перечисления, которые возникают при описании равнозначных аспектов одной ситуации или представлении явлений, следующих одно за другим либо причинно связанных. В этом случае используются союзы и, ни... ни, тоже, также):
В класс вошел учитель, и сразу установилась тишина.
На юбилей приехали даже иногородние родственники мужа, также были родственники со стороны жены.
От соединительных конструкций отличают случаи присоединения, о которых говорилось выше:
Неприкрытая вражда постепенно перетекла в молчаливое противостояние, и близкие посчитали это хорошим знаком.
Сопоставление предикаций, выраженных в разных частях сложного предложения, обеспечивается противительными союзами а, же:
Сердце переполняют эмоции, а в голове — пустота.
480


Глава 19. Предложение и функция предикации
Отец всегда голосовал за коммунистов, мать неизменно голосовала сердцем, сестра же на выборы вообще не ходила.
Следует заметить, что для выражения сопоставительных отношений также используются союзы, подчинительные по своему происхождению: чем... тем, тогда как и другие.
При отношениях следования, когда содержание второй части выводится из содержания первой, для их связи может использоваться сочинительный союз и:
Сейчас надо хорошо подкрепиться, и тогда мы справимся с работой в два счета.
Когда между частями сложносочиненного предложения присутствует противоречие, для их соединения служат союзы но, однако, зато. Использование союза зато придает предложению особое, возместительное значение:
Я с пониманием отношусь к чужим слабостям, но всему есть пределы.
С годами голова стала работать медленнее, зато опыт подсказывал, в каком направлении думать.
Разделительные союзы используются в сложносочиненных предложениях, представляющих несовместимые между собой, взаимоисключающие либо чередующиеся явления, выраженные разными предикативными центрами. Это союзы или;либо;ли... или; (не) то... (не) то; толи... толи и другие. Сложные предложения с разделительными союзами могут также выражать отношения выбора или предположения.
То установятся мир и гармония, то снова вернутся недоверие и бесконечные взаимные упреки.
Или мы начинаем встречаться открыто, или я уезжаю из города.
Пришли мне номер ее телефона, а не то я саму нее спрошу.
Наконец, распространенным видом сложных предложений с сочинительной связью являются те, в которых одна часть поясняет, уточняет другую, выражая ее содержание иными словами или выделяя в содержании другие аспекты. В этих случаях говорящий обычно использует пояснительный союз то есть, реже — а именно.
Нам оставалось только позвонить родителям и всё им рассказать, то есть, по сути, признать их правоту.
Сложноподчиненные предложения
Сложное предложение, в котором один из предикативных центров распространяет другой, связываясь с ним с помощью подчинительных союзов или союзных слов, называют сложноподчиненным. Ту часть предложения, которая содержит дополнительную основу со всеми распространяющими ее членами, называют придаточным предложением.
Структурно сложноподчиненные предложения можно разбить на две большие группы:
• предложения, в которых придаточная часть распространяет один из членов главного, — одночленные, или нерасчлененные, предложения;
481


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
• предложения, в которых придаточная относится ко всей главной части, — двучленные, или расчлененные.
Наиболее тесная связь между частями свойственна одночленным предложениям. В них наиболее сильно проявляются, с одной стороны, синтаксическая зависимость придаточного от главного, а с другой — содержательная зависимость главного от придаточного, поэтому союзы и союзные слова мало влияют на семантические отношения между ними. Связывающие элементы в таком предложении выполняют собственно синтаксическую функцию.
Как и другие элементы, распространяющие предложение, в зависимости от выражаемого отношения подчинения предикация может иметь значение:
• определения (Человек, с которым мы познакомились накануне, оказался талантливым рассказчиком. — Какой человек?);
• дополнения (Язнаю, что они собираются делать. — Знаю что?);
• обстоятельства (Когда вернулся отец, все облегченно вздохнули. — Вздохнули когда?).
Придаточные, функционирующие в сложном предложении как определение, распространяют один из членов главного, имеющий предметное значение и выраженный именем существительным или местоимением. В первом случае для связи обычно используется союзное слово который, но в зависимости от выражаемого значения могут встречаться и другие:
Сегодня они говорили о человеке, чья жизнь без остатка была отдана семье.
Неужели действительно были времена, когда слово честь не было пустым звуком?!
Во втором случае придаточная часть распространяет такие местоимения, как весь, каждый, всякий, любой или тот, такой, таков, присоединяясь к главной с помощью разных союзных слов (кто, что, какой, каков, который, чей) и союзов (как, словно, что, чтобы).
В общем, из-за этого агентства отдохнули мы так, что еще долго потом приходили в себя.
На все вопросы сотрудник отвечал так, словно они вызывали у него глубокое изумление.
Придаточная часть, выступающая в роли дополнения, обычно относится к словам, которые связаны с описанием когнитивных процессов, независимо от их частеречной принадлежности: это могут быть глаголы, причастия, деепричастия, существительные, краткие прилагательные, предикативные наречия — любые слова, обозначающие чувства, мысли, оценки, речевые действия человека.
Средства связи в таких предложениях очень разнообразны и зависят от значения главного слова. Наиболее частотное из них — нейтральный союз что (понял, что;увидел, что; сказал, что...). Союз как вносит дополнительное значение образа действия:
482


Глава 19. Предложение и функция предикации
Я смотрел из окна, как люди шли на работу, и думал, что и мой отпуск скоро закончится.
При необходимости выразить сомнение в содержании придаточной части используют союз будто.
Говорили, будто новый сосед провел несколько лет в тюрьме.
Если глагол в главной части выражает волеизъявление, придаточная соединяется с ней с помощью союзов чтобы, лишь бы, хоть бы, а также частиц пусть, пускай.
Когда придаточная часть функционирует как косвенный вопрос, она — в зависимости от типа задаваемого вопроса — связывается с главной частью с помощью союзов ли, ли ... или, или ... или, либо... либо, то ли ... то ли, не то... не то и самых разных союзных слов, используемых в частных вопросах: кто, как, зачем, почему, сколько и др.
Придаточные с обстоятельственным значением в одночленных конструкциях можно разделить на две группы. В первую входят придаточные части со значением образа, меры и степени. Все они относятся к предикату и обозначают его признак или способ протекания выражаемого им действия, отвечая на вопросы каким образом? в какой мере? в какой степени? Особенностью таких предложений является использование в главной части антецедента — особого члена, к которому присоединяется придаточная часть. Антецедентом выступают такие слова и словосочетания, как так, таким образом, в такой мере (степени), настолько и под., в придаточной — средствами связи служат соответствующие антецеденту союзы что, чтобы, как, как будто, как если бы, союзные слова насколько, поскольку, сколько.
Она посмотрела так, что в ее готовности продолжать путь появились сильные сомнения.
Заплати столько, сколько скажут, но ни копейкой больше.
Вторую группу составляют придаточные сравнительные, распространяющие прилагательное или наречие в сравнительной степени и обычно присоединяемые союзом чем.
(Ниже мы представим другой вид придаточных сравнительных, относящихся ко всей главной части в целом.)
Двучленные сложноподчиненные предложения включают предложения с придаточными причины, следствия, цели, сравнения, условия и уступки, а также особую группу придаточных с присоединительным значением.
Для присоединения придаточных причины в русском языке существует большое число союзов, использование которых связано с разными смысловыми и стилистическими нюансами. Кроме наиболее частотного в устной речи союза потому что, в разговорной речи также употребляются раз, ведь, потому как; на письме, наряду с регулярно используемым союзом так как, можно встретить книжные и официально деловые вследствие того что, в результате того что, в силу того что, на основании того что и другие.
483


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
В зависимости от того, как говорящий оценивает причину, нейтральные союзы могут заменяться вариантами с эксплицитно выраженной оценкой: на положительную оценку указывают союзы благодаря тому что, благо, для негативной оценки более подходят союзы оттого что, из-за того что.
К придаточным причины близки по семантике придаточные следования, называющие результат того, что описано в главной части. Придаточные следственные присоединяются союзами так что, так: Спонсоров найти не удалось, так что придется следующий турнир пропустить.
В предложениях с придаточным цели для присоединения подчиненной части, в которой обозначается ожидаемый результат, обычно используются союзы чтобы, для того чтобы, книжный вариант с тем чтобы, разговорный затем чтобы. В отдельных случаях сильное стремление к цели подчеркивается использованием союзов лишь бы и только бы.
Мы уже рассмотрели придаточные со значением сравнения, относящиеся к одному члену главной части, однако возможен иной структурный вариант сравнительного предложения, при котором содержания главной и придаточной частей сопоставляются во всей целостности:
Сегодня он шел на работу, как жертва идет на первую очную ставку с преступником.
Для связи частей в основном используются союзы как, (точно) так же как, вроде как, как если бы, точно, будто и другие.
Число недовольных со временем будет расти, равно как будет расти и число посетителей интернет-магазинов.
Придаточные условия можно разделить на две подгруппы: одни — выражающие выполнимое условие, со сказуемым в изъявительном наклонении, другие — выражающие невыполнимое условие, со сказуемым в условном наклонении. Во втором случае вместе с союзом если, соединяющим части между собой, используется частица бы. В книжной речи можно также встретить союзы в случае если, при условии если, при условии что и другие.
Придаточные уступительные вводят в предложение обстоятельство, вопреки которому совершается действие, выраженное в главной части. Собственно-уступительные придаточные представляют ситуативную, одноразовую уступку и присоединяются в основном с помощью союзов хотя и несмотря на то что.
Из театра его уволили, хотя весь коллектив выступал в его поддержку.
От них отличают придаточные обобщенно-уступительные, в которых уступка предстаёт как постоянное условие протекания действия в главном. Они вводятся с помощью различных союзных слов с частицей ни или бы (что ни/бы, где ни/бы, сколько ни/бы).
Что ни сделаешь (что бы ты ни сделал) — все равно окажешься виноват.
Значение уступки в придаточном сложноподчиненного предложения близко противительному значению в сложносочиненном предложении: в обоих случаях в соединяемых частях представлены несовместимые между 484


Глава 19. Предложение и функция предикации
собой ситуации. Поэтому в предложениях этого типа подчинительные и сочинительные союзы нередко функционируют вместе:
Хоть весь коллектив выступал в его поддержку, но из театра его все равно уволили.
Наиболее слабой связью с главной частью характеризуются придаточные с присоединительным значением. Обычно в главной части, полностью самостоятельной по содержанию и по структуре, отсутствуют лексические и грамматические маркеры связи с придаточной. Выбор союзного слова в самой придаточной части зависит от ее семантики.
Предварительный диагноз подтвержден лабораторным анализом, что было ожидаемо.
Семья переехала в районный центр, где уже обосновались некоторые родственники.
По выражаемому грамматическому значению присоединительная придаточная синонимична рассмотренной выше присоединительной части сложносочиненного предложения, поэтому в любой из них союзное слово может быть легко заменено на сочетание с сочинительным союзом (и это, и там).
Особое место в системе придаточных сложноподчиненного предложения занимают придаточные места и времени, которые формируют с главной частью и одночленные, и двучленные структуры. Чаще всего такие придаточные относятся к обстоятельствам места или времени в главной части, образуя одночленную конструкцию:
Гулять решили по набережной, где в это время года очень уютно.
Бывших одноклассников я не видел с тех пор, как поступил в университет.
Однако в отдельных случаях придаточная часть относится ко всему главному.
Где пережиты самые яркие моменты юности — теперь там проходит трасса.
Когда ощущение ясности уходит, не пытайся его удержать.
Наконец, важно подчеркнуть, что разнообразие сложноподчиненных предложений связано не только с богатством семантических отношений между его частями, но и с большим числом потенциально возможных конструкций, их связывающих.
Подчинение может носить последовательный характер, когда каждое следующее придаточное распространяет один из членов предыдущего.
Отец отправил дяде письмо, чтобы тот рассказал всем родственникам, как мы теперь живем в новой стране, с которой было связано много семейных преданий.
Другой тип конструкции — соподчинение, при котором несколько придаточных, однородных или разнородных, относятся к одному главному.
Сергей повторял себе, что совершил чудовищную ошибку, что уже ничего не исправить, что теперь ему с этим жить.
485


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Когда прозвенел будильник, я уже не спал, потому что незадолго до этого за окном раздался громкий крик.
Бессоюзные сложные предложения
При отсутствии союзов связь между частями сложного предложения обеспечивается интонацией, а характер связи определяется семантикой входящих в сложное предложение частей. С учетом интонации и семантики бессоюзные предложения делят на несколько больших классов.
Довольно распространенный вид бессоюзных предложений — перечислительные. Для них характерна семантическая близость частей, которая нередко сочетается с определенным параллелизмом используемых в них грамматических форм и конструкций. На письме части перечислительного бессоюзного предложения разделяются запятой или, если одна из частей сильно распространена или осложнена, точкой с запятой.
Близился рассвет, оглушительно пели птицы, от земли поднималась особая, утренняя свежесть.
Другой важный класс сложных бессоюзных предложений включает предложения со значением сопоставления/противопоставления той информации, которая содержится в их частях. При сопоставлении интонация близка к перечислительной, части таких предложений на письме разделяются запятой. При противопоставлении подъем голоса на границе между частями более выраженный, что нередко передается на письме использованием тире.
Делу время, потехе час.
Давно хотел признаться —язык не поворачивался.
Когда вторая часть называет причину того, что было выражено в первой, такие предложения называют объяснительными.
Увиденное поразило меня: друг выглядел постаревшим сразу лет на двадцать.
От собственно объяснительных отличают пояснительные. В них вторая часть детализирует, раскрывает или разъясняет содержание первой части.
Отношение к выступлению главного бухгалтера на общем собрании разделило коллектив: одни хвалили за принципиальность, другие ругали за безответственность.
Кроме того, за бессоюзной связью могут стоять отношения изъяснения, сопоставимые с теми, что выражаются в придаточном, играющем роль дополнения при глаголе главной части.
Захожу в квартиру и слышу: из спальни доносится богатырский храп. Оглянулся: их уже и след простыл.
Во всех трех перечисленных случаях на письме части таких предложений разделяются двоеточием.
486


Глава 19. Предложение и функция предикации
В бессоюзных предложениях так же, как в сложных предложениях любого другого типа, может выражаться отношение присоединения:
Наш директор не умеет разговаривать с подчиненными, — это медицинский факт.
Наконец, отдельный класс составляют бессоюзные предложения, в которых действие, представленное в первой части, обусловливает действие во второй части. В отдельных случаях в этой обусловленности преобладает временное значение, в других — условное. В обоих случаях на письме такие отношения передаются с помощью тире.
Доедешь — позвони.
Тише едешь — дальше будешь.
Знал бы прикуп — жил бы в Сочи.
Таким образом, часть бессоюзных сложных предложений по своей семантике может быть соотнесена со сложносочиненными предложениями, а другая — со сложноподчиненными. В первом случае части сложного предложения обычно однотипны. Они выражают значения, соотносимые с теми, что присутствуют при сочинительной связи (перечисление разных аспектов одной ситуации, представление последовательности действий, их сопоставление или противопоставление). В структуре прослеживается параллелизм грамматических конструкций. Во втором случае, при содержательной близости к подчинительным конструкциям, состав частей бессоюзного предложения обычно менее однороден, нередко присутствуют формальные маркеры зависимости одной части от другой.
В целом в отсутствие союзов и союзных слов отношения между частями сложного бессоюзного предложения выражены менее четко, чем в сложносочиненных и сложноподчиненных предложениях, что служит причиной, с одной стороны, большей неоднозначности таких конструкций, а с другой — делает их более экспрессивными. Поэтому так часто мы встречаем бессоюзные предложения в пословицах и поговорках.
Человек ходит, Бог водит.
Не всякая пуля по кости, иная и по кусту.
Красно, да полиняло;умно, да поветшало.
19.5. 	Семантика предложения
Семантические исследования имеют дело с идеальными объектами, недоступными для эмпирических инструментов. В изучении семантики предложения трудности работы с идеальными объектами дополняются, с одной стороны, большей структурной сложностью предложения и, с другой стороны, отличным от слова функциональным статусом, что усложняет решение научных вопросов. В работе со сложными идеальными объектами решающее значение имеет характер построенной/выбранной исследователем базовой модели и корректность ее использования. Каждый большой подход в лингвистике стремится предложить собственные модели.
487


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Логический подход
Самую богатую историю семантических исследований предложения имеет логический подход, заложенный еще в трудах Аристотеля. В его современной лингвистической версии он представляет собой денотативную (референтную) концепцию значения предложения, нацеленную на определение его отношений с обозначаемой экстралингвистической реальностью.
Логики рассматривают предложение (пропозицию) в специфической перспективе — как логическое суждение. Как мы уже знаем, в большинстве случаев предложение — это комбинация двух или нескольких слов, каждое из которых, взятое обособленно, выполняет номинативную функцию (называет предмет/понятие), но, включаясь в предложение, участвует в реализации предикативной функции — функции суждения о мире. Эта функция позволяет предложению быть либо истинным (при совпадении содержания предложения с нашим знанием о мире), либо ложным (при несовпадении). Ученые называют эту характеристику предложения его истинностным значением. Все предложения обладают истинностным значением, при этом одни предложения истинны, другие ложны, а истинность третьих мы по разным причинам оценить не можем. При логическом подходе понять предложение — это, понимая значение входящих в него слов и значение отношений, связывающих эти слова, определить его референцию, или понять, каким должен быть мир, чтобы предложение было истинным. Условия, которые должны выполняться в мире, чтобы некоторое предложение было истинным, называются условиями истинности.
Изначально такая трактовка распространялась на все предложение, что нередко приводило к неразрешимым проблемам. Например, истинностное значение предложения Москва находится в Сибири определяется без затруднений (это предложение ложное), однако в предложении Мой американский знакомый думал, что Москва находится в Сибири первая часть не позволяет определить вторую часть как ложную. Во второй половине XIX в. Г. Фреге предложил разделять выражаемую мысль и акт ее выражения. Пропозицией, относительно которой могут быть установлены условия истинности, стали называть только семантическое ядро предложения. Логики работают с ним. Второй аспект (акты выражения) со временем стал предметом многих направлений лингвистики, исследующих способы выражения модальности, субъективной оценки, эмотивности и пр.
Ты не знаешь, любит ли Паша Дашу? / Я уверен, что Паша любит Дашу. / Боюсь, что Паша любит Дашу...
Во всех этих предложениях можно выделить две части: пропозицию, или семантическое ядро, (Паша любит Дашу) и различные варианты переменных (вопрос, уверенность, страх).
При описании значения пропозиции в логическом подходе нередко используется выделение в ней предиката и аргументов. Предикатом является та единица, которая служит для выражения в предложении действия, состояния или качества (признака в самом широком смысле), связанного 488


Глава 19. Предложение и функция предикации
с аргументами — единицами со значением субъекта и объекта. Как мы уже знаем, число аргументов определяется валентностью предиката. Предикат, выраженный глаголом смеркаться, не требует аргументов, при использовании глагола бежать потребуется один субъектный аргумент, к глаголу читать присоединяются два аргумента (субъектный и объектный), к глаголу дарить — три (один субъектный и два объектных). Впрочем, синтаксическая комбинаторика не может зависеть только от валентности предиката, так как важное значение имеет роль слов в предложении и характер связи, которую они устанавливают между собой.
Примером развития логического подхода к объяснению семантики предложения в отечественной лингвистике можно считать концепцию Н.А. Арутюновой, посвященную выделению «отношений, которые, будучи непосредственно связаны со способами мышления о мире, в то же время причастны к грамматическому строю языка» [Арутюнова, 1976, с. 17]. При выделении логико-синтаксических структур за основу берутся два фактора: природа отношений и их направление, — что дает четыре базовых типа:
1. Отношения экзистенции, или бытийности, при которых мысль движется от понятия к объекту внешнего мира, утверждая существование или несуществование в мире или его отдельном фрагменте объекта (или класса объектов): В каждой шутке есть доля правды.
2. Отношения характеризации, или собственно предикации, при которых мысль направлена от объекта, рассматриваемого как данное, к его признакам, состоянию, свойствам, действиям: Наше терпение не безгранично!
3. Отношения номинации, или именования, которые соединяют объект с его именем (движение от предмета к языковому знаку, от понятия к способу его обозначения): Это дуб, а это рябина. При противоположном направлении движения мысли (от слова к предмету/понятию) возникают отношения интерпретации, или экспликативные отношения: Дуб — крупное лиственное дерево семейства буковых с крепкой древесиной, хорошо узнаваемое по особым плодам — желудям. Автор не относит их к отдельному логико-синтаксическому типу, так как они не соотносятся с особым типом предложений.
4. Отношения идентификации, или тождества, при которых мысль фиксирует объект/денотат как тождественный самому себе: Мой друг — ты. Отношения тождества в семантическом плане очень близки к уже упомянутым интерпретативным отношениям.
Н.А. Арутюнова полагает, что при всем разнообразии логических отношений для формирования синтаксических структур русского языка существенны лишь названные четыре. Указывается также, что выделенные логические отношения «расшатываются» в предложениях варьированием лексического наполнения.
Структурный подход
Как мы уже выяснили, структурная лингвистика, вслед за Ф. де Соссю- ром, стремится анализировать значение единиц языка без обращения к внеязыковой действительности, только исходя из языкового материала, на 489


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
основе внутренних противопоставлений единиц. В структурном подходе «значение предложения складывается из значения лексем, грамматических значений словоформ и значений синтаксических конструкций» [Падучева, 1974, с. 12]. Анализируя эти синтаксические конструкции, Н.Ю. Шведова вводит понятие структурной схемы предложения — инварианта, который, с одной стороны, характеризуется грамматическим значением предикативности, присущим всем структурным схемам, а с другой — имеет собственную семантику. Семантика схемы задается такими категориями, как: субъект как носитель предикативного признака, сам предикативный признак, и объект как предмет, на который предикативный признак направлен.
«Так, структурная схема, по которой построены предложения Лес шумит; Поезд идет; Ребенок веселится, имеет значение "отношение между субъектом и его признаком — действием или процессуальным состоянием”; структурная схема, по которой построены предложения Много дел; Мало времени; Достаточно улик; Столько обязанностей'., имеет значение "отношение между субъектом и его признаком — существованием в некоем количестве"; структурная схема, по которой построены предложения Темно; Сыро; Скучно; Радостно, имеет значение "наличие состояния — бессубъектного или отнесенного к субъекту"; структурная схема, по которой построены предложения Хлеба!; Врача!, означает желаемое или требуемое наличие чего-либо» [Русская грамматика, 1980,2, с. 87].
В построенном по схеме предложении абстрактная семантика схемы конкретизируется, уточняется, дифференцируется через лексические значения слов, выступающих членами предложения, и задает семантическую структуру этого предложения. Эта структура может быть расширена разнообразными определителями (квалификаторами). Таким образом, значение предложения в структурном подходе — это структура, в которой грамматические и лексические значения членов предложения вступают во взаимодействия, определяемые этой структурой.
Компоненты семантической структуры предложения анализируются не только во внутренних отношениях друг к другу, но и в сопоставлениях предложений с разными семантическими схемами: Холодает / Морозит (бессубъектное состояние / субъектное состояние).
Структурный анализ семантики предложения нередко демонстрирует несовпадение его формального и семантического членения. Так, формально односоставные неопределенно-личные предложения типа Звонят не членятся, однако семантически они включают два компонента: неопределенный субъект и его действие (= Кто-то звонит). И наоборот, формально членимое Идет снег, выражающему наличие, по своей семантике может быть идентично нечленимому предложению Снег.
Нередко однозначное определение значения отдельных категорий в семантической структуре предложения может быть затруднено. Так, в предложении В моей душе осадок зла и счастья старого зола... (К. Никольский) сочетание «в моей душе» может трактоваться как обстоятельственное (где?) и как субъектное (кто носитель чувств?).
490


Глава 19. Предложение и функция предикации
В целом, структурный подход к анализу семантики предложения воспроизводит те же установки, что используются структуралистами в анализе других единиц языка.
Функциональный подход
И отечественные, и западные лингвисты указывают на истоки функциональной лингвистики в сочинениях конца XIX — начала XX вв. Американские лингвисты цитируют мысли У. Уитни о языке как совокупности средств, позволяющих людям сознательно и намеренно представлять свои мысли другим людям в процессе общения [Whitney, 1875]. В России ссылаются на работу А.М. Пешковского «Русский синтаксис в научном освещении» (1914), в которой подчеркивается, что синтаксические конструкции, как и прочие единицы языка, являются средством выражения значений. Однако функциональная лингвистика как развернутая исследовательская программа берет свое начало в 70-е гг. XX в., когда отмеченные выше проблемы, с которыми сталкивается структурный подход, а в западной лингвистике в первую очередь те, что обнажились при семантической доработке порождающей грамматики Н. Хомского, приводят разных ученых к выбору противоположной перспективы: от значения — к форме, от функции — к структуре, от смысла — к тексту.
В отличие от представителей структурной лингвистики и сторонников порождающей грамматики, функционалисты ищут объяснение языковых явлений не в структурах, рассматриваемых в синхронической перспективе (в отрыве от истории явления), а в функциях, значение которых изучается (не в последнюю очередь) в диахронии. Диахронический взгляд — важная особенность функциональной лингвистики, обусловленная тем, что ее представители отказываются от идеи универсального, врожденного набора синтаксических элементов, задающих устройство и значение предложения. Если для каждой функции существует готовая структура, историческое рассмотрение теряет смысл. Если же функция определяет форму, то важной частью объяснения становится демонстрация того, как в истории языкового явления определенная функция оформляла соответствующие единицы. Готового, заранее определенного набора структур и функций, по мнению функционалистов, нет. Есть отдельные функции, которые обнаруживаются в любом языковом коллективе, так как важны для каждой человеческой культуры. Это, а не пресловутая врожденная, прописанная в мозге программа, делает их универсальными. Паттерны, обнаруживаемые во всех языках, воспроизводятся потому, что в жизни каждого языкового коллектива есть что-то, что можно назвать предметом или его признаком, и т. п. Набор конкретных конструкций — морфем, слов, категорий — может варьировать, отличая один язык от другого, в зависимости от того, насколько востребованы окажутся эти единицы и категории в каждом отдельном языке. Формы конструкций приспособлены к их функциям и поэтому могут быть объяснены и поняты только через эти функции. Поэтому, по мнению функционалистов, многие конструкции в языке (особенно базовые конструкции, от которых 491


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
зависит значение предложения) мотивированы семантически и прагматически, что и задает направление их объяснению. (Выявление этой мотивации может быть затруднено, как бывает затруднен анализ морфологически непрозрачных слов в связи с тем, что изначально регулярные единицы в прозрачных структурах вследствие исторических фонетических изменений ее утрачивают.)
Одна из первых и наиболее заметных отечественных работ в области функционального синтаксиса — монография Галины Александровны Золотовой «Очерк функционального синтаксиса современного русского языка» (1973). (Дальнейшее развитие идей в работах «Коммуникативные аспекты русского синтаксиса» (1982) и «Синтаксический словарь. Репертуар элементарных единиц русского синтаксиса» (1988).) Исследователь продвигается от выделения элементарных синтаксических форм в составе предложения (синтаксем) и определения их семантических функций к раскрытию типовых значений моделей целого предложения.
Синтаксема — «минимальная, далее неделимая семантико-синтаксическая единица русского языка, выступающая одновременно как носитель элементарного смысла и как конструктивный компонент более сложных синтаксических построений» [Золотова, 1988, с. 4]. По мнению автора, неразрывность семантического и синтаксического содержаний в синтаксеме позволяет отказаться от типичного для структурного анализа противопоставления смысловой и формальной организации предложения и постулирования дополнительных единиц, отвечающих за семантику, — структурных схем предложения. В предложении синтаксемы выступают в следующих позициях: подлежащее или прямое дополнение («предицируемый компонент предложения»); сказуемое («предицирующий компонент предложения»); обстоятельство («ситуант»); «полупредикативный осложнитель предложения».
Пример сопоставления функционального анализа с опорой на синтаксемы и структурного анализа:
... страшно становилось ей от этих дум... (И.С. Тургенев)
С позиций традиционного синтаксиса, этот фрагмент является односоставным предложением, полным, безличным, распространенным, неосложненным. Главный член выражен словом категории состояния страшно в сочетании с полузнаменательной глагольной связкой становилось. В предложении присутствует также косвенное дополнение (eu), обстоятельство причины (от дум) и согласованное определение (этих).
С позиций «Русской грамматики» Н.Ю. Шведовой (1980), этот фрагмент представляет собой системную реализацию предложения Страшно ей от этих дум, построенного на основе однокомпонентной структурной схемы наречного класса с использованием полузнаменательного глагола становиться. Грамматическая основа предложения — предикативное наречие страшно (категория состояния). Предложение распространено субъектным детерминантом ей и обстоятельственным детерминантом от дум, который, в свою очередь, распространен на основании присловной связи (от этих дум).
492


Глава 19. Предложение и функция предикации
С позиций функционального анализа, предлагаемого Г.А. Золотовой, этот фрагмент представляет собой фазисную модификацию модели ей страшно, несущей значение «состояние субъекта». Анализируемая единица трактуется как двусоставная. В роли предицируемого компонента (подлежащего) выступает именная синтаксема дательного падежа со значением субъекта состояния (ей), в роли предицирующего компонента (сказуемого) — синтаксема предикативного наречия со значением эмоционального состояния лица (страшно) в сочетании с глаголом-модификатором (становиться). Модель осложнена каузативной именной синтаксемой, выраженной существительным в родительном падеже с предлогом (от дум) и распространённой указательным местоимением этих.
Синтаксемы, вступая в предикативную связь, становятся компонентами модели предложения с определенным типовым значением, возникающим в результате их сопряжения. К основным моделям предложения автор относит:
Сестра шьет (типовое значение — действие субъекта, акциональный признак);
Сестре скучно (типовое значение — состояние субъекта, статуальный признак);
Сестра добрая (типовое значение — свойство предмета, квалитативный признак);
Сестер три (типовое значение — количество предметов, квантитативный признак);
Сестра — врач (типовое значение — отнесение к классу предметов, ква- лификативный признак).
Говорящий представляет в своей речи отношения, концептуализированные им в рамках определенной ситуации. Эти отношения могут осмысливаться человеком только в виде синтаксических конструкций, определяемых его языком, и вербализоваться в соответствии с решаемыми им коммуникативными задачами. Г.А. Золотова различает пять коммуникативных реестров:
• репродуктивный — представление положений дел;
• информативный — информирование адресата о ситуациях и событиях при абстрагировании от конкретных временных и пространственных характеристик;
• обобщающий — концептуализация данных;
• волюнтативный — выражение воли говорящего;
• реактивный — вербальные реакции говорящего на окружающие события.
19.6. 	Актуальное членение предложения
В любой воспринимаемой ситуации человек сосредоточивается на ее отдельных аспектах и оставляет без внимания другие. Обычно внимание привлекают либо формально наиболее выделенные предметы (яркие, шумные, крупные), либо наиболее важные для воспринимающего в этой ситуации, 493


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
что зависит от его установок и намерений. Пока внимание сосредоточено на одном элементе, все остальные как бы сливаются, служа для него фоном. Когда затем человек представляет в речи то, что было воспринято, он также помещает какие-то слова в центр своего высказывания, привлекая разными средствами внимание собеседника именно к ним.
До сих пор мы рассматривали предложение через призму языковой системы: изучали морфологию его единиц и их функционирование в составе синтаксических конструкций. Однако предложение — не единица языка, но единица текста — явления в первую очередь коммуникативного, поэтому ответ на многие важные вопросы о структуре и функционировании предложения требует обращения к его коммуникативной природе. Еще в середине прошлого века один из видных представителей Пражского лингвистического кружка, чешский лингвист Вил ем Матезиус (1882-1945) разработал принципы актуального членения — анализа предложения, учитывающего не только синтаксические характеристики его членов, но и их смысловую значимость. Как указывал автор концепции, в ходе анализа выделяются, с одной стороны, основа высказывания — то, что уже известно или легко может быть понято из контекста, а с другой стороны, ядро высказывания — то, что говорящий сообщает об этой основе.
Для обозначения самой важной, выделенной части используется термин рема (от др.-греч. prjpa 'высказываемое, сказанное’). Рема противопоставлена теме — фоновой, невыделенной части высказывания. Отношения между темой и ремой можно также представить как отношение между старой, исходной, уже известной информацией и новой, для сообщения которой, собственно, и произносится предложение.
Выделение ремы может осуществляться языковыми средствами разных уровней: фонетически (паузацией, интонированием), лексически (за счет использования некоторых частиц или местоимений) и синтаксически (с помощью соответствующих конструкций).
Возьмем для примера предложение В июне у нас будет экзамен, в котором могут быть выделены четыре составляющих (члена предложения): подлежащее экзамен, сказуемое будет, косвенное дополнение / нас и обстоятельство времени в июне. Каждый из этих членов может быть актуализирован.
В русском языке актуальное членение осуществляется через линейную организацию предложения, которое при так называемом «объективном порядке» разворачивается от самоочевидного или уже известного адресату, выступающего для него отправной точкой (темы) к новому, неизвестному (реме). По этой причине в исходной фразе «по умолчанию» актуализировано подлежащее экзамен, находящееся в финальной позиции. Позиционная выделенность может быть усилена интонационно — за счет дополнительного фразового ударения и паузы, отделяющей актуализируемый член от других: В июне у нас будет/экзамен. Интонационное выделение может быть использовано для актуализации члена в любой позиции: Экзамен /у нас будет в июне (а не зачет). Также для актуализации могут быть использованы лексические средства: В июнеу нас будет именно экзамен.
494


Глава 19. Предложение и функция предикации
Для альтернативного варианта актуального членения той же фразы может быть изменен порядок слов. Постановка в финальную позицию косвенного дополнения / нас при сохранении «объективного» интонационного рисунка приведет к актуализации этого члена предложения: В июне экзамен будету нас. Соответственно, при перенесении в финальную позицию обстоятельства будет актуализировано время проведения экзамена Экзамен будет у нас в июне (а не в июле), а перенос сказуемого Экзамен в июне у нас будет (его никто не отменял) приведет к акцентуации того, что экзамен состоится. Впрочем, из-за особенностей функционирования сказуемого в русскоязычной фразе более выразительным будет его выделение за счет помещения в начальную позицию: Будету нас в июне экзамен.
То же справедливо и для частей сложного предложения. При размещении в начале фразы придаточная часть становится темой (Что в гости мы пойдем без детей, было решено на общем семейном совете), но если порядок следования частей изменить, то темой станет главная часть, а информация, выраженная в придаточной, будет восприниматься как ядро высказывания (Было решено на общем семейном совете, что в гости мы идем без детей).
Другие способы актуального членения фразы — интонационный (фразовое ударение в сочетании с паузацией):
В июне /у нас будет экзамен.
В июне /у нас/будет экзамен.
В июне у нас / будет / экзамен.
и лексический:
Именно в июне у нас будет экзамен.
В июне именно у нас будет экзамен.
В июне у нас будет-таки экзамен.
Таким образом, при одном и том же наборе языковых единиц предложения с общей «вещественной» информацией могут отличаться характером актуализации разных аспектов этой информации, углом зрения, под которым она подается.
В русском языке распространенные средства актуализации — частица даже, которая выделяет рему (Даже у нас будет экзамен: «экзамен» известная информация, «у нас» — новая), и частица -то, которая позволяет противопоставить реме тему, выделяя последнюю (Экзамен-mo будет у нас: «экзамен» известная информация, «у нас» — новая).
Рему также могут представлять разные средства выражения неопределенности. В ряде языков это неопределенные артикли, в русском — неопределенные местоимения. Определенные артикли, указательные местоимения и другие средства выражения определенности сопровождают тему (В этом семестре у нас будет какой-то экзамен).
Устойчивые синтаксические конструкции также используются для актуального членения предложений. Скажем, оборот что касается (ср. в английском as for или во французском quant à) служит для оформления темы высказывания: Что касается экзамена, он у нас будет в июне («экзамен» — 495


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
тема, «в июне» — рема). Другой оборот — тот самый..., кто (который)... (ср., в английском this is... who или во французском c’est... qui) оформляет рему: Это та самая марка, за которой охотятся коллекционеры во всем мире.
Таким образом, важным аспектом значения фразы является ее актуальное членение, или противопоставление ядра высказывания его основе, новых сведений — старым. Основными средствами актуального членения обычно выступают интонация и порядок слов, однако в разных языках можно обнаружить специфический арсенал морфологических, лексических и синтаксических средств, позволяющих выделить во фразе тот ее фрагмент, который наиболее важен для говорящего.
Обращение к проблеме актуального членения переводит нас от анализа отдельного предложения к анализу текста, так как тема-рематические отношения отражают движение мысли при переходе от одной фразы к другой внутри целого высказывания. Уже в 60-е гг. XX в. лингвисты все чаще рассматривают текст не только как источник материала для лингвистического анализа, но и как самостоятельный лингвистический объект. Среди основных направлений того времени Т.М. Николаева отмечает изучение способов сохранения связности текста, «методов передачи кореференции42 лица и предмета (анафорические структуры, прономинализация, лексические повторы, видо-временные цепочки и т. д.), распределение темы и ремы высказывания в соответствии с требованиями актуального членения предложения [Николаева, 1990, с. 267]. Сюда можно добавить выделение так называемых актуализационных категорий высказывания в их отношении к актуализационным категориальным признакам целостного текста (это признаки темпоральности, временной локализованности, модальности, персональное™ и др.) [Бондарко, 2001]. К формальным можно отнести исследования текстуально обусловленной просодии (интонации), анализ использования служебных слов как маркеров структуры текста.
Со временем под влиянием изменений в собственно лингвистической конъюнктуре и за счет воздействия смежных отраслей изучения текста (литературоведческого анализа, герменевтики, психолингвистики, семиотики) возникает новое направление, условно названное нами текстоцентрическим. В его русле формируется не только принципиально новый для исследования текста понятийный аппарат, но ставятся новые теоретические проблемы, которые мы рассмотрим в следующей главе.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
*** ТеньерЛ. Основы структурного синтаксиса. М.: Прогресс, 1988.
*** Хомский Н. О природе и языке. М.: КомКнига, 2005.
** Русский язык и культура речи. Синтаксис. Учебное пособие для студентов вузов / Под ред.
Г.Я. Солганика. М.: Аспект Пресс, 2018.
42 Кореферентность (от лат. со — приставка, обозначающая совместность, и referens ‘сообщающий’) — соотношение между компонентами высказывания, которые обозначают один и тот же внеязыковой объект или ситуацию, т. е. имеют один и тот же референт.
496


ГЛАВА
20
Текст и функция коммуникации
• Текстом называется фрагмент речи, который характеризуется содержательной цельностью (главной темой), формальной связностью (согласованностью языковых средств, раскрывающих эту тему) и функциональным единством (направленностью на достижение автором определенной коммуникативной цели).
• До второй половины XX в. текст в лингвистике рассматривался как источник языкового материала; с появлением лингвистики текста стал самостоятельным объектом изучения.
• В лингвистике текста можно выделить три подхода: исследование текста как единицы языка; изучение соотношения текста с коммуникативной ситуацией (реализация в нем специфических категорий — интенциональности, интертекстуальности и др.); рассмотрение текста как культурного объекта, используемого для формирования определенной картины мира.
• Сущность текста может быть объяснена только при учете коммуникативного, социокультурного, когнитивного факторов, соотнесенных с собственно лингвистическими. Это положение лежит в основе современного разделения понятий «текст» и «дискурс».
20.1. Становление лингвистики текста
20.2. Проблема определения текста как лингвистического объекта
> Классификация текстов
20.3. Системоцентрический подход: текст как единица языка
> План выражения/план содержания текста
> Парадигматика/синтагматика
> Понятие текстемы
20.4. Текстоцентрический подход: текст как инструмент коммуникации
> Категории текстуальности:
» цельность
» связность
» информативность
» интенциональность
» интерпретируемость
» ситуативное™
» интертекстуальность
> Понятие сложного синтаксического целого
20.5. Антропоцентрический подход: текст как инструмент построения картины мира
> Понятие дискурса
497


20.1. 	Становление лингвистики текста как особой отрасли языкознания
Первые мысли о функционировании текста высказывались уже античными риторами, изучавшими способы построения выразительной речи, призванной воздействовать на чувства, мысли и поступки человека. Большим вниманием к тексту отмечена работа средневековых схоластов. По мнению Б.А. Ольховикова, «знания о текстах составляют... основное содержание знаний о языке в период Средних веков» [История языкознания, 2003, с. 99]. В связи с превращением христианской религии в основу мировоззрения все внимание европейских мыслителей той эпохи было обращено на «уяснение содержания канонических сочинений и их интерпретацию, а также приложение содержания этих текстов к новым знаниям и новым жизненным ситуациям. На этой почве развивается как анализ содержания канонических источников — герменевтика, так и анализ возникновения и жизни канонических текстов, исследующих подлинность и условия создания памятников, — экзегетика...» [Там же].
В Новое время языковеды стали уделять больше внимания отдельным единицам языка, оставляя работу с целыми текстами философам и филологам. В середине XIX в. А. Шлейхер четко противопоставил лингвистическое, философское и филологическое изучение языка. Становление лингвистики как самостоятельной науки связывалось учеными с обращением к проблемам фонетики и морфологии (в сравнительно-историческом аспекте).
Смена ведущей парадигмы в начале XX в. не повлияла существенно на отношение лингвистов к тексту. Текст как речевое произведение в своей целостности мало интересовал структуралистов. Гораздо важнее для них было выявление стабильных языковых единиц и структур, на основе которых строится текст. В центре внимания оказывается иерархия элементов разной сложности, а текст остается на втором плане — как источник языкового материала, расчленяемый на существенные для анализа элементы: предложения, слова, морфемы, фонемы.
Реализация этой программы потребовала работы целого поколения лингвистов, приведшей среди прочего к постановке вопроса о зависимости значения выделенных в тексте языковых единиц разной сложности от контекста их функционирования. По мере продвижения в выбранном направлении лингвисты последовательно расширяли анализируемый контекст, пока вновь не пришли к необходимости обращения к тексту.
Принято считать, что выделению лингвистики текста в самостоятельное научное направление способствовали причины внутренние (собственно лингвистические) и внешние. К первым относят невозможность адекватного объяснения некоторых языковых явлений с опорой на традиционный (структуралистский) понятийный аппарат, не охватывающий контекст, более широкий, чем предложение. Внешние причины связывают с воздействием на лингвистику литературоведческого, социологического, психологического исследования текста, а также изучения текста как объекта теории 498


Глава 20. Текст и функция коммуникации
перевода, автоматической обработки языковых данных, методики преподавания родного и иностранного языков и других дисциплин. По мнению О.И. Москальской, в определенный момент развития языковедения «целое речевое произведение — текст предстал как фокус, в котором скрещиваются все эти подходы к языку. Он оказался не только исходным материалом для названных направлений лингвистического поиска, но и определил предмет одного из них — предмет «лингвистики текста»» [Москальская, 1978, с. 11].
В западной науке зарождение лингвистики текста нередко связывают с выходом в свет в 1952 г. статьи Зелл ига Саббеттая Харриса (1909- 1992) «Анализ дискурса». 3. Харрис применил к анализу текстовой структуры некоторые приемы, использованные ранее в анализе языковых единиц: сегментацию, классификацию, дистрибуцию. Это позволило говорить о роли отдельного элемента в структуре текста и подчеркивать, что язык в конечном счете предстает перед исследователем не в виде несвязных слов или предложений, а в виде связного текста.
Еще одним импульсом к развитию лингвистики текста стал доклад
Э. 	Бенвениста «Уровни лингвистического анализа» на IX конгрессе лингвистов. И хотя большинством лингвистов он трактовался как доклад об уровнях языка, пафос его состоял в другом: Э. Бенвенист противопоставил таксономическую (уровневую) лингвистику и лингвистику текста. Это позволяло от проблем семантической и формальной близости высказываний перейти к проблемам коммуникативного плана, к задачам исследования «правильной», «удачной» коммуникации, обеспечивающей однозначное толкование текста (Зигфрид Й. Шмидт и др.).
В отечественной науке еще в начале XX в. появляется работа Инессы Най «Сочинительные связи предложений (на примере текстов Ливия)» (1912 г.), в которой выделяется два основных структурных признака текста: повторяемость и незавершенность. Задолго до 3. Харриса [Harris, 1952] и В. Коха [Koch, 1969] И. Най сформулировала принцип повтора, ставший одним из основных положений ряда современных концепций текста.
В 1914 г. Александр Матвеевич Пешковский (1878-1933), обосновывая специфику текста наличием собственно текстовых единиц, вводит понятие сложного целого — сочетания предложений, соединенных союзами, союзными словами или союзными синтаксическими паузами и не разъединенных разделительными синтаксическими паузами [Пешковский, 2001]. Ученый также предлагает понятие интонационного единства — величины, «не равной» предложению или сложному целому, но способствующей формированию целостности текста. Эту величину А.М. Пешковский для простоты называет фразой. Устанавливая соотношение предложения и фразы, А.М. Пешковский вплотную подошел к проблеме изучения конститутивных признаков текста: он понимал, что речь построена по определенным законам, действительным не только для предложения, но и для более протяженных отрезков речи. Идеи А.М. Пешковского были развиты А.И. Беличем, Н.С. Поспеловым, И.А. Фигуровским и др.
499


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Становление лингвистики текста было подготовлено также идеями замечательного российского мыслителя Михаила Михайловича Бахтина (1895-1975), одним из первых указавшего на необходимость создания «металингвистики» — науки о тексте, которая выходит за рамки предложения как предельной единицы традиционного лингвистического анализа.
Нельзя не отметить важность для исследования текста филологического наследия Виктора Владимировича Виноградова (1894-1969), создавшего оригинальную теорию языка художественной литературы (языка специфических текстов). Определенное влияние оказали также исследования в русле функциональной стилистики, которая анализировала использование языковых единиц в связи с назначением текстов. В известной степени сформировали взгляд на содержательную организацию текста и достижения семантического синтаксиса.
Сегодня лингвистика текста в отечественном языковедении определяется как направление исследований, объектом которых являются правила построения связного текста и его смысловые категории, выражаемые по этим правилам. В «Словаре лингвистических терминов» X. Бусманн дает сходное определение: «Лингвистика текста — языковедческая дисциплина, занимающаяся анализом языковых закономерностей, которые выходят за рамки одного предложения, она имеет своей целью определить конститутивные признаки текста как единицы языка...» [BuPmann, 1990, с. 779]. Эти и другие дефиниции отражают наличие у лингвистики текста особого объекта — целых речевых произведений и их фрагментов и цели — установить статус текста как языковой единицы. Поэтому «в настоящее время к лингвистике текста обычно причисляют любое лингвистическое исследование, в котором автор обращается к тексту (в устной или письменной форме) как основной единице человеческой коммуникации или в котором анализу подвергаются явления, настолько далеко выходящие за границы предложения, что фрагменты текста можно рассматривать в качестве самостоятельных языковых единиц» [Филиппов, 2007, с. 10].
Место лингвистики текста среди других научных дисциплин определяется по-разному. Так, голландский ученый Т.А. ван Дейк, называющий выделенное направление «наукой о текстах» (Textwissenschafi), считает его междисциплинарным — объединяющим лингвистику, литературоведение, психологию, юриспруденцию, теологию и историю. При этом лингвистическое изучение текста подразделяется на грамматику и прагматику текста, а грамматика текста, в свою очередь, — на синтаксис и семантику текста [Dijk, 1980, с. 1-13]. В более поздних работах исследователь предпочитал говорить не об анализе текста, а об анализе дискурса: «Изучение дискурса не ограничивается эксплицитным описанием структур самих по себе. Результаты исследования дискурса в области таких различных дисциплин, как теория речевой коммуникации, когнитивная психология, социальная психология, микросоциология и этнография, показали, что дискурс не является лишь изолированной текстовой или диалогической структурой. Скорее, это сложное коммуникативное явление, которое включает в себя и социальный 500


Глава 20. Текст и функция коммуникации
контекст, дающий представление как об участниках коммуникации (и их характеристиках), так и о процессах производства и восприятия сообщения» [Дейк, 1989, с. 112-113].
Иначе членит «науку о текстах» Г. Плетт. По его мнению, в ней целесообразно выделять теорию текста (Texttheorié), прикладную науку о текстах (Angewandte Textwissenschaft) и анализ текста (Textanalyse).
20.2. 	Проблема определения текста как лингвистического объекта
Слово текст интуитивно понятно всякому носителю языка, даже не имеющему филологического образования. Однако попытки дать тексту строгое определение вызывают серьезные затруднения даже у самых авторитетных ученых. С одной стороны, трудности связаны с крайней сложностью и многомерностью текста, который выступает одновременно явлением лингвистическим, психологическим, семиотическим и даже физическим, имея особое синтаксическое, просодическое, прагматическое и в целом коммуникативное строение. Поэтому всякому автору, желающему дать тексту собственную дефиницию, приходится мириться с ее неизбежной односторонностью. С другой стороны, текст — явление чрезвычайно многоликое как количественно (от односложного объявления до многотомного романа), так и качественно (от строго нормированного документа до художественного повествования).
Разнообразие текстов находит отражение в их многочисленных классификациях, производимых по самым разным основаниям, с учетом разных параметров их организации — структурной, содержательной и коммуникативной. Л.Г. Бабенко и Ю.В. Казарин приводят следующие виды классификации текстов.
1. С учетом параметра «сложность структуры» тексты делятся на простые, сложные и комплексные. К простым относятся лозунги, анонсы, рекламные тексты и т. п. Сложные тексты отличаются большим объемом и многообразием отношений между составляющими их частями. В тех случаях, когда основой для структурирования речевого произведения становится включение одного текста в другой, речь идет о комплексных текстах (роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита», литература постмодерна...).
2. Классификация текстов по функционально-стилевому параметру осуществляется с учетом целей и сферы общения. Здесь обычно выделяются официально-деловые тексты, научные, публицистические, разговорные, художественные и т. д.
3. При классификации по параметру подготовленности тексты делятся на ситуативные и подготовленные. К первым относят тексты, спонтанно производимые в условиях устного общения. Большинство текстов других функционально-стилистических разновидностей относится к разряду подготовленных.
501


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
4. По выраженности в текстах ключевого для них параметра цельно- сти/связности Л.В. Сахарный предлагал выделять тексты нормативные (цельные и связные) и дефектные. К последним могут относиться тексты с нарушением привычных грамматических связей (текст как набор ключевых слов). В определенных случаях такое построение текста-может быть художественным приемом (например, у А. Блока: Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...) и средством создания юмористического эффекта (В седой котомк поклав ржаное хлебо, / Я ухожу туда, / Где птичья звон, / И вижу над собой высокий небо, / Косматый облак и веселый клён... А. Иванов). Иногда нарушение грамматических связей при производстве речи может быть связано с нарушениями речемыслительной деятельности у больных с афазиями, а также с особенностями детской речи или речи на малознакомом иностранном языке.
Принципиально иной «дефект» текстов может состоять в отсутствии содержательной цельности при выраженной формальной связности. Обычно такие тексты порождаются в монологической речи людьми с патологическими формами мышления (например, в речи больных шизофренией) или присутствуют в спонтанных диалогах. Преднамеренное разрушение цельности часто используется для создания комического эффекта:
— Корова, ты чего на дерево полезла?!
—Яблоки есть.
— Так это же береза!
—Да у меня с собой...
5. Сравнивая тексты по степени алгоритмичности/эвристично- сти, А.Н. Баранов выделяет три их разновидности: фиксированные, полу- фиксированные и нефиксированные. Фиксированными он называет тексты, порядок составления которых жестко задается формуляром, автор лишь заполняет пробелы в нем. В полуфиксированных текстах задается не формальная сторона речевого произведения и не конкретные языковые единицы, которые могут варьировать в зависимости от ситуации общения, а стратегия его порождения. Примером здесь могут служить тексты приветствия и прощания, просьбы и благодарности, многие тексты документооборота на производстве. Наконец, нефиксированные тексты специфичны как по замыслу, так и по выбору средств выражения. К ним относятся прежде всего произведения художественной литературы.
6. Существенно могут отличаться тексты по степени экспликации направления их интерпретации. По этому параметру противопоставляются жесткие и мягкие тексты. Первые составлены так, чтобы минимизировать возможность их разных прочтений. Их авторы стремятся избежать любой двусмысленности, для чего жестко определяются все или почти все ключевые термины, используемые при их составлении. К жестким относят тексты законов, договоров (политических, коммерческих и др.), различного рода инструкций. Мягкие тексты, напротив, отличаются неоднозначностью используемых в них средств, позволяя читателю за счет множественности возможных интерпретаций выступить соавтором 502


Глава 20. Текст и функция коммуникации
произведения. Примером мягких текстов могут служить художественные произведения.
7. 	Некоторые авторы разграничивают тексты по выраженной в них модальности, которая, по их мнению, также влияет на формальные компоненты их организации. С опорой на функционально-прагматический критерий могут быть выделены текст-предписание, текст-описание и текст-оценка. Текст-предписание регулирует действия адресата. Он может быть персональным текстом, обращенным к конкретному индивиду (личная просьба, индивидуальный приказ), либо интерперсональным, охватывающим группу (коллектив) индивидов; обычно это законы, договоры, уставы, инструкции, приказы и под. Текст-описание призван представлять ту или иную точку зрения на некий фрагмент мира (включая предполагаемые миры). Текст-оценка (аксиологический текст) создается, чтобы оказать воздействие на эмоциональную сферу адресата [Бабенко, Казарин, 2006, с. 45-49].
Этот далеко не полный обзор демонстрирует, насколько разнообразны тексты и насколько трудно дать их исчерпывающее определение. Для любой дефиниции текста всегда можно найти множество примеров, которые ею не покрываются. Показателен в этом отношении проведенный Е.С. Кубряковой анализ определения текста, предложенного одним из самых известных специалистов в этой области, И.Р. Гальпериным. Оно звучит так: «Текст — это произведение речетворческого процесса, обладающее завершенностью, объективированное в виде письменного документа произведение, состоящее из названия (заголовка) и ряда особых единиц (сверхфразовых единств), объединенных разными типами лексической, грамматической, логической, стилистической связи, имеющее определенную целенаправленность и прагматическую установку» [Гальперин, 1981, с. 18]. В приведенном определении могут быть выделены следующие ограничительные характеристики текста: (а) завершенность, (б) письменный характер, (в) наличие названия (заголовка), (г) включение совокупности сверхфразовых единств, (д) формальная и содержательная связь между компонентами, (е) целенаправленность, (ж) прагматическая установка. Как отмечает Е.С. Кубрякова, практически все эти признаки могут быть оспорены. При некоторых условиях коммуникации речевые произведения, будучи незавершенными, остаются при этом текстами, поэтому первый признак не может быть принят безоговорочно. То же можно сказать и о втором признаке: современная лингвистика с одинаковым интересом рассматривает как письменные, так и устные тексты. Как следствие, необходимо отвергнуть и третий признак (наличие заголовка): названием не сопровождаются не только устные, но и многие письменные тексты. Наконец, далеко не все тексты содержат последовательности сверхфразовых единств, особенно если относить к ним односложные коммуникативно самостоятельные произведения (рекламные слоганы, объявления и т. п.), хотя сама Е.С. Кубрякова не считает целесообразным признавать их текстом, добавляя к его дефиниции, вслед за Т.М. Николаевой, еще один критерий — протяженность (объем).
503


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Количественный признак кладут в основу своих концепций текста и другие современные исследователи, рассматривающие текст как цепочку предложений, связанных с помощью специальных средств. При этом предполагается, что текст может состоять из любого количества (но не менее двух) предложений. Однако на базе количественного признака трудно провести границу между предложением и текстом. Сравним примеры.
(1) Зимой неожиданно нагрянули гости с далекого Сахалина. Они живо интересовались красотами столицы. А красот этих, как известно, немало. Так что пребывание сахалинских рыбаков в моем доме затянулось.
(2) Зимой неожиданно нагрянули гости с далекого Сахалина, которые живо интересовались красотами столицы, каких, как известно, немало, так что пребывание сахалинских рыбаков в моем доме затянулось.
В двух примерах выражена одна и та же информация, представленная одним и тем же лексическим составом и в аналогичных синтаксических структурах. Но, согласно количественному критерию, пример (1) — это текст, а (2) — предложение. Количественный показатель создает, таким образом, трудноразрешимую проблему установления «верхних» и «нижних» границ текста, и его статус сущностной характеристики текста может быть оспорен. Это еще раз демонстрирует сложность выдвижения четкого набора необходимых и достаточных признаков, обязательных для причисления речевого произведения к категории текстов.
Не претендуя на последнее слово в дискуссиях, сопровождающих определение текста, но осознавая необходимость в рабочей дефиниции для дальнейшего анализа этого явления, мы предлагаем ее в следующей формулировке:
Текст — речевое (в том числе поликодовое) произведение, которое характеризуется содержательной цельностью (главной темой), формальной связностью (языковых средств, раскрывающих эту тему) и функциональным единством (направленностью произведения на достижение автором определенной коммуникативной цели).
Определение текста, как мы убедились, зависит от принимаемой исследователем перспективы его рассмотрения, поэтому представим основные подходы к изучению текста, сложившиеся в современной лингвистике.
20.3. 	Системоцентрический подход в изучении текста: текст как единица языка
Первое направление в лингвистике текста можно назвать системоцентрическим. Текст интерпретируется в системе языка как единица следующего за синтаксическим иерархического уровня, вместе с единицами других уровней (фонемой, морфемой и др.), в традиционных для структурной лингвистики категориях. В частности, исследуется двусторонний характер текста как единицы языка, обосновывается выделение составляющих его абстрактных единиц-инвариантов и соответствующего им текстового уров504


Глава 20. Текст и функция коммуникации
ня, а также выявляются парадигматические и синтагматические отношения между ними. Кроме того, обосновывается место текста в языковой иерархии, демонстрируется, как единицы низших уровней функционируют в его составе.
Все перечисленные характеристики выявляются у текста в различных исследованиях. Например, А.В. Бондарко задает такой теоретический объект, как план содержания текста — «семантически целое, элементами которого являются взаимодействующие речевые реализации языковых (лексических и грамматических) значений, выраженных средствами данного языка» [Бондарко, 2001, с. 5]. План содержания текста по своей сути сопоставим с означаемыми других единиц языка. Его семантическая структура определяется изменениями конкретных языковых значений в речи, выраженных определенными формальными показателями. Текст также противопоставляется речевому смыслу — информации, порождаемой коммуникантами «на основе выражаемого языковыми средствами содержания, взаимодействующего с контекстом и речевой ситуацией, с существенными в данных условиях речи элементами опыта и знаний говорящего (пишущего) и слушающего (читающего)» [Там же]. Определив текст как двустороннюю языковую единицу, лингвисты указывают на его место в языковой иерархии, утверждая, что только в тексте предложение осмысливается адекватно задачам коммуникации и однозначно, и располагают над синтаксическим уровнем еще один — текстовый.
Важно при этом, что между самими текстами также прослеживаются типичные для языковых единиц синтагматические и парадигматические отношения. Первые обнаруживаются в циклах стихотворений или учебных лекций по курсу определенной дисциплины. В этом случае каждый текст, обладая некоторой самостоятельностью и завершенностью, выступает составной частью более крупного единства, вносит свой смысл в общую информацию, представляемую автором. В некотором смысле настоящая глава — один из членов синтагмы, образующих учебник: она поддерживает содержательные связи с другими главами (например, с главой, посвященной системе и структуре языка) на основе тематических повторов, обращения к близким подтемам и их раскрытию под разными углами зрения. Однако при этом она структурно и содержательно вполне самостоятельна.
Парадигматические отношения могут быть установлены между текстами, близкими по жанру или тематически. Например, отдельную парадигму среди драматических произведений образуют комедии. Написанные разными авторами, они подчиняются общим законам построения (или, используя более привычную для лингвиста терминологию, имеют общий парадиг- мальный признак — инвариант — аналогично тому, как фонема /а/ инвариантна по отношению ко всем представляющим ее звукам речи). Впрочем, сама комедия как жанр может быть включена в более крупную парадигму «драматические произведения» наряду с трагедией и мелодрамой на основе иного инвариантного признака.
505


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Раскрытие инвариантных признаков текста позволяет (вновь по аналогии с другими элементами языка — фонемой, морфемой, лексемой и др.) говорить о специфической абстрактной языковой единице — текстеме, которая реализуется в речи в форме текста. Выделение текстемы как особой единицы, представляющей специфический уровень языкового механизма, опирается, в частности, на работу Владимира Яковлевича Проппа (1895-1970) «Морфология сказки» (1928), положившую начало структурно-типологическому исследованию текста. Приглашая читателя последовать за ним «в лабиринт сказочного многообразия, которое в итоге предстанет... как чудесное единообразие» [Пропп, 1998, с. 6], автор выделяет типические элементы текста как функции действующего лица и раскрывает закономерности морфологического строя «с такой же точностью, с какой возможна морфология органических образований» [Там же, с. 5]. Такой подход к изучению текста получил широкое распространение в структурном направлении фольклористики и литературоведения. Многие ученые посвящали свои работы обнаружению скрытых схем и правил текстообра- зования. В частности, идея инвариантности текстовой структуры последовательно обосновывается в работах Ильи Романовича Гальперина (1905-1984): «Текст представляет собой некое завершенное сообщение, обладающее своим содержанием, организованное по абстрактной модели одной из существующих в литературном языке форм сообщений (функционального стиля, его разновидности и жанров) и характеризуемое своими дистинктив- ными (отличительными. — В.П., АС.) признаками» [Гальперин, 1981, с. 20].
Рассмотрение текста в качестве единицы языка позволяет представить уровневую организацию языка следующим образом.
Фонема — минимальная смыслоразличительная единица.
Морфема — минимальная значимая строевая единица.
Слово — минимальная номинативная единица.
Предложение — минимальная предикативная единица.
Текст — минимальная целостная коммуникативная единица.
К низшему уровню относятся фонемы — минимальные элементы, позволяющие различать значимые единицы, но не имеющие собственного значения. Минимальной значимой единицей предстает морфема, двусторонняя единица, несущая в себе понятийное либо разного типа грамматическое значение, но не обладающая самостоятельностью. Это строевая единица языка, функционирующая в речи только в составе (или в качестве) слова. Слово выступает минимальной самостоятельной значимой единицей языка, что делает его, по мнению отдельных (но далеко не всех) лингвистов центральным элементом системы. Однако самостоятельность слова относительна, она проявляется только в теории (при анализе речевого произведения, но не в самой речи) и позволяет приписывать ему номинативную (назывательную) функцию. Слово соотносится не с самой действительностью, а с абстрактной группой (категорией) предметов. Например, слово платье и даже словосочетание красивое платье существуют для обозначения определенного вида одежды (во втором случае лишь уточняется подгруппа), а указывать на кон506


Глава 20. Текст и функция коммуникации
кретный предмет действительности она начинает только в составе предложения (Платье — красивое). Только так слово обретает свое действительное существование. Это позволяет определить предложение (или его абстрактный системный коррелят — синтаксическую схему) как минимальную предикативную единицу. Предикация при этом понимается как отношение содержания единицы к миру (воспринимаемому или воображаемому). Некоторые лингвисты склонны называть предложение еще и коммуникативной единицей, однако в общении предложение не самостоятельно (за исключением тех случаев, когда оно одно составляет законченный текст). Поэтому истинной единицей коммуникации выступает именно текст. Если предложение связано с представляемым в ней фрагментом мира (референтом), то текст соотносится с коммуникативной ситуацией в целом и ее основными центрами — адресантом и адресатом, с мотивами их вступления в коммуникацию, с отношениями между ними и целым рядом других факторов.
20.4. 	Текстоцентрический подход: текст как инструмент коммуникации
Попытки преодолеть рамки узкого формально-грамматического подхода в исследованиях текста шли, согласно А.А. Леонтьеву, по нескольким направлениям. Первое связано с понятием коммуникативной структуры, или функциональной перспективы, высказывания и восходит к В. Матезиусу и вообще к Пражскому лингвистическому кружку. Второе нацелено на разработку семантического синтаксиса (Н.Ю. Шведова). В известном смысле первые два подхода синтезированы в трудах российских исследователей В.Г. Гака и Н.Д. Арутюновой. Четвертое направление — логическое исследование текста; оно ставит перед собой задачу выявить отношения между лингвистическими и психологическими компонентами содержания текста. Но «... никто из них не разработал... альтернативной концепции, реализовавшей бы полностью и последовательно какой-то подход к трактовке высказывания или текста» [Леонтьев, 1979, с. 23]. Если собственно языковедческий подход акцентирует в тексте его системные качества, то в рамках текстоцентрического направления внимание ученых сосредоточено на характеристиках текста как речевого произведения. На первый план выдвигается не принципиальное единство текста и единиц других уровней, а, напротив, его специфические свойства, и обосновывается необходимость введения для его исследования особых единиц и категорий, связываемых в современной лингвистике с понятием текстуальности.
Категории текстуальности
Если анализировать текстуальность как специфическое свойство законченного речевого произведения, рассматриваемого в его функционировании в определенной коммуникативной ситуации, то традиционный набор лингвистических понятий и категорий оказывается недостаточным. Поэтому представители второго подхода предлагают новую «систе507


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
му координат» для анализа — совокупность категорий, которые могут выступать критериями текстуальности. Пожалуй, наиболее известным в современном языковедении является набор таких категорий, предложенный Робером-Аланом де Бограндом (1946-2008) и Вольфгангом Дресслером (род. 1939). В него входят:
• когезия, понимаемая как формальная (в первую очередь синтаксическая) связность языковых единиц, входящих в текст;
• когерентность, или содержательная (семантическая) цельность/це- лостность текста;
• информативность — соотнесенность с определенным фрагментом окружающего (или любого мыслимого) мира;
• интенциональность как отражение в тексте коммуникативных намерений его автора;
• интерпретируемость как предоставляемая адресату возможность понять воспринимаемый текст неким образом;
• ситуативность как формальная и содержательная зависимость от коммуникативной ситуации, понимаемой широко — вплоть до общего социального и культурного контекста;
• интертекстуальность — существование общего референтного поля с другими текстами, позволяющее привлекать их для интерпретации представленного в речи содержания.
Близкие по сути содержательные и формально-структурные категории текста выделяет И.Р. Гальперин: это информативность, членимость, континуум, когезия, проспекция, ретроспекция, автосемантия, модальность, интеграция, завершенность [Гальперин, 1981].
Наибольшим вниманием исследователей пользуются категории коге- рентности/цельности/целостности (относимой к плану содержания текста) и когезии/связности (план выражения), анализ которых призван дать ответ на вопрос, за счет каких механизмов (языковых? когнитивных? иных?) из отдельных элементов языка складывается целое, семантически превосходящее сумму содержаний включаемых единиц.
Цельность может трактоваться как наличие смысловой доминанты, которая устанавливается при восприятии текста реципиентом и задает направление связанному с текстом процессу порождения смысла. Целостность текста находит свое формальное выражение в связности его компонентов — их сцеплении между собой как при непосредственном соположении, так и дистанционно. Связность проявляется, во-первых, в формально-грамматических связях единиц текста, во-вторых, в наличии формальных механизмов и структур, которые действуют в естественном языке на уровне более высоком, чем предложение, и отражаются в актуальном членении высказываний, порядке слов, изменении интонации и др. По Л.Н. Мурзину, связность обусловлена линейностью текста, что вполне соответствует линейной природе любой другой единицы языка, а цельность — введением текста в определенные парадигматические отношения, при этом соотнесенность с ситуацией — обязательное условие цельности текста.
508


Глава 20. Текст и функция коммуникации
Фундаментальным свойством текста называет цельность А.А. Леонтьев, основоположник отечественной теории речевой деятельности: «в противоположность связности цельность есть характеристика текста как смыслового единства, как единой структуры и определяется на всем тексте. Она не соотносима непосредственно с лингвистическими категориями и единицами и имеет психолингвистическую природу» [Леонтьев, 1979, с. 12]. Целостность текста обеспечивается «внутренней смысловой организацией», единством коммуникативной интенции говорящего», которые репрезентируются в «иерархической организации планов речевого высказывания» [Там же]. В соответствии с этим и другими положениями А.А. Леонтьева в психолингвистике принято считать, что цельность текста — это определенное «состояние текста, возникающее в процессе взаимодействия реципиента и текста» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Сорокин, 1985, с. 65]. Связность при этом тоже рассматривается как сущностно необходимое свойство — «рядоположенность и соположенность строевых и нестроевых элементов языка/речи» [Там же]. Цельность — следствие внутренних смысловых связей элементов текста, связность — внешних, «формальных», конвенциональных. Поскольку внутренние и внешние связи не идентичны, цельность и связность — категории, отражающие разные состояния текста: (а) в процессе его восприятия и (б) «статичное», семиотическое. Так понимаемая цельность обеспечивается не спецификой («технологией») соответствующего языка, а активацией участков ассоциативно-вербальной сети и разного рода ментальных механизмов (в том числе когнитивных), на базе которых осуществляются процессы восприятия и понимания текста. «Поэтому не текст как таковой целостен, а целостен образ его содержания, который формируется в сознании не только как результат проекции текста на сознание, но и как встречная проекция на текст в виде определенных ментальных структур, в частности системы предметных связей и отношений. Отсутствие целостности — это невозможность установить смысловую связь, иерархию отношений между фрагментами той информации, которая сообщается в тексте» [Новиков, 2007, с. 21].
Характеризуя соотношение связности и цельности текста, Г.В. Колшан- ский писал: «... роль жестких грамматических средств в организации текста уменьшается в обратной прогрессии в зависимости от объема текста и вынуждает признать основным средством, на котором держится вся конструкция текста, категорию семантики» [Колшанский, 1984, с. 62]. Отсюда грамматическая связность — лишь отражение, представление связности, или целостности смысловой.
Некоторые исследователи считают, что цельность и связность следует рассматривать в единстве, как смысловую, коммуникативную и структурную целостность одновременно — когерентность (О.И. Москальская и др.). Так, по О.И. Москальской, смысловая целостность заключается в единстве темы текста (смыслового ядра), коммуникативная — в том, что каждое последующее предложение в сверхфразовом единстве опирается на предшествующее. Образующаяся тема-рематическая цепочка определяет 509


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
границы текста. Структурная целостность выражается в наличии внешних маркеров связи между предложениями: анафорические структуры, прономинализация, лексические повторы, формы артикля, порядок слов, употребление видовременных форм и др. В основе цельности текста лежит соотнесенность его с ситуацией — реальной или воображаемой. При этом на первых этапах развития лингвистики текста практически не разграничивались контекст и ситуация, лингвистические и энциклопедические знания, навыки речевой культуры и культуры поведения — лингвистические и экс- тралингвистические факторы. В качестве содержательных единиц текста, обеспечивающих его цельность и связность, назывались предупоминание, чистая связность, единичность, выделение, дейктичность, градация важности, смысловое равновесие частей высказывания и др. Так, в тексте Я теперь счастлив и буду наслаждаться спокойствием... Настало трудное время для Пантелеймона Еремеича. Именно спокойствием-то он наслаждался меньше всего выделяются формальные единицы: порядок слов, прямой и инверсированный (я, настало, именно), вынесение элемента (именно), частица-актуа- лизатор (спокойствием-то), лексический повтор (спокойствием, спокойствием-то), актуальное членение предложения и содержательные: выделение элемента (именно, то), градация важности (меньше всего), смысловое равновесие (последнее предложение) и др. Однозначных соответствий между формальными и содержательными единицами, как видим, не устанавливается.
Межтекстовые связи активно актуализируются в разных стилях и жанрах текста, например, наиболее очевидно в современной рекламе: Дом вашему миру. Строительная компания «Дом»; Все дороги ведут в ЛИМ. Магазин-склад; Пришел, увидел и купил. Мир кожи в Сокольниках; Послушайте! Ведь если цветы существуют, значит, это кому-нибудь нужно. Значит, это необходимо, чтобы их кому-нибудь дарили.
Категория интенциональности трактуется как «связь языковых значений с намерениями говорящего, с коммуникативными целями речемыслительной деятельности, т. е. способность содержания, выражаемого данной языковой единицей, в частности грамматической формой (во взаимодействии с ее окружением, т. е. средой), быть одним из актуальных элементов речевого смысла» [Бондарко, 2001, с. 11]. Обращение к этой категории позволяет выяснить, какие смыслы хочет выразить адресант через представляемые ситуации. Отношение ситуация — смысл передается в тексте такими категориями, как время (и шире — темпоральность), вид и другие средства выражения характера протекания действия во времени (аспектуальность), временные отношения одновременности/последо- вательности (таксис), временная локализованность/нелокализованность, модальность, лицо, субъект, объект, качество, количество, пространство, бытийность, посессивность43, обусловленность (условие, причина, цель, 43 	Посессивность, или притяжательность (от лат. possessives ‘обозначающий принадлежность, притяжательный’) — одна из универсальных понятийных категорий языка, значение которой — определение названия объекта через его отношение к лицу или предмету (относительная номинация) типа шарф бабушки, лапа зверя.
510


Глава 20. Текст и функция коммуникации
уступительность). При этом исследователь отмечает, что интенциональность с необходимостью затрагивает психологические аспекты коммуникации, поскольку связана с целенаправленной деятельностью адресанта и адресата.
Критерий интерпретируемости заимствован из прагматической лингвистики (теории речевых актов). Это ожидание читающего/слушаю- щего получить связный и содержательный текст, который для него значим. Такие ожидания основываются на опыте пользования различными типами текстов, на знании социального и культурного контекста, на представлениях о целях речевой деятельности и уместности использования тех или иных языковых средств в определенной речевой ситуации. Адресат, следовательно, выступает активным потребителем текстов, способным управлять их восприятием.
Категория интертекстуальности имеет, по А.А. Леонтьеву, несколько источников, одним из которых является теория анаграмм44 Ф. де Соссюра. «... принцип анаграммы сопричастен принципу интертекстуальности, когда цитируемый текст вложен в цитирующий текст неявно, его надо разгадать» [Леонтьев, 2001, с. 1]. Среди других источников называют учение о пародии Ю.Н. Тынянова, полифоническое литературоведение М.М. Бахтина и др. Под интертекстуальностью понимается, во-первых, соотнесенность конкретного текста с другими текстами, в чем-то подобными ему формально или содержательно (другими словами, его принадлежность к определенному типу: репортаж, поэма, монография, очерк и др.). Во-вторых, интертекстуальность трактуют как соотнесенность текста с другими текстами через взаимные (одно- или двусторонние) отсылки в виде неявного цитирования (Ю. Кристева, Ж. Деррида, М. Бахтин и др.). Например:
Кто посеет насилие, тот не должен удивляться, если при сборе урожая он получит разок по физиономии; Оно и вправду литература нам ни к чему. Все, понимаешь, жжет глаголом сердца людей, пробуждает лирой чувства добрые, а на кой нам эти химеры, ведь нефть фонтанирует, газ газует, а уголек идет на-гора?
В некоторых случаях разграничивают интертекстуальность авторскую и читательскую (С. Хольтиус). В первом случае речь идет о том, что автор намеренно выражает взаимодействие между текстами, маркирует их специальными языковыми средствами. Во втором случае акцентируется феномен восприятия текста, в ходе которого читатель благодаря активному встречному смыслопорождению сам обнаруживает межтекстовые связи. При этом «ни сам автор, ни его адресат не в состоянии учесть все резонансы смысловых обертонов, возникающие при бесконечных столкновениях бесчисленных частиц смысловой ткани... Но и автор, и читатель, и исследователь способны — с разной степенью отчетливости и осознанности — ощутить текст в качестве потенциала смысловой бесконечности» [Гаспаров, 1996, с. 346].
44 	Анаграмма (от др.-греч. âvâ ‘пере’ и урйдда ‘буква’) — слово или словосочетание, образованное перестановкой букв другого слова или словосочетания типа карат — карта.
511


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Наконец, интертекстуальность бывает горизонтальной, когда рассматривается связь текстов, существующих в одну эпоху в едином культурном пространстве, и вертикальной, исторической (Все мы вышли из гоголевской шинели). На основе интертекстуальности возникает феномен прецедентного текста. Вот как определяет это явление Ю.Н. Караулов: «Назовем прецедентными тексты, (1) значимые для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, т. е. (2) хорошо известные и окружению данной личности, включая и предшественников и современников, и, наконец, такие, (3) обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности» [Караулов, 2007, с. 216-217]; «Под прецедентными текстами понимаются всякие явления культуры, хрестоматийно известные всем (или почти всем) носителям данного языка. <...> Но к числу "прецедентных текстов” относятся также театральные спектакли, кино, телевизионные программы, реклама, песни, анекдоты, живописные полотна, скульптура, памятники архитектуры, музыкальные произведения и т. п. Естественно, если соответствующие произведения обладают широкой известностью, если они прецедентны в сознании среднего носителя языка. Прецедентны в том смысле, что, зная о них, он одновременно знает, что окружающие (в идеале все носители того же языка) тоже о них знают. Эти "тексты” — общее достояние нации, элементы "национальной памяти"... » [Караулов, 1999, с. 44].
Кроме перечисленных выше, А.И. Новиков причислял к свойствам текста компрессионность. Под компрессионностью текста понимается возможность его свертывания без ущерба для понимания. Как отмечал еще Н.И. Жинкин, смысл любого текста всегда можно свести к одному высказыванию. Смысловое «сворачивание» текста осуществляется не случайным образом, а «в соответствии с значимостью тех элементов текста, которые... редуцируются» [Новиков, 2007, с. 28]. Степень компрессии текста может быть разной; компрессированный текст может быть, напротив, развернут с достаточной степенью тождественности исходному тексту. Отметим, что часть исследователей считает недопустимой компрессию художественного текста: в этом случае утрачивается позиция автора, не передается многомерный смысл художественного текста. Вместе с тем признается необходимость компрессии для других типов текстов с целью создания аннотаций, рефератов, адаптированных текстов в преподавании иностранных языков и т. п.
Понятие сложного синтаксического целого
Отличие текстоцентрического подхода от системоцентрического проявляется и в единицах, используемых в анализе текста. Если в системоцентрическом направлении в качестве единиц анализа выступают элементы традиционных уровней языка, то представители текстоцентрического направления разрабатывают специфические понятия, наиболее известным из которых является сверхфразовое единство — сложное синтаксическое целое, называемое некоторыми авторами также микротекстом и периодом.
512


Глава 20. Текст и функция коммуникации
Формально сложное синтаксическое целое представляет собой совокупность фраз, единство которых отображается в устной речи паузацией, а в письменной — абзацным отступом. Если же определять сложное синтаксическое целое содержательно, то его основная функция состоит в выражении сложной, относительно самостоятельной и завершенной мысли в рамках общей темы, раскрываемой в тексте. В связи с этим «непосредственно составляющими» всякого текста (по крайней мере, с точки зрения его содержания) выступают именно сложные синтаксические целые, а не отдельные фразы. Лишь в некоторых случаях, когда выражаемая мысль относительно проста, для ее представления достаточно одного предложения (Встань! или Снова дождь пошел..!). Однако реализация более сложных идей требует комбинации из нескольких предложений, которые репрезентируют эти идеи более детально и многоаспектно. Таким образом, с полным основанием можно считать сложное синтаксическое целое средством тематического развертывания текста.
Лингвистов интересует соотношение сложного синтаксического целого с другими крупными единицами анализа языка и речи: предложением (особенно сложным), высказыванием, абзацем. Для более глубокого анализа структуры и содержания сверхфразового единства нередко эвристично, с одной стороны, исследование отдельных предложений в его составе, с другой — установление степени изоморфизма (структурного подобия) композиционного устройства текста и выделяемого в нем сложного синтаксического целого. Выделение сложных синтаксических целых эффективно при работе с крупными текстами. С точки зрения содержательной оно позволяет более строго очертить смысловые блоки, входящие в состав текста. Четко выражены в таких отрезках и маркеры связности (анафорические, катафорические45 и др.), способы синтаксического выстраивания целого, сигналы актуального членения. Спорным остается вопрос о том, считать ли сверхфразовым единством или отдельным текстом некоторые малые по объему речевые произведения: краткое информационное сообщение, телеграмму и т. п.
В своей совокупности перечисленные категории и понятия (единицы) дают представление о тексте как о специфическом коммуникативном явлении, дополняя его трактовку как синтаксически, семантически и прагматически связанной и завершенной последовательности языковых знаков. Однако и такое понимание не исчерпывает всего богатства форм бытования текста. Текст может рассматриваться с точки зрения его роли в жизни отдельного индивида и культуры в целом.
20.5. 	Антропоцентрические исследования текста:
текст как инструмент построения картины мира
Как показал предыдущий параграф, текст является не только единицей лингвистического анализа речи, но и специфическим элементом в системе 45 	КатАфора (от др.-греч. катасрорй 'падение, стремительность') — указание на то, что будет сказано в ближайшем контексте: Вот что я собираюсь вам рассказать.
513


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
коммуникативных действий. Он — результат коммуникативно-речевой деятельности. Та смысловая структура, которая возникает в ходе реализации этой деятельности, имеет свои внутренние закономерности, связывающие последовательность высказываний в единую систему в соответствии с критериями текстуальности. Однако это тоже лишь одна из сторон текста. Будучи речевым произведением, текст не только выступает средством решения актуальных задач коммуникантов, но и служит инструментом построения внутреннего мира индивида, а также картины мира, разделяемой всеми членами языкового коллектива (или отдельной социальной группы).
«Хотя при текстовом анализе семантическое пространство можно замкнуть им самим, ограничивая наблюдения внутритекстовыми связями и работая внутри непосредственной данности текста, сегодня предпочитается дискурсивный анализ, при котором то же семантическое пространство рассматривается как связанное тысячью нитей с условиями его создания, целями и задачами данного текста в связке с аналогичными для него текстами и т. п., что, собственно, и отражается в понятии интертекстуальности. В этом процессе (понимании) — по сути своей когнитивном — оказываются задействованными и знание языка, и знание мира, и, наконец, знание в принятых в языке соотнесениях языковых структур с когнитивными» [Кубрякова, 2001, с. 75]. Поэтому текст является объектом исследования еще одного направления в лингвистике текста — антропоцентрического.
Мы уже отметили, что в системоцентрической парадигме текст соотносится с системой языка, а в текстоцентрической — с ситуацией общения. Специфика антропоцентрического подхода состоит в попытке соотнести текст с породившей его культурой (субкультурой, контркультурой). Особое внимание при этом уделяется внешним и внутренним факторам порождения текста и его понимания. Внутренние факторы изучаются в русле таких направлений, как психолингвистика и когнитивная лингвистика, а внешние акцентируются в теории речевых актов, дискурсивном анализе и некоторых других направлениях.
По мнению современных исследователей, центральные категории текстоцентрического подхода— целостность и связность —реализуются только через связь с внешними и внутренними факторами порождения и понимания текста. Сущность целого текста может быть объяснена только при учете коммуникативного, социокультурного, когнитивного факторов, соотнесенных с собственно лингвистическими. Это положение лежит в основе современного разделения понятий текст и дискурс.
Понятие дискурса
Термин дискурс (фр. discours, англ, discourse) относится к совокупности научных междисциплинарных понятий, которые используются в современной науке широко, но, по словам Ю. Руднева, понимается под ним практически все, что угодно исследователю. В социологии это социально обусловленный способ общения людей и понимания ими социальной действительности. Дискурс может рассматриваться и как некая 514


Глава 20. Текст и функция коммуникации
общая система правил производства знания, объясняющая типичные для данного общества и эпохи практики вербального и невербального коммуникативного взаимодействия (М. Фуко), и как одна из форм коммуникации, с помощью которой достигается рациональное согласие о признании определенных суждений и форм социального поведения общезначимыми (Ю. Хабермас). В теории коммуникации дискурс — это вербальные и невербальные элементы общения и контекст, в котором осуществляется общение, а также содержание общения. По Дж. Фиску, дискурс — это социально одобренная система репрезентации знаний (например, с помощью терминов, понятий, законов), специально организованная так, чтобы производить тематически определенные значения и обмениваться ими. То есть дискурс — это определенный предмет обсуждения, включенный в социальную и идеологическую ситуации: рыночный (но не экономический) дискурс, феминистический дискурс гендера (но не гендерный дискурс) и т. п.
В филологических науках, и в частности в лингвистике, с одной стороны, использование этого термина полагается непременным, если исследование претендует на современность и встроенность в некую актуальную парадигму. С другой стороны, «в академическом обиходе, как всякий знает по опыту, у нас не жалуют слово дискурс. Его и произносят-то (во всяком случае, в литературоведческой среде), закавычивая интонационно, так что в итоге звучит: так-называемый-дискурс, или извините-за-выражение-дискурс, или я-уж-скажу-только-вы-не-улыбайтесь-дискурс» [Венедиктова, 2001].
Ю.С. Степанов связывает широкое распространение термина дискурс в начале 70-х гг. XX в. с традициями терминоупотребления национальных языковедческих школ, исследующих один и тот же предмет — структурно-содержательную специфику текста [Степанов, 1995]. Первоначально, подчеркивает Ю.С. Степанов, термин «дискурс» использовался в значении, близком к тому, в каком в русской лингвистике бытовал термин «функциональный стиль» (речи или языка). Функциональный стиль означал, во-первых, особый тип текстов и, во-вторых, соответствующую каждому типу текста лексическую систему и грамматику. В англосаксонской научной традиции не было стилистики как особой отрасли языкознания, поэтому в лингвистике текста под дискурсом первоначально понимались тексты как устная или письменная данность и их особенности: связный текст, устно-разговорная форма текста, диалог, группа высказываний, связанных между собой по смыслу, речевое произведение и др.
Патрик Серио, представитель особого направления исследования текстов, называемого анализом дискурса, выделяет несколько значений слова дискурс:
• речь в соссюровском смысле, т. е. любое конкретное высказывание; в рамках теории высказывания, или прагматики;
• дискурс — воздействие высказывания на получателя и способы языкового включения этого воздействия в речевую ситуацию;
• обозначение системы ограничений, которые накладываются на неограниченное число высказываний в силу определенной социальной или 515


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
идеологической позиции говорящего [феминистический дискурс, административный дискурс) [Серио, 1999] и др.
В одном из основополагающих для теории дискурса исследований П. Серио изучает дискурс советской идеологии хрущевской и брежневской поры, определяя при этом дискурс как целенаправленное использование языка для выражения особой ментальности, требующее активизации некоторых черт языка и специфической грамматики и лексики. Определенные языковые способы выражения ментальности влияют на картину мира социума и формируют особые познавательные структуры. Например, П. Серио демонстрирует, как наиболее яркая его особенность — так называемая номинализация (замена личных форм глаголов их производными на -ание, -ение, -ация и под.) — приводит к невыраженное™ субъекта говорения и, как следствие, к идеологической манипуляции «безличными сущностями». Другая особенность советского политического дискурса — сочинение (соединение посредством союза и двух или нескольких понятий, становящихся вследствие этого контекстуальными синонимами, или намеренное устранение союза ы). Этот прием создает у адресата впечатление смыслового единства понятий, выраженных в языке не синонимичными словами: партия и народ, партия, весь советский народ, комсомольцы, вся советская молодежь. В результате частотного использования таких конструкций у членов языкового коллектива складывается устойчивый образ фрагмента картины мира, фиксирующий неразрывность объектов, представленных в сочинительных конструкциях. По П. Серио, высокая частотность номина- лизаций в исследованных им текстах «является показателем определенного типа отношений, связывающих текст как конечный замкнутый продукт с условиями его производства, с внешней, специфической для него средой» [Серио, 1999, с. 340]. Поэтому попытки лингвистического восстановления номинализаций, как правило, отсылают исследователя «за пределы текста — в трансформационную историю», обусловленную не лингвистически, а намерением продуцента текста задать определенное ментальное пространство, способ мышления. Намерение же это может зависеть от идеологических, политических и других условий. Исследователь подчеркивает, что номинализация и соответствующее ей глубинное глагольное высказывание в дискурсе семантически не равны, не полностью обратимы, хотя в грамматике текста они, как правило, приравниваются. Так, в русском языке при образовании отглагольного существительного большинство собственно глагольных признаков нейтрализуется (лицо, число, время, наклонение, модальность, вид). Такая нейтрализация глагольных признаков ведет к значительным двусмысленностям и неопределенностям: забота о счастье народа, развитие сельского хозяйства, руководство партией. Выделенные П. Серио в языке явления не новы, но в политическом дискурсе они выполняют смыслообразующую функцию. Семантическая близость слов, целенаправленно, намеренно заданная в тексте, воспринимается читателем как отражение некоей тождественности понятий/явлений, обозначенных словами. Так, идея единства всех членов общества задается дискурсивной синонимией 516


Глава 20. Текст и функция коммуникации
слов партия, народ, ЦК, правительство, государство, коммунисты, советские люди, рабочий класс, все народы Советского Союза, каждый советский человек, революция, наш съезд, рабочие, колхозники, беспартийные, рабочие совхозов, специалисты сельского хозяйства, народы всех братских республик Советского Союза, общество, инженеры, техники, конструкторы, ученые, колхозное крестьянство, крестьяне, делегаты XXII съезда, народы других стран, все человечество, трудящиеся всех стран, весь социалистический лагерь, социализм, массы, миллионы и др. [Серио, 1999].
Далее П. Серио делает вывод о существовании норм дискурса, которые не равны нормам языка. Дискурс предполагает и целенаправленно создает своего специфического идеального адресата (по П. Серио, destinataire idéal). «Идеальный адресат» понимает и принимает специфические пресуппозиции каждой фразы. Это позволяет ему войти в представленный в тексте дискурс, вступить в псевдодиалог с продуцентом текста. Если же определенные пресуппозиции не принимаются, включения в данный дискурс не происходит.
Дискурс, таким образом, может рассматриваться как совокупность приемов использования языка для выражения определенной картины мира, призванных целенаправленно воздействовать на читателя, слушателя, внедряя в его сознание заданную систему представлений, ценностей.
Действенный способ внедрения в сознание реципиента нужных пресуппозиций — частотное использование «простых высказываний, взятых из предыдущих дискурсов или представленных как таковые» [Там же, с. 356]. В таких высказываниях уже репрезентированы определенные способы мышления, они уже являются частью как бы существующих и социально одобренных явлений и отношений действительности, и потому продуцент текста не несет за них ответственности. Такие высказывания, вслед за А. Кюлиоли, М. Пешё и П. Анри, П. Серио называет преконструктами (/е pre- construit), а Ю.С. Степанов — «полуфабрикатами», «предварительными заготовками».
Рассмотрим роль таких преконструктов в формировании дискурса на следующем примере: Одержанные советским народом всемирно-исторические победы являются самым убедительным доказательством правильного применения и творческого развития марксистско-ленинской теории.
Логический анализ позволяет выделить следующие пропозиции: советский народ одержал всемирно-исторические победы; марксистско-ленинская теория правильно применяется/применялась/была применена; N правильно применяет/применял/применил марксистско-ленинскую теорию; марксистско-ленинская теория творчески развивается/развивалась/разви- лась; N развивает/развивал/развил марксистско-ленинскую теорию. Все эти утверждения в силу использования номинализации предстают как заранее известные и не требующие доказательств: способ языкового представления утверждения меняет и способ их ментального восприятия и присвоения.
517


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
Сказанное позволяет выделить некоторые конструктивные признаки дискурса.
Дискурс образуется в специфических пространствах (сферах) функционирования языка, призванных аккумулировать и внедрять в сознание членов социума определенные способы мышления.
Основная форма существования дискурса — текст, представляющий специфическую картину мира, в том числе виртуальную; дискурс не текст, но реализуется в тексте как коммуникативном акте и результате такого акта. В этом смысле следует понимать разграничение дискурса как актуально произнесенного текста и текста как абстрактной грамматической структуры произнесенного.
Дискурс не равен функциональному стилю, хотя осуществляется в рамках какого-то определенного стиля.
Дискурсивная практика основывается на предположении о наличии специфического адресата и целенаправленно создает его.
Дискурс требует особого типа логического анализа, учитывающего систему специфических условий осмысленности высказываний.
Выделенные признаки связывают текст, в котором дискурс представляется (реализуется), с психологическими, идеологическими и другими социокультурными факторами. Отсюда вытекает еще один аспект определения дискурса как речи, рассматриваемой в качестве целенаправленного социального действия, как компонента, участвующего во взаимодействии людей и в механизмах сознания. Такое рассмотрение дискурса, на наш взгляд, не отрицает возможности применения этого понятия «к древним и др. текстам, связи которых с живой жизнью не восстанавливаются непосредственно» [Арутюнова, 1990а, с. 137], поскольку дискурс — это не сами факты «непосредственной жизни», а определенные способы их осмысления, системно представленные в совокупности специфичных языковых явлений.
Иная трактовка дискурса и подходов к его изучению представлена в трудах одного из основателей лингвистики текста Тёна Адриануса ван Дейка (род. в 1943). Исследуя проблемы грамматики текста, ученый ввел понятие семантической макроструктуры, с помощью которого он охарактеризовал «глобальное содержание и, следовательно, глобальную связность дискурса» [Дейк, 1989, с. 41]. Макроструктура — это семантическая схема, представляющая общую форму дискурса и реализованная в конкретных семантических понятиях: тема, топик, общий смысл, основное содержание и др. Макроструктура всегда иерархична и устанавливается в соответствии с общими правилами семантического отображения — правилами редукции и организации информации. Таких основных правил (ван Дейк называет их макроправилами) три: опущение, обобщение, построение. Если имеется некоторая последовательность семантических структур (например, предложений), способных получать истинностное значение, то необходимо опустить те из них, которые не определяют интерпретацию:
Я спешу. Лечу самолетом. Он быстрее поезда.
518


Глава 20. Текст и функция коммуникации
При обобщении определенная последовательность семантических структур заменяется на пропозицию, выводимую из каждой пропозиции:
Кошка животное, и она не разговаривает. Собака тоже. Животные не разговаривают.
Построение требует вывода пропозиции более высокого уровня, чем все отдельные пропозиции в семантической последовательности:
Он едет в аэропорт. Он проходит регистрацию. Он ожидает посадку. -* Он собирается лететь самолетом.
Позже, находясь под значительным влиянием лингвистической прагматики, ван Дейк рассматривает текст (дискурс) как связанную последовательность не только предложений и пропозиций, но речевых актов. Основанием для такой точки зрения стала идея о неразрывной взаимосвязи процессов, происходящих в человеческой памяти и определяющих построение и восприятие речевых сообщений. Развитие этой идеи позволило ван Дейку совместно с У. Кинчем описать стратегии восприятия дискурса [Dijk van, Kintsch, 1983]. На следующем этапе исследований ван Дейк строил модели понимания текста с учетом таких факторов, как мнения, установки говорящего, его социальный статус, этническая принадлежность и др. В качестве основного типа представления знаний в языке ван Дейк выделил ситуационную модель, в основе которой лежат личностные знания конкретных носителей языка, объединяющие весь предшествующий опыт индивидов, в том числе установки, намерения, чувства, эмоции. Именно эти модели становятся основой интерпретации текста и дискурса. Наличие их объясняет, почему коммуниканты понимают неясные фрагменты текста, устанавливают их смысловую связность, а также истинность или ложность. Индивидуальные (или групповые) особенности продуцирования и понимания текстов также могут определяться различиями в ситуационных моделях.
Подведем итоги. Рассмотрение в трех последних параграфах центральных подходов к изучению текста позволяет сформулировать основные направления его исследования:
1. Изучение текста как системы, основными признаками которой являются целостность и связность. Текст при этом рассматривается как сложное речевое единство, отличное от простой последовательности предложений. Это речевое единство объединено коммуникативной целостностью, смысловой завершенностью, логической, грамматической и семантической связностью. Наиболее перспективным представляется здесь изучение взаимоотношений между поверхностной и глубинной структурами текста.
2. Построение типологии текстов по коммуникативным параметрам и соотнесенным с ними лингвистическим признакам.
3. Изучение единиц, выделяющихся в тексте: сложного синтаксического целого, абзаца и др.
4. Выявление особых текстовых категорий и формирование адекватных понятий.
519


Раздел 5. ФУНКЦИОНИРУЮЩАЯ СИСТЕМА
5. Исследование своеобразия функционирования языковых единиц в тексте под влиянием текстовой целостности: единицы в тексте способны приобретать новые значения:
Все, что было в душе, все как будто опять потерялось, / И лежал я в траве и печалью, и скукой томим, / И прекрасное тело цветка надо мной поднималось, / И кузнечик, какмаленький сторож, стоял перед ним (Н. Заболоцкий).
6. Изучение межфразовых связей и отношений. Исследование структурных, семантических и др. средств связи компонентов текста способствует разработке синтаксиса сложных речевых структур. Одна из интереснейших идей, высказанных представителями этого направления, состоит в следующем: линейное место элемента коррелирует с его коммуникативной значимостью, отсюда порядок слов определен содержательно. Особенно ярко этот вывод проявлялся в работах Я. Фирбаса (Брненская школа).
7. Особое место в исследованиях занимает изучение художественных, в том числе поэтических текстов. Здесь выделяются такие основные проблемы: реконструкция авторских смыслов по тексту, роль эмоции в структурировании текста, влияние эмоциональной напряженности на продуцирование и восприятие текста и способы фиксации ее в единицах текста; художественный текст как фактор коррекции и регуляции психического состояния индивида, экспериментальное исследование понимания текста и др. [Пищальникова, 1999].
На разных этапах развития лингвистики текста доминирующими становятся те или другие вопросы: лингвистика текста прошла путь от сверхфразовой грамматики через поиск текстовых структур и прагматических особенностей целых речевых произведений к выявлению когнитивных и типологических свойств объекта [Schoenke, 1998].
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
** Барт P. SZ. М.: Академический проект, 2009.
** Белянин В.П. Основы психолингвистической диагностики. (Модели мира в литературе).
М.: Тривола, 2000.
** Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М.: Прогресс, 1999. *♦ Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста. СПб.: Симпозиум, 2007.
520


РАЗДЕЛ 6. ЯЗЫКИ


522


ГЛАВА
21
Внутреннее разнообразие языка
• Важнейшее условие формирования нации — создание литературного языка, кодифицированной формы национального языка, дающей образцы правильной речи во всех сферах коммуникации.
• Единые образцы литературного языка противопоставлены вариантам, возникающим в различных территориальных, социальных и других группах носителей.
• Территориальные варианты национального языка, используемые для бытового общения, называют диалектами. Обычно диалекты возникают из-за географической разобщенности языковых коллективов.
• Варианты национального языка, связанные с существованием социальных групп, различных по статусу, образованию, профессиональной деятельности, увлечениям, называют социолектами (социальными жаргонами).
• Варианты языка, обусловленные социальными и культурными нормами, связанными с полом, исследуются в русле гендерной лингвистики. Различия мужской и женской речи могут проявляться на всех уровнях языка.
• В языковой политике лингвисты выделяют перспективное направление (языковое строительство), регулирующее языковую ситуацию, и ретроспективное направление (воспитание культуры речи).
21.1. Литературный язык
> Установление нормы
> Специфика литературного языка
21.2. Территориальная дифференциация национального языка
> Причины появления диалектов
> Диалекты и литературный язык
21.3. Социальная дифференциация национального языка
> Виды социолектов: профессиональные лексические системы, групповые жаргоны, условные «языки», арго
> Понятие просторечия
21.4. Гендерная дифференциация
> Фонетические отличия
> Лексические отличия
> Грамматические отличия
21.5. Речевая культура в условиях внутриязыкового разнообразия
523


Этот раздел посвящен многообразию языков мира и контактам между ними, однако начнем мы с разнообразия внутреннего. Лингвисты знают, что провести границы между языками, отличить отношения между диалектами одного языка от отношений между родственными языками бывает крайне сложно. Например, носители разных диалектов китайского языка в устном общении могут не понимать друг друга. Можно ли в этом случае говорить об одном языке?
Носители одного и того же языка обычно без труда понимают друг друга, хотя наблюдения лингвистов показывают, что национальный язык никогда не характеризуется полной однородностью. Национальный язык — это «приблизительный средний вывод и абстракция» [Бодуэн де Куртенэ, 1963, т. 2, с. 102], обобщение того регулярного и существенного, что наблюдается в речи индивидов. Со времени, когда И.А. Бодуэн де Куртенэ писал эти строки, ситуация несколько изменилась. Распространение средств массовой коммуникации (радио, телевидения и, конечно, интернета) привело к нивелированию различий между речью представителей разных регионов и социальных групп, однако ни территориальные диалекты, ни социолекты не прекратили своего существования, и изучение языка в контексте разных географических и социальных условий его функционирования составляет важнейшую часть лингвистических разысканий.
Как отмечал Р. Якобсон, научное описание языка не может обойтись без выявления грамматических и лексических правил, касающихся наличия или отсутствия различий между собеседниками по социальному положению, полу или возрасту. Сегодня в качестве основных социальных факторов, определяющих внутреннее разнообразие языка, отмечают:
• социальную структуру обслуживаемого им общества (его деление на классы, касты, страты и т. д.);
• возраст его носителей (их принадлежность к разным поколениям);
• социальный статус носителя языка;
• его уровень культуры и образования;
• место проживания (с ним связана территориальная и в определенной степени социальная дифференциация языка);
• различия в речевом поведении членов языкового коллектива в зависимости от ситуации общения.
Исследование влияния этих ключевых факторов позволяет ученым решать не только собственно лингвистические проблемы, но и активно участвовать в организации целенаправленного воздействия общества (государства) на языковую ситуацию в стране. К основным формам такого воздействия относят я з ы к о в о е строительство и заботу о воспитании культуры речи.
При этом ученые подчеркивают, что влияние общества на язык — лишь одна сторона проблемы. Язык сам играет важную роль в жизни любого социума, и с развитием общества эта роль только возрастает. Язык активно участвует:
• в организации труда, согласовании и приложении трудовых усилий людей (организующая функция);
524


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
• в обеспечении управления всеми сферами общественной жизни (управленческая функция);
• в осуществлении процесса образования и воспитания членов общества (образовательно-воспитательная функция);
• в создании художественной литературы (эстетическая функция);
• в развитии науки и научного общения специалистов (исследовательская функция);
• в организации научной и технической информации (информационная функция) [Березин, Головин, 1979, с. 65].
В этой главе представлены наиболее актуальные проблемы социального бытования языка, выступающие основой его внутренней диверсификации. Однако прежде чем рассматривать то, что приводит к появлению разных вариантов, разных форм существования национального языка, обратимся к тому, что скрепляет территориальные и социальные диалекты в единое целое, способствуя их сосуществованию, — к феномену литературного языка.
21.1. 	Литературный язык
Функционирование любого национального (этнического) языка подчиняется определенным нормам. Языковую норму определяют как «совокупность наиболее устойчивых, традиционных реализаций языковой системы, отобранных и закрепленных в процессе коммуникации», или как «совокупность стабильных и унифицированных языковых средств и правил их употребления, сознательно фиксируемых и культивируемых обществом» [Семенюк, 1990, с. 337]. Языковое явление признается нормативным, если оно отвечает по крайней мере трем требованиям: соответствует структуре данного языка, массово и регулярно воспроизводится в процессе коммуникации, общественно одобряется и признается нормативным, поэтому языковая норма затрагивает состав, сочетаемость и употребление единиц системы.
Установление нормы
На установление языковой нормы существенное влияние оказывают социальные факторы. Так, при общей тенденции переноса ударения с окончания на корень в личных формах глаголов на -ить (в XIX в. произносили варишь, курит, манят) некоторые широко распространенные слова сохраняют ударение на окончании (звонит, вручит): варианты с нафлективным ударением поддерживаются определенной (образованной) частью общества и многими кодифицирующими источниками (словарями). «Борьба» между тенденциями развития языковой системы и социальными факторами отражается в наличии в языке разных вариантов одной и той же единицы (формы): Курит табак, но Курит фимиам; Меня дороги манят, пути меня манят (Ю. Ким). Таким образом, часто возникает проблема выбора одного из нескольких сосуществующих способов или средств выражения значения, что приводит к вариативности языковой нормы. 525


Раздел 6. ЯЗЫКИ
При этом по нормативному статусу варианты могут совпадать (тефтели — тефтели) или противопоставляться (класть —ложить).
Литературный язык состоит из языковых элементов, прошедших культурную обработку, и играет ведущую роль среди других разновидностей национального языка. Главное назначение литературного языка на любом этапе развития нации заключается в обслуживании основных сфер деятельности всего исторически сложившегося социума людей, говорящих на данном языке. В этом отношении он отличается от всех других форм национального языка, распространение которых ограничено территориально или социально.
В отличие от других форм национального языка, нормы которых складываются стихийно, литературный язык подчиняется кодифицированной норме — систематизированной, научно обработанной авторитетными учеными, в идеале — с учетом тенденций развития языка и синхронической частотности употребления тех или иных его единиц. Нормы кодифицированного языка закреплены в академических словарях (орфоэпических, толковых, орфографических и др.), грамматиках, разного рода пособиях, в том числе и по культуре речи.
Норма призвана обеспечивать стабильность литературного языка, подвергающегося постоянному воздействию территориальных диалектов, социолектов и в целом стихии речевой деятельности говорящего коллектива. Поэтому одна из задач лингвистики — фиксация частотности языкового явления и его научная обработка как база для создания рекомендаций по нормированному употреблению единиц языка. В случае обнаружения двух и более вариантов употребления, параллельно и одинаково частотно функционирующих в языковом коллективе, решение об их нормативности принимается на основе обращения к произведениям мастеров художественной литературы, к текстам СМИ, к материалам, фиксирующим научную и деловую речь.
Между нормой литературного языка и действительным функционированием языка всегда есть расхождения. Их степень зависит от социальной структуры общества, от особенностей языковой ситуации и от состояния культуры. Традиционно литературный язык рассматривается как образцовая форма существования национального я зыка, характеризующая речь высокообразованной части языкового коллектива (сегодня это преимущественно городские жители с высшим образованием, для которых данный язык — родной).
Важным условием поддержания стабильности литературного языка призвана выступать его высокая социальная престижность. На ранних этапах формирования национального государства литературным языком владели только отдельные группы людей, как правило, представители господствующего класса, что, по мнению прогрессивно настроенных ученых, было препятствием для развития национальной культуры. Произошедшие с тех пор перемены, в частности демократизация общественной жизни, показали, что проникновение литературной нормы во все сферы и формы 526


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
общения, попытка приобщения к литературному языку всего населения страны, с одной стороны, имеет большое значение для консолидации нации, развития образования и в целом способствует эволюции культуры социума. Однако, с другой стороны, отмечается и обратное влияние на саму норму, которая, приобретая общенародное значение и распространение, сама подвергается процессу «демократизации», становится более гибкой, вариативной, что входит в противоречие с ее регуляторной, предписывающей функцией.
В результате, по мнению лингвистов, современное общество не может предложить эталоны культурного речевого общения, которые бы устойчиво соблюдались всеми социальными группами людей. Ни средства массовой информации, ни политики, ни учителя не являются сегодня образцом поведения и речи. Грубые ошибки встречаются в речи ведущих радио и телевидения, журналистов, приглашенных в студию гостей, в бегущей строке. Если учесть, что телезрители и радиослушатели, не имея других ориентиров, склонны принимать речь ведущих СМИ за образец (в нашей стране такое отношение было заложено высокой культурой речи советских дикторов), то понятным становится систематическое нарушение нормы носителями русского языка. Такое положение вызывает озабоченность ученых, полагающих, что за подобным отношением к речи стоит кризис даже не языка, а самой культуры.
Специфика литературного языка
Завершая представление специфики литературного языка, перечислим его основные свойства, выделяемые большинством лингвистов. От других форм существования национального языка он отличается:
• кодифицированной нормированностью: всякая традиция закрепляется в речи, нормативной для того или иного языкового коллектива, однако только литературная норма подвергается специальной обработке профессиональными лингвистами и закрепляется в словарях и грамматиках;
• полифункциональностью: в отличие от территориальных диалектов и социолектов, связанных либо с повседневным, либо с узкопрофессиональным общением отдельных групп людей, литературный язык обеспечивает коммуникацию в любой сфере деятельности вне зависимости от территориальной или социальной принадлежности члена языкового коллектива;
• постоянной дифференциацией и диверсификацией, которые сопровождают изменения в структуре и бытии обслуживаемого языкового коллектива в связи с появлением новых отраслей знания и общественно значимой деятельности;
• выраженным консерватизмом, противостоянием языковым новациям; благодаря этому язык обеспечивает не только коммуникативное единство членов коллектива в каждый определенный момент его существования, но и преемственность между разными поколениями.
527


Раздел 6. ЯЗЫКИ
21.2. 	Территориальная дифференциация национального языка
Территориальным диалектом называют форму существования национального языка, распространенную в качестве орудия обиходного общения на определенной территории. Впрочем, территориальная локализация практически всегда сочетается с социальной характеристикой диалектной речи, «посколькуместным диалектом владеет круг лиц, достаточно определенных в социальном отношении: в современных условиях, во всяком случае в русском языковом сообществе, это крестьяне старшего поколения» [Беликов, Крысин, 2001, с. 46].
Территориальные диалекты отличаются между собой и от литературного языка рядом фонетических, лексических и грамматических черт. Так, в отличие от литературного языка, северновеликорусские говоры характеризуются неразличением в произношении [ч] и [ц]: (цасы, чапля), южновеликорусское наречие на месте взрывного [г] имеет [у] фрикативный (ууляеть); северновеликорусское наречие, в отличие от литературного языка, разграничивает [о] и [а] в неударной позиции: [колокбл'ч'ик], но [napoxdm] (так называемое оканье) и др. Отличия могут проявляться даже в интонационных характеристиках. Например, тон женской речи на Кубани выше, чем в Западной Сибири.
Диалектные лексические единицы также могут не совпадать по значению с лексемами литературного языка: в литературном языке пахать — 'специфически обрабатывать землю’, мост — 'сооружение для перехода/пе- реезда через реку или иное препятствие’; в северновеликорусских говорах пахать мосты — 'подметать полы'; в любых говорах частотны слова, отсу- ствующие в литературном языке, например в южновеликорусских говорах кубыть — ‘как будто’, зараз — ‘сейчас’, серники — ‘спички’ и т. д.
Междиалектные различия могут быть незначительными (например, диалекты русского языка), практически не затрудняющими общения, и более серьезными, делающими общение носителей разных диалектов невозможным (старые диалекты китайского или немецкого языков). Между двумя различными диалектами при определенных условиях могут образовываться диалекты переходного типа, объединяющие черты территориальДиалектные черты являются маркером речи, по которому можно составить представление о месте, где формировалась речь человека. Интересные случаи рассказывают из жизни создателя знаменитого словаря русского языка Владимира Ивановича Даля (1801-1872). Однажды В.И. Даль повстречался с монахом и разговорился с ним:
- Какого, батюшка, монастыря?
- Соловецкого, родненький.
- Из Ярославской губернии?
- Нетути, родненький, тамо-ди в Соловецком живу.
-Да еще из Ростовского уезда?
- Не погуби, родненький!
Монах оказался беглым солдатом из Ярославской губернии, где носители диалектного языка употребляли родненький, родимый, а в Ростовском уезде говорили нетути, тамо-ди.
Еще один случай. В саду В.И. Даля крестьяне производили ремонтные работы. Один из крестьян поскользнулся и упал, пробормотав что-то. В.И. Даль тотчас сказал своему спутнику: «А кре- стьянин-то из Новгородской губернии». — «Да как это можно знать?» — «А по тому, как он говорит». — «Но ведь он и сказал только одно слово!» — «Да, но какое: склизко, а так говорят только в Новгородской губернии. Прости, любезный, откуда ты?» — крикнул В.И. Даль крестьянину и в ответ услышал: «Новгородские мы» [Одинцов, 1976].
528


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
но соприкасающихся диалектов. Например, в результате взаимодействия южновеликорусского и северновеликорусского наречия возникает средневеликорусское наречие. Таким образом, диалектное членение не всегда однозначно, и наряду с термином «диалект» в лингвистике используются соотносимые с ним территориальные единицы: «говор» (минимальная единица диалектного членения языка) и «наречи» (самая крупная единица диалектного членения, представляющая совокупность диалектов, объединенных общими чертами).
Иногда расхождения между диалектным и литературным языком могут быть существенными, и это приводит к казусам, подобным тому, что описан А.Ф. Кони. Известный юрист вспоминал случай, когда судья угрожал ответственностью за лжесвидетельство человеку, который на вопрос судьи «Какая была погода в день кражи?» упорно отвечал: «Ниякой погоды не було». В литературном языке слово погода означает ‘состояние атмосферы в данном месте и в данное время', а свидетель, явно диалектоноситель, опирался на свое понимание этого слова: в южных и западных говорах русского языка оно означает ‘хорошее, ясное, сухое время, ведро', а в северных и восточных, напротив, — 'ненастье, дождь, буря, снег’.
Диалекты и литературный язык постоянно взаимодействуют, и не только литературный язык оказывает влияние на диалекты. Диалектные слова могут постепенно входить в литературный язык, закрепляться в нем в качестве нормативных единиц. Интересен в этом смысле путь постепенного вхождения в литературный язык через поэтическую речь слова тын ‘плетенная из прутьев или сделанная из стволов молодых деревьев изгородь*. Когда А.С. Пушкин впервые употребил диалектное слово тын в поэме «Вадим», это вызвало резкие нападки критиков. Но уже в середине XX в. никто не воспринимал это слово как неорганичное, недопустимое в литературном языке.
Причины появления диалектов
Одна из задач, стоящих перед лингвистами, — выяснить причины, приводящие к появлению территориальных диалектов. По мнению ученых, основная причина — ослабление связей и относительная изоляция различных языковых коллективов. Этому способствует ряд факторов.
1. Локальное разобщение языковых коллективов. Например, эстонский язык выступает в своих диалектах почти на каждом из островов, расположенных вблизи морского побережья Эстонии; аварские диалекты появляются в связи с невозможностью регулярного общения языковых коллективов, проживающих в труднопроходимых горах.
2. Административное деление территорий, на которых проживают разные языковые коллективы. Например, язык саами функционирует в качестве средства общения на территории четырех государств: России, Финляндии, Норвегии и Швеции, причем на территории каждого государства выступает в качестве особого диалекта.
529


Раздел 6. ЯЗЫКИ
3. Иноязычное окружение также способствует образованию территориальных диалектов. Так, язык коми имеет два основных территориальных диалекта: коми-пермяцкий и коми-зырянский. Изолированная от других группа коми развивает свое специфическое коми-язьвинское наречие, поскольку проживает в окружении иноязычного населения.
4. Разное происхождение диалектов. Например, диалекты новогреческого языка в своем подавляющем большинстве возникли вследствие дифференциации койне — общегреческого языка эллинистического периода. Цаконский же диалект новогреческого языка образован не от койне, а от ла- конского диалекта древнегреческого языка. Поэтому он отличается от других новогреческих диалектов большим количеством специфических черт.
5. Диалектные различия могут возникать оттого, что в зонах изоляции начинают происходить особые изменения самого разного характера на всех языковых уровнях. Как правило, осуществляются они очень неравномерно. Иногда эти изменения настолько значительны, что территориальные диалекты с течением времени постепенно превращаются в самостоятельные языки. Так, накопление различий в ходе исторического бытования между южнославянским, западнославянским и восточнославянским диалектами праславянского языка привело к образованию специфических групп языков.
6. Ослабляются связи между языковыми коллективами и вследствие проникновения иноязычного населения на территорию народа, влияния других языков, религиозных факторов и т. д. Особенно глубокие различия между территориальными диалектами возникают там, где несколько перечисленных факторов действуют одновременно.
Диалекты и литературный язык
Противопоставление территориальных диалектов и литературного языка может идти по нескольким основным признакам.
1. По закрепленности в письменности. Литературный язык всегда имеет письменность. Письменная форма — наиболее характерное проявление литературного языка. Именно письменность позволяет литературному языку отличаться от территориальных диалектов большей устойчивостью. Говоры не зафиксированы в письменности, они подвижны и изменчивы более, чем литературный язык.
2. Литературный язык и территориальные диалекты противопоставлены по характеру подчиненности кодифицированным нормам. Литературный язык, как мы уже отмечали, во всех своих формах подчиняется кодификации; особенно ясно это проявляется в письменной речи, регулируемой правилами графики, орфографии и пунктуации. Устная литературная речь подчиняется своду орфоэпических (произносительных) правил. Акцентологические и грамматические нормы, нормы словоупотребления, а также другие нормы, зафиксированные в словарях, действуют как в письменной, так и в устной форме литературного языка.
Все аспекты диалектной речи не регулируются зафиксированными правилами, но территориальные диалекты не лишены подчиненности 530


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
традициям употребления языковых единиц, общепринятым в данном коллективе, — в противном случае понимание бы отсутствовало. Носители диалекта вполне осознают «стихийную» норму диалектной речи и подчиняются ей. Причем особенности речи воспринимаются носителями диалекта как знак принадлежности к определенной группе, указание на место проживания человека («У нас так не говорят»). Эту «естественную», проистекающую из традиций норму диалектной речи лингвисты называют традиционной.
3. Литературный язык и территориальные диалекты отличаются по охвату территории и количеству носителей. Литературный язык служит средством общения для всех членов данного этнического (относящегося к какому-либо народу) коллектива: народности или нации, — независимо от территориальной локализации или социальной принадлежности. Территориальные же диалекты обслуживают потребности отдельных населенных пунктов и их групп.
4. Наконец, литературный язык и территориальные диалекты противопоставляются по сфере и функциям общественного пользования. Литературный язык обслуживает все общество во всех его сферах: производство, науку, искусство, общественную жизнь и т. д. Диалекты же используются исключительно в сфере бытового общения.
21.3. 	Социальная дифференциация национального языка
Языковой коллектив никогда не бывает однородным по своему социальному составу, что, безусловно, отражается в языке. Как следствие разного содержания картин мира языка (см. соответствующий параграф главы 5), речь ребенка всегда отличается от речи взрослого человека, речь старшего поколения — от речи младшего, речь женщин — от речи мужчин (в некоторых языках это различие даже фиксируется в действующих нормах). Речь может зависеть от уровня образования человека, рода занятий, профессии, круга интересов и т. д. Способствует появлению специфических черт речи принадлежность индивида к тому или иному классу, его социальное происхождение. По мнению Антуана Мейе, одного из основателей социолингвистики, «внутри данного языка, определяемого единством произношения и в особенности единством грамматических форм, в действительности существует столько особых словарей, сколько имеется социальных групп, обладающих автономией в пределах общества, говорящего на этом языке» (перевод наш. —- В.П., А.С.) [Meillet, 1982, р. 81].
Социально обусловленная неоднородность национальных языков ставит перед лингвистами задачу исследовать, как социальное варьирование общества отражается на функционировании языка,существует ли прямая связь между социальной организацией общества и языковым варьированием. На этот вопрос лингвисты отвечают по-разному. Одни из них полагают, что на речевую деятельность индивида влияет, прежде всего, его принадлежность к определенному социальному классу. Другие считают, что наиболее важными факторами социального варьирования языка являются профессия, образование, социальная роль и даже амбиции, а также круг общения индивида и его культурный уровень.
531


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Виды социолектов
Социолектом (социальным диалектом) называют особенности в речи социальной группы, связанные с наличием специфических слов и выражений, отличающихся от используемых в литературном языке. В зависимости от мотивации использования этих единиц и условий их функционирования выделяются следующие виды социальных диалектов:
• профессиональные лексические системы;
• групповые (корпоративные) жаргоны;
• условные «языки»;
• жаргоны деклассированных элементов.
Профессиональные лексические системы называют еще профессиональными языками, но первое название точнее, поскольку выделяются они только на основе особенностей лексики (словаря). «Профессиональная специализация в языковом отношении сказывается не в грамматической дифференциации, а в выработке специального словаря, в основном доступного лишь представителям данной профессии» [Жирмунский, 1936, с. 105-106].
Отличительная особенность профессиональных лексических систем состоит в том, что они всегда возникают под давлением необходимости — специализации производства. Так, по самым скромным оценкам, у плотников насчитывается шесть названий для различных топоров, десять — для специфических пил, двадцать два — для обозначения рубанков. Русские поморы, живущие на берегах Белого моря и занимающиеся рыболовством, также выработали свой особый словарь: баклыш — скалистый островок, бережнее — ближе к берегу, губа — залив моря, гора — материк, дёр — хороший клев рыбы. Основные масти лошадей известны большинству носителей языка: вороная, гнедая, рыжая и серая. Комбинации этих мастей и их оттенков образуют другие масти: караковая, буланая, мышастая, саврасая, чалая, сивая, каурая, соловая, пегая, чубарая, белая, тигровая и даже серая в гречку, серая в яблоках и вороная в загаре. А специалисты по конному спорту различают около двадцати названий аллюров, при этом выделяют естественные и искусственные аллюры. К основным естественным аллюрам относят шаг, рысь, иноходь, галоп (это неспециалисты, как правило, знают), а вот то, что он бывает трех разновидностей — манежный, полевой, резвый и, кроме того, в первую группу входят пасо фино, быстрый шаг, шлапак (тропота), а к искусственным аллюрам относят пассаж, пиаффе, испанский шаг, галоп на трех ногах, прыжок и др. — это уже знают только специалисты.
Специфична профессиональная система виноградарей Шампани: amarre ‘колышек, устанавливаемый в конце ряда виноградной лозы', bassier 'виноградник у подножья холма', têquière ‘виноградник на вершине холма’, bloutre ‘участок земли с кочками', bouvreu ‘мелкая невызревшая гроздь’.
Нередко для нужд профессиональной коммуникации разрабатываются специальные терминологические системы. В отличие от профессиональной лексики, они — неотъемлемая часть литературного языка. Термины и профессиональные лексические системы отличаются друг от друга рядом черт.
532


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
1. В научной дефиниции (определении) термина недопустимы (или крайне нежелательны) двузначность, синонимия, омонимия. В профессиональных лексических системах нередки случаи семантической неоднозначности, омонимии, синонимии, например, кормилицы ‘1. пчелы, выкармливающие личинок; 2. пчелы, ухаживающие за маткой*.
2. При образовании терминов используются регулярные продуктивные аффиксы, например, александрит, байкалит, гранит. В профессиональной лексической системе наиболее продуктивно семантическое слово- производство — до 35 % слов, например, мисочка ‘основание ячейки для пчелиной матки’, борода 'рой пчел', старуха ‘старая матка*.
3. Терминологические системы характеризуются наличием однокорневых терминов (окись, закись, перекись), чего в профессиональных лексических системах, как правило, нет.
4. Подавляющее большинство терминов — имена существительные, в профессиональных лексических системах часты глаголы, наречия, имена прилагательные.
5. Термины неэкспрессивны, если они иноязычные. Образованные на базе исконного языка термины часто сохраняют внутреннюю форму, первоначально имеют эмоционально-экспрессивную окраску, которая, как правило, постепенно утрачивается (ядро атома). Слова профессиональных лексических систем в подавляющем большинстве экспрессивны; способом репрезентации экспрессии может быть семантическое словообразование, средством — оценочные суффиксы, например, голодняк ‘семья пчел без запаса меда*.
Групповые (корпоративные) жаргоны возникают в группах людей, тесно связанных между собой каким-либо видом деятельности: служба в армии, спорт, учеба, туризм, коллекционирование и т. д. Корпоративный жаргон порождается вследствие формирования общности людей со своими нормами (этическими, поведенческими). Корпоративный жаргон — это и символ принадлежности к определенной социальной группе, и показатель ее особого языкового существования, ее субкультуры. Если жаргонные слова и выражения употребляются в литературном языке, они называются жаргонизмами.
Групповые жаргоны существуют в необозримом количестве видов, что объясняется сложностью общественного устройства и многочисленностью социальных групп. Их лингвистическое исследование актуально по ряду причин, в том числе и потому, что в корпоративных жаргонах используются наиболее актуальные для данного этапа развития языка способы и средства образования новых языковых элементов. Важный фактор развития групповых жаргонов — стремление к экспрессии, эмоциональности речи, создание экспрессивно-оценочных синонимов литературных слов вследствие желания подчеркнуть групповую исключительность.
Типичный образец группового жаргона — студенческий жаргон: степа, стипеша, стипон ‘стипендия’; удочка ‘удовлетворительно’; заход ‘попытка сдать экзамен', быкан ‘декан’, препод ‘преподаватель’, скатать ‘списать’, 533


Раздел 6. ЯЗЫКИ
контроша 'контрольная работа', лаба 'лабораторная работа', универ 'университет', метода ‘методическое пособие’, кафа 'кафедра'. Кроме специфической лексики, связанной с учебной деятельностью, в речи студентов нередко встречается сниженная лексика, общая для многих молодежных жаргонов: грузить/лечить 'рассказывать небылицы, давать заведомо ложную информацию, рассказывать что-либо новое для собеседника, докучать рассказами о своих проблемах’; колбаситься ‘активно, интенсивно трудиться либо веселиться'; прикол 'шутка'; фишка 'нечто интересное, «изюминка»’; очковать ‘испытывать страх’; обломить(ся) 'разочароваться)’; отстреляться ‘освободиться от какого-то дела’; халява ‘нечто бесплатное, дармовое’; стрёмный 'страшный, плохой'; въезжать ‘понимать’; тормозить 'не понимать'; забить на ‘не принимать во внимание, не обращать внимания, намеренно не делать чего-либо'; жесть ‘превосходная степень чего-либо (обычно отрицательного)’.
Е.Н. Гуц, наблюдавшая жаргонную лексику в среде подростков, отмечает, что в настоящее время наблюдается все большее сближение этой лексики с жаргоном деклассированных членов общества [Гуц, 2005]. Исследователь указывает, что за семь лет наблюдений жаргон подростков существенно обновился, многие слова очень быстро выходят из употребления, появляются новые. Клюшки, метелки, чувихи, кадры, козы, телки, кожа, чиксы — все это слова, конкурентно использовавшиеся за последние семь-десять лет подростками 14-15 лет вместо слова девушка. Молодежный сленг, по данным исследователей, живет приблизительно пять лет. Затем слова теряют свой эмоционально-экспрессивный «заряд», ради которого они и употреблялись. Все большее влияние оказывает на сленг компьютерная терминология и язык интернета: Он сегодня офлайн; Не флуди, лучше вынеси мусор.
Условные «языки» ремесленников-отходников (Шаповалов, шерстобитов, каменщиков, печников, глинотопов, портных), торговцев и близких к ним социальных групп были широко распространены в царской России. Наибольшей известностью пользовались так называемые офени — крестьяне Владимирской губернии, торговцы мелочным товаром, доходившие до самых отдаленных областей Сибири. Офенский (суздальский, матройский, галивонский) язык зародился не позднее XV в. и применялся ремесленниками и торговцами для общения между собой в присутствии посторонних. Степень засекреченности «языка» обычно была невысокая. В конце XIX — начале XX вв. в России появились нищие без определенных занятий, и тогда же зарождается так называемое босяцкое арго.
Главная причина появления условных «языков» — необходимость поддерживать групповую исключительность (сохранение тайн ремесла, защита в условиях бродячей жизни, желание показать превосходство).
Лексика условных «языков» свободна от узкой профессиональной специализации. Словарь таких «языков» включал обозначения главнейших явлений природы, пищи, жилища, одежды и т. д. Характерная особенность условных «языков» — употребление специально изобретенных или деформированных слов, не понятных окружающим. Так, торговцам зачастую было необходимо договориться об обмане не очень искушенного покупателя, о за534


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
ключении какой-то темной сделки и т. п.: Дуль меркулит у ловяка, товар на громах в скумеше, немель никово, зонь сюды скумеш-то ‘Мужик спит у лошади. Товар на телеге в мешке, нет никого, тащи сюда мешок-то'; Обтыривай, маз, чапцов-то клевее: ни ела ниухлят 'Обманывай, друг, покупателей-то ловчее: ничего не смыслят’; Боевы лухту бряете, а масам не биряете ‘Сами кашу едите, а нам не даете’; Ердаем в куреху мерковать ‘Едем в деревню ночевать'.
В функциональном плане близки к условным «языкам» языки тайных обществ, «тайные» детские языки типа так называемой поросячьей латыни, когда к каждому слогу слова добавляется еще какой-то определенный, что затрудняет восприятие звучащей речи и позволяет скрыть ее содержание для непосвященного: пия-пипо-пишел-пивки-пино — я пошел в кино. Функционально близки условным «языкам» и половозрастные языки, например, юношеские и мужские, используемые некоторыми туземными племенами в период посвящения в мужчины, в охотники и т. п.
Характеризуя социальную дифференциацию языка, многие ученые разграничивают термины жаргон и арго. Под жаргоном в этом случае понимается корпоративный язык (речь определенной социально-профессиональной или социально-возрастной группы). Под арго — речь представителей преступного мира (арго воровское, тюремно-лагерное, блатное). Использование последнего обусловлено особенностями картины мира языка его носителей и необходимостью засекречивать свою деятельность, а также опознавать принадлежащих к данной группе людей по их речи. Таким образом, жаргон деклассированных (арго) — это стилистически сниженная совокупность слов и фразеологизмов, грубая, вульгарная лексика, отражающая определенную мораль, выполняющая конспиративную и опознавательную функции. Как правило, лексика жаргонов деклассированных экспрессивна (до 70 % слов). Ее источники могут быть самыми различными: от переосмысления общеупотребительных слов до иноязычных заимствований. Так, баланда заимствуется из рязанских, тамбовских и симбирских диалектов, где это слово означало род ботвиньи, холодец из заквашенного на муке отвара свекольной и иной ботвы с окрошкой; севрать ‘знать’, саранда 'вино' заимствуются из греческого языка, хавать 'есть', хандырить ‘идти’, тырить ‘красть’ из цыганского; дать петуха 'поздороваться', хорек ‘хорошо’ возникают вследствие «фонетической мимикрии» звукового уподобления слова или его варианта другим словам. Шамкать, шамать ‘есть’, бимбор ‘часы’ образуются на основе звукоподражания. В арго возможно специфическое словообразование: короновка ‘процедура посвящения вора в законника', наркот ‘наркоман’; кровянка ‘кровь’.
Лексический состав жаргонов деклассированных делят на две группы: арготическую часть, связанную с деятельностью обособленной группы: швец ‘вор, совершающий кражи верхней одежды’; запуленная хазов- ка ‘квартира, находящаяся под наблюдением полиции’ и общебытовой словарь (экспрессивную лексику бытового общения): самосуды 'кирзовые сапоги’; ухо давить ‘спать’. Жаргоны деклассированных имеют территори535


Раздел 6. ЯЗЫКИ
альные разновидности, в них развивается синонимия: лягнуть, продать, стучать, барнаулить 'доносить' (ср. с жаргонными капнуть, засветить и др.).
Несмотря на то что о социальной, лингвистической, психологической, правовой сторонах жаргонов деклассированных имеется обширная литература, в том числе и словари, эти жаргоны описаны еще недостаточно. Словари арго были популярны в начале XX в., потом на их издание в нашей стране был наложен запрет и выпускались они только в специальных целях, например, как пособия для следственных органов. В 1980-90-е гг. была издана целая серия арготических словарей, однако составлены они не лингвистами, а потому при их написании далеко не всегда соблюдаются требования, предъявляемые к лексикографическим источникам.
Понятие просторечия
Социальные варианты речи постоянно взаимодействуют друг с другом, часто проникая в разговорный литературный язык. Но особенно благоприятной средой для проникновения жаргонизмов является просторечие — устная некодифицированная сфера национальной речевой коммуникации. Это слова, выражения, формы словообразования и словоизменения, черты произношения, находящиеся за пределами норм литературного языка. В просторечии представлены все уровни языка (процент, выбора, хочут, ложить, айда гулять, терпеть ненавижу и т. д.). Просторечие характеризуется упрощенностью, стилистической сниженностью, грубоватостью. Некоторые элементы просторечия в силу частотного употребления приобретают статус разговорных и даже могут переходить в книжную форму речи: все образуется,учеба (вместоучениё), отгул, нытик, расческа и др.
Специфическое явление — городское просторечие. Оно образуется вследствие постоянного взаимодействия различных социальных групп внутри городского пространства и испытывает большое влияние специфики среды этого города. Интересно в этом смысле сопоставление городского просторечия Москвы и Санкт-Петербурга:
Москва
батон башня (высотка) бордюр бычок (окурок)
Санкт-Петербург
булка
точка
поребрик хабарик
ластик мобила
сти рашка
трубка
подъезд
пончик
парадное
пышка
проездной
эстакада
карточка виадук
В городском просторечии намечается разделение стилей, и исследователи выделяют:
536


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
• риторический: Надо было до Проходной ехать, там на 21 пересесть, который раз 21 луче ходит;
• сказительно-образный: Мужу нее умер, и осталась она одна с ребятенком. Одна его подымала. Кто и поможет, парень ненахватный вырос. Вышла она теперь замуж и живет будь здоров как;
• этикетно-доброжелательный; он демонстрирует контактность, доверительность, отсутствие категоричности, эвфемизацию грубых слов. Как правило, реализуется в речи старшего поколения: Вот можешь морковку мытенькую взять; Я завтра с утреца позвоню, ладно!; Она на меня пообиделась; Стоят тут как эти;
• грубовато-экспрессивный: Ну ты и хамло!; Голосовать пойдешь? — С какого перепугу?
Именно наличие специфической экспрессивности сближает просторечие и жаргоны. Будучи не связано строгими нормами, просторечие постоянно пополняется различными метафорическими выражениями, образными словами, что характерно и для социальных жаргонов.
Жаргонные слова, проникая в просторечие, часто лишаются своей ярко выраженной социальной окрашенности и зашифрованности. Нередко происходит и переосмысление жаргонных слов в рамках просторечия. В результате возникает интержаргон — слой жаргонно-просторечной лексики, промежуточное языковое образование, впитывающее в себя лексику жаргонов, в том числе и отмирающих, элементы профессиональных лексических систем и др.: офонареть ‘потерять рассудок, сильно удивиться’; загнать ‘продать’. Частотность употребления такой лексики приводит к тому, что она начинает восприниматься как нормированная. Интержаргон легко включается в язык художественных произведений с целью создания специфических речевых характеристик персонажей и повышения экспрессивности их речи.
Койнё (от др.-греч. Koivri ôtàXcKTOÇ ‘общий язык’) — «функциональный тип языка, используемый в качестве основного средства повседневного общения, с широким диапазоном коммуникативных сфер в условиях регулярных социальных контактов между носителями разных диалектов или языков» [Виноградов, 19906, с. 230]. Первоначально этот термин применялся только к общегреческому языку, служившему единым языком деловой, научной и художественной литературы Греции (IV-III вв. до н.э. — II-III вв. н.э.). В современной социолингвистике койне понимается как любое средство (чаще устного) общения, обеспечивающее коммуникацию в определенном регионе. Различают городское и ареальное койне.
Границы между социальными вариантами речи условны, поскольку каждый человек является носителем нескольких лексических систем (например, студент-филолог, будучи одновременно спортсменом и коллекционером, в речевой деятельности совмещает разные лексические системы: корпоративного жаргона, терминологическую, филологическую, элементы просторечия и др.).
537


Раздел 6. ЯЗЫКИ
21.4. 	Гендерная дифференциация46
Впервые фактор пола в языке привлек внимание мыслителей в античности при осмыслении категории грамматического рода. Древнейшей и долгое время единственной гипотезой о причинах появления и функционировании в языке категории рода считается символико-семантическая, базирующаяся на соотнесении природной биологической категории «sexus» с грамматической категорией «genus». Ее сторонники считали, что грамматический род возник под влиянием природной данности — наличия людей разного пола [Шахмайкин, 1996]. Символико-семантическую гипотезу представляли крупные и влиятельные ученые (И. Гердер, Я. Гримм, В. фон Гумбольдт и др.), что предопределило ее длительное господство в лингвистическом описании. Примечательно, что для объяснения экстралингвистической мотивированности категории рода исследователи использовали не теоретические построения, а доминировавшие бытовые стереотипы того времени. Это привело к появлению оценочности в интерпретации категории рода: мужской род оказывался первостепенным из-за приписывания именам, относящимся к нему, семантики силы, активности, энергии. Имена женского рода, напротив, характеризовались пассивностью, подчиненностью. Таким образом условия социальной реальности экстраполировались на законы развития языка.
Следующим стимулом исследования гендерного фактора в языке стало открытие в XVII в. «экзотических» первобытных языков, где имело место разделение на мужской и женский варианты или даже обособленные мужские и женские языки. Сообщения о таких языках появлялись с 1664 г., но систематических исследований по ним не проводилось. Общим для всех немногочисленных описаний гендерной вариативности было то, что мужской вариант рассматривался как собственно язык, а женский — как отклонение от него. Строго говоря, речь шла только об этих «отклонениях».
Особенностью периода были преимущественно описательный характер научного дискурса и сугубо биологический подход к материалу. Соотношение пола, образования, культуры, возраста не рассматривалось; выводы делались на нерепрезентативном материале. Считалось, что все различия между мужской и женской речью обусловлены самой природой и определяются биологическим полом.
В начале XX в. интерес к гендерным аспектам языка и коммуникации возрос благодаря трудам Эдварда Сепира, Отто Есперсена, Фрица Маутне- ра. Накопившаяся к этому времени информация о различиях в языке в связи с полом его носителей у народов, находящихся в стадии первобытного развития, и в ряде языков юго-восточной Азии навела лингвистов и философов на мысль о возможности гендерных различий в «цивилизованных» языках Европы. В 1901 г. вышел посвященный критике языка труд Маутнера [Mauthner, 1901], в котором он признает гендерные различия в языке, обосновывая их социальными и историческими причинами.
46 Текст параграфа 21.4 написан доктором филологических наук, профессором Аллой Викторовной Кирилиной.
538


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
В 1922 г. О. Есперсен посвятил главу фундаментального труда о происхождении и развитии языка особенностям женской языковой компетенции [Jespersen, 1922]. Опираясь на записки и сведения миссионеров и путешественников, О. Есперсен приводит примеры мужских и женских языков индейцев, подчеркивая, что в некоторых индейских племенах женщинам категорически запрещалось использовать «мужские» речевые средства и наоборот. Например, в племени чикито в Боливии мужчинам разрешалось употреблять одни суффиксы, а женщинам другие. О. Есперсен указал также на различия в употреблении синтаксических конструкций: мужчинам, по его мнению, более свойственны подчинительные придаточные, женщины же предпочитают сочинительные. Эти различия Есперсен рассматривает как природно обусловленные и связанные именно с полом, а не с профессией, уровнем образования и т. д. и даже делает вывод об умственном превосходстве мужчин.
В ходе описания особенностей мужской и женской языковой компетенции сформировалась концепция «дефицитности» «женского языка» по отношению к «мужскому». Нормой признавался «мужской язык», а отклонением от нормы — «женский».
Лишь с конца 60-начала 70-х гг. XX в. произошел коренной поворот в подходе к гендерным исследованиям (ГИ). Он был вызван как сменой научной парадигмы (переход от структурализма к прагматике), так и социальными изменениями. Большую роль сыграли развитие социолингвистики, формирование постмодернистской теории познания, широкое признание теории власти Мишеля Фуко и подъем феминистского движения.
Феминистская лингвистика (ФЛ) (феминистская критика языка) — политически ангажированное, очень влиятельное течение в языкознании, возникшее в конце 1960-х — начале 70-х годов вместе с подъемом Нового женского движения в Европе и США. Главная ее цель состоит в разоблачении и преодолении отраженного в языке мужского доминирования в общественной и культурной жизни. Первым трудом ФЛ стала работа Р. Лакофф [Lakoff, 1973] «Язык и место женщины», продемонстрировавшая андроцентризм языка, т. е. его ориентированность не на человека вообще, а на мужчину. По Р. Лакофф, язык отводит женщине подчиненное место, что выражается, например, в синонимичности слов «человек» и «мужчина» во многих языках, в производности агентивных существительных, обозначающих женщин, от имен, обозначающих мужчин; в большом количестве негативно коннотиро- ванных обозначений женщин и т. д. В речи женщин больше извинений, различного рода смягчений, что, как считает Р. Лакофф, создает впечатление неуверенности, слабости, несерьезности. Мужчин же, по мнению Р. Лакофф, отличает более уверенный коммуникативный стиль, широкое использование директивных речевых актов, наречий, выражающих уверенность, и т. п.
Язык, таким образом, был обвинен в сексизме — дискриминации и ущербности образа женщины в языковой картине мира.
Исследования языка и гендерных асимметрий в нем основываются на гипотезе Сепира-Уорфа: язык не только продукт общества, но и средство формирования его мышления и ментальности. Это позволяет представителям 539


Раздел 6. ЯЗЫКИ
ФЛ утверждать, что все языки, функционирующие в патриархатных культурах, суть мужские языки и строятся на основе мужской картины мира. ФЛ настаивает на переосмыслении и изменении языковых норм, считая сознательное нормирование языка и языковую политику целью своих исследований. К настоящему времени разработаны — особенно на материале английского и немецкого языков — многочисленные рекомендации по политически корректному употреблению языка и устранению гендерной асимметрии. Предлагаются т. н. феминистские неологизмы, параллельное употребление форм мужского и женского рода для обозначения лица или нейтральные словоформы, не вызывающие ассоциаций с полом лица, о котором идет речь (например, не ученики, а учащиеся). Некоторые из этих рекомендаций учтены в современных лексикографических трудах. Нейтрализация гендерной асимметрии в языке может идти разными путями. Так, рекомендации на материале английского языка имеют тенденцию к устранению обозначения пола лица, а рекомендации на материале немецкого во многих случаях требуют обязательного обозначения лиц женского пола.
Представительницы ФЛ утверждали также, что пол является определяющим фактором коммуникации. Ранняя ФЛ исходила из того, что в любом акте коммуникации мужчины стремятся демонстрировать свое превосходство, а женское речевое поведение способствует поддержанию зависимого статуса и является наглядным примером воспроизводства патриархата. Однако в дальнейшем выяснилось, что ФЛ допустила ряд методологических ошибок, обнаружить которые удалось посредством эмпирических исследований гендерных аспектов коммуникации. К числу таких заблуждений относят: переоценку коммуникативной значимости фактора пола и «коммуникативной конкуренции» полов; пренебрежение ролью контекста и качественных методов исследования; преувеличение роли гендерно специфичных стратегий и тактик общения в детском и подростковом возрасте [Kotthoff, 1996].
Алармистский этап постепенно сменился более взвешенным подходом. Наряду с изучением дискриминации женщин в языке возникли другие направления исследований: социолингвистическое, психолингвистическое, лингвокультурологическое и кросскультурное изучение гендера, в том числе гипотеза гендерных субкультур [Malz, Borker, 1991; Tannen, 1990]. Новое направление, возникшее в начале 90-х годов XX в., составляют мужские исследования (men studies), призванные дать ответ на вопросы, как конструируется обществом мужественность, какие типы мужественности существуют в данной культуре в данное время, как это сказывается на поведении людей, каковы нормы и требования к мужчинам и т. п. [Connell, 1993].
Психолингвистическое изучение пола смыкается в последнее время с нейролингвистикой. Сюда же мы относим биодетерминистское направление, исходящее из природной заданности когнитивных различий мужчин и женщин, обусловленной неодинаковым гормональным балансом [Philips, 1987], а также исследование детской речи.
Почти все эти направления развивались в одно время, воздействуя друг на друга. Например, социолингвистические труды Уильяма Лабова 540


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
в семидесятые годы представили важное доказательство социальной при- роды гендерных различий в использовании языка [Labov, 1971]. Вывод Лабова имел чрезвычайно важное значение, так как он опровергает гипотезу природной обусловленности различий в речи и использовании языка у мужчин и женщин. Лабов показал, что различия в произношении не носят абсолютного характера. Существует лишь более высокая вероятность того, что один вариант предпочтут женщины, а другой — мужчины. При этом предпочтительность зависит от социальной группы, общественных ожиданий и других социальных, а не природных факторов.
Сегодня можно говорить и о существовании собственно гендерных исследований, изучающих оба пола, а точнее — процесс социального конструирования различий между полами. Гендер считается институционализо- ванным и ритуализованным социокультурным конструктом — одним из параметров социальной идентичности индивида. Общественные институты (армия, школа, церковь и т. д.) поддерживают различия, придают им статус нормы и интерпретируют как природно обусловленные. Общественные ритуалы также создают гендерную асимметрию — в одежде, повседневном обиходе и символике. Гендер как продукт культуры отражает представления народа о женственности и мужественности, зафиксированные в фольклоре, сказках, традициях и, разумеется, в языке. В коллективном сознании присутствуют гендерные стереотипы — упрощенные и заостренные представления о свойствах и качествах лиц того или иного пола.
Названные направления под разным углом зрения изучают следующие группы проблем:
1. Язык и отражение в нем пола: номинативную систему, лексикон, синтаксис, категорию рода и ряд сходных объектов. Цель такого подхода состоит в описании и объяснении того, как манифестируется в языке наличие людей разного пола, какие оценки приписываются мужчинам и женщинам и в каких семантических областях они наиболее распространены. Это могут быть как исследования одного языка, так и сопоставительные труды.
2. Речевое поведение мужчин и женщин, где выделяются типичные стратегии и тактики, гендерно специфический выбор единиц лексикона, способы достижения успеха в коммуникации (достижение статуса эксперта, гендерные преференции в выборе синтаксических конструкций и т. д. — то есть специфика мужского и женского говорения.
В последние годы роль гендерного фактора в коммуникации не считается столь радикальной, как это было на начальном этапе. Гендер рассматривается как один из параметров, при помощи которого в общении конструируется социальная идентичность говорящего. Как правило, он взаимодействует с другими параметрами — статусом, возрастом, социальной группой и т. п. Так, Дженнифер Коатс [Coates, 2015] на примере ситуации в небольшом англоговорящем городке убедительно показала, что с изменением социальных условий меняется и гендерная специфика речи: в результате мужской безработицы, охватившей городок, домохозяйки вынуждены были пойти работать, и это привело к изменению их речевых предпочтений и сблизило их речь с мужской.
541


Раздел 6. ЯЗЫКИ
В науке пока не сложилось единой концепции исследования гендера в общении. Одной из наиболее известных работ в этой области стал труд Деборы Таннен «Ты меня просто не понимаешь. Женщины и мужчины в диалоге» [Таппеп, 1990; Таннен, 2005]. Автор анализирует коммуникативные неудачи в общении лиц разного пола и объясняет их разными требованиями, предъявляемыми обществом к мужчинам и женщинам, а также спецификой социализации в детском и подростковом возрасте, когда общение происходит преимущественно в однополых группах. Под воздействием этих факторов у мужчин и женщин вырабатываются разные мотивы поведения, разные стратегии и тактики общения. Речевое поведение мужчин, как правило, нацелено на достижение и сохранение независимости и высокого статуса. От женщин общество ожидает неконфликтности, уступчивости, эмоциональности. Эти различия ведут, согласно концепции Д. Таннен, к различиям в целях общения и в интерпретации высказываний. Одни и те же высказывания могут интерпретироваться с позиции статуса или с позиции поддержания взаимосвязи, солидарности и помощи. Произнося одни и те же фразы, мужчины и женщины могут руководствоваться разными мотивами и по-разному интерпретировать слова собеседника. Например, оказание помощи можно истолковать как проявление солидарности и укрепление взаимосвязи. Но можно увидеть в помощи и намек на то, что помогающий (-щая) демонстрирует свое превосходство и пытается доминировать в отношениях. Кроме того, в каждой культуре существуют традиции и ритуалы общения, не одинаковые для мужчин и женщин. Так, во время застолья слово чаще предоставляется мужчинам. Вряд ли женщина исполнит роль тамады. В этой связи Д. Таннен говорит о гендерлекте — социально и культурно обусловленных особенностях общения мужчин и женщин. Теория гендерлекта не нашла общей поддержки в лингвистике, однако надо признать, что модель, разработанная Д. Таннен, обладает объяснительной силой, о чем свидетельствует высокая популярность этого труда — он переведен более чем на 30 языков и постоянно переиздается.
Большой интерес представляет исследование гендера в профессиональной коммуникации. Так, в результате длительной работы немецких лингвистов по исследованию гендерной специфики профессионального общения [Baron, 1996] установлено, что мужчины и женщины обнаруживают тенденции к разным стилям ведения полемики. Мужчины реже соглашаются с критикой, чаще прибегают к иронии, ссылкам на авторитеты, используют меньше речевых средств, выражающих неуверенность, и в результате производят впечатление более компетентных специалистов, т. е. более успешно добиваются так называемого «статуса эксперта». Л.Н. Маслова [Маслова, 2007] провела аналогичное исследование на материале русской научной дискуссии и установила, что женщинам-ученым более свойственна тактика предвосхищения критики/самокритика, а также стремление демонстрировать свое уважение к социальным правилам (Я постараюсь уложиться в регламент, а может быть, даже закончить раньше).
Вместе с тем данные о гендерной специфике речевого поведения весьма противоречивы, на что еще в 1974 г. указали психологи Маккоби и Джеклин 542


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
[Maccoby, Jacklin, 1974], проанализировавшие практически все имевшиеся на тот момент экспериментальные труды по различиям в речи женщин и мужчин. Сегодня считается, что гендерные особенности должны рассматриваться в сочетании со статусом, социальной группой, уровнем образования, ситуативным контекстом и т. д., а также с учетом меняющейся ситуации в обществе. Например, в японском языке есть культурно закрепленная и ранее обязательная традиция речевых различий между мужчинами и женщинами, что выражается в употреблении разных суффиксов, разных наименований одних и тех же предметов и т. п. Отмечено, однако, что молодые работающие японки отказываются от так называемого «женского языка» и пользуются «мужскими» речевыми средствами.
Отрицание перманентного присутствия категории гендер в языке и речи (коммуникации) — одно из наиболее важных достижений лингвистической гендерологии последних лет. При изучении коммуникации, речевого поведения и других феноменов, связанных с говорением, ученые признают гендер «плавающим» параметром, т. е. фактором, проявляющимся с неодинаковой интенсивностью, вплоть до полного его исчезновения.
Отличительная черта гендерных исследований — междисциплинарность. Другая их особенность — прикладной характер, ряд успешных попыток реформирования языка, что, видимо, можно объяснить значительной политической активностью феминизма.
Все названные направления в настоящее время продолжают сосуществовать, в ряде случаев конкурируя друг с другом. Кроме того, гендерный аспект языкознания характеризуется тем, что практически любая область лингвистики (проблемы референции, когниции, морфологии, грамматики, синтаксиса, лексикологии и фразеологии, семантики и прагматики, лингвистики текста и т. д.) могут быть рассмотрены с точки зрения отражения в них гендерных отношений.
В отечественной лингвистике гендерное направление имеет свою специфику: ряд вопросов, например, соотношение категории грамматического рода и экстралингвистической категории «пол», обсуждался в рамках других дисциплин, — в частности, морфологии, грамматики, лексикологии — еще до того, как на западе сформировалась феминистская концепция языка. Многое из того, что требовали феминисты — изменения в официальном письме форм обращения, применение маркированных лексических единиц и т. п. — по умолчанию присутствовало в русском узусе: тетрадь ученика (цы); родился (лась) и т. д. Важно при этом отметить, что феминистский и — шире — постмодернистский дискурс в российской лингвистике отсутствовал. Подчеркнем, что этот факт не означает отсутствие внимания к феноменам языка, непосредственно или опосредованно связанным с полом. Именно поэтому корректнее было бы говорить не об отсутствии интереса к проблематике, а об отсутствии соответствующей дискурсивной практики.
Еще одна особенность российских исследований состоит в том, что они не вырастали из феминистской идеологии, как это произошло в США и Западной Европе. В России на протяжении длительного периода времени фактор пола рассматривался в лингвистическом описании наряду с иными
543


Раздел 6. ЯЗЫКИ
прагматическими категориями описания. В советский период активно развивалась харьковская школа автороведческой экспертизы, затрагивавшая и проблемы идентификации пола автора анонимного текста. К числу первых отечественных трудов относятся работы [Янко-Триницкая, 1966], [Крючкова, 1975], [Земская, Китайгородская, Розанова, 1993].
В 1990-е гг. началось более системное формирование гендерной лингвистики как направления. Важную роль в его распространении сыграл Московский государственный лингвистический университет, в котором в 1999 г. была создана первая в России лингвистическая лаборатория гендерных исследований, выпустившая ряд фундаментальных публикаций, выполнившая ряд проектов, организовавшая несколько крупных международных конференций и сплотившая отечественных исследователей. Вышли в свет обобщающая монография по гендерной лингвистике [Кирилина, 1999], в которой также показана неодинаковая степень андроцентричности языков и культур, и монография, развивающая социоконструктивистский подход [Гриценко, 2005]; рассмотрены паравербальные стороны мужской и женской речи [Крейдлин, 2005].
В этот период началась и «инвентаризация» гендерно значимых средств выражения в языках народов России, позволившая собрать интересный и обширный материал.
В России именно гендерологи первыми применили в исследовательской практике конструктивистские идеи (Е.С. Гриценко, С.А. Коновалова, Л.Н. Маслова и др.).
В XXI в. мировая гендерная лингвистика развивается на основе господствующей в гуманитарном знании конструктивистской методологии. Она также получила новый стимул развития благодаря событиям социальной реальности — глобализации, миграции, ревитализации религиозных течений и подобным явлениям.
Сегодня гендерная лингвистика исходит из следующих предпосылок:
• гендер (в отличие от пола) — категория социального порядка и зависит от общественных отношений, норм, доктрин, традиции и культуры;
• пол — это континуум, в котором каждый индивид находится в той или иной точке оси, соединяющей полюса «мужественность» и «женственность».
Важнейший принцип ГИ — признание конвенциональности гендера, неодинаково проявляющейся в различных культурных и языковых сообществах на различных этапах их развития, и признание автономности гендера от биологического пола.
Современное конструирование гендера характеризуется множественностью тенденций и совершается при помощи вербального и невербального кода (их синхронизация имеет место далеко не всегда).
С некоторой долей условности мы выделили две наиболее яркие тенденции противоположной направленности:
1. 	Глобальная тенденция к семиотической минимизации гендера/устра- нению гендерных различий (постгендеризм). Это происходит, в частности, путем диверсификации оппозиции «мужское/женское». Так, с апреля 2014 г. 544


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
крупнейшая социальная сеть Фейсбук47 предлагает для идентификации пользователей не два, а более пятидесяти (!) видов гендера (bigender, agender, fluid gender ит. д.).
2. 	Тенденция к усилению гендерной дифференциации и гендерной асимметрии, что проявляется в использовании гендера как политического ресурса, в распространении религиозных гендерных моделей и др. [Кирилина, 2015].
Важнейшей дискуссионной проблемой гендерных исследований остается вопрос о том, в какой степени соотносятся биологические и культурные факторы, влияющие на гендерные различия в языке и речи. Социодетерминисты настаивают на доминирующем воздействии общества и культуры, что доказывается результатами изучения коммуникации в разных культурах и исследованием процессов социализации человека. Биодетерминисты исходят из наличия когнитивных различий у мужчин и женщин, доказывая это экспериментальным путем.
Современное состояние гендерологии не позволяет отдать явное предпочтение ни причинам биологического порядка, ни социокультурным доминантам. В научном дискурсе присутствуют в большей или меньшей степени обоснованные доказательства воздействия как одного, так и другого фактора. Интенсивное развитие корпусной лингвистики позволяет предположить, что в ближайшем будущем появится возможность изучить крупные массивы мужских и женских текстов, что, безусловно, принесет новые данные о гендерной специфике речи.
21.5. 	Речевая культура в условиях внутриязыкового разнообразия
Динамика развития языка определяется множеством различных, иногда противоречивых факторов. С одной стороны, необходимость обеспечивать взаимодействие членов языкового коллектива требует стабильности орудия общения, с другой — для выполнения этой функции язык должен реагировать на постоянные изменения в содержании общения (появление новых предметов, ситуаций, отношений). Последнее делает его восприимчивым к любым переменам, начиная с внутренней стратификации общества и заканчивая его внешними связями. Как известно, наиболее чуток к любым инновациям словарь: всякое новое явление получает название либо путем создания нового слова (на основе иноязычного заимствования или по одной из продуктивных моделей родного языка), либо путем использования уже существующих лексических единиц с одновременной перестройкой связей между ними. Менее подвижна фонетическая система языка. Определенное влияние на стабильность языковой системы может также оказывать давление просторечных и диалектных грамматических форм. Особенно мощным оно бывает в тех случаях, когда эти ненормативные варианты начинают тиражироваться средствами массовой информации, в речи радио- и телеведущих, популярных видеоблогеров.
47 Признана экстремистской организацией и запрещена на территории РФ.
545


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Проблема речевой культуры — один из традиционных вопросов прикладной лингвистики. В ходе работы над его теоретическим осмыслением ученые выделили несколько признаков высокой культуры речи. Это, по Ф.М. Березину и Б.Н. Головину, ее правильность, богатство, чистота, точность, логичность и некоторые другие. Под правильностью учеными понимается соблюдение норм литературного языка, богатство соотносится с разнообразием используемых индивидом языковых средств, чистотой речи называется отсутствие в ней нелитературных и ненормативных языковых явлений, точность трактуется как использование языковых единиц согласно словарным определениям, а логичность состоит в соблюдении строгости смысловых связей между словами и целыми фразами.
Кроме этого, Ф.М. Березин и Б.Н. Головин указывают, что культура речи может оцениваться с точки зрения ее выразительности, понимаемой как способность привлекать и поддерживать внимание собеседника к сообщаемому, уместности, или соответствия целям, задачам и условиям коммуникации, действенности как способности влиять на мысли и поступки адресата, убедительности, под которой понимается способность вызывать доверие собеседника, а также доступности (простоты), обеспечивающей нормальное, незатрудненное восприятие выраженной в ней информации [Березин, Головин, 1979, с. 281]. При этом ученые настаивают на том, что ни один из перечисленных признаков не должен восприниматься абсолютно: все эти качества подвижны и относительны, все они допускают вероятностные оценки.
Созвучны приведенным мыслям идеи А.А. Леонтьева, который дополняет традиционные критерии правильности речи, построенные на приписывании языковым единицам системных свойств, принципом целесообразности. Исследователь отрицает «абсолютную правильность» или, напротив, абсолютную ненормативность языковых единиц и утверждает, что адекватность их использования определяется характером коммуникативной ситуации: «Правильность литературного выражения выступает функцией коммуникативно-стилистической целесообразности каждого данного высказывания (а также — с убывающей силой зависимости — каждой данной ситуации, речевого жанра, функционального стиля, вообще более широкой и всеобщей сферы применения языка)» [Леонтьев, 1969, с. 76].
Введение критерия целесообразности обусловлено концепцией речевой деятельности А.А. Леонтьева, согласно которой всякое речевое действие направлено на достижение определенной цели в рамках речевой деятельности в целом и должно оцениваться по «вкладу» в достижение этой цели. При этом норма может формироваться с учетом функционально-стилистических, территориальных, гендерных, возрастных и иных параметров языковых единиц.
Подчеркивая принципиальную изменчивость языковой системы, А.А. Леонтьев говорит о том, что она определяет и варьирование нормативных требований. «Система может быть определена как совокупность существенных переменных, норма — как совокупность не546


Глава 21. Внутреннее разнообразие языка
существенных переменных в их связи с существенными переменными при обязательном анализе правил перехода одних в другие» (курсив наш. — BJ1.,A.Q [Леонтьев, 1969, с. 81].
Акцентирование принципа целесообразности использования единиц в изменчивой системе позволяет ученому определить речевую культуру как культуру выбора вариативных языковых средств. Выбор тоже всегда динамическая деятельность, поскольку обусловлен комплексом разноплановых нормативных требований, каждое из которых накладывает лишь «общие ограничения, отражающие как сущность самой языковой системы, так и внесистемные факторы, определяющие данную систему норм, и допускает широкое варьирование в речи. Система норм не задает точных констант, а лишь предельные границы, внутри которых речевая реализация свободно колеблется от случая к случаю, от человека к человеку» (курсив наш. — В.П., A.Q [Там же, с. 82]. И тогда большое значение придается деятельностной активности индивида, которая предполагает двустороннюю связь воспитания речевой культуры с воспитанием общей культуры человека: невозможно добиться овладения культурой речи только за счет разъяснения индивиду норм речи, однако сомнительно и воспитание общей и внутренней культуры без освоения культуры речи. Взаимодействие их возможно только в рамках конкретной деятельности человека.
Язык выполняет в обществе целый комплекс важнейших функций, поэтому возможности сознательного воздействия человека на язык ограниченны. По мнению А.А. Леонтьева, «в любой момент истории языка любой его элемент находится, так сказать, в динамическом равновесии и испытывает на себе воздействие целого ряда лингвистических, социологических, психологических и иных факторов, большая часть которых для нас пока загадочна. Претензия на сознательное регулирование означает при этом чаще всего попытку вырвать то или иное явление или класс явлений языка из цепи обусловленностей и взаимозависимостей и направить его эволюцию по произвольно выбранному пути, что едва ли возможно» [Там же, с. 74]. Единственным способом перестройки языка ученый считает перестройку самого языкового коллектива, в котором основным проводником действительно сознательного вмешательства в развитие языка является школа.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем)
** Васильев А.Д. Слово в телеэфире. Очерки новейшего словоупотребления в российском телевещании. Красноярск, 2000.
*** Германова Н.Н. Теория и история литературного языка в отечественном и англоязычном языкознании. М.: Книжный дом «Либроком», 2011.
* Иванова Т.Ф., Черкасова Т.А. Русская речь в эфире. Комплексный справочник. 6-е изд. М.: Русский язык — Медиа, 2007.
* СкворцовЛ.И. Культура русской речи: Словарь-справочник. 2-е изд. М.: Издательский центр «Академия», 2006.
547


ГЛАВА
22
Многообразие языков
• По разным данным, в мире насчитывается от двух с половиной до шести тысяч языков. Основательно изучено не более тысячи из них.
• Сравнение языков демонстрирует удивительное их многообразие с точки зрения количества структурных элементов, их свойств и отношений между ними.
• Анализ внешнего многообразия языков позволяет обнаружить в них общие структурные черты и произвести типологические классификации, которые характеризуют любой язык с опорой на заданный список дифференциальных признаков или эталонную модель.
• Многообразие проявляется и в особенностях «внутренней формы языков» —• в специфических способах образования «мысли в слове» (А.А. Потебня).
• Еще один аспект многообразия языков проявляется и в наличии систем коммуникации у людей с различными физическими ограничениями (по слуху, по зрению): жестовых, дактиль- ных. Эти системы создаются искусственно, но для их носителей становятся единственно возможным естественным средством социальной адаптации.
22.1. Материальное и структурное многообразие языков
> Сколько языков на планете?
> Какие языки — самые распространенные?
> Многообразие фонологическое, грамматическое, семантическое
22.2. Структурное многообразие в типологических классификациях
> Классификация Э. Сепира
> Классификация Г.А. Климова
22.3. Содержательное многообразие: внутренняя форма языка и внутренняя форма слова
22.4. Системы коммуникации людей
с ограниченными возможностями
> Жестовые системы для людей с ограничениями по слуху
> Дактильная азбука для людей с ограничениями по зрению и слепоглухонемых
548


22.1. 	Материальное и структурное многообразие языков
Сколько языков насчитывается в настоящее время на планете?
На этот вопрос нет однозначного ответа, потому что нет единых критериев подсчета. Что считать? Только литературные языки, имеющие письменность? Но приблизительно две трети языков не имеют собственной письменности, — и тогда не будут учтены, например, многочисленные африканские местные и региональные языки, бесписьменные языки индейцев (а их около 700!) и многие другие. Включать ли в подсчеты диалекты языков, часто многочисленные и сильно различающиеся между собой? Например, китайский язык имеет 10 диалектных групп, из них 7 выделяются традиционно: гань, северные диалекты, хакка (кэцзя), минь (включая фуцзяньский и тайваньский), у (включая шанхайский), сян и юз; кроме того, аньхойский, цзинь и пинхуа признается все большим количеством лингвистов. Выделенные семь главных диалектов настолько разные, что некоторые лингвисты рассматривают их как родственные языки. Китайцы из разных провинций и крупных городов подчас плохо понимают, а то и вовсе не понимают речь друг друга. Поэтому трансляции программ китайского телевидения, идущие на официальном государственном языке — путунхуа, в основе которого лежит пекинский диалект, сопровождаются бегущей строкой. Носители разных диалектов по-разному читают содержащиеся в ней иероглифы, но хорошо понимают иероглифическую запись. Во Вьетнаме существует около 70 народностей, и каждая говорит на своем языке (или диалекте?); население Индии говорит более чем на 450 языках и диалектах. На Филиппинах около 40 разноязычных этнических общностей, и существует более десятка межэтнических языков. «Абсолютный рекорд» удерживает Папуа-Новая Гвинея, в которой приблизительно трехмиллионное население говорит на более чем 800 разных языках и диалектах. Поэтому все подсчеты количества языков приблизительны: одни лингвисты насчитывают около двух с половиной тысяч языков (в научном обзоре «Языки мира», которые издали А. Мейе и М. Коэн в 1924 г., было описано 2 796 языков), другие — более 7 000. Так или иначе, хорошо изучены из них не более тысячи.
Какие языки наиболее распространены?
В мире насчитывается десять языков, на которых от рождения говорят более 100 млн человек (см. таблицу 22.1.).
Если же за критерий оценки распространения взять количество стран, в которых живут носители языка (последняя графа таблицы), то картина несколько изменится: в список нужно будет добавить французский (53 страны), персидский (30) и немецкий (26).
Языки отличаются друг от друга на всех уровнях, демонстрируя удивительное многообразие форм, в которых реализуется способность человека к естественному семиозису.
549


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Язык
Родной для
Основная страна
Количество стран
носителей, млн
распространения
распространения
Китайский
1300
Китай
35
Испанский
475
Испания
31
Английский
373
Великобритания
106
Хинди
344
Индия
4
Арабский
330
Саудовская Аравия
58
Португальский
212
Бразилия
12
Бенгали
197
Бангладеш
4
Русский
168
Россия
17
Японский
128
Япония
2
Лахнда
121
Пакистан
8
Таблица 22.1. Десять самых распространенных языков мира (по данным [Eberhard, Simons, Fennig, 2023})
Среди самых необычных в фонематическом отношении следует отметить седангский язык, распространенный на востоке Лаоса и в Центральном Вьетнаме. В нем 24 «чистых» гласных и более 30 дифтонгов. А вот в системе убыхского языка, принадлежащего к абхазо-адыгской семье, ученые насчитали более 80 фонем, из которых гласных всего две: [а] и [а] (к сожалению, убыхский язык уже пополнил список мертвых языков).
Наиболее очевидны различия между языками, проявляющиеся в их звучании. В среднем фонологические системы большинства языков (к ним относится и русский) включают тридцать-сорок единиц. Сложно найти язык, в котором было бы менее пятнадцати фонем, однако такое возможно. Мы уже рассматривали фонетику гавайского языка — одного из языков австронезийской семьи, который в прошлом был основным языком Гавайских островов. В нем всего восемь согласных и пять гласных звуков. Гавайским языком как родным пользуются лишь несколько десятков тысяч жителей Гавайского архипелага, в качестве второго языка гавайский еще сохраняет свое влияние и даже преподается в Гавайском университете. От пятнадцати до двадцати фонем насчитывают некоторые языки Океании. При этом есть немало языков, фонологические системы которых включают от шестидесяти до ста звуков (например, такие языки встречаются на Кавказе).
Отличаются языки и по темпу речи их носителей. Это отчасти определяется характером ударения и длиной слов в языке, но больше связано с темпераментом говорящих. Самыми «быстрыми» признаны языки романской группы — испанский, итальянский, французский, к «медленным» относят, например, литовский, финский, носители которых не отличаются экспрессивностью поведения. Впрочем, темп речи — не абсолютная характеристика. Он в значительной степени зависит от индивидуальных особенностей человека.
Серьезные различия обнаруживаются в грамматическом строении языков, демонстрирующем неисчерпаемость способов представления в языке одних и тех же или соотносимых категорий и значений, а также возможности образования весьма специфических грамматических явлений. Так, в ряде языков есть притяжательное (поссесивное) склонение имен существительных, 550


Глава 22. Многообразие языков
отличающееся от беспритяжательного тем, что к имени, кроме падежного суффикса, присоединяются еще лично-притяжательные или возвратно-притяжательные суффиксы. Например, в ненецком языке существует падежная форма вэнекохоюни'ня ‘двум собакам, принадлежащим нам двоим', в монгольском — мориныхоо ‘своей лошади’, гэрийнхээ ‘своей юрты’. В меланезийских языках грамматически выражается и то, можно или нельзя отделить вещь, о которой говорится, от человека, которому она принадлежит. Например, в форме nugu-mal 'твоя одежда’ используется притяжательный суффикс mal (одежду можно отделить от хозяина), но ulu-m ‘твоя голова’ имеет уже иной суффикс — т.
Категория падежа в ряде языков оказывается тесно связанной с пе- реходностью/непереходностью глаголов, в зависимости от которой может изменяться падеж подлежащего: если глагол непереходный, подлежащее ставится в именительном падеже, если переходный — в эргативном, обозначающем только действующее лицо, а объект действия при этом употребляется в именительном падеже: ср. чукотское клявол чейвыркын ‘человек ходит’, кора чейвыркын ‘олень ходит'; но клявол-я кора нмыркынен ‘человек (в эргативном падеже) оленя убивает’. Эргативная конструкция (см. контен- сивную типологию Г.А. Климова в следующем параграфе) используется во многих кавказских языках, баскском, палеоазиатских и ряде языков индейцев Америки.
Количество падежей тоже может заметно варьировать: в русском шесть, в английском только два — общий и притяжательный, во французском три, в эстонском четырнадцать, а в кавказских лакском, аварском и даргинском их количество определить трудно, потому что нелегко разграничить падеж и сочетание существительного со специальным служебным словом-послелогом. Тем не менее лингвисты считают, что в лакском — 48 падежей, в аварском — 36, в даргинском — 23, в лезгинском — 19, а в табасаранском языке насчитывают от 44 до 52. Большое количество падежей в языках может быть обусловлено тем, что при помощи этой категории выражаются различные оттенки значения места, времени, обстоятельств и цели действия: в лакском къатлуву 'в доме', къатлух ‘сзади дома’, къатлуй 'на доме’, къатлулу ‘под домом'.
Специфично выражение рода. В русском языке эта категория в большинстве случаев формальна, как и склонение. Поэтому в речи словй мужского рода обозначают существ женского пола и реже — наоборот: Врач Петрова работает в поликлинике; Этот молодой человек та еще птица. Выделяется группа имен существительных общего рода: раззява, растрепа и под. Слова типа кофе, тюль, колибри вызывают у многих носителей языка трудности в определении их родовой принадлежности; слова типа рояль, тополь, лебедь, зал, фарс, апофеоз, метод, портфель, хвоя и мн. др. изменили свою принадлежность к первоначальному роду — и это закономерно в силу семантической бессодержательности категории. По этой же причине в ряде языков категория рода исчезла, однако сохраняются другие — и очень разные — семантико-грамматические классы. Например, в африканском языке масаи два класса: первый включает все большое и сильное, 551


Раздел 6. ЯЗЫКИ
второй — все маленькое и слабое. Язык монумбо (Новая Гвинея) имеет мужской, женский, средний, смешанный и детский классы, а в соседнем с ним языке асмат выделяется пять классов, но по другим семантическим основаниям: предметы стоящие (типа дерево, дом), сидящие (интересно, что в этот класс, помимо слов, означающих действительно сидящие предметы, входит лексема со значением 'женщина' и другие слова, обозначающие женщин), лежащие (река, змея), плавающие (лодка, вода) и летающие (слова, называющие предметы, находящиеся выше направления взгляда: птицы, бабочки, солнце, луна, звезды, крыша). В языке луганда выделяется класс названия людей (мужчина, женщина, ребенок); названия растений и деревьев (манго, ананас); названия больших предметов (крупный плод манго, большая собака); названия предметов маленького размера (младенец); слова, называющие очень малое количество чего-либо (капля воды, щепотка соли, пятнышко масла); вещественные существительные, которые не подвергаются счету (вода, молоко, жир); лексемы, обозначающие то, что создано человеком (вещи, дома); названия продуктов и кушаний (крупа, каша); названия действий (борьба, понимание, счет) и др.
Основания для отнесения слова к какому-либо семантико-грамматическому классу далеко не всегда прозрачны. Так, в дагестанском арчинском языке, имеющем очень мало носителей, выделяется четыре класса: к первому относятся строго названия мужчин и мифических существ (бог, черт, ангел), ко второму — различные номинации женщин, к третьему — названия взрослых животных, злаков и гороха, к четвертому — названия молодых (или мелких) животных (теленок, заяц) и металлов. Все остальные слова без всякой явной логики распределяются по третьему и четвертому классам.
Удивительно многообразие форм глагола, например видовых форм. В языке коми один и тот же глагол мун-ны 'идти' может с помощью разных аффиксов выражать значения ‘ходить много раз', ‘ходить по разным местам’, 'потихоньку идти', ‘уйти, чтобы потом вернуться’. В грузинском языке есть специальная заставительная форма, причем она может быть двойной: ва- цер-инэб-инэб-цэрилс ‘я заставлю его заставить еще кого-то писать письмо’. В языке индейцев кечуа от одного глагола можно образовать несколько сотен видовых форм. В некоторых папуасских языках форма глагола имеет различные наклонения в зависимости от того, видел ли говорящий, как совершается действие субъектом, или не видел, но слышал, как он производил некое действие; или не видел, но материальные результаты этого действия налицо; или результаты были, но утрачены; или их не было, но какие-то следы того, как человек совершал действие, остались; или, наконец, говорящий просто убежден, что субъект не мог не совершать это действие. Например, говорящий видел, как некто писал письмо; говорящий не видел, но слышал, как ручка рвет бумагу; говорящий не видел и не слышал, но черновики с началом письма остались на столе; черновики убрали, но рядом с ручкой лежит почтовый конверт; на столе ничего нет, но говорящий убежден, что человек должен был писать и писал письмо, — и все эти значения будут представлены разными наклонениями глагола.
552


Глава 22. Многообразие языков
Не менее специфичной может быть категория лица глаголов. Сравнивая различные, в том числе не родственные друг другу языки, лингвисты обнаруживают, что личное окончание глагола исторически возникает из контаминации личного или притяжательного местоимения с причастием или существительным (впервые эта идея обоснована в концепции Ф. Боппа, представленной в параграфе 22.3). Например, по-мордовски лицо глагола и
Во вьетнамском языке существует восемь местоимений для первого лица в единственном числе, в то время как мы обходимся одним словом «я». Употребление этих местоимений зависит от пола и социального положения себя и своего собеседника. Кроме того, в повседневной речи вьетнамцы гораздо чаще называют себя или собеседника терминами родства, которых не меньше двадцати. Их использование также связано с большим количеством языковых тонкостей, зависящих от пола, возраста и социального статуса, а некорректное употребление может быть воспринято как оскорбление.
принадлежность существительного выражаются одинаковым окончанием: кун-дай-т ‘ловил ты' и вал-т ‘слово твое'. Близость глагола к имени обнаруживается и в том, что одни и те же слова могут склоняться, как прилагательные, что выражается падежными аффиксами, и спрягаться, как глаголы, что выражается формами лица: чукотское эвирь-ылъигын ‘я одежный' (‘я имею одежду’), эвирь-ылъ- игыт ‘ты одежный’, но это же слово в роли определения может склоняться: аверъ-ылъепы ‘от одежного’, веръ-ылъеты ‘к одежному'. В индонезийском, некоторых языках Африки и Кавказа встречаются два первых лица множественного числа: ‘мы без тебя’ (исключающая форма) и ‘мы вместе с тобой’ (включающая форма). Отмечены языки, в которых, кроме обычных двух чисел, есть еще двойственное и тройственное, и тогда количество форм лица резко увеличивается. В языке индейцев квакиутль есть три разных местоимения он: ‘он — рядом со мной', 'он — рядом с тобой’ и 'он — рядом с ним’, а также ‘он видимый’, 'он невидимый’ и ‘он отсутствующий'. В африканском языке хауса есть два местоимения второго лица единственного числа: ‘ты — женщина' и 'ты — мужчина’, а в языке сайбалгал различаются местоимения первого лица: nai ‘я — мужчина’ и nazo ‘я — женщина'. В некоторых папуасских языках глагольные формы выражают лицо и число субъекта и объекта действия, при этом учитывается, сколько человек действовало, сколько человек подвергалось этому действию и когда оно происходило: так, суффикс амарумо используется, когда много людей действовали на двоих других в прошедшем времени, а суффикс анабидурумо — когда на тех же двоих действуют трое людей в настоящем времени.
Многообразны словообразовательные ресурсы, причем при сравнении языков выявляется, что даже в пределах одного класса слов деривационные модели могут сильно отличаться. Так, особенностями формирования системы счета А.А. Леонтьев объясняет отношение рыле ‘палец’ > рылгык ‘считать’ в чукотском языке, образование форм soixante-dix (фр.) ‘семьдесят’ как ‘шестьдесят и десять’, quatre vingt (фр.) ‘восемьдесят’ как 'четырежды двадцать’, quatre-vingt-dix (фр.) ‘девяносто’ как 'четырежды двадцать и десять’. Сходное словообразование наблюдается в датском: halvfjerds 'семьдесят' буквально означает ‘полпути от трижды двадцать до четырежды двадцать'. А в ряде языков Западной Африки ‘восемьдесят’ 553


Раздел 6. ЯЗЫКИ
будет образовано как ‘дважды 40’ (ср. также архаическое русское сорок соро- ков). Интересны названия числительных в языках банту. Слово, называющее большой палец правой руки, означает и число шесть (счет идет от мизинца левой), слово, номинирующее указательный палец, — семь; восемь и девять соответствуют выражениям согни два пальца и согни один палец, а десять — все пальцы. В одних языках для счета используют не только пальцы рук и ног, но также указание на локоть, грудь и др. части тела; в других нельзя употребить числительное само по себе, но только в сочетании с существительным: девять оленей, девять нарт; в третьих — при счете разных предметов, например, круглых, длинных, коротких, употребляются разные числительные и др.
И, конечно, неисчерпаемо семантическое многообразие языков, отмеченное во многих главах. Достаточно вспомнить давно, широко и детально обсуждаемую проблему отражения в разных языках категорий «пространство» и «время». Приведем только несколько примеров. У амазонских индейцев племени амондава вообще нет понятия абстрактного времени. В их языке нет, например, понятий ‘месяц’ или ‘год’. Амондава не отсчитывают время с помощью календаря — у них его просто нет. Время существует лишь в привязке к событиям, которые происходят вокруг (Это было тогда, когда в селе пропал рыжий теленок). Они не считают прожитые годы и не знают собственного возраста, но на разных этапах жизни называют себя различными именами, обозначая периоды взросления или перехода в другой социальный статус. Однако при изучении португальского языка индейцы этого племени быстро осваивают непривычное им понятие времени.
У кечуа, в древности создавших государство, которое мы знаем как Империю инков, время неотделимо от пространства: оба понятия обозначаются одним и тем же словом пана. Кечуа не различают прошлое и будущее: для них существует лишь два вида времени-пространства: ‘то, которое здесь и сейчас’ и 'то, которое не сейчас и не здесь’. Такое прошлое-будущее время на языке кечуа называется на-вья-пача. (В этом смысле кечуа не уникален: в некоторых языках Древней Индии, в том числе и на хинди, ‘вчера’ и ‘завтра’ обозначаются одним и тем же словом /со/.) В языках майя, например юкатек- ском, сохраняющем многие архаические языковые явления, формы прошедшего времени тоже идентичны формам будущего. Этот лингвистический феномен отражает, в частности, своеобразие мировосприятия, строящегося на идее постоянных реинкарнационных циклов.
А вот племя аймара, проживающее в Андах (Боливия, Перу) воспринимает будущее как нечто, находящееся за спиной (ведь мы еще не знаем, какое оно), а прошлое, по их мнению, находится перед лицом: его мы уже видели и знаем. Говоря о прошлом, аймара вытягивают руку вперед. Nayra на аймара — основное слово, обозначающее ‘глаз’, ‘перед’ или ‘зрение’; также индейцы используют его для обозначения прошлого, a qhipa ‘спина’ или ‘сзади’ — для обозначения будущего. Так, выражение пауга тага, подразумевающее последний прошедший год, буквально означает ‘год впереди’. Для таких народов время существует, но оно не линейно, а циклично, что вполне естественно, как полагают этнографы, для людей, живущих на при554


Глава 22. Многообразие языков
роде: восходы и заходы солнца, смена времен года, циклы смерти и рожде- ния новых поколений сформировали у них восприятие течения времени как круговорота. Биологическая ориентация живых организмов на Солнце относится к функциям чрезвычайно древним и не контролируемым сознанием.
В китайском языке нет специальных слов для обозначения понятий ‘да’ и 'нет', а выражается утверждение или отрицание глаголом: Ты любишь рис? Люблю/He люблю. Если же в вопросе нет активного глагола (Сегодня выходной?), то положительный ответ выражается глаголом-связкой й, а отрицательный ответ — этим же глаголом-связкой с отрицательной частицей й. В шотландском гэльском языке тоже отсутствуют словй да и нет, а утверждение или отрицание, согласие и несогласие выражаются полными предложениями. Когда гэльские дети начинают изучать английский, им специально объясняют смысл слов да и нет.
Специфические черты языков, подобные приведенным, и многочисленные другие формируют представление об их относительной структурной сложности. Так, иногда называют «самым трудным» язык североамериканских индейцев штата Миннесота чиппева, в котором отмечено около 6 тысяч глагольных форм, табасаранский, содержащий более сорока падежей, язык индейцев Северной Америки хайда, в котором обнаружено около 70 приставок, эскимосский с его 63 формами настоящего времени и др. Немногим «легче» китайский язык, содержащий огромное количество иероглифов, обозначающих корни. Впрочем, все эти языки, имеющие разное происхождение, разное количество носителей, проявляющие бесконечное многообразие в материальном воплощении своей структуры, успешно осуществляют мыслеформирующую и коммуникативную функции независимо от характера социальной организации народа.
22.2. 	Структурное многообразие языков в типологических классификациях
Как уже отмечалось в главе, посвященной морфологии языка, в течение XIX в. первые попытки анализировать формальное многообразие языков приводили лингвистов к созданию морфологических классификаций (А. и Ф. Шлегели, В. фон Гумбольдт, А. Шлейхер, X. Штейнталь, Ф. Мисте- ли, Ф.Н. Финк и др.). В XX в. эти классификации легли в основу новых типологических концепций, цель которых состоит в составлении номенклатуры лингвистических типов и распределении всех языков по классам в соответствии с обнаруженными типами.
Типологическая классификация Эдварда Сепира
Э. Сепир в 1921 г. предложил «ступенчатую» (скользящую) типологию, полагая, что «не столь важно расставить все языки по своим полочкам, сколь разработать гибкий метод, позволяющий нам каждый язык рассматривать с двух или трех самостоятельных точек зрения по его отношению к другому языку... мы пока еще слишком плохо осведомлены о структурной природе 555


Раздел 6. ЯЗЫКИ
великого множества языков, чтобы иметь право на построение классификации, которая была бы больше чем предварительной и экспериментальной» [Сепир, 1993, с. 133]. Задача классификации Э. Сепира — выразить многообразие языков в виде определенной иерархической лесенки, все ступени которой взаимосвязаны. Такая типология позволяет учитывать различные принципы и строить иерархию морфологических признаков.
Э. 	Сепир выделяет типы языков на основании трех критериев: типы выраженных понятий; техника выражения отношений; степень синтеза в грамматике.
По первому критерию («природа выражаемых в языке значений», характер отношения между понятиями) Э. Сепир различает 4 типа языков:
• простые чисто реляционные (без аффиксации), где основные понятия выражены самостоятельными словами;
• сложные чисто реляционные, где грамматическое значение выражается путем аффиксации;
• простые смешанно-реляционные;
• сложные смешанно-реляционные (флективные, многие агглютинативные).
По второму критерию (техника выражения отношений, «техника синтеза», грамматические способы выражения значений) все грамматические способы сгруппированы Э. Сепиром в четыре возможности выражения отношений:
• изоляция (способы служебных слов, порядка слов и интонации);
• агглютинация;
• фузия (слияние морфем, сопровождающееся изменением их фонемного состава, чаще — корень + многозначные аффиксы, что приводит к стиранию граней между морфемами);
• символизация (чередование гласных, повтор, ударение).
Отсюда выделяются языки изолирующие (соединение элементов в слове свободное), агглютинирующие (связь элементов более прочная), фузийные (связь элементов в слове очень прочная, присутствует внешняя флексия) исимволические (языки с внутренней флексией).
По третьему критерию (степень синтеза в грамматике) выделяются аналитические, синтетические, полисинтетические языки.
Э. Сепир подчеркивает: «Эта концептуальная классификация языков не стремится, повторяю, отразить внешнюю языковую технику. По существу, она отвечает на два основных вопроса касательно передачи значений в языковых символах. Во-первых, пользуется ли язык своими корневыми значениями в чистом виде, или же он образует свои конкретные идеи путем объединения в единое целое неотделимых элементов...? И, во-вторых, пользуется ли язык своими основными реляционными значениями, теми, что безусловно необходимы для упорядочивания элементов предложения, не примешивая к ним ничего конкретного, или же нет...?» [Сепир, 1993, с. 131]. Использование разных классификационных признаков привело к увеличению количества классификационных групп, уточнению понятий традиционной морфологической классификации, к более гибкому описанию типа языка.
556


Глава 22. Многообразие языков
Интересное развитие концепция Э. Сепира получила благодаря использованию квантитативных и статистических методов исследования. Джозеф Гринберг (1915-2001) охарактеризовал каждый признак, используемый в классификации Э. Сепира, «через отношение двух единиц, каждая из которых получает достаточно точное определение посредством исчисления числового индекса, основанного на относительной частотности этих двух единиц в отрезках текста» [Гринберг, 1963, с. 74]. Морфологический тип языка с этих пор характеризовался и с учетом количественного принципа. Классификация Дж. Гринберга основана на пяти «параметрах», получающих количественное уточнение в каждом конкретном случае. Для этого вводятся десять так называемых типологических индексов: суффиксации, деривационной суффиксации, синтеза, агглютинации, словосложения, преобладающего словоизменения, изоляции и др. [Там же, с. 79-80]. Эти индексы вычисляются отношением количества определенных элементов (суффиксов, деривационных морфем и т. д.) к количеству слов в тексте. Например, по индексу синтеза выделяются аналитические (индекс 1-2), аффиксальные синтетические (индекс 2-3) и аффиксальные полисинтетические (с индексом выше 3). Подобным образом устанавливаются индексы агглютинации, словосложения, деривации и т. д. Статистические методы устанавливали в основном частотность различных, преимущественно фонетических элементов, которые рассматривались в качестве устойчивых характеристик типологических классов языков. Наиболее эффективно эти методы использовались в работах Б. Трнки, Н. Мензерата, И. Крамского, А. Кребера.
В России типологические исследования активно развивались в 60-70-е гг. XX в. Фундаментальная теоретическая база, созданная в эти годы, позволив ла группе ученых под руководством В.Н. Ярцевой приступить к подготовке издания серии «Языки мира», которая представляет собой энциклопедию, описывающую языки и диалекты мира. В 1993-1999 гг. изданы тома «Уральские языки», «Монгольские языки. Тунгусо-маньчжурские языки. Корейский язык. Японский язык», «Палеоазиатские языки», «Иранские языки I», «Иранские языки II, III», «Кавказские языки», «Дардские и нуристанские языки»; в 2000-е гг. — «Балтийские языки», «Славянские языки», «Новые индоарийские языки» и др. Эта энциклопедия является уникальной в мировой лингвистической литературе. В 1997 г. издан и первый том энциклопедии «Языки Российской Федерации и соседних государств» [Языки..., 2001].
Типологическая концепция Г.А. Климова
Георгий Андреевич Климов (1928-1997) отмечал, что в языкознании 70-х гг. XX в. типология отождествлялась с любым структурным исследованием. Поэтому ученый предлагал отграничивать универсологию, контрастивную лингвистику и характерологические исследования от собственно типологии.
Универсология разрабатывает проблематику лингвистических универсалий и ставит цель определить комплекс структурных элементов, свойственных всем языкам мира или большинству из них. При этом исследуются свойства человеческих языков, отличающие их от систем коммуникации жи557


Раздел 6. ЯЗЫКИ
вотных; совокупности содержательных категорий, определенным образом выражающиеся в каждом языке; а также общие свойства собственно языковых структур разных языковых уровней. В понятие универсалий включаются «такие общие законы или тенденции, которые осуществляются с высокой степенью вероятности для разных языков или для одного языка в процессе его существования во времени» [Гринберг, Осгуд, Дженкинс, 1970, с. 35].
В универсологии Б.А. Успенский выделяет по разным основаниям несколько типов универсалий: дедуктивные (обязательные для всех языков) и индуктивные (имеющие место во всех известных языках); абсолютные (полные) и статистические (неполные), в том числе фреквенталии (частотные явления, имеющие место во многих языках); простые (утверждающие наличие или отсутствие некоторого языкового явления) и сложные (утверждающие определенную зависимость между различными явлениями); диахронические и синхронические; универсалии языка и универсалии речи; экстралингвистические универсалии и собственно лингвистические универсалии; универсалии разных уровней абстракции [Успенский, 1970, с. 17-30]. Например, установлено, что фонологическая эффективность любого языка колеблется в пределах 50 %, т. е. каждый язык располагает ббльшим количеством фонологических противопоставлений, чем это необходимо для различения фонем. Это индуктивная универсалия. Известно, что носовые согласные отсутствуют только в индейском языке килеут и нескольких соседних с ним салишских языках. Это статистическая универсалия.
По Г.А. Климову, «к сфере контрастивной лингвистики относится структурное сопоставление любых избранных языков, одинаково рассматривающее черты как их сходства, так и различия. <...> ... контрастивное исследование анализирует структуры двух языков, будучи ориентированным на разработку оптимальной методики преподавания одного из них» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Климов, 1980, с. 12].
Характерологические исследования восходят к идеям Ф.Н. Финка, который в 1909 г. в основу классификации языков положил принцип построения предложения — «массивность» и «фрагментарность». Под массивностью понимается выражение различных отношений в структуре одного слова, под фрагментарностью — выражение различных отношений в отдельных словах. В характерологических исследованиях определенным образом сопоставляются ограниченные множества языков с целью выявления специфических для этих языков структурных черт; при этом выделенные общие структурные черты независимы от их типологической значимости. Существенно, что в характерологических исследованиях совокупность специфических особенностей отдельных языковых типов (классов) является открытой.
В истории русского языкознания характерологическое исследование было впервые осуществлено И.А. Бодуэном де Куртенэ. Так, в 1877-78 гг. в лекциях, прочитанных в Казанском университете, И.А. Бодуэн де Куртенэ дал классификацию славянских языков по двум структурным признакам — долготе/краткости гласных и морфологической функции ударения. И.А. Бодуэн де Куртенэ был и одним из первых языковедов, применивших 558


Глава 22. Многообразие языков
статистические подсчеты при изучении структурных особенностей в родственных языках.
Характерологическое исследование может стать типологическим, если оно будет ограничено рассмотрением только типологически значимых, сущностных структурных признаков исследуемых языков.
Построение типологической классификации, как правило, осуществляется по одной из двух моделей — анкетной или эталонной. Анкетное ти- пологизирование предполагает список признаков, наличие или отсутствие которых устанавливается в изучаемых языках путем перебора. Такой метод классифицирования называют также индуктивным. Эталонный, или дедуктивный, метод, впервые примененный X. Спанг-Хансеном в 1959 г., предполагает опору на такую совокупность признаков, которые образуют систему, аналогичную естественному языку-объекту. Специальный язык-эталон может строиться, во-первых, как оптимальная система, в которой формально выражены все типологизируемые категории, во-вторых, как минимальная система, в которой выражены лишь общие для рассматриваемых языков свойства. Выбор модели определяется характером исследуемого материала.
В современной лингвистике типологии языков уделяется большое внимание. Исследователи отмечают, что в самых различных языках мира действуют факторы, способствующие образованию в языках общих структурных черт. Объясняется это
• физиологической общностью людей: сходным строением мозга и органов восприятия и говорения;
• общностью характера (процесса) логического мышления;
• общностью процессов чувственного восприятия;
• знаковой природой любого языка;
• наличием сходных реалий в действительности.
Структурное сходство языков проявляется в наличии сходных грамматических категорий: времени, числа, лица и др. — тех категорий, которые обоснованы, хотя бы отчасти, реальной действительностью.
Формальная сторона языков, по мнению Г.А. Климова, должна изучаться в непосредственной связи с передаваемым в них содержанием, потому что любая типология должна не только описывать, но и объяснять языки. Г.А. Климов основывается на следующих положениях:
• способ организации, структура лексики любого языка определяет особенности синтаксического и через него — морфологического уровня;
• лексические отношения в системе языка проявляют прежде всего субъективно-объективные связи объективной действительности.
Поэтому Г.А. Климов отмечал, «что на роль общей классификации в типологии может претендовать контенсивно-типологическая» [Климов, 1980, с. 18-19], которая в качестве своего основания использует «комплексы разноуровневых (лексических, синтаксических, морфологических и, возможно, фонологических) признаков-координат языка» [Там же, с. 19].
Такой подход восходит к исследованиям И.И. Мещанинова, который строил классификационную схему на базе выявления в языках одного типологического класса определенных синтаксических и морфологических 559


Раздел 6. ЯЗЫКИ
коррелятов. При этом И.И. Мещанинов не исключал дальнейшего добавления к основам классификации возможных соответствий в принципах организации лексики. При таком подходе типологическая классификация приобретает качества естественной классификации: ее критерии уже нельзя назвать произвольными, поскольку в них отражаются внутренние структурные связи языка и их соответствие структурным связям других языков. В этом случае типологическая классификация претендует на рассмотрение языковой системы.
Г.А. Климов полагал, что «объяснительная способность контенсивно-ти- пологической классификации языков значительно превосходит» возможности различных формально-типологических классификаций и «оказывается вполне сопоставимой с соответствующими потенциями генеалогической и ареальной классификаций» [Климов, 1980, с. 19]. При построении типологической классификации необходимо рассмотреть (а) наиболее общие принципы группировки именных и глагольных слов, (б) специфику падежной системы языка. Эти структурные черты связаны друг с другом, взаимно необходимы. Таким образом, по Г.А. Климову, языковой тип — это не чисто структурное понятие, а понятие, связанное с семантическими параметрами языковой системы. Утверждая, вслед за рядом ученых, что языковой тип имеет семантическую, а не формальную природу, Г.А. Климов акцентирует положение о том, что лежащий в основе языкового типа «семантический стимул» «так или иначе затрагивает всю языковую структуру, обусловливая свои специфические проекции на ее различных уровнях.... В этом случае известные науке факты трансформации языкового типа естественно приписывать смене его содержательного типа» [Климов, 1983, с. 57].
Г.А. Климов выделяет 4 языковых типа: классный, активный, эргативный, номинативный, отмечая, что, во-первых, названные типы не исчерпывают всей совокупности возможных контенсивно-типологиче- ских систем, во-вторых, что «могут существовать и такие языковые типы, которые в силу каких-то обстоятельств... в исторически засвидетельствованных языках оказываются нереализованными» [Там же, с. 79], в-третьих, что выделенный им ранее нейтральный тип языков может оказаться реконструированным, а не реально представленным среди современных языков.
Классный тип объединяет языки Центральной Африки (семья банту: суахили, шамбала, зулу, сото, шона, конго и др.). Специфика языков этого типа заключается в следующем.
1. Имена существительные разбиты на многочисленные семантические классы (предметы длинные и круглые, класс людей, растений и т. д.). Эти классы отличаются грамматически, имеют системные грамматические показатели и не тождественны лексико-семантическим группам, которые могут иметь различные морфологические показатели: тарелка, блюдце, рюмка, фужер, бокал, супница — посуда и под.
2. Противопоставлены одушевленные и неодушевленные имена.
3. Имя и глагол грамматически отделены и лексикализованы.
4. Глагол имеет ряд специфических признаков, распределяется по двум типам: глаголы ситуации и качества (убегать, краснеть).
560


Глава 22. Многообразие языков
5. В классе существительных морфология и словообразование не отделены.
6. Имеются два типа предложений в синтаксисе, два типа дополнения.
Активный тип объединяет языки Северной Америки — сплошной ареал в северо-западной части Канады и на Аляске: семья на-дене (хайда, тлингит, эяк, атапаскские), группа сиу (дакота, ассинибойн, катавба, понка, тутело), группа мускоги, или галф (хичити, мускоги, коасати, чоктав). Имеются отдельные вкрапления языков активного типа на тихоокеанском побережье США и в южных отрогах Скалистых гор, а также в других регионах США. К активному типу относятся и языки Южной Африки: семья тупи-гуа- рани (гуарани, сирионо, авети, камаюра). Возможно существование языков этого типа на Филиппинах и в Австралии. Предположительно к языкам активного строя Г.А. Климов относит и мертвые языки — староэламский, хетт- ский язык Анатолии.
1. Имена существительные здесь подразделяются на два класса: (а) активные (люди, животные, растения); (б) инактивные (все остальные).
2. Соответственно в глаголах выделяется два класса: активные (типа кричать) и статальные (глаголы качества, состояния типа побелеть, спать).
3. В синтаксисе отмечены активная и инактивная конструкции. Активная включает подлежащее — имя активного класса и сказуемое — активный глагол: Человек кричит. Инактивная включает подлежащее — имя инактив- ного класса и сказуемое — статальный глагол: Камень лежит.
Эргативный тип широко распространен; к нему относятся баскский, абхазо-адыгейский, нахско-дагестанские; древние языки Передней Азии (хуррито-урартские, шумерский); китайско-тибетские (бирманская группа); папуасские, австралийские, чукотско-камчатские, эскимосо-алеутские; языки Северной и Центральной Америки (семьи чинук-цимишан, юто-а- цтек, майя-киче); изредка языки эргативного типа встречаются в Южной Америке.
1. Имена существительные в эргативных языках подразделяются на класс субъектов и класс объектов.
2. Глагольные лексемы четко делятся на (а) класс транзитивных глаголов (передают действие, направленное на объект), (б) класс интранзитивных глаголов (передают действия, замыкающиеся в субъекте).
3. В синтаксисе противопоставлены эргативная (с транзитивными глаголами) и абсолютная (с интранзитивными глаголами) конструкции.
4. Дифференцируются прямые и косвенные дополнения.
5. Противопоставлены личные аффиксы глаголов.
6. В именной морфологии отмечена та же оппозиция (эргативная и абсолютная).
В эргативной конструкции грамматический субъект выражается формами разных падежей, изменяет свою форму и глагол-сказуемое, а прямое дополнение имеет постоянную форму. В основе синтаксической конструкции — содержание передаваемого действия: безобъектное действие и действие, направленное на объект, оформляются по-разному. Сравним две конструкции эскимосского языка: агля-г'а-к'у н’а 'Иду я’ и агля-та-к'а н'а 'Ведет он меня’. 561


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Субъект первого лица в конструкции с непереходным действием выражается суффиксом на, во второй конструкции появляется суффикс переходного действия ма и суффикс к’а, выражающий субъектно-объектные отношения. Наличие или отсутствие прямого дополнения отражается в эргативных конструкциях на падеже подлежащего. Сравним конструкции с непереходным действием юк к'ава-г'а-к'у-к' 'Человек спит’; юк агля-г'а-к'у-к’ ‘Человек идет’ и конструкции с переходным действием юг-ым агля-та-к'а к'икмик"Человек ведет (он-ее) собаку’; юг-ым туга-к'а ик'алъюк ‘Человек берет (он-ее) рыбу’. В первом случае используется конструкция с абсолютным падежом подлежащего, во втором — с относительным, показателем которого являетсям.
Номинативный тип языков включает индоевропейские, семито-хамитские, дравидийские, уральские, тюркские, монгольские, тунгусо-манчжурские, японские, корейские, большинство китайско-тибетских и др.
Лексическая система организуется по двум принципам: (1) имена существительные не распределяются по содержательно определенным классам, (2) глаголы разбиты, как в эргативных языках, на транзитивные и интран- зитивные, но есть отличие: в номинативных языках это противопоставление отражается за пределами глагольной словоформы. В синтаксисе представлены варианты единой номинативной структуры, дифференцировано прямое и косвенное дополнение. В морфологии отмечается функционирование единого ряда личных аффиксов в глаголах и единого падежа субъекта (номинатива). В номинативных языках грамматический падеж субъекта является постоянным, хотя сказуемое может обозначать переходное и непереходное действие: Отец читает; Отец читает книгу; Читает книгу отец; Книгу читает отец. Положение подлежащего в структуре предложения зависит от соотношения с другими его членами. При этом глагол-сказуемое и прямое дополнение могут грамматически оформляться по-разному.
По степени своей приспособленности к передаче субъектно-объектных отношений действительности выделенные типологические классы выстраиваются, по Г.А. Климову, в такой последовательности: классный тип — активный тип — эргативный тип — номинативный тип. В этой последовательности представлено усиление/ослабление ориентации структуры выделенных типологических классов на выражение субъектно-объектных отношений. По направлению от классного типа к номинативному возрастает объем средств, передающих эти отношения, — это уже не только лексика, как в классном типе, но и средства других языковых уровней. Следовательно, можно говорить о градации структурных признаков в рамках сопоставляемых типологических классов. Вместе с тем Г.А. Климов отмечал «определенные структурные аналогии, существующие между активной, эргативной и номинативной системами» [Климов, 1983, с. 119].
Таким образом, Г.А. Климов демонстрирует, что у каждой типологической системы есть семантическая детерминанта языка, на которую ориентированы доминирующие парадигматические компоненты каждого типа. Идея И.И. Мещанинова о том, что нормы сознания получают свое выражение в языке в семантике лексических группировок, в оформлении слова, в построении слова подтверждается наличием зависимости между 562


Глава 22. Многообразие языков
семантической детерминантой и соответствующей ей типологией языка. Можно предполагать, что в конечном счете за семантической детерминантой языка стоит некоторая модель мира, построенная его носителями на определенном этапе их общественного развития.
22.3. 	Содержательное многообразие: внутренняя форма языка и внутренняя форма слова
Сегодня ни один лингвист не обходится без терминов «внутренняя форма языка», «внутренняя форма слова», и существуют многочисленные исследования, детально и многоаспектно изучающие их содержание [Шпет, 2006; Леонтьев, 1967; Зализняк, 2005; Блинова, 2012 и др.]. Но очень часто в лингвистических работах эти понятия не различаются, хотя все лингвисты ссылаются на В. фон Гумбольдта и А.А. Потебню, отмечая, что под внутренней формой языка В. фон Гумбольдт понимает своего рода воплощение «духа народа» в строе языка. Повторение этого положения не делает содержание понятия «внутренняя форма языка» более ясным, и чаще всего имеющиеся его дефиниции остаются философски предельно обобщенными и практически не привязанными к анализу конкретных языковых фактов.
С понятием внутренней формы слова дело обстоит иначе. Как отмечает О.И. Блинова, употребление термина породило несколько мифов. Первый из них связан с утверждением, что внутренняя форма слова не играет заметной роли в функционировании языка. Сторонники такой позиции приводят в ее пользу ряд аргументов: (а) внутренняя форма слова осознается носителями языка только в момент появления и начальный период существования лексической единицы; (б) в процессе употребления лексемы внутренняя форма быстро забывается и исчезает — демотивируется, поэтому в языке наряду с мотивированными словами существуют и немотивированные лексические единицы, и их значительно больше. Однако использование языка его носителями — это только одна сторона его функционирования, и то, что носитель не осознает внутренней формы слова, еще не означает, что она нерелевантна для языка как системы. На деле «языковое обозначение только в самых редких случаях никак не влияет на обозначаемое» [Лосев, 1982, с. 11], потому что вновь создаваемые смыслы и понятия вынужденно опираются на систему уже выраженных в языке — другого способа их представления нет. Поэтому вопрос о структуре внутренней формы слова остается открытым, а сам термин толкуется в зависимости от характера исследовательской парадигмы, в которой употребляется: этимологи приравнивают его содержание к содержанию этимона, дериватологи рассматривают внутреннюю форму слова как соотношение между производным и производящим словами, ономасиологи — как номинационный признак, когнитологи — как некие гештальт-структуры, на базе которых осуществляется концептуализация действительности, лингвокультурологи — как некую семантическую модель, влияющую на формирование вйдения мира, мотиватологи — как морфосемантическую структуру слова, позволяющую объяснить связь его звучания и значения, и т. д.
563


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Такое широкое использование понятия «внутренняя форма слова» можно объяснить желанием лингвистов найти некие глубинные семантические связи единиц языка, которые, причем далеко не всегда очевидно, обнаруживаются во «внешних» связях языковых форм. Эти глубинные семантические связи стабилизируют систему языка, поскольку являются, по сути, универсальным принципом образования значений и форм в языке, но в каждом конкретном языке механизм реализации этого принципа может быть различен. (Естественно, что в родственных языках такой механизм может быть и сходным.)
Попытаемся уяснить логику становления и развития понятия «внутренняя форма языка». Для этого сначала вспомним несколько основополагающих идей В. фон Гумбольдта: «каждый язык заключается в акте его реального порождения» [Гумбольдт, 1984, с. 70]; «Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeid)»; «... в подлинном и действительном смысле под языком можно понимать только всю совокупность актов речевой деятельности»; «При этом надо абстрагироваться от того, что он функционирует для обозначения предметов и как средство общения, и вместе с тем с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутренней духовной деятельностью и факту взаимовлияния этих двух явлений» (курсив наш. — В.П., Д.С.) [Там же, с. 69].
Если интерпретировать каждое из этих положений в контексте лингвофилософской позиции В. фон Гумбольдта, то, во-первых, надо выделить мысль о том, что результатом языковой деятельности является не производство единиц языка и даже не их употребление, а смысл («понятие», по В. фон Гумбольдту), который формируется в языке и представляется языком. Во-вторых, в общении человек использует языковые единицы не как готовые знаки для представления определенного константного содержания, а только как указатели на некие сходные у индивидов области смысла. Значит для того, чтобы люди понимали друг друга, способы представления этих смыслов должны быть у них одинаковыми. Отсюда язык как «деятельность духа» можно рассматривать как совокупность исторически сформированных способов представления смыслов, а конкретную речевую деятельность как деятельность по соотнесению ментальных образований с конвенциональными способами их представления в данном языке. Носитель языка не может обойтись без языка при попытке объяснить любое свое мыслительное содержание. Вот почему В. фон Гумбольдт подчеркивает, что номинативная функция слова и коммуникативная функция языка — далеко не «главные» для них функции. Главное — смыслообразова- ние, которое всегда есть деятельность индивида, и язык — основа этой деятельности, потому что его структуры фиксируют частотные в данном языковом коллективе схемы, способы, модели образования с м ы с л о в. По сути, все они — общие способы мыслительной деятельности, «остановленные» в языковых формах. Каждый язык, утверждает В. фон Гумбольдт, — это прежде всего своеобразная форма порождения и сообщения идей, принцип представления мысли в языке.
564


Глава 22. Многообразие языков
Поэтому-то, по В. фон Гумбольдту, именно процесс постоянного взаимодействия с духовной деятельностью и есть истинное бытие языка, ведь только в постоянной деятельности могут порождаться новые способы «оязыковления» смыслов: «интеллектуальная деятельность, совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая в известном смысле бесследно, посредством звука материализуется в речи и становится доступной для чувственного восприятия. Интеллектуальная деятельность и язык представляют собой поэтому единое целое. В силу необходимости мышление всегда связано со звуками языка; иначе мысль не сможет достичь отчетливости и ясности, представление не сможет стать понятием» (курсив наш. — В.П., АС.) [Гумбольдт, 1984, с. 72].
Духовная деятельность, «дух народа» для В. фон Гумбольдта национально своеобразны, поэтому и способы образования смыслов у каждого народа специфичны. Следовательно, присваивая язык, человек одновременно присваивает и национально специфичные способы представления действительности в языке.
Но почему это становится возможным? Что в языке заставляет человека формулировать смысл так, а не иначе? И снова обратимся к В. фон Гумбольдту.
Звуковую сторону языка, как правило, считают чисто внешней по отношению к его устройству и даже вообще исключают из языка как объекта исследования (вспомним, например, позицию Ф. де Соссюра). А В. фон Гумбольдт утверждает, что артикуляция звука — принципиальное свойство языка, а не просто физиологическая способность человека, приспособленная для овеществления языковых единиц. В артикулированном звуке, с одной стороны, «овеществляется» намеренность, целенаправленность сознания. Но деятельность «духа», чтобы стать понятной другим, должна соотнести артикулированный звук и «артикулированное чувство» — правило, принцип образования фонетических сочетаний. Как видим, В. фон Гумбольдт практически говорит о специфических принципах формирования языковой материи — смыслоразличительной материи: «Постоянство и единообразие в работе духа, направленные на то, чтобы возвысить артикулированный звук до выражения мысли, составляют форму языка» [Там же, с. 14]. И потому, выражаясь современными терминами, фонологическая структура языка («артикулированное чувство») — это одно из проявлений внутренней его формы, которая фиксирует национально специфичные способы противопоставления звуков для реализации смыслоразличения. Звуковая материя становится языковой тогда, когда она специфически структурируется в соответствии с доминирующими способами формирования понятий, способами их представления в звуковой материи. Специфика «духа народа», следовательно, проявляется уже в системе фонологических оппозиций, в том, как одни и те же физические звуки выполняют смыслоразличительную функцию в разных языках. Язык как деятельность проявляется здесь в том, что человек стремится «артикулированный звук сделать выражением мысли» [Гумбольдт, 1984, с. 69], и специфика языка выявляется уже в способе связи мысли со звуком (inArtder Verbindung).
565


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Чтобы еще нагляднее представить, что же такое внутренняя форма языка, обратимся к теории агглютинации Ф. Боппа, которую В. фон Гумбольдт в основном поддерживал. Согласно ей, личные окончания глагола и падежные окончания имени развились из первоначально независимых местоимений путем «приклеивания» их к корню и, следовательно, превращения в формальные элементы слов. Таким образом возникает подавляющее большинство флексий. И это позволяет ученому объяснить формирование внутренней формы языка: в каждом языке процесс номинации осуществляется по-разному, на основе разных представлений о соединении предметов, предмета с качеством, качеств друг с другом и т. д. Такие представления фиксируются именно в характере соотношения корня и флексии, и характер этот специфичен для каждого языка. Следовательно, грамматические структуры — это тоже реализованные способы образования смыслов, внутренняя форма языка.
Наконец, обратимся к характеру формирования некоторых понятий в рамках конкретного языка. Так, предметность не обусловлена какими-либо свойствами реальных предметов — она обусловлена именно привычным («принятым»), исторически сложившимся способом представления понятий о предметах в конкретном языке. В русском языке это могут быть соединения корней и аффиксов, уже утративших исконную «корневую» семантику или обладающих еще осознаваемой, но уже обобщенной семантикой, которая называется грамматической: мыло, шило, горнило; особенность; обстановка, поземка и мн. др. Значение таких аффиксов носителями языка, как правило, не осознается; лингвисты же могут установить значение словообразовательного форманта с разной степенью его конкретности (ср.: звездочка, кофточка; столик, котик; урочище, стойбище, капище; мыло, крыло и т. д.). Степень абстрактности значения аффиксов отражает, вероятно, разное время их стабилизации как языковых элементов: превращение корней в формальные элементы совершается постепенно и различными путями, и это одно из проявлений внутренней формы языка. Это закономерный и постоянный процесс в языке: так, в современном русском языке идет процесс изменения значения корня в слове косточка (фрукта), где корень постепенно утрачивает семантическую связь с бывшим производящим словом кость, при этом значение малого размера (малой части целого), представленное аффиксом, актуально не осознается, но входит в представление об обозначаемой реалии. Актуальная лексикализация значения данного слова подтверждается и развитием у него словосочетательных связей типа большая косточка.
Следовательно, по сути, деривационная модель фиксирует мыслительное действие, «остановленное», ограниченное рамками привычного способа его представления в звуковой материи. Поэтому привычный способ может реализоваться и в «непривычной» материи: Я влюблен,/Я очарован, / Словом, я огончарован. А.С. Пушкин. Новый смысл встраивается в систему конвенционально закрепленных мыслительных операций в соответствии с принятой 566


Глава 22. Многообразие языков
внешней языковой формой. Новый способ представления смысла при этом не порождается — внутренняя форма языка стабильна.
Внутренняя форма языка как принцип представления понятий действует и в случаях, когда носитель языка, в частности, сталкивается с использованием так называемых непродуктивных моделей словообразования, в которых представлены нечастотные аффиксы (унификсы) типа почтамт, стеклярус, попадья. Такие компоненты единичны, но они включены в морфологически оформленное в соответствии с внутренней формой языка слово, следовательно, потенциально значимы.
Для говорящего соотношение смыслов и «артикулируемых звуков» его родного языка регулярно, привычно, способы представления смыслов не осознаются, а значит, внутренняя форма языка становится семантически неактуальной. Актуальность ее проявляется частично в онтогенезе, когда дети ошибаются в способах представления значений, и при изучении иностранного языка, когда человек сталкивается с другими принципами представления смыслов в неродном языке.
И.Е. Аничков настаивал на том, что в языке нет «свободных словосочетаний». Вслед за А. Мейе, он полагал, что «обычному, не высказанному никем, но всеми негласно, как само собой разумеющееся понимаемому взгляду о необъятности всего множества возможных на каждом языке сочетаний слов я противопоставляю тезис об устойчивости и уловимости сочетаний слов. Ни одно слово не может вступать в сочетание с любым другим словом; каждое слово сочетается с ограниченным количеством других слов. И в каждом случае границы могут и должны быть нащупаны и установлены» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Аничков, 1997, с. 99]. Сравните: «Устойчивость и уловимость» сочетаний слов — это одно из проявлений внутренней формы, стабилизирующей язык: «То, что уже сложилось в звуковой форме языка, силой притягивает к себе новые формы, не позволяя им идти каким-либо существенно иным путем» [Гумбольдт, 1984, с. 97].
Поэтому развития внутренней формы в исторический период существования языков практически не наблюдается: как отмечает В. фон Гумбольдт, нет языков с несложившейся, формирующейся внутренней формой. Однако новые внешние формы языка могут появляться как вследствие эволюции отношений между единицами языка, так и в результате заимствования. Например, в современном русском языке стало частотным употребление лексем типа Дома ждет меня чокупил, возникающих под влиянием аналитических языков.
Приведем примеры разных способов образования понятий. В лексеме одуванчик представление об определенном свойстве предмета совмещается с принятым в языке способом выражения отношений «человек — действие с предметом» (одуть/одувать ‘подуть не направленно, не затрагивая поверхности предмета, не интенсивно’ — одуванчик ‘предмет, испытывающий это действие'. При этом выражаемое отношение осложняется положительным эмоциональным отношением к предмету, представленным аффиксом. В слове ветродуй фиксируется представление об определенном виде 567


Раздел 6. ЯЗЫКИ
взаимодействия предмета с другими предметами, осложненное представлением об экспрессивности действия, выраженным нулевым аффиксом. В случае называния одуванчиков чепурками язык реализует более сложные смысловые отношения: директор завода, по фамилии Чепурков, усиленно боролся с одуванчиками, буйно разраставшимися на территории завода, бросая рабочих на прополку. И язык реализует специфический способ стабилизации смысла — метонимический перенос, осложненный ироническим отношением к причуде директора, осуществленный в рамках способа представления предметности. Вспомним В. фон Гумбольдта: сущность слова не в его номинативной функции, а в том, как оно представляет определенное понятие (смысл): «... каждое понятие обязательно должно быть внутренне привязано к свойственным ему самому признакам или к другим соотносимым с ним понятиям, в то время как артикуляционное чувство (Articulationssinri) подыскивает обозначающие это понятие звуки» [Гумбольдт, 1984, с. 103].
В. фон Гумбольдт выделяет три направления мыслительной деятельности как создания внутренней формы языка (их можно выделить только в анализе, в реальности же это единый мыслительный процесс): первое направлено на познание явлений (предметов, отношений и т. д.) с целью выявления существенных признаков у соотносимых с ними понятий (здесь важны полнота и правильность выделенных признаков), второе — на установление отношений между понятиями, третье — на синтезирование их со звуковой формой. А если вспомнить главную идею В. фон Гумбольдта о языке как деятельности, то тогда становится понятным, что «смысл может существовать в каких угодно онтологических формах, но мыслится он необходимо в формах слова-понятия» (курсив наш. — В.П., А.С.) [Там же, с. 51].
И именно здесь находится источник национального своеобразия внутренней формы: в разных языках неодинаковы способы представления частеречной семантики (предметности, процессуальности и пр.), специфично словообразование частей речи; неодинаково количество классов лексических единиц; специфична лексическая сочетаемость этих классов и т. д.
Внутренняя форма языка — это регулярные, единообразные, характерные для данного народа способы представления понятий (смыслов). Существование таких способов немыслимо вне языковой субстанции — внутренняя форма «овеществляется» в элементах внешней формы языка.
Специфическое преломление нашла идея внутренней формы языка в теоретических воззрениях А.А. Потебни, который, разрабатывая идею В. фон Гумбольдта в применении к слову, акцентировал его мысль о том, что исследователь всегда имеет дело с уже сложившейся системой языка,со сложившейся внутренней формой: «История, как бы широко ее ни понимали, уже застает человека говорящим» [Потебня, 1989, с. 212]. Но слово всегда содержит «... признак, взятый из значения предшествующего слова» [Там же], который и указывает на способ формирования «первоначального» понятия — на внутреннюю форму языка. И благодаря этому признаку каждое слово является для человека «средством сравнения» разных способов формирования понятий на базе предыдущего. «Исходный» признак позволяет 568


Глава 22. Многообразие языков
объяснить, назвать новый смысл, и это основание сравнения является базой для категоризации предметов, или внутренней формой слова. Иначе говоря, внутренняя форма слова — это синкретичное единство образа предмета и способа его фиксации в языке: как пишет А.А. Потебня, словом корова можно назвать не только разных коров, но и оленя, если для индивида психологически актуальным станет признак их «рогатости», обязательный для коровы.
В современной лингвистике понятие внутренней формы языка практически заменяется понятием этимологического признака слова, «признака, положенного в основу номинации при образовании нового лексического значения слова» [Внутренняя форма, 1990, с. 85].
Ближе к обнаружению внутренней формы языка стоят психолингвисты — сторонники теории примарной мотивированности значения слова ([Воронин, 1982] и др.) — но и они исследуют этимологические корни слов, а не способы совмещения представления (смысла) с материальным (звуковым) компонентом. «Но, может быть, как раз потому, что послегумбольд- тианская лингвистика отказывается от продумывания философских оснований своих понятий, она снова и снова, в многочисленных вариантах и разновидностях, полуосознанно формулирует все туже концепцию внутренней формы» [Бибихин, 1978, с. 60].
22.4. 	Системы коммуникации людей с ограниченными возможностями
Множество важнейших правил взаимодействия с окружающим миром и другими людьми передаются человеку не генетически, как у животных, а через общение с окружающими. По этой причине овладение членораздельной речью — основой коммуникации и передачи необходимого опыта — является своеобразным пропуском в мир человека. Без него включение в общественную жизнь и самореализация невозможны. Поскольку некоторые люди рождаются с ограниченными возможностями, не позволяющими овладевать звуковой и письменной речью, ученые создают для них специальные знаковые системы, которые компенсируют врожденные ограничения и позволяют их носителям включаться в коммуникацию и получать необходимые для жизни знания, навыки и умения.
Жестовые системы коммуникации людей с ограничениями по слуху
Социализация ребенка с ограничениями по слуху осуществляется на базе усвоения систем жестовой азбуки и развития жестового языка, включающего, кроме движений, производимых руками, мимику, движения рта и губ, а также положения корпуса.
Жестовые языки могут быть полностью независимы от естественного фонетического языка, и их развитие не связано напрямую с эволюцией последнего. Однако существуют и такие системы, которые построены на графических знаках языка, где каждый такой знак соответствует
569


Раздел 6. ЯЗЫКИ
А
Mi '
д X
Т)
У
fl
У
,9
А
А
ы
э
Илл. 22.1. Русская жестовая азбука
определенному жесту. Форма речи, воспроизводящая посредством пальцев рук орфографическую форму слова и совмещающая в себе признаки как устной, так и письменной речи, называется дактилологией (от др.-греч. SüktvXoç ‘палец’ и Xôyoç ‘учение’). Она используется для оперативного общения и для письма, поскольку имеет форму последовательности знаков в соответствии с нормами орфографии. Такова, например, русская дактиль- ная, или пальцевая, азбука, содержащая 33 знака, каждый из которых соответствует начертанию соответствующей ему буквы. Слова в соответствии с ней дактилируются так, как они пишутся. При развитых навыках ее использования такая азбука позволяет общаться со скоростью 130 слов в минуту (при обычной скорости чтения на русском языке у взрослого человека в 120-180 слов в минуту).
Первый алфавит для людей с ограничениями по слуху был создан в XVII в. (во Франции под руководством аббата Шарля Мишеля де л’Эпе, с опорой на старофранцузский жестовый язык, в Германии — под руководством Самуэля Гейнике). Первая школа была открыта столетие спустя в Лейпциге. Пальцевые алфавиты того времени вполне сходны с современными. В середине XVIII в. французский учитель Лоран Клерк, сам испытывавший проблемы со слухом и освоивший жестовый метод аббата де л’Эпе, создал первую школу для глухих в США, чем и объясняется сходство американского жестового языка амслена (American Sign Language, или ASL) с французским langue des signes française (LSFf
Успехи французской и немецкой сурдопедагогических школ привели к распространению подобных учреждений в других странах: в одних заимствовались только сурдопедагогические идеи, как это случилось в Англии, 570


Глава 22. Многообразие языков
где распространен специфический британский жестовый язык — British Sign Language (BSL), в других — методика в целом, включая и сам жестовый язык.
Первая сурдопедагогическая школа в России открылась в 1806 г. в Павловске под Санкт-Петербургом и работала по французской методике; созданная в 1860 г. в Москве — по немецкой. В XX в. большой вклад в развитие русского жестового языка внесли Г.Л. Зайцева [Зайцева, 2000] и И.Ф.Гейльман [Гейльман, 1975].
В 1951 г. образована Всемирная Федерация глухих (World Federation of the Deaf), которая поставила вопрос о стандартизации языка коммуникации на международных мероприятиях, поскольку в них принимали участие слабослышащие и глухие. Группа экспертов разработала общий международный язык жестов, который был принят в 1975 г.
Азбука для людей с ограничениями по зрению
Овладение фонетической стороной речи, с которого начинается усвоение родного языка, совершается на основе подражания. Развитие фонематического слуха и формирование речеслуховых представлений, основанное на слуховом восприятии, протекает у слепых и зрячих практически одинаково, но формирование речедвигательных образов (артикуляции звуков речи), основанное у слепого не на слуховом и зрительном, а на слуховом и кинестетическом восприятии, существенно отличается. Это следствие полной или частичной невозможности визуально воспринимать и воспроизводить артикуляторные движения людей, вступающих в речевой контакт со слепым ребенком.
У незрячих и слабовидящих людей отмечены нарушения во взаимодействии анализаторных систем, участвующих в формировании фонетической стороны речи, — слуховой, кинестетической и зрительной. Именно этим объясняются отклонения от нормы, которые возникают в процессе становления фонетической речи. Речевые недостатки наблюдаются у незрячих в два раза чаще, чем у нормально видящих.
Овладение звуковой стороной речи зависит и от времени потери зрения: среди слепорожденных и ослепших до появления речи детей недостатки произношения наблюдаются в 16 % случаев, а у ослепших в дошкольном возрасте до 5-7 лет — только в 6 % случаев. Существенно также и то, что нарушения речи могут негативно влиять на психическое развитие незрячих детей. Следовательно, необходима вспомогательная система, которая поможет в становлении когнитивных функций.
Для людей с ограничениями по зрению разрабатываются специальные системы письма, например, азбука (шрифт) Брайля. Основой для построения этой азбуки служит шеститочие. Все знаки этого шрифта отличаются друг от друга количеством и расположением входящих в них точек. Некоторые трудности, особенно в первый период овладения шрифтом Брайля, возникают в связи с наличием «зеркальных» знаков, т. е. пар знаков, имеющих взаимно противоположное расположение точек, — в русском брайлевском алфавите их двадцать. Эта система включает все обозначения букв,
571


Раздел 6. ЯЗЫКИ
•
А
• •
Б
• • •
•
в
• • • •
г
• •
•
•
Е
É
• •
ж
•
3
•
—•
• •
• •
• •
• •
•
Й
К
•
л
м
•
• •
•
•
•
•
•п
• •
•
О
•
П
• •
р
•
с
• •
•
•
•
•
•
ОТ
•“
• •
У
•
ф
• •
X
Ц
• •
• •
•
•“
ё-'
•
ш
Щ
• •
ъ
•
ы
• •
•
• •
• •
• •
• •
~е
• •
•
э
• •
ю
•
я
•
•
•
Д И н т
ч ь
Илл. 22.2. Русская версия шрифта Брайля знаков и цифр, имеющихся у зрячих. Азбука Брайля также позволяет записывать ноты, экономно располагается на материальных носителях и позволяет читать и писать с большей скоростью, чем все предыдущие азбуки такого рода. Благодаря дисплеям, разработанным на основе шрифта Брайля, незрячие могут пользоваться компьютерами и иными электронными средствами.
Для помощи людям, потерявшим зрение в зрелом возрасте и владеющим навыками чтения, используется альтернативное письмо — шрифт Му н а. В отличие от состоящей из точек азбуки Брайля, шрифт Муна состоит из элементов — кривых и прямых линий и углов, — частично повторяющих конфигурацию латинских букв. Базовый алфавит Муна содержит только девять символов, которые по-разному ориентированы в пространстве. В более сложных вариантах шрифта Муна знаки могут соответствовать как отдельным звукам, так и частям слов, целым словам и цифрам. На странице формата A4 помещается около семисот символов. Поскольку подготовка текста шрифтом Муна — весьма трудоемкий процесс, он менее популярен, чем шрифт Брайля, им пользуется небольшое количество людей, в основном проживающих на территории Великобритании. Азбука Муна преподается также в некоторых учебных заведениях Голландии и Германии.
Язык людей с ограничениями по зрению и слуху (слепоглухонемых)
Легче всего обучать слепоглухонемых детей, труднее — глухих, еще труднее — слепых, и уж совсем трудно — обычных.
И.А. Соколянский
Для людей с врожденным или приобретенным одновременным нарушением слуха и зрения разработана специальная дактильная азбука.
572


Глава 22. Многообразие языков
С 1963 г. в Сергиевом Посаде (ранее Загорске) существует единственная в мире школа-интернат, где воспитываются дети, лишенные зрения, слуха и речи. Специально организованный учебный процесс, которым руководит Лаборатория обучения и воспитания слепоглухонемых детей Института дефектологии Академии педагогических наук, дал выдающиеся результаты. Старшие воспитанники Загорской школы не только обучились говорить в дактильной форме, читать и писать с помощью брайлевского алфавита, не только получили различные бытовые и профессиональные навыки — слепоглухонемые дети успешно овладели программой средней школы, а некоторые из них получили высшее образование и стали известными учеными.
Случаи, когда слепоглухонемые люди достигали высокого уровня интеллектуального развития, известны давно. Слепоглухонемую американку Элен Келлер (1880-1968) называли чудом XX в. В возрасте девятнадцати месяцев Э. Келлер перенесла заболевание, в результате которого полностью лишилась слуха и зрения. Когда девочка достигла семилетнего возраста, ее родители нашли для дочери учителя Энн Салливан, которая стала воспитателем и неизменной спутницей Э. Келлер. Получив среднее образование в нескольких школах, Э. Келлер поступила в колледж Рэдклифф, где стала бакалавром, а позже и доктором философии, написала больше десятка книг. Она поддерживала фонды обучения и социализации инвалидов, была активным деятелем Американского союза защиты гражданских свобод.
В нашей стране и за рубежом знают Ольгу Ивановну Скороходову (1911-1982) — слепоглухонемого ученого-дефектолога, кандидата психоло¬
Слепоглухонемой ребенок — существо без человеческой психики, однако он обладает способностью развить ее до самого высокого уровня, и путь к познанию мира у такого ребенка один — через тактильно-двигательный анализатор: узнавание предметов, выделение признаков сходных предметов и сортировка их, соотнесение форм, величины и фактуры частей целого осуществляется только путем осязания предметов.
А.И. Мещеряков
гических наук, поэтессу, писательницу, автора книги «Как я воспринимаю и представляю окружающий мир» [Скороходова, 1972]. Психолог Александр Васильевич Суворов — первый в мире слепоглухой доктор психологических наук, автор работ по психологии, педагогике, философии психологии, педагог и поэт. Сергей Алексеевич Сироткин — кандидат психологических наук, вице-президент Европейского союза слепоглухонемых, автор множества книг и пособий, президент Российского общества поддержки слепоглухонемых.
Основатель педагогики слепоглухонемых — Иван Афанасьевич Соколянский (1889-1960). В 1923 г. в Харькове он организовал небольшую школу-клинику, где впервые в истории обучения слепоглухонемых была разработана и начала осуществляться на практике научная система их воспитания. Война прервала работу клиники, многие ее воспитанники погибли. Однако воспитание О.И. Скороходовой, начатое в Харькове, И.А. Со- колянскому удалось завершить. А.И. Мещеряков, ученик И.А. Соколянского, продолжил его исследования по формированию психики слепоглухонемого ребенка.
573


Раздел 6. ЯЗЫКИ
У обычного ребенка невозможно дифференцировать все многообразные факторы, влияющие на формирование его психики. А у слепоглухонемых детей первоначальное формирование высших психических функций, напротив, не может проходить иначе, как при полном контроле со стороны воспитателя.
Воспитатель «программирует» личность ребенка, который первоначально получает все представления о мире только с помощью осязания и умственно не развивается без помощи извне. Более того, до специального воспитания и обучения слепоглухонемые дети вообще не стремятся к познанию мира, а новые тактильные раздражения не вызывают у них никакой ориентировочной реакции.
При специальном обучении у слепоглухонемых детей обостряются осязание рукой, кожно-мускульные ощущения кожи лица, подошвы и пр. Осязание становится каналом познания мира, общения с социумом и практической деятельности — остаточная осязательная чувствительность превращается в высоко дифференцированный человеческий («очёловечен- ный»!) анализатор. Для этого необходимо создать условия, при которых познавание предметов становится для ребенка необходимым, — и тогда появится возможность начать формирование у него ориентировочной деятельности. Слепоглухонемой ребенок нуждается в еде, защите от холода и боли, но эти простейшие естественные нужды сами по себе еще не являются подлинными потребностями в психологическом смысле этого слова и не могут стать факторами развития высших психических функций. Воспитатель начинает с обучения ребенка простейшим навыкам самообслуживания по удовлетворению этих естественных нужд, и это очень сложный и долгий процесс. И только тогда, когда необходимые навыки закрепляются настолько, что ребенок сам производит все нужные действия, возникает возможность приступить к обучению языку: вначале жестовому, затем дак- тильному, а потом и словесному, а значит, навыкам логического мышления и нравственно-этическим принципам.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем)
* Митасова М. Выход из темноты: история одного эксперимента. М.: Эксмо, 2016.
* Леонтьев А.А. Путешествие по карте языков мира. М.: Издательский дом Мещерякова, 2008.
* Скороходова О.И. Как я воспринимаю, представляю и понимаю окружающий мир. М.: Педагогика, 1972.
574


ГЛАВА
23
Исторические изменения как источник многообразия языков
• Историческое языкознание — дисциплина, с которой начиналось становление лингвистики как самостоятельной науки в первой половине XIX в.
• Представители этого направления разработали методы, позволяющие выполнить реконструкцию исторических форм. На ее основе моделируется праязык, к которому возводятся все языки определенной семьи.
• Сегодня обнаружено более ста языковых семей.
• Установление родственных связей языков позволило выяснить причины, приводящие к их изменению, а значит к объяснению его механизма.
• Современная лингвистика называет три группы причин: физиологические (неотения, экономия усилий и др.), когнитивные (экономия используемых средств, устранение избыточности) и социальные (контакты между носителями разных языков, ослабление связи между носителями одного языка и др.).
• К важнейшим механизмам изменения языка относят фонетические трансформации, заимствования, изменения по аналогии.
• Важным аспектом работы лингвистов в последние десятилетия стало сохранение языков, находящихся на грани вымирания. В связи с процессами глобализации таких языков становится все больше.
23.1. Понятие праязыка и его реконструкция
23.2. Генеалогическая классификация языков
> История создания
> Крупнейшие языковые семьи
23.3. Причины изменения языка
> Физиологические причины
> Психологические (когнитивные) причины
> Социальные причины
23.4. Механизмы исторических изменений
> Фонетические трансформации
> Заимствования
> Изменения по аналогии
23.5. Язык будущего
> Лингвистическая прогностика
575


23.1. 	Понятие праязыка и его реконструкция
Первым собственно научным методом языкознания, получившим серьезную проработку в первой половине XIX в., называют сравнительно-исторический метод. Его использование в лингвистических работах объясняется коренным переворотом в понимании сущности языка, произошедшим под влиянием важных открытий в естествознании и на фоне утверждения в качестве ведущей мировоззренческой позиции немецкой классической философии. До этого на протяжении столетий интерес к языку со стороны философов и логиков поддерживался постулированием тесной связи языка и мышления, в которой последнему безоговорочно отводилась определяющая роль. Язык же рассматривался в качестве удобного эмпирического материала, в организации которого проявляются закономерности мыслительной деятельности. Стремление раскрыть законы правильного мышления, которому приписывался общечеловеческий характер, определяло первоочередное внимание к универсальным категориям языка и игнорирование различий между национальными языками. Однако со временем ученые признали историческое развитие важнейшим свойством языка, определяющим его актуальное состояние. Существенную роль в распространении этой идеи сыграли открытия естествоиспытателей, которые, изучая многообразие живых организмов, населяющих нашу планету, стремились объяснять множественность их форм адаптивными историческими изменениями.
Говоря о принятии лингвистами методологических установок естествознания, можно вспомнить мысль Г.П. Щедровицкого о том, что в периоды первоначального приложения элементов новой парадигмы к традиционному объекту исследования методологические и методические приемы зачастую механически переносятся из одной науки в другую в надежде на обнаружение с их помощью новых знаний о предмете изучения. При этом не учитываются ни специфика объекта, ни особенности задач исследования, ни характер сложившейся традиционной научной парадигмы. Примером такого методологического заимствования можно считать научное наследие А. Шлейхера, объявившего язык живым организмом и пытавшегося объяснить эволюцию языков биологическим законом борьбы за существование. Однако, как правило, за таким «механическим» этапом следует этап спецификации методологии конкретной науки, разработка новых методов и приемов анализа, соответствующих заявленной теоретической парадигме, уточнение предмета исследования.
Открытие европейскими лингвистами санскрита и обнаружение сходства между ним и древними европейскими языками укрепило лингвистов в мысли об историческом единстве национальных языков. Оставалось лишь продемонстрировать место каждого из них в цепи развития единого праязыка. Так каждый отдельный язык стал полноправным объектом лингвистики, важнейшим свойством языка была признана его историческая изменчивость, а главным принципом исследования — историзм.
576


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
Реализация этого принципа привела лингвистов к отказу от схоластических рассуждений о языке в пользу исследования конкретных языковых форм, а вслед за этим — к необходимости создания соответствующего научным установкам метода. Его разработка была осуществлена в трудах Франца Боппа (1791-1867), Расмуса Христиана Раска (1787-1832), Якоба Гримма (1785-1863) и многих других лингвистов. Главная задача, которую они стремились решить, состояла в установлении регулярных фонетических и иных соответствий между изучаемыми языками с целью доказательства их родства (общности происхождения) и в описании на этой основе их эволюции — распространения в пространстве и изменения во времени. Однако способы решения этой задачи еще не были найдены.
В качестве исходной была принята идея, согласно которой различия родственных языков могут быть объяснены только спецификой их исторического развития, протекающего в разных языках с разной скоростью. Поэтому для доказательства любой гипотезы относительно эволюции того или иного языка необходимым становится сравнение определенных явлений в системах родственных языков. Так принцип историзма был дополнен принципом компаративизма, что и позволило затем назвать этот период в развитии лингвистики сравнительно-историческим.
После принятия базовых установок требовалось выявить на практике наиболее эффективные операции, которые могли бы быть включены в метод. Например, необходимо было решить вопрос об отборе релевантного материала для анализа — первой операции сравнительно-исторического метода. Занимаясь этой проблемой, Р.Х. Раск сформулировал принцип материального сходства, доработанный затем Ф. Боппом и предполагавший сопоставление материально тождественных и/или семантически близких единиц. С опытом работы приходит понимание того, что сравнению следует подвергать даже не целые слова, а их составные части, в первую очередь — флексии. Поскольку они заимствуются крайне редко, их сходство, а иногда и полное совпадение служит убедительным доказательством генетической связи языков (например, общие формы глагольных флексий: рус. несешь, бел. нясеш, болг. несет, чеш. neses, польск. niesiesz).
Р.Х. Раск также определил тематические классы лексики, имеющие разную значимость для сравнения языков. Например, группы лексики, связанные с торговлей, образованием, наукой и под., изменяются очень быстро, и их компоненты активно заимствуются, поэтому они не могут быть основанием для изучения древнейшего состояния языков. Нужно рассматривать архаические группы лексики, которые не заимствуются: личные местоимения, числительные первого десятка, термины родства, названия частей тела человека, основных природных стихий, названия времен года, суток и др. Например: рус. вода, поле, голова; болг. вода, поле, глава; польск. woda, pole, glowa; чешек, voda, pole, hlava; рус. один, укр. одын, болг. един, серб, jedan, польск. jedem, чеш. jeden; нем. Vater, англ. Father, гол. vader, швед. Fader; рус. три, лат. très, исп. très, франц, trois, хеттск. tri, англ, three, нем. drei; 577


Раздел 6. ЯЗЫКИ
рус. тонкий, англ, thin, нем. dünn; рус. треск, трещать, англ, thrash, thresh 'бить, молотить’, нем. dreschen ‘молотить’; рус. тянуть, англ, thong 'ремень, плеть’, нем. dehnen ‘тянуть’ и др. Значения морфем в сравниваемых словах должны быть или тождественными, или этимологически связанными.
Важным для становления метода стало заключение, что в ходе эволюции одни фонетические изменения происходят быстрее, чем другие. Поэтому метод начинает использоваться в основном для установления исторических изменений на фонетико-фонологическом и морфологическом уровнях, а также для сравнения основ древнейших слов (см. уже упоминавшиеся «лексикостатистический список» и построенный на его использовании глоттохронологический метод, предложенный американским исследователем Моррисом Сводешом).
Следующие ключевые для сравнительно-исторического метода операции — установление закономерных соответствий, а следовательно, выбор критерия сравнения, а также построение на его основе рядов сравниваемых единиц. Именно сопоставление рядов, а не отдельных фактов позволяет вывести регулярные соответствия одних звуков (морфем) другим. В настоящее время ученые располагают данными о строгих, регулярных фонетических соответствиях гласных и согласных звуков в родственных языках — звуковых соответствиях, которые отличаются от звуковых законов —тоже регулярных фонетических соответствий, но внутри одного языка. Звуковые соответствия могут объединять десятки языков в определенный исторический период их развития. Примером может служить эволюция заднеязычного [*g] перед гласными переднего ряда в корне *gen-, который в большинстве романских языков перешел в палатализованный звук [ж']/[д'ж'] (напр., франц, general ‘родовой, общий, генеральный'); в греческом языке такого перехода не было и корень не изменился (ysvEaXoyia ‘генеалогия, родословная’), в русском [*g] переходит в [ж] (жена) и под. Сравниваемые единицы языка должны принадлежать одному хронологическому пласту — отсюда вытекает необходимость операции вре- меннбго соотнесения исследуемых единиц.
Действие регулярного фонетического закона также ограничено во времени и пространстве, и в словах более позднего происхождения, когда действие того или иного закона уже прекратилось, такие соответствия не наблюдаются: петербуржцы, но чикагцы.
На определенном этапе совокупность открытых учеными законов позволяет построить научную модель —общий для подвергаемых сравнению родственных систем праязык как совокупность частных реконструкций, соотносимых с определенными этапами существования родственных языков. Первые компаративисты рассматривали его как язык, реально существовавший в определенное историческое время. Они даже пытались писать басни на праязыке, в частности знаменитую «Овцы и кони». Но результаты получились очень разные: у А. Шлейхера она называлась Avis akvasas kai, у Б. Густава и Г. Дельбрюка Avis eçvôs qe, у Г. Хирта Ovis ekwosesky. Следующее поколение ученых уже 578


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
придерживалось иного взгляда на сущность праязыка. Он стал трактоваться как условная модель, результат научной реконструкции.
Использование этой модели для реконструкции первоначальных и промежуточных состояний языка (восстановления праформ) — еще одна важная операция, включаемая в сравнительно-исторический метод. Здесь может быть использован метод внешней реконструкции — построенной на сравнении разных языков. Например, сравнивая рус. цена, древнерусское yin а, литовское kaina, греческое noivri ‘выкуп, кара, пеня, возмездие, наказание’, Poivij ‘богиня возмездия’, компаративисты реконструировали праин- доевропейскую форму *koina; сравнивая русское дым, древнерусское дымъ, болгарское и сербохорватское дим, польское и чешское dym, латинское/ûmus ‘дым, чад, пар, испарение, туман’, литовское dümai — форму *dymb.
Другой вариант — метод внутренней реконструкции, когда восстановление незафиксированных в письменных памятниках форм производится на основе сравнения явлений одного и того же языка на базе использования данных письменных памятников, диалектов, ономастики и архаических элементов, сохранившихся в языке (например, на материале фразеологизмов типа по городам и весям, притча во языцех и под.). При этом может быть установлена абсолютная и относительная хронология языкового явления. Под абсолютной хронологией понимается точное датирование языкового факта или процесса (чаще по памятникам письменности). Под относительной хронологией понимается установление момента его существования относительно другого явления или процесса. Например, установлено, что переход [е] в [о] в древнерусском языке совершился до отвердения [ц] и до совпадения [е] и звука, обозначаемого буквой Ъ (ять): березняк, но берёза.
Дальнейшее соотнесение праязыка с выявленными состояниями различных языков позволяет восстанавливать хронологию его распространения на разных территориях, а также осуществлять генеалогическую классификацию языков в виде генеалогического древа (дендрограммы) либо списка языковых семей, ветвей, групп, подгрупп и диалектов.
23.2. 	Генеалогическая классификация языков
Предмет генеалогической (от др.-греч. yeveaAoyta ‘родословная’) классификации — историческая общность языков: сходство, связанное с их происхождением от общего праязыка, и различия, объясняемые процессом их дивёргенции (от лат. diverto ‘расходиться, направляться в другую сторону’), расхождением, отдалением друг от друга в процессе исторического развития. Термин «дивергенция» используется для обозначения двух процессов. Во-первых, он понимается как расхождение родственных языков или диалектов одного языка — это происходит под влиянием миграций и контактов с другими языками, географического или политического обособления и других социально-исторических условий. Во-вторых, дивергенция — это диахронический процесс, приводящий к увеличению разнообразия в определенной конкретной языковой системе, например, к развитию 579


Раздел 6. ЯЗЫКИ
вариативности языковых единиц, полисемии, омонимии, грамматических конструкций и под.
Первые попытки выявить родство известных языков отмечены в начале Нового времени. До этого вопрос о многообразии языков не ставился. Античные философы полагали, что все языки устроены одинаково, так как имеют общую логическую основу. Того же мнения придерживались авторы средневековых грамматик. Средневековая раздробленность не способствовала глубокому изучению множества «варварских» языков: кельтских, германских, славянских и др. Все концептуальные вопросы в то время решались в согласии с Библией, а в ней многообразие языков объяснялось легендой о Вавилонской башне.
Первая попытка установления групп родственных языков была предпринята Иосифом Юстусом Скалигером48 (1540-1609) в «Рассуждении о европейских языках». В пределах известных ему европейских языков Скалигер выделяет 11 «языков-матерей»: 4 больших — греческая, латинская, тевтонская (германская), славянская, 7 малых — эпиротская (албанская), ирландская, кимрская (бриттская) с бретонским, татарская, финская с лопарским, венгерская и баскская, — фактически впервые сформулировав понятие «языковой группы», или в его терминологии «матрицы». Все 11 праязыков произошли, по мнению Скалигера, от иврита после Вавилонского столпотворения. Скалигер сравнивал языки путем сопоставления слова бог. Несмотря на близость латинского и греческого слов (deus, Oéoç), Скалигер не уловил родства этих языков и все 11 «матриц» объявил не связанными между собой. В других случаях ученый сумел провести тонкие различия в степени родства: например, германские языки разделил на Water-языки и Wasser-языки, т. е. наметил разделение немецких диалектов по признаку чередования согласных.
Первый образец сравнения славянских языков, причем очень точный, дал в XVII в. выходец из Хорватии Юрий Крижанич49 (1617-1693), проживавший долгие годы на Руси (главным образом в ссылке). Несколько позже Петр 1 отправил плененного под Полтавой шведа Филиппа-Иоганна Стра- ленберга (1676-1750) в Сибирь для изучения народов и языков. Страленберг, вернувшись на родину, издал в 1730 г. сравнительные таблицы языков Северной Европы, Сибири и Северного Кавказа, чем заложил основу генеалогической классификации для многих неиндоевропейских языков, в частности тюркских.
Большое значение для выявления генетических связей между языками имеют труды М.В. Ломоносова,в частности «Российская грамматика», в 48 И.Ю. Скалигер (настоящее имя Джулио Бордоне) — французский филолог, историк и воин, издатель и комментатор античных текстов. Составил комментарии к Баррону, Катону, заложил основы научной хронологии античности. Принимал участие в религиозной войне своего времени, разоблачал подложность ряда папских документов, сражался в рядах гугенотов. Составленный и изданный им в 1572 г. словарь древнегреческого языка «Сокровищница греческого языка» («Thesarus linguae Graecae») пользовался большой известностью и неоднократно переиздавался с различными дополнениями и изменениями (последний раз в 1865 г.).
49 Ю. Крижанич — хорватский богослов, писатель, лингвист, историк, этнограф, публицист и энциклопедист, священник-миссионер.
580


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
которой дана точная классификация трех групп славянских языков, показан ряд правильных этимологических соответствий однокорневых славянских и греческих слов, разъяснен вопрос о степени близости русских диалектов и др.
В XVIII в. в России, претворяя в жизнь предначертания Петра 1, первые «российские академики» (Иоганн Георг Гмелин50, Иван Иванович Лепехин51, Петер Симон Паллас52 и др.) занимались комплексным изучением земель и окраин Российской империи. Они изучали географическое и геологическое строение территорий, климат, недра, народонаселение и языки разноплеменного государства. Итогом стал большой переводно-сопоставительный словарь, выпущенный первым изданием в 1786-1787 гг. В нем путем перевода русских слов на 200 языков был собран «Каталог языков» Европы и Азии. В 1791 г. вышло второе издание этого словаря с присоединением некоторых языков Африки и Америки (всего 272 языка). Редакторами словаря были академик П.С. Паллас и позже Ф.И. Янко- вич-де-Мариево53 при личном участии Екатерины II. Таким образом, этому словарю придавалось государственное значение.
В начале XIX в. был опубликован труд балтийских немцев Фридриха (Федора Павловича) Аделунга54и Иоганна Северина Фатера55 «Митридат, или Общее языкознание»; в нем были показаны различия языков на связном тексте, для чего осуществлен перевод молитвы «Отче наш» на 500 языков. Конечно, для большинства языков мира это искусственный перевод, но наибольший интерес в издании представляли комментарии к переводу, а также грамматические и иные сведения о разных языках, в частности заметка В. фон Гумбольдта о баскском языке.
Все эти попытки «каталогизации» языков принесли большую пользу: они ознакомили с реальными фактами многообразия языков и акцентировали материальное и структурное сходство и различие языков. Однако главным импульсом к построению современной научной генеалогической классификации языков стала разработка в трудах первых лингвистов-компаративистов принципов сравнительно-исторического метода (см. предыдущий параграф).
Генеалогическая классификация началась с изучения языков, которые были объединены в индоевропейскую семью. В нее входит всего 6 % языков мира (в том числе русский), но на них говорит 46 % населения планеты! 50 И.Г. Гмёлин — немецкий естествоиспытатель на русской службе, врач, ботаник, этнограф, путешественник, исследователь Сибири и Урала, адъюнкт химии и натуральной истории Петербургской Академии наук.
51 И.И. Лепёхин — русский ученый-энциклопедист, путешественник, естествоиспытатель, лексикограф, академик Петербургской Академии наук.
и П.С. Паллёс — знаменитый немецкий и русский ученый-энциклопедист, естествоиспытатель и путешественник XV1II-XIX вв.
53 Ф.И. Янкович-де-Мариево — сербский и российский педагог, член Российской Академии, разработчик реформ образования в Австрийской и Российской империях во второй половине XVIII в.
54 Ф. фон Аделунг — русский, немецкий историк, философ, библиограф, член-корреспондент и почетный член Петербургской Академии наук.
55 И.С. Фатер — немецкий лингвист и теолог, специалист в области изучения славянских языков, автор руководств к грамматикам польского и русского языков.
581


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Древнейший памятник индоевропейских языков — хеттские тексты, датирующиеся XVII в. до н.э. Один из дискуссионных вопросов — родина носителей индоевропейского праязыка перед началом их расселения. Анализ лексики, общей для языков этой семьи (название северных растений и животных и отсутствие южных, присутствие названий бука, меда и лосося), заставляет многих ученых склоняться к тому, что этой родиной могли быть Скандинавия, Северная Германия либо Балтийский ареал.
Наиболее полное изложение классификация получила в работе Августа Шлейхера (1821-1868)«Компендиум(сокращенноеизложение. — В.П., А.С.] сравнительной грамматики индогерманских языков» (1861-1868), представившей родословное (генеалогическое) древо, или дендрограмму (от др.-греч. ôévôpov 'дерево' и YPÛppa ‘письменный знак, буква’) индоевропейской языковой семьи. Языки, происходящие из одного праязыка, образуют языковой род, или языковое древо, оно затем делится на языковые семьи, или языковые ветви. Отдельные языки, по А. Шлейхеру, могут далее распадаться на диалекты, а диалекты — на поддиалекты. Эти диалекты и поддиалекты с течением времени настолько обособляются, что превращаются в отдельные языки, которые, в свою очередь, дробятся на диалекты и языки. При таком процессе дифференциации языков А. Шлейхер полностью исключает возможность их скрещивания. Поскольку процесс дифференциации праязыка происходит постепенно, ступенчато, то возникают различные степени близости языков внутри семей. Задача языковеда, по А. Шлейхеру, заключается в том, чтобы восстанавливать существовавшие в прошлом формы языка-основы на основе доступных более поздних форм. По теории А. Шлейхера, индоевропейский праязык (Ursprachë) в доисторический период распался на две группы промежуточных праязыков, языков-основ (Grund-sprachen): североевропейскую (славяно-германскую) и южноевропейскую (арио-греко-итало-кельтскую). В исторический период наибольшую близость к индоевропейскому языку сохранил древнеиндийский язык, наиболее удаленными были германский и балто-славянские языки.
Работа над совершенствованием генеалогической классификации продолжалась и в XX в. в связи с открытием новых языков и вследствие более глубокого изучения межъязыковых связей. Многолетняя работа привела к выделению более ста языковых семей. По данным одного из ведущих центров исследования языков мира Ethnologue (США), сегодня можно говорить о 142 языковых семьях на карте мира, 6 из которых демонстрируют самое большое разнообразие, охватывая приблизительно 2/3 языков мира. Это нигеро-конголезская, австронезийская, трансновогвинейская, сино-тибетская, индоевропейская и афразийская семьи (см. таблицу 23.1.). Одна только нигеро-конголезская языковая семья насчитывает более полутора тысяч (!) идиомов. Эти же шесть семей охватывают по числу носителей более 80 % населения планеты. При этом не все языки объединяются в группы и семьи: так, проблемным остается отнесение к определенным семьям японского (около 100 млн чел.), корейского, айнского, баскского и др. языков. Возможно, что эти языки в прошлом имели «родственников», но в процессе 582


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
развития связи между ними нарушались. Может быть, языки-родственники вошли в эти языки в качестве диалектов, может быть, ассимилировались с другими языками. Не меньше трудностей представляет отнесение к семьям и группам мертвых языков (например, языков Древней Передней Азии: венетского, фригийского, фракийского, пеласгского и др.)
Языковая семья (кол-во языков в семье)
Число носителей, млн
Распространенность (млн нативных носителей)
Нигеро-конголезская (1536)
600
Киньяруанда (8)
Австронезийская(1225)
326
Малайский (80)
Трансновогвинейская(476)
4
Энга (0,25)
Сино-тибетская (456)
1400
Китайский(1300)
Индоевропейская (447)
3300
Испанский (475)
Афразийская (369)
596
Арабский(330)
Таблица 23.1. Шесть крупнейших языковых семей (по данным [Eberhard, Simons, Fennig, 2023])
Заметным событием стало выдвижение датским лингвистом Хольгером Педерсеном (1867-1953) гипотезы о «ностратических языках» (от лат. noster ‘наш’; синонимические термины «борейские языки», «бореальные языки», «евроазиатские языки» распространения не получили) — макросемье, объединяющей несколько языковых семей и языков Европы, Азии и Африки, в том числе алтайские, картвельские, дравидийские, индоевропейские, уральские (в более поздних исследованиях в эту макросемью включают также афразийские и эскимосско-алеутские языки). Все но- стратические языки восходят к единому ностратическому праязыку.
Владислав Маркович Иллич-Свитыч (1932-1966) продолжил развитие этой гипотезы, установив системные закономерности между реконструкциями праязыков и подчеркнув, что если существовало определенное родство между языковыми семьями, то между праформами праязыков тоже должно быть сходство. Выяснилось, что праязыки, которые дали шесть семей языков, объединяемых в эту макросемью, обнаруживают тождество наиболее устойчивых частей системы грамматических единиц: указательных, вопросительных и личных местоимений и восходящих к ним аффиксов спряжения, значительного количества первичных словообразовательных аффиксов. В.М. Иллич-Свитыч участвовал в создании корпуса генетически родственных морфем, как корневых, так и аффиксальных (всего около 1000), связанных системой регулярных соответствий и действующих практически во всех языках планеты. Точные границы ностратической семьи и время ее распада («не позже 8 тыс. лет назад») не определены, прародина семьи гипотетически — Ближний Восток.
Генеалогическая классификация представлена во многих доступных источниках ([Реформатский, 1996], [Будагов, 2003] и мн. др., включая интернет-ресурсы).
583


Раздел 6. ЯЗЫКИ
23.3. 	Причины языковых изменений
Установление родственных связей между языками позволяет соотносить происходящие в них изменения и, опираясь на полученные результаты, выдвигать гипотезы о механизмах этих изменений.
Язык как важнейший инструмент коммуникации, используемый человеком, естественно меняется под воздействием тех же факторов, влияние которых испытывает сам человек. Эти факторы можно разделить на физиологические (связанные с закономерностями работы нашего организма), когнитивные (обусловленные специфическими чертами человеческого познания) и социальные (вытекающие из взаимодействия между людьми).
Физиологические причины
Наиболее заметно влияние физиологических факторов на язык проявляется в принципе экономии произносительных усилий. Эту тенденцию можно проиллюстрировать широко распространенными во многих языках явлениями ассимиляции (артикуляционного уподобления звуков) и диссимиляции (артикуляционного расподобления звуков) — разнонаправленными фонетическими процессами, приводящими к упрощению артикуляции. Так, в индоевропейском *oktô ‘восемь’ соположение двух смычных глухих: заднеязычного [к] и переднеязычного [t] — создавало чрезмерное артикуляционное напряжение. В одних языках это напряжение снималось уподоблением по признаку «место образования», что приводило либо к замене заднеязычного на переднеязычный звук — otto (ит.), atta (шв.), либо к переходу обоих согласных в среднеязычную позицию — ocho (исп.). В ряде других языков, напротив, напряжение снималось расподоблением по признаку «способ образования»: первый смычный звук заменялся щелевым фрикативным — о/тд (др.-греч.), u/it(yM6p.), acht (нем).
Интересную мысль о влиянии биологических факторов на развитие языка высказывает Б.Х. Бичакджян. Ученый отталкивается от факта, на котором настаивают биологи: эволюция человека определяется не приобретением новых признаков, а процессом неотении, когда развитие признаков, появляющихся на ранних стадиях онтогенеза, растягивается на длительный период, что приводит к появлению их «все более развитых и/ или лучше адаптированных форм» [Бичакджян, 1997, с. 125]. Применяя эту идею к развитию языка, ученый формулирует следующую гипотезу: одна из причин языковых изменений — процесс замены признаков, приобретаемых на поздней стадии онтогенеза, более ранними признаками; переход к ранее приобретаемым признакам создает для языка и его носителей ряд селективных преимуществ. «... Языки эволюционировали путем постоянной замены определенных своих признаков другими — эквивалентными им, но усваиваемыми в более раннем возрасте. Природа языковой эволюции теперь ясна: это движение по направлению к ранее усваиваемым признакам, охватывающее все уровни языка... и все языки» [Там же, с. 129]; «эволюция языка представляет собой процесс развития, при котором признаки постепенно замещаются своими все более выгодными альтернативами» [Там же, с. 132].
584


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
Б.Х. Бичакджян отмечает, что языки развивают местоимения, артикли, предлоги, вспомогательные глаголы, которые приходят на смену «бесконечным парадигмам склонения и спряжения». Усложняются языковые категории, приобретающие все большую степень абстрактности. «Упрощение» здесь только кажущееся: чтобы возник, скажем, артикль как средство замещения ряда членов определенной парадигмы склонения, необходимо создание (формирование) новой познавательной структуры на базе имеющихся. Таким образом, речь, по существу, идет об изменении познавательных структур, возникающих на основе усложняющихся мыслительных процессов. «Возвращение к ранее усвоенному признаку» осуществляется на совершенно ином когнитивном основании. Так, в эволюции грамматических признаков, по Бичакджяну, наиболее значительными были изменения, связанные с языковыми представлениями действия. В праязыке подчеркивались модальность и вид действия, а в современных языках на первое место вышли временные различия. Реальность действия, воля и желание выражались в праязыке разными формами, которые слились в гибридное образование (особое наклонение), впоследствии исчезнувшее. Временные различия включают в себя практически все другие, но как интегративные признаки высокой степени абстракции. Тот факт, что, например, в русском языке «не образуются» некоторые формы времени от глаголов совершенного вида, а некоторые наклонения имеют «устойчивые формы» лишь одного времени, свидетельствует о сложнейшей взаимосвязи всех выделяемых грамматистами глагольных категорий, находящихся по-прежнему в стадии становления (достаточно вспомнить проблему русского глагольного вида).
В своей основе позиция Б.Х. Бичакджяна чрезвычайно близка современным представлениям об эволюции саморазвивающихся систем. Он критикует попытки обнаружить некую совокупность внешних факторов, так или иначе «детерминирующих развитие системы языка»: «... Соссюр и его последователи, от Якобсона до Хомского, так часто подчеркивали внутреннюю организованность синхронных состояний языков, что не сумели различить в типологическом пространстве лингвистических систем различные ступени процесса развития. Вместо того чтобы увидеть в этих системах особые продукты процесса эволюции, они рассматривали языковые системы как проявление некоторой стоящей за ними сущности... которую могут видоизменить жизненные случайности» (курсив наш. — В.П., Л.С.) [Бичакджян, 1997, с. 124]. Это различные социальные и естественноисторические процессы, противоречие между интеллектуальной и экспрессивной функциями языка, антагонизм между стремлением системы к- стабильности и потребностями постоянно изменяющейся коммуникации, — вообще любые факторы, определяющие эволюцию человека. Перечислив их, невозможно аргументировать характер зависимости языковой системы от большинства из них. Б.Х. Бичакджян прав, когда говорит, что «такие объяснения носят характер ad hoc, и их защитникам не может быть поставлено в заслугу выдвижение общей теории языковой эволюции» (курсив наш. — В.П.,А.С) [Там же].
585


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Когнитивные причины
Как видим, физиологические причины развития языка тесно связаны с психологическими, когнитивными. Среди проявлений когнитивных факторов в исторических изменениях лингвисты в первую очередь называют принцип экономии языковых средств. Это «одна из наиболее мощных внутренних тенденций, проявляющихся в различных языках мира» [Общее языкознание, 1970, с. 246]. Впрочем, чтобы оценить значимость этой тенденции, необязательно быть профессиональным лингвистом. Каждый изучавший иностранный язык на собственном опыте знает, как она работает: чем меньше в языке исключений из правил, чем меньше нерегулярных единиц и структур, тем проще его осваивать. В похожей ситуации находятся дети младшего возраста, осваивающие язык. Они стремятся максимально широко использовать всякое усвоенное правило (Читай книгу, Дай кубику, Принеси стулу и др.)
Ресурсы человеческой памяти ограниченны, поэтому человек стремится ограничить и количество используемых им языковых единиц и форм. При наличии альтернативных вариантов выражения определенного грамматического или лексического значения они конкурируют между собой, пока исторически не осуществится выбор наиболее эффективных/универ- сальных/выразительных единиц и структур. Эта общая тенденция хорошо прослеживается на всех уровнях языка: от фонетического до синтаксического. Она проявляется в таких частных закономерностях, как выражение одинаковых или близких значений одной формой. Так, в древнерусском языке слова столъ, конь, сынъ относились к разным типам склонения в соответствии с конечным звуком древней основы и потому имели разные окончания в одних и тех же падежах, например, в предложном столЪхъ, конихъ, сынъхъ. Со временем произошло выравнивание форм по аналогии с древними основами на *а: столах, конях, сынах/сыновьях.
Еще одна отмеченная лингвистами закономерность в русле экономии языковых средств — устранение избыточности средств выражения. В ряде языков используются разные средства для выражения одного и того же грамматического значения. Например, значение лица и числа в русском языке может быть выражено одновременно грамматически — личным окончанием глагола, и лексически — употреблением личного местоимения: я убегаю, он пишет, ты считаешь. Однако в других языках такая избыточность устраняется, приводя к исчезновению личных окончаний (в аварском, бирманском, китайском, японском и мн. др.). Диахроническое изучение языков показывает, что некоторые из них изначально могли иметь личные окончания, но постепенно их утрачивали (норвежский, африкаанс и др.).
Если та или иная форма утрачивает свою функцию, она может исчезнуть из языка. И эти процессы тоже имеют характер тенденции. Так, в древнерусском языке существовали четыре формы прошедшего времени: аорист, имперфект, перфект и плюсквамперфект, которые в современном русском языке представлены только одной. Аорист первоначально употреблялся для обозначения недлительного или мгновенного действия, причем формы 586


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
аориста образовывались как от глаголов совершенного, так и несовершенного вида: Ольга собра вой ... храбры и иде на деревьску землю; и придохомъ в нЪмци... а красоты не вид^хомъ («Повесть временных лет»). Но к XIII- XIV вв. это первоначальное значение уже не использовалось, форма стала употребляться для обозначения более абстрактного значения — любого действия, имевшего место в прошлом. Имперфект первоначально обозначал действие, длившееся долгое время или неоднократно повторяющееся: кадъ ржи коупляхуть по 'д-(Ю) гр(иве)нъ (Новгородская летопись). Но именно потому, что характер производства действия в прошлом стал для носителей языка неактуальным, имперфект исчез из языка еще раньше, чем аорист. Перфект и плюсквамперфект были сложными формами и включали в свой состав причастие с суффиксом прошедшего времени -л-: неслъ, пеклъ, писалъ, просилъ. Значение перфекта — обозначение прошедшего действия, результат которого важен и в настоящем: се азъ повелелъ есмь/являюсь лицом, повелевшим (грамота Мстислава Владимировича). Это значение стало утрачиваться, все чаще перфект употребляют вместо аориста и имперфекта, потому что в нем подчеркнут момент указания на лицо, совершившее действие. Плюсквамперфект обозначал действие в прошлом, предшествовавшее другому прошедшему (преждепрошедшее, давнопрошедшее время). Эта форма была редкой даже в литературном языке. Постепенное абстрагирование от характера протекания действия и акцентирование его протекания именно в прошлом сопровождалось одновременным исчезновением вспомогательных глаголов и утверждением бывшей формы причастия с суффиксом -л- в качестве единой формы прошедшего времени.
Современная система синтаксиса располагает сложным комплексом средств выражения разнообразных подчинительных и сочинительных отношений (союзов и союзных слов), системой дифференцированных по значению предлогов, простых и сложных. Это следствие того, что упрощение структуры, будучи важнейшей из тенденций, может сталкиваться с противоположно действующими тенденциями, совершенствующими язык как когнитивный механизм — например, с тенденцией к выражению разных значений разными формами. Так, если учитывать систему фонетических соответствий, то закономерно татарскому бар 'иди' в чувашском языке должно соответствовать пур, но оно совпало бы с пур ‘есть’. Поэтому бар 'иди' аномально развивается в пыр. Подчеркнем, что действие этой тенденции ограниченно. Как отмечает Б.А. Серебренников, чаще всего по фонетическим причинам ряд семантически совершенно различных падежей может получить и одинаковую форму: норв.-саам. sad du ‘песок’ и ‘песка’, в кольско-саам. vor ‘лес’ и ‘леса’ [Серебренников, 1988].
К тенденциям, вызванным необходимостью совершенствования языкового механизма, можно отнести, помимо перечисленных, тенденцию к созданию четких границ между морфемами, к компенсации коммуникативно необходимых элементов, к созданию симметричной системы фонем, к изменению фонетического облика слова при утрате им лексического значения, к ограничению сложности речевых сообщений и многие др. При этом, 587


Раздел 6. ЯЗЫКИ
как показывают приведенные примеры, эти тенденции могут быть разнонаправленными, что объясняется стихийным историческим развитием языка. Но если представить себе совокупность следствий воздействия разнообразных причин на развитие языка, легко видеть, что исторические изменения увеличивают степень его разнообразия на всех уровнях. А это позволяет в целом совершенствовать мыслеформирование и коммуникацию.
Социальные причины
К социальным причинам языковых изменений относят трансформации структуры общества, миграцию его членов, прогресс материальной и духовной культуры, контакты с носителями других языков и др. Регулярные контакты носителей разных языков могут приводить к изменениям в фонологической системе, в ударении, в грамматической структуре и, конечно, в их лексическом составе. Так, в части узбекских говоров под влиянием иранских исчезает сингармонизм, характерный для тюркских языков. Ударение в латышском языке изначально было разноместным, но под влиянием лив- ского языка передвигается на первый слог. На развитие падежной системы якутского языка, принадлежащего к тюркской семье, оказали влияние эвенкийский и эвенкский языки из тунгусо-манчжурской группы, поэтому в большинстве современных тюркских языков шесть падежей, а в якутском — девять. Под влиянием синтаксиса индоевропейских языков изменился синтаксис финского, венгерского, эстонского и других финно-угорских языков: порядок слов стал свободным, развились придаточные предложения, присоединяемые союзами и союзными словами, и др. В лексике частотны не просто прямые заимствования из языка в язык, но сложное взаимодействие семантики слов контактирующих языков. Например, финское selvà — исконно ‘ясный, ясно* под влиянием шведского и норвежского языков, в которых слово klar имеет значение ‘ясный, ясно, готово’, употребляется и в значении ‘готово’.
Прежде главной причиной языковых контактов был захват чужих территорий. Завоевание Англии норманнскими племенами или покорение русскими первопроходцами Сибири существенно повлияли на язык населявших их коренных народов. В современном мире гораздо важнее военно-политических факторов стало экономическое и культурное влияние. Та страна, которая создает важную техническую, технологическую или иную инновацию, экспортирует вместе с нею способ ее наименования. Поэтому заимствование слов (преимущественно из английского языка) даже в тех лингвокультурах, носители которых проводят решительную и продуманную политику за сохранение своего национального языка, продолжает увеличиваться.
Поскольку язык — сложная, самоорганизующаяся система, обнаруженные лингвистами причины служат только импульсом к началу изменений в языке, но не предопределяют их результатов. Так, в праславянском языке действовал закон открытого слога, и дифтонгические сочетания гласных *о и *е со слогообразующими согласными *г и *1 не нарушали его. Они могли находиться в слове между согласными: *tort, *tert, 4elt. Но к VI в. *г, *1 перестали быть слогообразующими, и перечисленные дифтонгические со588


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
четания начали образовывать закрытый слог: *gor/dt>, *ber/za. Поскольку это противоречило закону открытого слога, праславянские дифтонгические сочетания во всех славянских языках стали изменяться, но изменяться неодинаково. У южных славян происходило удлинение гласного звука с его последующей перестановкой с сонорным согласным *г, *1, например: *tort > tort > trôt > trat; таким образом, исконное *tort превращалось в trat: *догс1ъ > gradb. Аналогично *tolt > tôlt > tlôt > tlat: holdb — hladb; *tert > têrt > tret > trn>t: *Ьегдъ — ЬгЪдъ ; *telt > têlt> tlêt > tln>t: *pelskati > pliskati. У восточных славян удлинению подвергался сонорный согласный, но, поскольку согласные по долготе и краткости не разграничивались, приобретенная сонорным звуком долгота вскоре была утеряна, а вместо нее после сонорного согласного развивался сначала призвук такого же гласного, какой стоял перед *г и *1. С течением времени этот призвук переходил в полный звук: *tort> tor°t> torot: *gordb> gorodb. Аналогично *tolt> tol°t> tolot: holdb> holodb и под.
Приведенные примеры показывают, что лингвисты, как правило, констатируют произошедшие в языках изменения и могут лишь предполагать их причины. Поэтому объяснительный потенциал «лингвистических законов», конечно, заметно уступает законам физики или химии.
23.4. 	Механизмы исторических изменений
Перечисленные выше физиологические, когнитивные и социальные факторы, влияющие на развитие языка, вступают в сложные отношения, реализуясь в специфических механизмах. Так, физиологическое по природе стремление к наименьшим произносительным усилиям воплощается, как правило, в фонетических трансформациях, которые почти всегда затрагивают морфологический и синтаксический уровни. На когнитивном уровне такое стремление взаимодействует с принципом экономии языковых средств и реализуется, например, в создании языковых форм и структур по аналогии с существующими. Рассмотрим некоторые типы взаимодействия выделенных факторов развития языка, воплощенные в разных языковых механизмах.
Фонетические трансформации и их связь с другими уровнями языка
Изменения в фонетике любого языка осуществляются непрерывно, но обычно настолько медленно, что не замечаются носителями. Трансформируются те звуки и их сочетания, произнесение которых вызывает затруднения в беглой речи. Наиболее распространенные виды трансформаций, происходящих в потоке речи, мы уже рассмотрели в главе 15, посвященной фонологической системе языка. Здесь напомним, что к ним относятся уподобления и расподобления (влияние гласного на другой гласный или согласного на другой согласный), а также аккомодация (изменения, происходящее под влиянием гласного на согласный или согласного на гласный). Эти трансформации могут служить основой для более глубоких изменений. В тех случаях, когда два согласных отличаются один от другого лишь 589


Раздел 6. ЯЗЫКИ
одним дифференциальным признаком, ассимиляция приводит к полному выпадению одного из них — диэрезе (например, в результате уподобления согласных [д] и [н] по признаку назализации исчезает [д] в словах типа поздно, праздник). Тенденция к расподоблению похожих звуков и их комбинаций может приводить к выпадению целых слогов — явлению гаплологии (такую трансформацию претерпело, например, латинское слово stipipendium, превратившееся в русском языке в стипендия).
Еще одно фонетическое явление, связанное с историческим изменением облика слов, — метатеза, или перестановка звуков. Она сопровождала заимствование таких слов, как немецкие Malbrett 'мольберт', Futteral 'футляр', Teller ‘тарелка’. Интересный случай представляет собой сосуществование в русском языке, с одной стороны, слов невроз и неврит (терминов с греческой основой) и, с другой — слов нерв и нервный, заимствованных из латыни, где и произошла перестановка согласных. О системности метатезы свидетельствует ее наличие в исконных словах типа horse ‘лошадь’, bird ‘птица’ и third ‘третий’ из старого английского hros, brid и thridda, в детской речи (самолетик — масолетик), в территориальных диалектах и просторечии (ларек — ралек, медведь — ведмедь, Таджикистан — Таждикистан).
Перечисленные функциональные изменения звуков могут стать основой и для фонологического и далее — морфологического сдвига в языке. Примером служит явление первой палатализации. В связи с тем, что славяне в ранний праславянский период не произносили твердые согласные перед гласными переднего ряда, артикуляция согласных смещалась в палатальную зону с переходом заднеязычных согласных [*k], [*g], [*ch] соответственно в шипящие [с'"], [z’], [§’]: *kaditi — i'adb, *gwdlo — i'wdlo, *choditi — i'bdb. Эти изменения приобрели системный характер, когда в языке сформировались новые фонологические оппозиции, что далее привело к изменению системы окончаний имен и глаголов.
Другой пример влияния фонетических изменений на морфологию языка — исчезновение в древнерусском языке сразу нескольких гласных, обозначавшихся буквами ъ (ер), ь (ерь) и Ъ (ять), которое привело к опрощению морфемной структуры слов. В таких словах, как обернуть (от *объверноути), затхлый (от *задъхлый), ранее производная основа стала члениться иначе, что привело к расхождению семантических связей этих слов с исконными корнями. Выпадение гласных также повлияло на систему падежных окончаний и через нее — на синтаксис. Лингвисты полагают, что в общеславянском праязыке местный падеж употреблялся в разных значениях без предлогов: был леек, работал поли, лежит столе, томь же дни сотвори мирЪ. «История управления в русском синтаксисе есть в основном история постепенного исчезновения из употребления падежных форм в том или ином значении и совершенствования предлогов с падежными формами в тех же и новых значениях» [Ломтев, 1956, с. 22-23].
590


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
Заимствования
Особое место в процессе исторического изменения языков занимают заимствования. Более других обновлению через заимствования подвержен лексикон. В зависимости от того, каким путем пришло слово из языка-донора, выделяют следующие виды лексического заимствования:
• прямое — непосредственное заимствование из одного языка в другой;
• косвенное (опосредованные): фляжка из нем. Flasche ‘бутылка’ через польск. flaszka ‘бутылочка’ от flasza ‘бутылка’; крыжовник из немецкого Krissdohre ‘Христов терн’ через польский krzyè ‘крест’ (колючие ветви кустарника ассоциировались с венцом Иисуса, распятого на кресте); пасха из древнееврейского pêsah ‘происхождение’ через др.-греч. яйоха и др.;
• обратное — заимствование слова одним языком из другого, а позже возвращение слова из второго языка в первый, но в формально и семантически измененном виде: фр. bougette ‘мешочек для денег’ -» англ, budget ‘бюджет’ -♦ фр. budget ‘бюджет’; фр. chapel ‘головной убор’ -> рус. шапка -> фр. chapka ‘русская шапка-ушанка';
• двойное, когда одно слово дважды заимствуется (а) разными путями из одного языка: машина и махина (из греческого), агитация и ажитация (из французского) либо (б) из разных языков или на разных этапах развития языка: из германского *pond ‘фунт’ возникает русское пуд (мера веса, равная 16 кг), а из немецкого Pfunt, восходящего к тому же *pond, — фунт (мера веса, равная ~ 450 г).
В лексике отражаются все изменения, которые происходят в жизни общества, — культурные, политические, социальные, экономические и т. д., причем чаще не прямолинейно, а очень сложными путями. Интенсификация контактов с другими народами может и не сопровождаться активизацией заимствований, а ослабление связей различных социумов необязательно ведет к затуханию процесса заимствования иноязычных элементов. Кроме того, заимствование может быть однонаправленным: русские элементы заимствуются другими славянскими языками, английские — русским. Особое внимание лингвистов привлекают те случаи, когда в язык начинают заимствоваться слова, имеющие исконные параллели: обслуживание — сервис, ограничивать —лимитировать, существенный — релевантный.
В каждом конкретном случае причина укрепления заимствованного слова в принимающем языке своя. Это может быть потребность уточнить или детализировать имеющееся понятие: джем — варенье, половой — сексуальный, тотальный — всеобщий, хобби — страсть, увлечение. Такие различия наглядно проявляются в разной сочетаемости слов: всеобщее избирательное право — тотальная война; страсть к чтению — интересное хобби. Семантические сферы таких слов могут пересекаться и не пересекаться.
Заимствованное слово предпочитается исконному описательному обороту, если оба элемента служат для называния нерасчлененного понятия: снайпер — меткий стрелок, турне — путешествие по круговому маршруту, мотель — гостиница для автотуристов. Но эта тенденция не имеет силы закона: нем. Tonfilm появилось с изобретением звукового кино, 591


Раздел 6. ЯЗЫКИ
но не прижилось в русском языке, где сложилась оппозиция немое кино — звуковое кино; оранжад — прохладительный напиток с апельсиновым соком — в языке не укрепился, так как сложилась система из описательных терминов: вишневый сок, яблочный сок.
Лексическое заимствование, наиболее частотное по сравнению с другими видами заимствования, вызванное особой подвижностью, проницаемо- К изменению значения заимствованного слова может привести неверное его использование. Так, в современном русском языке частотно использование слова апокалипсис в значении 'светопреставление, вселенская катастрофа': апокалипсис отменяется, грядущее наступление апокалипсиса, когда наступит апокалипсис. Исходно Апокалипсис (греч. апокаЛифи; 'раскрытие, откровение') — в Новом Завете Откровение Иоанна Богослова, обнародованное около 1900 лет назад. Сочинение апостола содержит яркие картины фантастических видений, прозрений, рисующих конец света, Страшный суд. Поэтому грозные предсказания называют апокалиптическими. Но само слово Апокалипсис — это только откровение, предвидение.
стью лексического уровня языка, играет важную роль в историческом развитии языка еще и потому, что, включаясь в процесс адаптации заимствующим языком, актуализирует спец- ифику и открытость его системы. Новые единицы в разной степени осваиваются системой, поэтому заимствованные слова подразделяются на усвоенные и освоенные, адаптированные системой языка (тетрадь, сарафан, стюардесса) и усвоенные, но не освоенные, не полностью адаптированные языком (пальто, кольраби, хаки).
Заимствованное слово проходит не¬
сколько этапов адаптации. Первый этап вхождения заимствованного слова в язык — употребление его как варваризма: В Петрополь едет он теперь / С запасом фраков и жилетов, / Шляп, вееров, плащей, корсетов, / Булавок, запонок, лорнетов, / Цветных платков, чулков à jour; Пред ним roast-beef окровавленный, / И трюфли, роскошь юных лет, / Французской кухни лучший цвет, / И Страсбурга пирог нетленный... (А.С. Пушкин).
Второй этап — приспособление к системе заимствующего языка:
• фонетическое освоение иноязычного слова (факультативно) осущест¬
вляется на основе транслитерации или транскрипции:
—джем, джемпер, джентльмен, джигит — [дж] для русского языка характерно только на стыках морфем и слов: отжил, от жены;
—фланг, шланг, демпинг, пеленг, блюминг, ринг — сочетание [нк] в конце слов нехарактерно для русского языка;
—досье, оазис, болеро, модерато;
—адаптер, бифштекс, штепсель, декаданс, модель, тоннель, сепсис;
• грамматическое освоение слова (тоже факультативно) через его отнесение к определенной части речи с соответствующим оформлением, со¬
отнесение его с грамматическими классами и категориями заимствующего языка (иногда адаптация бывает неполной: жюри, филе, желе, пике, драже, атташе, кофе, алиби, инкогнито и др.);
• словообразовательная активность слова (камни оправляются ажур; все в ажуре, ажурные стихи);
• семантическое освоение слова (определенность значения, дифференциация значений исконных и заимствованных слов для называния одного и того же понятия (сервисное обслуживание, огромный монумент));
• подчинение синтаксическим нормам языка;
592


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
• регулярное употребление в речи, для термина — регулярное употребление в определенной терминологической области.
В процессе освоения принимающим языком слово нередко изменяет свое значение либо приобретает новое. Например, современное значение слова пальто — 'одежда для улицы’. В середине XIX в. это слово употреблялось в исконном значении 'сюртук' (франц, paletot 'жакет'): Галахов приехал на званый вечер; все были во фраках... Галахова не звали, или он забыл, но он явился в пальто; посидел, взял свечу, закурил сигару, говорил, никак не замечая ни гостей, ни костюмов (А.И. Герцен). Колымага сейчас (от тюрк, 'шатер') — ‘старое, ветхое средство передвижения*. Первоначально же слово обозначало добротные, даже роскошные повозки: В колымагах золотых пышный двор встречает их (А.С. Пушкин). Значение заимствованного слова также может сужаться: рус. шанс, заимствованное из фр. chance ‘удача’, означает только возможность удачи; рус. азарт 'сильное возбуждение, задор, увлечение’ из фр. hazard ‘случай’ (Jeu d'hazard — ‘азартная игра’, букв, ‘игра случая); факел — от др.-греч. (paKijXoç ‘пучок, связка’ и многие др.
О неполном вхождении слова в язык свидетельствуют замечания, сопровождающие его употребление: как сейчас принято выражаться, как говорят французы/англичане..., говоря профессиональным языком. Такие замечания исчезают при полной адаптации слова заимствующим языком, но при этом могут развиваться стилистические характеристики исконно нейтрального слова, слово может утрачивать исконные жанрово-стилистические особенности, могут быть ограничены контексты его употребления: Поехали за фельдшером, чтобы шел как можно скорее подать какую-нибудь помощь или, как нынче красиво говорят, констатировать смерть (Н.С. Лесков); Закуска была роскошная... и общество сидело как за ужином, а не ело в стоячку, или, как французы называют, à la fourchette (Н.Г. Чернышевский).
Разновидностью заимствования является калькирование (от фр. calque 'копия')— заимствование слова с его словообразовательной структурой, переложенной на заимствующий язык. Такое заимствование актуализирует словообразовательные потенции принимающего языка и расширяет его семантическое разнообразие. Здесь выделяют:
• словообразовательное калькирование, когда осуществляется поморфемный перевод на другой язык: лат. intramuscular is, где выделяются латинские морфемы, соответствующие русским intra ‘внутри’, muscul 'мышца', аг ‘н’, is ‘ый’, калькируется как внутримышечный. Аналогично лат. ргопотеп калькируется как местоимение, agriculture как земледелие, objectum в немецком языке как Gegenstand и под. Разновидность словообразовательных калек — полукальки, когда переводится только часть слова: фр. anticorps -» рус. антитело;
• семантические кальки — заимствование переносного значения слова: из фр. borné ‘ограниченный’ (о территории и человеке) в русском языке у слова ограниченный появляется значение 'туповатый, недалекий’;
593


Раздел 6. ЯЗЫКИ
• фразеологические — пословный перевод фразеологизмов: из нем. blinder Gehorsam возникает русское слепое повиновение, из фр. présence d'esprit — присутствие духа, из англ, struggle for life — борьба за существование;
• калькирование сложного слова и образование в результате фразеологического сочетания: нем. Krokodilstrànen калькировано в русский язык как крокодиловы слезы (в немецком языке появилось под влиянием поверья о том, что когда крокодил пожирает человека, то плачет; в русском языке отмечено в словаре Вейсмана уже в 1731 г. В «Азбуковнике» XVIII в. читаем: «Крокодил зверь водный... Егда имат человека ясти, тогда плачет и рыдает, а ясти не перестает»); нем. Strohwitwe калькировано в русский язык как соломенная вдова и др.;
• синтаксические кальки: сделать звонок, достичь пятилетнего максимума, дело заходит о..., я сделал это, мне очень жаль, ты в порядке?, у меня проблемы, это ваши проблемы и др.
В результате калькирования в языке возникает совокупность семантических дублетов из непосредственно заимствованных и калькированных слов, что также повышает степень разнообразия исторически изменяющегося языка: апатия — бесстрастие, филантропия — человеколюбие, ортодоксальный — правоверный, анархия — безначалие, симфония — согласие, метаморфоза — преображение, аморфный — бесформенный, безобразный, пневматический — духовой, при этом некоторые дублеты расходятся в значении.
Соотношение прямых заимствований и калькирования в разных языках различно. В некоторых языках (тибетских, исландском) калькирование — почти единственный способ освоения иноязычной лексики.
Изменение и создание новых форм по аналогии
Внутренние (фонетические и связанные с ними) трансформации и внешние заимствования выступают источником дестабилизации языковой системы, появления в ней новых единиц, не подчиняющихся общим правилам, действующим в языке. Для поддержания его нормального функционирования требуется дополнительный механизм, который бы работал на повышение стабильности системы. Таковым является создание языковых форм по аналогии с уже существующими.
Первыми принцип аналогии как важный фактор в развитии языка отмечают в конце XIX в. младограмматики. Стремясь исчерпывающе описать историю индоевропейских языков исключительно через механику звуковых законов, не знающих исключения, ученые обнаружили, что реализация открытых ими законов может сталкиваться с ограничениями, вызванными не только встречным действием других законов, но и случаями незакономерного образования форм одного слова по аналогии с продуктивными моделями другого. Так, числительное девять в славянских языках, в отличие от соответствующих числительных в других индоевропейских языках, не начинается с носового согласного. Как предполагают ученые, это произошло под влиянием аналогии с числительным десять.
594


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
Значимость аналогии как принципа образования форм проявляется в многочисленных феноменах спонтанной речи. К ним следует отнести создание ненормированных форм по правильным моделям, которое наблюдается в речи ребенка (более подробно о явлении сверхгенерализации см. гл. 10).
Другое проявление принципа аналогии — контаминация (от лат. соп- taminatio 'соприкосновение, смешение'), неразличение языковых единиц, вызванное их формальной, содержательной или функциональной близостью, а также их ненормативное сочетание. Типичными проявлениями контаминации в синтаксисе являются ненормативные сочетания типауделять (играть) значение, придавать внимание, потерпеть заслуженное наказание, уделять заботу, умудренный сединами. Весьма распространена контаминация при использовании фразеологических единиц: чаша терпения лопнула.
На стадиях развития языка, предшествовавших кодификации, контаминация выступала важным источником его развития. Так, в процессе упорядочения видовых корреляций наиболее употребительные формы двух параллельных глаголов, образованных от одного корня и обладавших одинаковым видовым значением, иногда объединялись в одну парадигму, создавая глагол с новым соотношением основ. Древнерусские глаголы гънати и гонити объединили свои формы в контаминированной парадигме, узаконенной нормой гнать; даяти и давати сконтаминированы в форме давать [Силина, 1997].
Действие принципа аналогии обнаруживается и в стремлении носителей языка, не обладающих необходимыми знаниями, вскрывать и актуализировать утраченную мотивированность единиц языка (во многих случаях — ошибочно). По словам Ж. Вандриеса, сознание стремится установить связи во внешней форме слов, часто даже вопреки здравому смыслу. Поэтому в ряде случаев ошибочно мотивируется нечленимая основа, что приводит к изменениям морфемной структуры слов, и некоторые из них становятся членимыми. Это морфологическое явление называется усложнением. Усложнение основы происходит обычно у заимствованных слов, когда те или иные фонетические компоненты корневых морфем исходных языков по аналогии начинают переосмысляться как морфемы принимающего языка, и морфемная структура заимствованного слова усложняется: например, зонтик от гол. zonnedek буквально ‘крыша от солнца’. Таким образом увеличивается разнообразие основ в заимствующем языке: иноязычные корни соединяются для носителя языка с «исконными морфемами», а исторически аналогические формы воспринимаются как образованные в рамках закономерной деривационной модели: хвост — хвостик, сад — садик, зонт — зонтик. Кроме того, аналогичные процессы можно рассматривать и как один из способов адаптации заимствованного слова.
Тот же принцип представлен в явлении так называемой народной этимологии (псевдоэтимологии, окказиональной этимологии, квазитолкования мотивировочного признака значений) — преднамеренно или непреднамеренно допускаемой связи между родственными и неродственными словами, которая может быть основана:
595


Раздел 6. ЯЗЫКИ
• на внешнем звуковом сходстве слов, имеющих разные значения: подушка — то, что кладут под ушко (на деле слово происходит от душа, дух-, ср.: укр. пбдушка, пбдуха, др.-русск. подушька, др.-чеш. poducha, чеш., слвц. poduèka, польск. poduszka,r. е. 'надутое');
• на неверном морфологическом членении этимологизируемого слова, как это произошло в случае со словом hamburger (гамбургер — происходящий из Гамбурга), в основе которого носители английского языка разглядели ham-burger ‘бургер с ветчиной’, что привело к возникновению модели, по которой начали создаваться слова cheeseburger, chickenburger, chiliburger и др.;
• на семантическом переосмыслении слова: малиновый звон в значении ‘приятный, стройный звон колоколов* восходит к наименованию бельгийского города Малин (Мехелен), где находится старинный собор, при котором имеется специальная школа звонарей, виртуозных «Малиновских» музыкантов на колоколах. Однако носители современного русского языка соотносят это слово в приведенном словосочетании только со словом малина.
Перечисленные способы толкования могут намеренно использоваться в разговорной и художественной речи: носитель языка изменяет хорошо известное значение слова с целью добиться экспрессивного воздействия или художественно-стилистического эффекта. Такое явление получило название псевдонародной этимологии (термин Л.А. Введенской и Н.П. Колесникова). Эту цель преследовал, например, Н.С. Лесков, известный знаток русского языка и народного быта, используя в авторском повествовании такие слова, как мелкоскоп (микроскоп) гульвар (бульвар), нимфозория (инфузория) верояции (вариации), тугамент (документ), долбица (таблица) умножения, гувернянька (гувернантка) и др.
Аналогия — один из механизмов создания окказионализмов (от лат. occasio ‘случай’), которые еще называются индивидуально-стилистическими неологизмами и эгонимами. Система языка предоставляет практически неограниченное количество способов их образования. Они возникают на базе родного языка с использованием регулярных и нерегулярных словообразовательных аффиксов и продуктивных/непродуктивных моделей, а также заимствованных аффиксов: С моей зарплатой шопинга не получится — только зыринг (неизвестный автор). Отметим также образование новых слов соединением лексем, одинаковых по своей частеречной характеристике и тематически близких, типа огурцы-помидоры, руки-ноги, ложки-вилки, печенье-варенье, варенья-соленья. В этих словах нет ни главного, ни зависимого компонента, а их значение не совпадает ни со значением каждого элемента, ни с их суммой: Осторожно, ты себе руки-ноги не переломай! (вообще какую-нибудь часть тела). Где у вас тут вилки-ложки? (вообще посуда).
Таким образом, основным источником развития языка выступает его стихийное изменение, которое, в свою очередь, вызывается воздействием разноприродных факторов: от психофизиологических до социально-культурных. Воздействие это осуществляется постоянно, разнонаправленно и на всех 596


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
уровнях языка, вследствие чего формируется ряд устойчивых тенденций, реализующих конкретные результаты языкового изменения. В силу естественного развития языка такие результаты могут быть и не связаны с действием конкретных тенденций или возникать вследствие их взаимодействия.
23.5. 	Язык будущего. Лингвистическая прогностика
В 1922 г., выступая на торжественном годовом собрании Академии материальной культуры, Н.Я. Марр сказал: «Из газетного сообщения мне стало известно, что я занят исследованием единого языка человечества, более того, работаю над созданием международного языка. Многих это скандализировало. Между тем единство языка будущего человечества, именно созданного языка, для всякого, подошедшего к разумению реальной истории человеческой речи, не может представлять ничего фантастического: оно неизбежно» [Марр, 1935, с. 44]. Н.Я. Марр полагал, что отдельные национальные языки «никогда не станут тем будущим единым языком»; «не заменят их, конечно, ныне как грибы растущие суррогаты человеческой речи, эсперанто, идо и то, что еще последует за ними в том же порядке индивидуального творчества», потому что необходимо «живое орудие международного общения» [Марр, 1933, с. 216].
Высказанная позиция отражает важную лингвистическую проблему — проблему прогнозирования языка будущего, которая включает ряд вопросов. Развивается язык только естественным путем или его эволюция может быть ускорена сознательно и целенаправленно? Существенно ли влияние языковой политики на естественное развитие языка? Возможно ли внезапное ускорение развития языка и чем оно может быть обусловлено? Насколько предсказуемо развитие языка?
В связи с решением этих вопросов в лингвистике развивается особое течение — лингвистическая прогностика, которая направлена на предсказание будущего состояния языков и обоснование процессов, потенциально приводящих к этому состоянию.
О возможности предсказания путей развития языков писал еще И.А. Бодуэн де Куртенэ, позже Е.Д. Поливанов и др. В отечественной лингвистике выдвигались разные гипотезы относительно языка будущего: гипотезы вспомогательного языка; «теории» двух всеобщих языков, вспомогательного и единого; «теории» выделения всеобщего языка из национальных? — но ни одна из них не получила единодушного признания.
Идею постепенного схождения, смешения, скрещивания и конечного слияния существующих языков выдвинул и развивал в своих работах Н.Я. Марр, и идея эта позже была реанимирована в теории всемирного слияния языков Э. Свадоста [Свадост, 1968], имевшей широкое распространение под влиянием идеологических установок общества: языки в условиях всемирного братства и свободы естественным путем сливаются в один.
В настоящее время лингвисты, говоря о будущем языка, имеют в виду несколько очень разных проблем, перспективы изучения и прогнозирования которых тоже существенно разнятся.
597


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Первая проблема лингвистической прогностики: как будут меняться языки — все одинаково или каждый по-своему? При этом важно установить, (а) изменится ли вообще структура языка на ее различных уровнях, и если да, то как, (б) как изменится его функционирование (функциональная вариативность, обслуживание различных коммуникативных ситуаций, стилистическое изменение, соотношение вербальных и невербальных компонентов коммуникации и др.).
Вторая проблема — выявление процессов, влияющих на изменение числа языков, их распространение, социолингвистический и правовой статус. Эта проблема может быть представлена в открытом списке вопросов: каким станет соотношение различных языков мира, как распределятся их функции — естественно или искусственно; будут ли они конкурировать, каковы перспективы искусственных языков и др.
Лингвистика, как мы показали, уже располагает знаниями об основных закономерностях исторического развития языка, о характере воздействия на его эволюцию психологических, социальных и культурных факторов, что позволяет ученым с опорой на эти знания дать обоснованный прогноз развития языка хотя бы на ближайшее время. Так, изучены последствия контактирования языков; выявлены противоположные по направленности тенденции к экономии речевых усилий и сохранению смыслоразличения единиц языка; отмечен изоморфизм языков и даже структурные корреляции между знанием и средствами его вербализации; исследована роль индивидуальной языкотворческой деятельности в становлении литературных языков и многое другое. Кроме того, создание национальных корпусов языков открывает новые возможности для применения в лингвистике статистических методов исследования, что помогает создать фундаментальную основу языковедческих прогнозов.
Выявленные тенденции позволяют утверждать, что развитие языка имеет эволюционный характер, откуда вытекают два условия для получения надежных прогнозов о его изменении — наличие у предсказываемого Один из старейших вопросов о будущем языков — это вопрос о том, изменяются языки в лучшую или худшую сторону в ходе своего раз- вития. Он активно дискутировался философами и учеными в XVIII—XIX вв. Мы уже отмечали, например, позицию авторов первых классификаций, полагавших, что все языки представляют один из этапов общего движения, ведущего к улучшению языка, к усложнению структуры, к усилению его возможностей выражать содержание человеческого разума: от аморфных систем — к флективным. В этих идеях проявилось влияние наиболее авторитетной в XIX в. философской концепции Г.В.Ф. Гегеля о диалектическом процессе саморазвития. Противоположного взгляда придерживался А. Шлейхер, проводящий параллель между существованием языков и жизнью живых организмов. По Шлейхеру, в жизни любого языка есть этап его
становления, когда улучшается его механизм, обогащаются средства выражения смыслов. Однако после достижения определенного уровня «зрелости» начинается второй этап — этап деградации, разложения системы, который завершается неизбежной смертью языка. Современная наука не приветствует та кую постановку вопроса. Считается, что в любой «точке» своего развития всякий язык поддерживает тот баланс между выразительной силой и простотой структуры, который позволяет ему выступать эффективным средством коммуникации. Когда в ходе развития язык утрачивает ту или иную категорию, вместо нее развивается другая. Например, отмеченное выше упрощение категории падежа в русском языке, связанное с позиционными фонетическими изменениями, компенсируется возникновением новых синтаксических средств связи.
598


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
объекта долговременных и однонаправленных тенденций и, следовательно, инерционность развития. Так, П.Б. Паршин считает, что, опираясь на тенденции в современных языках, можно уверенно прогнозировать:
• усиление роли поликодовой коммуникации;
• увеличение дистанции между устным языком и тем, который будет воспроизводиться будущими электронными гаджетами и инкорпорироваться в мультимедийную поликодовую коммуникацию;
• развитие различных социальных диалектов по мере усложнения профессиональной структуры общества [Паршин, 2012].
Уже с конца XIX в. ученые прогнозировали уменьшение числа языков на планете, потому что носители малочисленных языков, а их большинство, переходят на более востребованные национальные языки. Это, полагают лингвисты, закономерно приводит к сужению сферы бытования «малых» языков сначала до внутрисемейного общения, а потом и к полному отказу от их использования (такая закономерность уже представлена процессом почти полного исчезновения енисейских и др. языков). Приблизительно 40 % всех языков в настоящее время находятся под угрозой исчезновения, многие из них насчитывают менее тысячи носителей, в то время как для сохранения и устойчивого развития языка количество его носителей должно быть, по мнению исследователей, около 100 тысяч.
Реализация различных всемирных и локальных программ по сохранению малочисленных народов и их языков не позволяет переломить тенденцию к исчезновению языков.
Для объективной оценки жизнеспособности языков может использоваться шкала EGIDS (Расширенная градуированная шкала межпоколенческого разрыва) [Lewis, Simons, 2010] (см. таблицу 23,2).
На самых низких уровнях жизнеспособности — EGIDS 9 (неиспользуемый) и EGIDS 10 (мертвый) основным фактором дифференциации выступает функционирование языка в качестве маркера этнической идентичности.
На уровнях EG1DS ба (стабильный) — 8Ь (вымирающий) основные факторы дифференциации — разный масштаб повседневного устного использования и передача языка от поколения к поколению.
Более высокие уровни EGIDS 4 (включенный в образование) и EGIDS 5 (развивающийся) различаются степенью использования языка в образовании, поскольку этим определяются возможности его стандартизации и преподавания на всех уровнях, а также его институциональная поддержка и принятие сообществом носителей языка.
EGIDS 3 (широко используемый) — это уровень тех языков, которые, не будучи официально признанными в качестве инструмента коммуникации в определенном регионе, фактически выполняют эту функцию, используясь как второй язык или как средство межгруппового общения.
EGIDS 2 (региональный) и EGIDS 1 (национальный) отличаются уровнем, на котором они получили признание. Уровень национального языка — самый высокий уровень жизнеспособности. EGIDS 0 (международный) — это
599


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Уровни Название
Описание
О Международный
1 Национальный
2 Региональный
Широко используемый
4 Включенный
в образование
5 Развивающийся
6а Стабильный
6Ь Под угрозой
7 Уходящий
8а Неактивный
8Ь Вымирающий
9 Неиспользуемый
10 Мертвый
Язык используется в межгосударственных отношениях
Язык используется в образовании, экономической деятельности, СМИ и управлении на национальном уровне Язык используется в образовании, экономической деятельности, СМИ и управлении на региональном уровне Язык используется в экономической деятельности и в СМИ, не имея официального статуса основного языка в регионе Язык активно используется, его литературная форма поддерживается через институциональное включение в систему образования
Язык активно используется, однако его литературная стандартизированная форма не имеет широкого распространения или устойчивого развития
Язык используется в устной коммуникации всеми поколениями, число носителей стабильное
Язык используется в устной коммуникации всеми поколениями, но число носителей сокращается Взрослые могут использовать язык в общении между собой, но детям он не передается
Язык используется только самым старшим поколением носителей
Единственные оставшиеся носители языка — представители самого старшего поколения, у которых ограничены возможности его использования
Язык служит напоминанием о наследственной этнической идентичности сообщества, но практическое использование отсутствует. Владение им — только символическое
Язык больше не используется, с ним более не связано чувство этнической идентичности
Таблица 23.2. Шкала оценки жизнеспособности языков EGIDS
уровень тех языков, которые используются как средство общения в нескольких странах, а также как рабочие языки в международных организациях.
Как мы видим, уровни шкалы EGIDS представляют собой иерархическую систему в том смысле, что принадлежность к более высокому уровню предполагает обладание всеми характеристиками, относящимися к более низким уровням. Единственным исключением является EGIDS 3 (широко используемый), поскольку такой язык может даже не иметь письменности и не использоваться в системе образования, однако выступать при этом важным средством межгруппового общения. При ограничении масштабов его использования он сразу опускается до уровня EGIDS 6а (стабильный). Стабильный (срединный) уровень шкалы охватывает те языки, которые не развиваются, но и не находятся под угрозой исчезновения, поскольку активно используются в повседневной устной коммуникации всеми поколениями 600


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
носителей. Авторы шкалы относят к стабильным половину всех известных языков в мире.
Языки, относящиеся к любому из уровней выше стабильного, могут быть объединены в большую категорию институциональных языков, или языков, пользующихся поддержкой различных учреждений регионального и/или национального уровня, что предполагает создание письменности, включение в программу образовательных заведений, стандартизацию, кодификацию (хотя не вся эта работа может быть выполнена для каждого институционального языка). По мнению ученых, к этой группе могут быть отнесены чуть более 7 % языков (532 идиома).
Все языки, которые относятся к уровням ниже стабильного, кроме последнего (мертвые языки), считаются языками, находящимися под угрозой исчезновения, так как новые поколения либо пользуются ими меньше, чем родители, либо не пользуются вовсе. Эти языки составляют сегодня почти 43 % языков мира. В России под угрозой исчезновения находятся 65 % языков.
К мертвым относят около 450 языков разной степени задокументированное™.
Известны различные попытки сохранения «умирающих» языков: от политико-экономической поддержки малых этнических групп до создания специфических резерваций, население которых говорит на каком-либо исчезающем языке. Например, в XX в. началась борьба за сохранение мэнско- го языка — одного из кельтских языков, официального языка острова Мэн (наряду с английским), последний носитель которого скончался в 1974 г. Обширными записями этого языка располагали кельтолог К.Х. Джексон, ирландские фольклористы. Многие выучили этот язык как второй, некоторые также используют его в семье. Мэнский язык преподается в ряде университетов и колледжей острова, а также в Шотландии. В деревне Сент-Джонс работает начальная школа, где преподавание идет только на мэнском языке. Однако интерес к языку растет незначительно: в переписи 2001 г. о некотором знании языка заявило 1689 человек, через 10 лет —1823.
Другой пример. На закрытом для посещения гавайском острове Ниихау, который находится в частном владении, диалект современного гавайского языка является единственным средством общения для его немногочисленных (по данным 2009 г., ста тридцати) обитателей. Почти все они — этнические гавайцы и живут в крупнейшем населенном пункте острова деревне Пууваи. Часть населения острова живет за счет рыболовства и сельского хозяйства, другая — на социальные пособия. На Ниихау нет телефонной связи, автомобилей и дорог с искусственным покрытием, транспорт — гужевой и велосипеды. Солнечные батареи полностью обеспечивают население острова электричеством, пресную воду собирают во время дождей. На острове есть школа, обеспечивающая полное 12-летнее образование, где обучается от 25 до 50 учеников. Однако сохранение языка даже и в этих условиях остается проблематичным вследствие естественной убыли населения.
601


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Усилиями энтузиастов возрожден в качестве средства национального общения, государственного языка иврит, который в течение восемнадцати столетий считался исключительно книжным. Этому способствовала идеолого-политическая ситуация. С одной стороны, возрождение иврита стало объединяющей идеей сионизма, стремившегося порвать с языками, на которых говорили евреи, жившие в разных странах, изменить ценности, усвоенные под давлением чужих культур, для чего нужен был новый национальный язык. С другой стороны, быстрому укреплению языка способствовала жесткая государственная политика внедрения иврита за счет вытеснения других еврейских языков. Однако когда иврит достаточно укрепился в качестве национального и государственного языка, были приняты законы о сохранении культурного наследия на идише и ладино.
Учитывая современное состояние языков и выявленные тенденции их развития, можно предположить, что английский язык и через сто лет сохранит свой статус важнейшего языка международного общения. Этому способствует не только мировая роль крупнейших и крупных англоязычных стран (к числу которых, учитывая статус в них английского, относятся также Индия, ЮАР), но и специфическая структура английского языка, позволяющая относительно просто овладеть им на элементарном уровне. Вероятно, сохранится его роль как языка науки, культуры, дипломатии, мировой торговли и транспорта. При этом сам он в устно-бытовой речи может существенным образом дифференцироваться: язык неизбежно будет меняться в той среде, где он не является родным; уже и сейчас те, для кого английский язык неродной, говорят, что им проще общаться друг с другом, чем с носителями языка. Все больше и больше людей, изучающих английский, не проявляют желания пообщаться с носителями языка. Нужно учесть и то, что, например, в Индии на английском сегодня говорят больше людей, чем в любой другой стране, в том числе и в США, и это тоже приводит к возникновению территориального варианта английского, «чистоту» которого в свое время разбавили американцы.
Каждый месяц, по свидетельству Д. Хариссо- на, заместителя директора Института живых языков (США), в мире окончательно исчезает два языка. Эксперт называет пять главных «зон бедствия» для языков, которые умирают или находятся под угрозой исчезновения: Северная Австралия (153 языка), Центральная и Южная Америка (113 языков), включая такие страны, как Эквадор, Колумбия, Перу, Бразилия и Боливия, север Тихоокеанского плато (54 языка), куда входят Британская Колумбия в Канаде, штаты Вашингтон и Орегон в США, североамериканские штаты Оклахома, Техас и Нью-Мексико, российская Восточная Сибирь, Китай и Япония (23 языка). Таким образом, под угрозой исчезновения в ближайшее время находятся 383 языка, имеющих очень малое число их носителей (иногда это всего 1-2 человека). Язы¬
ком бикья (бикиа) до недавнего времени владел один человек, а теперь не владеет никто. Это бантоидный язык, на котором говорили в Камеруне, известный по работе английского лингвиста Дэвида Долби, описавшего язык на основе речи 87-летней женщины, последнего носителя этого языка. Всего 6 человек говорят сегодня на галичском диалекте караимского языка, некогда распространенном на западе Украины. Осталось только около 20 носителей водского языка, на котором разговаривала малочисленная народность водь, проживающая в Кингисеппском районе Ленинградской области России. На грани вымирания находится и киль- динский саамский язык, распространенный в центральной части Кольского полуострова (по последним данным ЮНЕСКО, на нем разговаривают 787 человек).
602


Глава 23. Исторические изменения как источник многообразия языков
А вот позиции китайского языка едва ли укрепятся в силу структурной специфики его тоновой системы и иероглифической письменности, даже если демографическая ситуация будет оставаться для китайцев благоприятной, а внешняя политика Китая — открытой.
У лингвистов имеются все основания предсказывать рост популярности и значимости испанского языка. <...> Рост числа носителей испанского языка, его экспансия в США, своеобразие и немалое богатство стоящей за ним культуры, экономический рост многих латиноамериканских стран, их демографическая мощь и, что немаловажно, очевидное нежелание носителей испанского общаться на других языках — все это в совокупности будет способствовать его распространению, как, возможно, и португальского [Паршин, 2012].
Конкурентные возможности русского языка ослабляются демографическим неблагополучием русского этноса, психологической готовностью молодого поколения использовать другие языки, а также рядом актуальных социально-политических факторов.
Судьбы диалектов, как и сейчас, будут определяться противодействием двух тенденций: унифицирующим влиянием образования и массовых коммуникаций, с одной стороны, и усилением стремления к осознанию собственной идентичности, при котором язык выполняет консолидирующую и отождествляющую функции, — с другой.
Юридический статус языков в многонациональных и полиэтнических странах будет закономерно определяться политикой государства, в том числе языковой, поэтому предсказать этот статус для конкретных языков довольно трудно.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
* Казанский Б.В. Приключения слов. СПб.: Авалонъ, Азбука-классика, 2008.
* Осипов В.Д. Потаенный смысл слова. М.: Изд-во «Поколение», 2006.
* Откупщиков Ю.В. К истокам слова. Рассказы о науке этимологии. 2-е изд. М.: Просвещение, 1973.
* Успенский Л.В. За языком до Киева: Лингвистическая проза, рассказы, публицистика, письма. Л.: Лениздат, 1988.
603


ГЛАВА
24
Языковые контакты
• Контакты между носителями разных языков — повседневная практика для многих стран. В современном мире ситуация многоязычия обычно контролируется государством, проводящим определенную языковую политику. Ее содержанием может быть поддержка либо всех языков, присутствующих в регионе, независимо от числа носителей, либо только одного из них в качестве средства межкультурного общения.
• В коммуникации между носителями разных языков спонтанно возникают контактные языки с минимально необходимым словарем и примитивной грамматикой — пиджины, обеспечивающие тематически жестко ограниченную межэтническую коммуникацию. В условиях этнического смешения пиджины могут превращаться в полноценные языки — креольские (креолы). В официальной межгосударственной коммуникации средством общения обычно становятся языки наиболее влиятельных государств.
• Большое внимание лингвистика уделяет проблеме билингвизма, ставшего объектом междисциплинарных исследований. При этом языковая подготовка билингва — лишь один из аспектов развития навыков межкультурного общения. Неполное владение иностранным языком и неизбежные пробелы в знаниях о культуре его носителей могут быть компенсированы специальными психологическими установками. Повышать эффективность межкультурного общения можно, в частности, через развитие эмпатии и толерантности.
24.1. Понятие языковой ситуации
> Языковое строительство
> Языковая политика
24.2. Языки межэтнического общения
> Койне, пиджины и креолы
> Международные и мировые языки
24.3. Проблема билингвизма
> Виды билингвизма
> Методы изучения билингвизма
24.4. Лингвистические проблемы перевода
24.5. Компетенции межкультурного общения
604


Говоря о многообразии языков, мы до сих пор не затрагивали проблему контактов между их носителями. Между тем языки — как родственные, так и не имеющие общих корней, — постоянно взаимодействуют, и на фоне растущей мобильности людей, перемещающихся по миру в поисках лучших условий, а также за счет распространения средств массовой коммуникации (в первую очередь, Интернета) эти контакты только расширяются. Такие контакты особенно интенсивны в многонациональных государствах, граждане которых являются носителями разных языков. Сегодня более половины населения земного шара — носители по меньшей мере двух языков. В их сознании одни языки влияют на развитие других, в их общении появляются новые языковые феномены, рождаются и умирают целые языки. В этой главе мы более основательно рассмотрим явление языковых контактов.
24.1. 	Понятие языковой ситуации
Под языковой ситуацией ученые понимают характеристику того или иного географического региона или административно-политического образования с точки зрения функционирующих в их границах языков.
Для описания языковой ситуации лингвистами разработан комплекс количественных и качественных показателей. К количественным показателям В.А. Виноградов относит: (а) число языков (идиомов), используемых жителями определенной территории, (б) долю говорящих на каждом из идиомов членов коллектива (так называемая демографическая мощность идиомов), (в) число коммуникативных сфер, обслуживаемых каждым идиомом (коммуникативная мощность идиомов), и (г) число функционально доминирующих идиомов [Виноградов, 1990в].
Без контроля со стороны государства за состоянием языка, признаваемого важнейшим средством сплочения нации, в общественной коммуникации могут происходить сбои. Поэтому перед лингвистами стоит задача государственной важности — разработать и сформулировать для различных ветвей государственной власти (законодательной, исполнительной, судебной) содержание языковой политики — совокупности идеологических принципов и системы практических мероприятий в сфере контроля над функционированием, развитием и взаимодействием языков, используемых на территории страны.
Приоритеты языковой политики зависят от языковой ситуации в стране, а также от политических целей ее властных институтов. Эти приоритеты хорошо прослеживаются, например, в действиях древних римлян, навязывавших свой язык покоренным народам (знаменитая грамматика Доната была создана для преподавания латинского языка в провинциях), или в насаждении арабского языка на фоне средневековых войн.
Наиболее активная и последовательная работа в этой области связана с формированием национальных европейских государств в период перехода от феодальной к капиталистической форме хозяйствования. Это время отмечено созданием национальных академий, в задачу которых входила разработка нормативных словарей и грамматик, призванных преодолеть диалектные 605


Раздел 6. ЯЗЫКИ
различия в речи представителей разных регионов, входящих в состав формирующегося государства. Практика ограничения использования языков национальных меньшинств и меры по укреплению позиций основного государственного языка укоренились в политике многих современных государств, хотя со временем все большее распространение получает политика языкового плюрализма.
В современных условиях, как указывает Ю.Д. Дешериев, могут быть выделены два основных направления языковой политики: перспективное (языковое строительство, или языковое планирование} и ретроспективное (воспитание культуры языка/речи) [Дешериев, 1990]. Упомянутые выше меры относятся к первому направлению. В его рамках решаются задачи обеспечения благоприятных условий для нормального функционирования и развития языка(ов), на котором(ых) говорит население государства. Основным инструментом языкового строительства выступает закон о языке. Его разработка осуществляется государственными деятелями, определяющими общее видение общественных интересов в сфере языковой
политики, а также юристами, в компетенцию которых входит четкая и не противоречащая Конституции и другим законам формулировка положений о статусе государственного языка, его функциях и многом другом. Однако важнейшая роль в теоретическом обосновании положений закона принадлежит все же лингвистам. Без учета понятной только специалисту специфики каждого конкретного языка (например, степени сформированности в нем
Интересный пример находим у В.М. Алпатова, который напоминает, что на волне демократических перемен в первом варианте Закона о языках, принятом в Российской Федерации (25.10.1991), предполагалось, что каждый национальный регион сможет вести переговоры по тем или иным вопросам с Москвой на своем этническом языке, для чего в аппарате правительства предлагалось создать специальный штат переводчиков. Отечественных политиков вдохновлял опыт западных стран, но при этом не учитывалось, что количество бытующих в России языков (более ста) значительно больше, чем в Швейцарии или Бельгии, а русский язык по распространению значительно превосходит остальные национальные языки, вместе взятые. Не удивительно, что в конце 90-х гг. эти пункты исчезли из Закона [Алпатов, 2005].
Лингвисты внимательно следят за изменениями в языке и нередко выражают озабоченность, если они происходят слишком быстро или в них прослеживаются негативные тенденции, обесценивающие национальный язык. Так, на протяжении трех последних десятилетий специалисты отмечают увеличение количества иноязычных заимствований в русском языке, отражающее усиление влияния на нашу страну массовой англоязычной культуры. По мнению многих исследователей, отсутствие государственного
необходимых терминологических систем, обеспечивающих коммуникацию в разных областях профессиональной деятельности, или достаточной степени развития всех общественно значимых стилей общения} выполнение самого грамотного с юридической точки зрения закона может оказаться под угрозой. Поэтому задача языковедов состоит в том, чтобы на основе обобщения как положительного, так и отрицательного опыта языкового строительства предостеречь политических деятелей и законотворцев от решений, продиктованных только политической конъюнктурой.
606


Глава 24. Языковые контакты
регулирования в этой области может приводить к засорению родной речи, особенно в тех случаях, когда модные престижные заимствования вытесняют из литературного языка привычные формы номинации.
Лингвисты настаивают на важности разумной охранительной языковой политики. Разумеется, отдельные случаи предпочтения иноязычного варианта наименования вполне объяснимы и допустимы, особенно если они оправданны в контексте нормального развития языка (сегодня немыслима, например, замена иноязычного фонтана на русский водомёт). Другое дело, если такие предпочтения носят массовый характер и тиражируются СМИ. В этом случае создается угроза самобытности национального языка, возникают предпосылки для размывания литературных норм. Для предупреждения подобных тенденций во многих государствах проводится протекционистская политика, предусматривающая меры против засорения государственного языка.
Особенно сложные языковые ситуации складываются в многонациональных (и многоязычных) странах. Проводимая в них политика требует от всех ее агентов особой осмотрительности в принятии решений и Языковая политика Франции аналогами и предотвращение английского вли-
Во Франции существует несколько государственных институтов, занимающихся языковой политикой. При Министерстве культуры создано управление французского языка и языков Франции. Его главная цель — выработка языковой политики государства применительно к французскому и региональным языкам. В состав этого управления входит Главная комиссия по терминологии и неологии, известная своими многочисленными инициативами по замене англицизмов французскими аналогами. Эта комиссия составляет рекомендательные перечни терминологии в различных профессиональных областях по предложению специализированных ведомственных комиссий (они создаются в каждом министерстве) и Французской Академии. У Французской Академии двоякая роль: она выступает в роли авторитетного консультанта, а также утверждает вышеупомянутые терминологические перечни, после чего они публикуются в «Журналь Офисьель». Высший совет по французскому языку представляет собой консультативный орган при правительстве. Все эти организации действуют в рамках главного закона — «Закона о французском языке» (известного также как закон Тубона), который был принят 4 августа 1994 г. Есть и интернет-ресурс FranceTerme, где выложены все терминологические перечни по профессиональным областям, опубликованные в «Журналь Офисьель». Там можно уточнить значение любого термина, а также найти рекомендованный вариант. Главное назначение этих перечней — максимальное вытеснение англоязычных слов французскими яния при появлении новых реалий. Наличие фундаментальной и авторитетной системы государственных структур по защите национального языка, их систематическая деятельность по защите и обогащению французского языка результативна и вызывает уважение. Однако с англоязычными заимствованиями бороться трудно, как и с речевым узусом. Яркий пример — компьютерная терминология. Французский — один из редких современных языков, в которых компьютер называется по-своему — ordinateur. Это слово появилось в 1955 г., когда профессор филологии Жак Пере предложил компании IBM France именно так назвать свое новое счетное устройство. Термин прочно закрепился не только в нормативной терминологии, но и в речевом узусе, поскольку это происходило на самой заре компьютерной эры.
Другой пример — работа Квебекского управления французского языка в Канаде. Например, в 1990-е гг., когда интернет стал превращаться в главный инструмент общения, в Квебеке предложили целый список французских аналогов английских терминов. В частности, слово chat предложили заменить на clavardage (от clavier — клавиатура и bavardage — болтовня), a e-mail заменить на составной термин courriel. Впрочем, канадцы, как и французы, продолжают говорить un mail.
Нужно сказать и о том, что три издательских дома Larousse, Robert и Hachette ежегодно (!) издают словари французского языка. Можно только догадываться, какой объем лексикографической работы за этим стоит.
607


Раздел 6. ЯЗЫКИ
тщательной продуманности действий. Она предполагает учет территориального распределения разных языков, соотношения их востребованности в различных сферах социальной жизни и, конечно, оценку степени национального согласия и социальной стабильности. Примечательна в этом отношении языковая политика Финляндии, в которой с 1919 г. конституционно закреплены два государственных языка: финский и шведский (до начала XIX в. Финляндия входила в состав Шведского королевства). Несмотря на то, что шведское население составляет не более 6 % от общего числа граждан страны, изучение обоих языков является обязательным в финских школах, а вузовская система предоставляет студентам возможность выбора языка обучения. Двуязычны в Финляндии и средства массовой коммуникации. Другой пример — языковая политика Бельгии, включающей два больших региона: Фландрию (фламандский язык) и Валлонию (французский язык). Кроме того, что оба языка являются государственными и неукоснительно поддерживается двуязычие, в некоторых коммунах в официальное общение и делопроизводство вводятся дополнительные языки, на которых говорят члены этих коммун. Например, в регионах, граничащих с Германией, такой статус получил немецкий язык. В Швейцарии используются четыре государственных языка: немецкий, французский, итальянский и ретороманский. Два последних постоянно находятся под угрозой вытеснения сформировавшимися на территории государства диалектами и потому всемерно поддерживаются федеральными властями. В Австралии в свое время была принята программа, поддерживающая всеобщее двуязычие. Согласно ее положениям, каждый житель страны должен был овладеть одним иностранным языком и свободно на
По данным исследовательского центра Ethnologue (США), абсолютным рекордсменом по числу разных языков, на которых говорит население одной страны, является Папуа — Новая Гвинея (840 языков), не намного отстает от нее Индонезия (715 языков), а вся первая десятка стран — лидеров по числу языков на их территории выглядит так: Папуа — Новая Гвинея — 840 языков; Индонезия — 715 языков;
Нигерия — 527 языков; Индия — 456 языков; США — 337 языков;
Австралия — 317 языков; Китай — 307 языков; Мексика — 301 язык; Камерун — 277 языков;
Бразилия — 238 языков [Eberhard, Simons, Fennig, 2023].
нем изъясняться. Предполагалось, что англоязычное население будет осваивать язык австралийских аборигенов, а сами аборигены вместе с поздними переселенцами разного этнического происхождения будут изучать английский язык. Реализация этой инициативы не была успешной.
Тщательно продуманной, несмотря на формальное отсутствие закона о языке, была языковая политика в Советском Союзе. Во всех союзных республиках создавались благоприятные условия для развития национальных языков. Отдельно можно отметить создание письменности для многих народов, прежде ее не имевших, поддержку публикации творений классиков национальной литературы, финансирование газет и журналов для младописьменных этнических групп. За годы советской власти было создано более пятидесяти литературных языков. К сожалению, сегодня активность государства в этой сфере заметно снизилась. В национальных республиках России почти 608


Глава 24. Языковые контакты
прекратилось книгоиздание на языках местного населения, сократилось количество газет. Без серьезной идеологической и финансовой поддержки со стороны государства, строго регламентировавшего в прежние времена количество книг и других изданий на разных национальных языках, исчезает классическая литературная составляющая «малых» языков народов России, которые (языки) вытесняются в бытовую сферу.
Разумеется, описанная тенденция по-разному проявляется в многочисленных регионах России. Весьма благополучным с точки зрения языковой ситуации остается Северный Кавказ, где стабильно функционируют даже очень малые по числу носителей одноаульные языки. Укрепляются позиции национальных языков (с одновременным ослаблением позиций русского) в таких регионах, как Тува, Якутия, Татарстан. В некоторых случаях на динамику языковой ситуации оказывают влияние географические факторы (обособленность Тувы, связанной с остальной Россией всего одной дорогой, компактное расселение русскоязычного населения в Якутии). В других — факторы исторические и политические: в частности, увеличение количества часов, отводимых в школьной программе на изучение этнического языка за счет сокращения преподавания русского. Однако во многих регионах положение «малых» языков вызывает серьезную озабоченность. Не спасает даже обязательное преподавание этих языков в учебных заведениях, поскольку за пределами школы ученики общаются только по-русски. К числу языков, находящихся на грани вымирания, относятся хакасский, коми-пермяцкий и группа языков народов крайнего Севера, два из них — югский и орочский — недавно были признаны полностью утраченными.
24.2. 	Языки межэтнического общения
Койне, пиджины и креолы
Отдельного рассмотрения заслуживает ситуация, в которой у тесно взаимодействующих людей нет единого средства общения (они говорят на разных диалектах одного языка или на разных языках). При общении представителей разных диалектов одного языка возникает койнё — наддиалектная форма языка, развивающаяся на базе одного или нескольких диалектов. Если же в контакт вступают носители разных языков, то в процессе их совместной деятельности чаще всего возникает смешанный язык, который представляет собой упрощенный язык одной из сторон общения с включением элементов другого (других) языков. При этом выбор языка-источника может определяться самыми разными прагматическими критериями. Другими словами, возникающий в таком общении язык — это «компромисс между плохо усвоенным вторым языком начинающих билингвов и «регистром для иностранца», который создается теми, для кого этот язык является родным» [Беликов, Крысин, 2001, с. 116-117]. Одна сторона прилагает усилие для изучения элементов чужого языка, другая — для отказа от привычных речевых действий и для их адаптации (упрощения), обеспечивающей понимание производимых текстов неподготовленным слушателем.
609


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Образованные таким образом контактные языки с минимально необходимым словарем и примитивной грамматикой, обеспечивающие жестко ограниченную тематически межэтническую коммуникацию, получили название пиджинов (искаженное произношение англ, business). Большинство пиджинов состоит из нескольких сотен лексических единиц и характеризуется почти полным отсутствием морфологических правил.
Пиджины обязаны своим возникновением ограниченным контактам в одной из сфер человеческой деятельности (при разносторонних контактах обычно возникает двуязычие, речь о котором пойдет ниже). Поэтому к пер-
Пиджины могут развивать собственные диалекты. Так, у пиджина фанага- ло (на базе зулу) есть разновидность «кухонный кафрский», или «садовый кафрский», — им пользовались черные слуги при общении с белыми, а также «шахтерский кафрский», который возник на рудниках Замбии и Зимбабве.
вым пиджинам относятся морские и торговые, распространявшиеся в крупных портах еще в эпоху великих географических открытий. Многие пиджины возникали на основе языка колонизаторов — португальцев, испанцев, англичан, французов, голландцев. В настоящее время зарегистрировано около 50 пиджинов (в основном в Юго-Восточной Азии и в Африке).
Многие пиджины имеет специфическую историю создания. Так, пиджин хари-моту в Папуа-Новой Гвинее формировался на основе использования многоязычными полицейскими силами австронезийского языка моту. В некоторых случаях (например, у североамериканских индейцев) в роли пиджинов функционировали жестовые языки.
В России пиджины использовались на русско-китайской границе и на побережье Баренцева моря. Первый был зафиксирован в речи купцов в городах Кяхта (Россия) и Маймачин (Китай) и получил название кяхтинского (май- мачинского) наречия. Этот пиджин включал базовый словарь русского языка, элементы которого использовались без спряжения и склонения. В них также были исключены сочетания согласных, труднопроизносимые для носителей китайского языка, например, порошу ‘прошу’, дува 'два', жареко ‘жарко’, боиза ‘бояться’, подериза ‘дерутся’, походи ‘ходить’ и др. В словообразовании с использованием основ русского языка отмечается использование внутренней формы слов, характерной для китайского: языка меда ‘красноречие’, рука сапоги ‘перчатка’. Пиджин, зародившийся вследствие необходимости постоянных торговых межэтнических контактов, постепенно стал функциональной разновидностью языка повседневного общения: Илисандера, за тиби как подумай за моя пришел ecal ‘Александра, как думаешь, зачем я пришел?’ — Погули еса, господине ‘В гости, господин’.
Второй российский пиджин — руссенорск (ruska-norsk, russonorsk) — взник в общении северных поморов на русско-норвежской основе с включением слов из немецкого и английского языков: Burman, zakrepi-ka trosa lita gran nemnoSka! ‘Рыбак, закрепи потуже трос!'; Moja tvoja pe voter kasstom! ‘Я тебя в воду брошу!'; Kanske, tvoja vil glas èai? ‘Может, ты хочешь стакан чая?’. Специфика руссенорска состоит в примерно равной представленности 610


Глава 24. Языковые контакты
в пиджине обоих базовых языков, а также в большом количестве синонимических дублетов разного происхождения, что нетипично для пиджинов.
В некоторых случаях пиджин может становиться основным языком некоторого социума и обслуживать все его коммуникативные и иные потребности. Этот процесс называется креолизацией (нативизацией) пиджина и по сути состоит в приобретении им не только социального субстрата (группы людей, объединенных общей деятельностью), но и этнического субстрата (этноса, присваивающего его в качестве родного языка). Последнее становится возможным, например, в метисных семьях, где родители использовали пиджин в качестве языка бытового общения. В результате для детей, которых не обучали родному языку одного из родителей, пиджин сам становился первым (родным) языком. Благодаря использованию в качестве языка повседневного общения в пиджине увеличивается словарь, возникают новые грамматические структуры — его система значительно усложняется. Полученную в результате развития пиджина языковую систему называют креолом,или креольским языком.
Американский исследователь Дерек Бикертон считает, что пиджин очень быстро может быть преобразован в полноценный сложный язык — достаточно лишь «оставить наедине с языком» группу детей в том возрасте, когда они начинают овладевать речью. Д. Бикертон приводит примеры такого развития пиджина, когда дети были изолированы от родителей и за ними приглядывал служащий, говоривший с детьми на пиджине. Дети упорядочили грамматику пиджина, в котором прежде не было устойчивого порядка слов, приставок и суффиксов, глагольных маркеров времени и закрепленного способа выражения субъекта и объекта речи. Например, предложение Me capé buy, те check таке ‘Моя копе купить, моя чек делать’ можно перевести и как Он купил мой кофе, он выписал мне чек, и как Я купил кофе, я выписал ему чек. Дети, росшие на Гавайях в 1980-х гг. и вынужденные усваивать пиджин, заговорили на нем по-другому, «изобрели» гавайский креол.
Креольский язык — это полноценный язык, располагающий обширной лексикой и развитой грамматической системой. В условиях этнического многоголосия креольский язык выполняет функции общего, надэтнического и даже межнационального языка. Наиболее распространены креольские языки, сформированные на базе англо-, франко-, ис- пано- и португалоязычных пиджинов. Сегодня в странах Африки, Азии, Америки и Океании насчитывается около 30 млн говорящих на разных креольских языках: джагватаак (Ямайка), самаракка, джука, таки-таки (Суринам), гайанский (гайана), крио (Сьерра-Леоне, Гамбия, Экваториальная Гвинея), ток-писин (Папуа-Новая Гвинея) и др.
При этом языковые ситуации, способствовавшие образованию креолов, могут существенно различаться. В одних случаях они являются родными для большинства населения страны (Гаити, Ямайка), в других — выступают языками межэтнического общения (Суринам, Сьерра-Леоне, Маврикий) и даже (при малочисленности носителей) внутриэтнического общения.
611


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Международные и мировые языки
Принципиально иной статус у языков, позволяющих общаться народам разных государств, — международных языков.В древние времена эту функцию выполняли языки, носители которых доминировали в определенном ареале. К таким языкам относились шумерский, аккадский и арамейский в ближневосточном регионе, китайский на Дальнем Востоке. В Средние века широкое распространение получили арабский и персидский языки в странах Ближнего Востока, старославянский в восточной части Европы, а также латинский в Западной Европе.
В результате процессов глобализации, берущих свое начало еще в Новое время, некоторые языки приобретают статус мировых. Как отмечает С.Н. Кузнецов, этому способствует совокупность экстралингвистических (политических, экономических, культурных) и лингвистических факторов (развитость функциональных подсистем языка, наличие отраслевых терминологий и пр.) [Кузнецов, 1990]. В XVIII в. роль мирового языка играл французский, в XIX в. широкое распространение получают немецкий и английский. В XX в. создаются влиятельные международные организации (ООН, ЮНЕСКО и др), использующие ряд языков в качестве «официальных» («рабочих»), что приводит к закреплению за этими мировыми языками особого юридического статуса. Например, официальными и рабочими языками ООН являются английский, арабский, испанский, китайский, русский и французский языки.
Кроме естественных языков, для которых обеспечение межнационального общения выступает вторичной функцией, отдельными энтузиастами создаются искусственные коммуникативные системы. Традиция их разработки восходит к XVII в., когда французским философом Рене Декартом был предложен проект создания правильного философского языка, в котором преодолевались бы некоторые «недостатки» естественных языковых систем, характеризующихся асимметрией плана выражения и плана содержания. Однако собственно международные языки начинают создаваться только в середине XIX в. Первым таким языком, получившим распространение как в устном общении, так и в письменных текстах, стал волапюк (world speak -> vol рйк ‘всемирный язык’), созданный И.М. Шлейе- ром в 1879 г.
Специалисты различают априорные искусственные языки (никак не связанные с каким-либо конкретным естественным языком), апостериорные (использующие материал естественных языков) и смешанные. Международные языки в основном относятся к апостериорному типу, в них комбинируются элементы естественных мировых языков (например, интернациональная лексика). Всего начиная с XVII в. было предложено более тысячи проектов искусственных Языков, однако действительно широкое распространение получил только созданный в 1887 г. эсперанто. К известным проектам также можно отнести такие языки, как идо, окциденталь и интерлингва. В последнее время все бол ьше утверждается в качестве неофициального мирового языка так называемый Weblish (Web English), в котором упрощенный вариант английского языка дополняется 612


Глава 24. Языковые контакты
специфическими идеограммами (эмодзи), идеограмматизированными графемами (написание заглавными буквами, подчеркивание и т. д., значимые для смыслового выделения). Его аналоги создаются также на базе других национальных языков.
24.3. 	Проблема билингвизма
В лингвистике владение двумя языками называют двуязычием, или билингвизмом (от лат. Ы ‘два’ и lingua ‘язык’). Феномен этот известен с древних времен, однако общественную значимость он приобретает только в эпоху Средневековья, когда двуязычными становятся не отдельные лица, а целые классы и сословия. В то время во многих европейских странах в качестве официального государственного языка, языка богослужения и делопроизводства использовалась латынь, в странах Азии такой статус имел арабский язык, а у славян — церковнославянский. Таким образом, на разных территориях возникла сходная языковая ситуация, когда два языка, сосуществующие в одном государстве, распределялись по сферам функционирования: в официальном общении использовался один — «высокий» — язык, как правило, неродной, которому специально обучаются, а в повседневном — другой, «низкий», как правило, родной, которым овладевают в естественной коммуникации. Такая ситуация называется диглоссией (отдр.-греч. био ‘два’ иуХшоаа/уХштта ‘язык’) и часто рассматривается как особый вид билингвизма, несбалансированного двуязычия. Внутренней диглоссией называют и языковую ситуацию, в которой возможно сознательное использование разных форм существования одного языка в разных сферах общения, например, литературный арабский — язык науки, высшего образования, а многочисленные диалекты — язык повседневного общения и СМИ, начальной школы. В современном мире широко распространено равноправное использование двух и более языков во всех сферах общественной жизни (Бельгия, Швейцария, Финляндия). В этих случаях принято говорить о билингвизме.
Виды билингвизма
Многие члены двуязычных языковых сообществ овладевают более чем одним языком, однако степень владения каждой из освоенных систем может быть различной. Это зависит от индивидуальных условий жизни билингва, а также от социального, политического, экономического и культурного устройства общества, в котором он живет. По способу освоения различают естественный (бытовой) и искусственный (учебный) билингвизм; по характеру доминирования того или другого языка выделяют субординативный и координативный билингвизм. При субординативном билингвизме один из языков является доминирующим как с точки зрения усвоенных на его основе понятий, переносимых на второй язык, так и с точки зрения основных правил построения текста. При координативном билингвизме два языка относительно автономны концептуально и формально (грамматически) [Беликов, Крысин, 2001, с. 56-57]. 613


Раздел 6. ЯЗЫКИ
Полного равенства в использовании двух разных языков не возникает даже в тех ситуациях, когда с раннего детства ребенок хорошо усваивает оба языка и его компетенция в каждом из них неотличима от компетенции одноязычного ребенка. Здесь различия могут проявляться в разной степени эмоциональной привязанности к каждому из этих языков, в неодинаковой символической значимости их в жизни индивида. Для разграничения «родной — второй»язык могут быть использованы такие критерии, как происхождение (какой язык был изучен первым или на каком языке происходили первые эпизоды общения), самоидентификация (с каким языком в первую очередь ассоциирует себя сам носитель), внешняя идентификация (с каким языком ассоциируют носителя окружающие), компетенция (каким языком носитель владеет лучше), функциональность (на каком языке больше общается) [Skutnabb-Kangas, 1984].
Кроме уже названных видов билингвизма, важно противопоставление его контактного и неконтактного типов. Контактным называют двуязычие, естественно возникающее в условиях повседневного общения с носителями двух языков. Наиболее распространенная ситуация для контактного билингвизма — совместное проживание на одной территории двух разных народов или использование одного языка в качестве средства межнационального общения в многонациональном государстве. Неконтактное двуязычие — результат овладения языком другого народа путем его специального изучения в искусственно создаваемых условиях. В современном мире неконтактный билингвизм распространяется за счет введения в школьную и вузовскую программы обязательного изучения одного (и более) языков, имеющих международное значение (английский, немецкий, испанский, французский, китайский). В отличие от контактного билингвизма, приобретаемого в устной форме на основе непосредственного общения с носителями изучаемого языка, неконтактный билингвизм требует решения ряда сложных педагогических задач, направленных на компенсацию недостающего живого общения на изучаемом языке.
По степени владения языками двуязычие разделяется на пассивное (рецептивное), при котором тексты на языке понимаются, но не порождаются, и активное, когда тексты практически одинаково легко порождаются и понимаются. Выделяют также полуязычие, когда частично утрачивается знание своего языка, но владение другим языком недостаточно. В последнем случае наблюдается маргинализация носителя языка, поскольку он не овладевает средством коммуникации, необходимым для усвоения новой культуры.
По возрасту, в котором происходит усвоение второго языка, различают билингвизм ранний, обусловленный жизнью в двуязычной культуре с детства, и поздний, когда второй язык усваивается после полного овладения первым. Наиболее благоприятна для развития раннего двуязычия, по данным психологов, речевая ситуация «одно лицо — один язык», когда, например, с отцом ребенок говорит по-русски, с матерью — по-грузински и т. п. Это позволяет предупредить ситуации, в которых в одном и том же 614


Глава 24. Языковые контакты
высказывании смешиваются два языка, ребенок со временем учится автоматически переключаться с одного языка на другой. Поздний билингвизм формируется, как правило, вынужденно: эмиграция, брак между людьми, говорящими на разных языках, и др.
Методы изучения билингвизма
Для изучения билингвизма в лингвистике разработан целый комплекс методов, которые отличаются специфической точкой зрения на само явление билингвизма. Каждый метод верифицирует знания, полученные иным способом, и, следовательно, совокупность методов позволяет создать многомерную модель билингвизма, обладающую высокой теоретической ценностью и практической значимостью.
Важные данные для исследования билингвизма предоставляет контрастивная лингвистика, центральная задача которой — анализ (обычно) двух языков с целью выявления их сходств и различий. Считается, что сходство между родным и иностранным языками упрощает изучение последнего, а различие способствует интерференции (от лат. inter ‘между собой, взаимно’ nferio ‘касаюсь, ударяю’) — влиянию родного языка на осваиваемый иностранный и обратное влияние (в речи эмигрантов). Примерами интерференции могут быть:
• употребление предлогов по образцу родного языка;
• перенос акустико-артикуляционных характеристик звуков одного языка на произнесение сопоставимых звуков в другом;
• перенесение «родного» порядка слов в иностранный язык.
В повседневной жизни мы часто слышим примеры интерференции, когда:
• представители народов Северного Кавказа, говоря по-русски, не редуцируют гласные в безударном слоге или заменяют звуки [в] огубленным сонантоми, как в их родных языках;
• украинцы сохраняют звонкие согласные на конце и в середине слова перед глухими;
• француз, говорящий с нами по-русски, задает вопрос с непривычно ровной интонацией и пр.
Для исследования билингвизма важен не только анализ отдельных явлений в сопоставляемых языках, но и общее структурно-типологическое сопоставление, так как степень структурных расхождений между языками может влиять на характер подготовки билингва. Учебники и другие методические материалы, построенные на акцентировании различий между сопоставляемыми языковыми явлениями (в лексике, грамматике, фонологии), неизменно пользуются большой популярностью как у преподавателей иностранного языка, так и у переводчиков. Поэтому контрастивная лингвистика — важнейшая дисциплина, создающая базу данных для изучения билингвизма и подготовки билингвов.
Впрочем, как показывает практика, связь между различиями в языковых системах и возможными речевыми ошибками носит опосредованный 615


Раздел 6. ЯЗЫКИ
характер. По наблюдению психологов, вероятность интерференции должна оцениваться не только по «объективной» дистанции между языками, которую устанавливают лингвисты, но и по тому, как сходство и различие языков воспринимаются самим формирующимся билингвом. Деятельность обучающегося при изучении второго языка не сводится к пассивному усвоению речевых конструкций путем их повторения. Поэтому вполне правомерно дополнять сопоставительный анализ языковой структуры родного и иностранного языков исследованием речемыслительной деятельности человека, овладевающего новым для себя языком. При этом выявлено, что наиболее значимые данные, позволяющие судить об этой деятельности, содержатся в совершаемых билингвом ошибках.
Стивен Кордер, описывая процедуру анализа ошибок, выделяете качестве основных этапов сбор высказываний обучаемых, нахождение в них ошибок, описание этих ошибок, классификацию в соответствии с предполагаемыми причинами их появления, а также определение их значимости для усвоения изучаемого языка [Corder, 1974]. Применение этого внешне простого метода позволило сделать несколько важных наблюдений. В частности, в отношении разных групп языков выявлено существование как межъязыковых (детерминированных влиянием родного языка), так и внутриязыковых (не зависящих от такого влияния, но связанных со спецификой изучаемого языка) ошибок. В наиболее простой своей форме этот метод позволяет дополнить сопоставительный анализ классификацией ошибок с опорой на уровневую модель языка (фонетические, морфологические, лексические, синтаксические).
Дальнейшая работа постепенно привлекла внимание исследователей к еще одной проблеме — выявлению приводящих к ошибке стратегий овладения языком и стратегий порождения речи на неродном языке в условиях преодоления коммуникативных затруднений (основательный анализ достижений этого направления представлен в: [Залевская, 1999]). В связи с этим важной становится не только регистрация самих ошибок, но и описание контекста, в котором они были допущены, а также многие другие «экстралингвистические» параметры коммуникативной ситуации. Таким образом, изучение ошибок билингва позволяет выйти за рамки собственно лингвистических исследований и обратиться к социальным и психологическим аспектам коммуникации, влияющим не только на усвоение языковой системы, но и на качество производимых индивидом речевых действий. Однако методика анализа ошибок и сама не лишена некоторых недостатков, главные из которых — преимущественно описательный характер теоретических построений и гипотетический характер полученных при ее помощи выводов о речемыслительной деятельности. Сторонники такой методики не ставят задачи выявления когнитивных механизмов, лежащих в основе усвоения иностранного языка и приводящих к ошибкам. Поэтому еще одним направлением, необходимым для теоретического исследования билингвизма, можно считать когнитивную психологию в той ее части, которая занимается экспериментальной проверкой гипотез об устройстве кратко- и долговременной памяти субъекта.
616


Глава 24. Языковые контакты
Центральным вопросом, связанным с изучением билингвизма в русле когнитивистики, на протяжении последних десятилетий остается вопрос о существовании единой концептуальной базы, лежащей в основе разных языков. Ученые спорят о том, обращены ли оба освоенных языка к единой концептуальной системе, или при овладении вторым языком создается новая семантическая база для языковых единиц. В России в качестве базовых экспериментальных методов изучения билингвизма используется ассоциативный эксперимент (сопоставление ассоциативных полей, полученных при работе с билингвами, и ассоциативных полей монолингвов), а также варианты метода семантического дифференциала, позволяющие сопоставлять шкальные оценки билингвов и монолингвов. В западной науке бблыпее внимание уделяют таким экспериментальным исследованиям, как (а) сравнение запоминания слов в одно- и двуязычных списках, особенно с точки зрения влияния на запоминание категориальной связанности между словами, (б) изучение эффекта прайминга на родном и иностранном языках и (в) влияния интерференции на память билингва.
Большое значение для комплексного изучения билингвизма имеют методы нейровизуализации. В главе 4 мы показали, что к наиболее результативным методам нейровизуализации относятся отображение магнитного резонанса (фМРТ), позитрон-эмиссионная томография и метод вызванных потенциалов. Они позволяют дополнить интерпретацию экспериментальных данных, полученных представителями когнитивных наук, значимой информацией о мозговых процессах. Стремясь повысить точность экспериментальных данных, ученые регламентируют время проведения опроса, объем контекстуальной информации, необходимой для активизирования памяти, характер задаваемых вопросов и т. п. [Залевская, 1999]. Полученная достоверная информация о работе мозга может быть соотнесена не только с результатами других экспериментов, но и с протоколами опроса самих билингвов (данными интроспекции) и стать, таким образом, ограничительным принципом при анализе и интерпретации объективных данных, а данные интроспекции могут использоваться как дополнительный критерий оценки и трактовки представлений о динамике нейронной активности, получаемых с помощью приборов. Взаимное дополнение инструментальных и интроспективных методик позволяет активно вовлекать информанта в построение и описание моделей работы их сознания.
Итак, комплексное использование контрастивного анализа языков, метода анализа ошибок, экспериментальных методик когнитивной психологии, нейролингвистических наблюдений с применением современной техники и, наконец, анализа протоколов интроспекции позволяет получить многомерную картину проблем, связанных с билингвизмом. А значит можно надеяться на понимание механизма билингвизма и, как следствие, оптимизировать целенаправленное усвоение иностранных языков.
617


Раздел 6. ЯЗЫКИ
24.4. 	Лингвистические проблемы перевода
Интерес лингвистов к проблемам переводческой практики был и остается одним из важных стимулов развития языковедческих теорий. На протяжении XX в. к проблеме перевода обращались самые известные лингвисты, стремившиеся обеспечить переводчика теоретически обоснованными рекомендациями с опорой на выявленные закономерные отношения между системами разных языков. Такая постановка проблемы была связана с господствовавшим в лингвистике представлением о языке как о системе с иерархической (уровневой) организацией единиц. Опираясь на эту концепцию, лингвисты создавали теоретические модели перевода, направленные в первую очередь на отражение закономерных (или частотных) трансформаций, к произведению которых вынуждает переводчика сама языковая структура. Тексты, порождаемые переводчиком, рассматривались на тех же основаниях, что и другие речевые произведения, — с установкой на выявление детерминирующих языковых структур. Специфичной считалась лишь ситуация, в которой порождение речи осуществляется при одновременном влиянии системы родного и иностранного языков.
Главной лингвистической проблемой переводоведения было соотнесение разных языков и выявление тех элементов их структуры, которые не поддаются непосредственной трансляции из одного языка в другой. Из анализа этих случаев выводились ключевые принципы перевода и строились его модели. Например, предметом рассмотрения были расхождения в функционировании причастных оборотов в английском и русском языках, несовпадения в значении членов сопоставляемых синонимических рядов в немецком и русском, способы передачи французского артикля средствами русской грамматики и т. п. Предлагаемые лингвистами научно обоснованные модели трансформаций существенно дополняют переводческую интуицию, а потому на их представлении, обосновании и иллюстрировании построено большинство практических пособий по переводу.
Кроме организации собственно переводческих действий по трансляции и трансформации текстов, помощь лингвистов может распространяться на проблемы построения текста на родном и иностранном языках. Как известно, далеко не всегда хорошее знание иностранного языка и сформированные навыки переводческих действий оказываются достаточными. Нередко залогом успешного перевода выступает умение грамотно строить текст, преодолевая отсутствие прямых соответствий в разных языках за счет целенаправленного подбора языковых средств. Например, по наблюдениям лингвистов, в англоязычном тексте используется существенно меньше по сравнению с русскоязычными текстами вводных слов и выражений, обеспечивающих формальную логическую связь между частями. В таких случаях переводчик должен заботиться о компенсации недостающих связок. Наиболее ярко это проявляется в устном переводе, когда переводчик имеет дело со спонтанно порождаемым, неподготовленным текстом, далеким от идеалов риторики, логики и нормативной грамматики. Сохранение этих изъянов в тексте перевода может создавать у реципиента впечатление непрофессиональной 618


Глава 24. Языковые контакты
работы переводчика (за исключением тех случаев, когда такие недостатки ожидаемы, информативны для заказчика и их воспроизведение оговаривается специально). Поэтому компенсаторная работа ведется на самых разных уровнях текста.
Нельзя не отметить, что продолжительная работа над лингвистическими проблемами перевода постепенно привела языковедов к пониманию того, что «теоретический анализ явления межъязыковой коммуникации необходим для развития самого языкознания и сулит весьма плодотворные результаты» для теории языка [Комиссаров, 1980, с. 4]. В.Н. Комиссаров называет перевод «гигантским естественным лингвистическим экспериментом, в ходе которого языки и их элементы сопоставляются, приравниваются, заменяют друг друга в процессе общения... Трудно представить себе успешное развитие современного языкознания без всестороннего изучения этого эксперимента и его результатов, без раскрытия лингвистического механизма межъязыковой коммуникации и учета переводческих фактов в различных сферах лингвистического исследования» [Там же, с. 5]. Это позволяет утверждать, что перевод не только пользуется достижениями лингвистики, но и выступает мощным фактором ее развития, а также той естественной «лабораторией», в которой проходят проверку новые лингвистические концепции.
Проблемы машинного перевода
Интерпретация перевода как системы действий по трансляции и трансформации языковых единиц исключает из рассмотрения психические механизмы переводческой деятельности, затрудняя решение проблем устного или машинного перевода. Как известно, первое теоретическое обоснование принципиальной возможности машинного перевода дал Уоррен Уивер (1949 г.), опиравшийся на технократическую модель коммуникации, которая представлялась хорошей основой для построения переводческих компьютерных программ. Постепенно выстраивались алгоритмы, которые легли в основу машинного перевода (в США первый машинный перевод был выполнен в 1954 г., в СССР — в 1955 г.). Активное участие лингвистов в разработке переводящих компьютерных программ иллюстрируется самим фактом открытия в 1959 г. в Московском государственном лингвистическом университете (тогда еще МГПИИЯ им. М. Тореза) Лаборатории машинного перевода, сотрудники которой выдвинули много интересных идей, повлиявших на дальнейшее развитие этой отрасли.
С позиций технократического подхода, положенного в основу первых работ по машинному переводу, переводческая деятельность представлялась простым поиском соответствий и последовательной заменой слов Языка1 словами Языка2. Теоретических орудий для обеспечения автоматического анализа переводимых и производимых высказываний не создавалось и не могло быть создано, так как не существовало необходимых моделей языковой способности человека, а лингвистика делала только первые шаги в освоении сложных синтаксических и текстовых единиц. В лучшем случае машину «обучали» анализировать ближайший контекст для перевода устойчивых словосочетаний. Результаты такого перевода быстро были признаны неудовлетворительными.
619


Раздел 6. ЯЗЫКИ
В дальнейшем оптимизация программ осуществлялась на основе перехода от прямого перевода к переводу через специальный язык-посредник. В некотором смысле этот язык выступает в качестве знаковой основы для построения машинного эквивалента мыслительного содержания, связанного с переводимым текстом на Языке1. Автоматический переводчик сначала трансформирует текст в свой код, а затем выражает полученное «содержание» с помощью Языка2. Таким образом, на основе разделения процедур анализа и синтеза имитируются понимание исходного текста и порождение текста перевода, что приближает весь процесс к более привычной для человеческого познания стратегии. Можно сказать, что здесь разграничивается формальное и смысловое членение. Однако проблема асимметрии языкового знака при этом не решается, поскольку машина не может устанавливать несоответствие между смысловым и формальным членением речи.
Так перед создателями программ второго поколения встает вопрос о формате адекватного языка-посредника (он может быть построен на основе пропозиций, фреймов, ментальных моделей и т. д.). По вполне понятным причинам у разработчиков программ второго поколения не было большого выбора форматов адекватного языка-посредника. В начале 1970-х гг. существовали только концепция семантических составляющих Д. Каца и Д. Фодора и теории пропозиций У. Кинча и Д. Андерсона. В 1980-е гг. делается попытка включения этих структур в более сложные построения (фреймы и скрипты), отчего алгоритм становится еще жестче. Единственная теоретическая альтернатива — образный формат репрезентации — не могла использоваться, поскольку образная память почти не поддается ни теоретическому, ни прикладному моделированию. В связи с этим в качестве реалистических рассматривались только следующие перспективы: «(а) поручать машине перевод относительно несложного по языковым особенностям и более или менее однородного текста (научно-технические и производственные документы и т. п.); (б) после машины переведенный ею текст передавать на окончательную доработку переводчику-редактору (так называемое постредактирование); (в) вводить в машину алгоритмы и программы, обеспечивающие отказ машины от перевода не вполне "понятных" ей фрагментов текста и выдачу их на переводимом языке» для их последующего перевода человеком [Березин, Головин, 1979, с. 285].
Как отмечает А.Н. Баранов, на современном этапе участие компьютерных программ в переводе может быть сведено к трем основным случаям: собственно машинный перевод, системы человеко-машинного перевода и терминологические базы данных перевода. При собственно машинном переводе вся работа выполняется программой на основе встроенных алгоритмов и словарей при минимальном участии человека (на этапах предредактирования и постредактирования). Системы человеко-машинного перевода представлены двумя основными вариантами. В первом случае основную работу выполняет машина, которая обращается к человеку лишь для разрешения сложных проблем (выбор оптимального варианта перевода многозначной единицы, перифраз не понятой программой конструкции и т. д.). Во втором — основные переводческие действия 620


Глава 24. Языковые контакты
выполняет человек, машина же необходима для технической обработки текста или как средство поиска информации в базах данных. Компьютерные базы данных отличаются большой гибкостью, простотой использования, скоростью просмотра релевантной информации. В форме таких баз могут использоваться толковые и переводные словари, грамматики, энциклопедии, словари-справочники и др. [Баранов, 2003].
Одно из решений, предлагаемых для повышения эффективности работы программ, состоит в использовании стратегии сужения проблемной области — разрабатывать их для узкой области знаний или деятельности: сокращать словарь, отбирая только тематически значимые для избранной области слова и выражения, вводить некоторые возможные грамматические ограничения и пр. Такая стратегия вполне оправданна и помогает решать многие практические задачи перевода непрерывно увеличивающегося потока научно-технических текстов, технической документации, актов международных организаций, хотя и оставляет неразрешенными принципиальные теоретические вопросы.
Среди теорий, перемещающих внимание специалистов-языковедов со структурных характеристик языка-системы на экстралингвистические факторы, определяющие речепорождение, выделяется когнитивное направление. Оно исследует ментальные механизмы, обеспечивающие связь между словом и мыслительным представлением его содержания. Однако некоторые когнитивисты сомневаются в перспективности попыток связать значение с определенным слотом памяти, утверждая, что значение строится из многочисленных взаимодействий асемантичных и квазисемантических элементов, а всякий такой элемент может принимать участие в построении значения множества слов. Подобные идеи рассматривались в отечественной логике и лингвистике Р.И. Павилёнисом, А.А. Леонтьевым и др. исследователями, но только теоретически, и не сложились в какую-либо стройную систему, которая могла бы стать основой для практического применения в машинном переводе. А за рубежом эти сомнения постепенно оформились в позицию специфического направления — коннекционизма, идеи которого постепенно становятся основой нового подхода к моделированию автоматического перевода.
Как уже отмечалось, прежде суть программирования перевода состояла во введении в компьютерную память жестких системных значений языковых единиц, и важнейшим препятствием для выполнения перевода машиной была нестабильность системного значения слова. Коннекциони- сты же, опираясь на постулаты, сформулированные Д. Хэббом, утверждают, что первично ситуативное, а не системное значение слова. Для любого члена языкового коллектива значение слова начинается там, где он открывает для себя это слово, — в определенном языковом и/или экстралингвистиче- ском контексте. Стабильность значения для индивида возникает как следствие регулярности контекстов употребления слова. Поэтому в программировании машинного перевода предлагается не задавать жесткие связи между знаком Языка! и внутренним языком машины, а фиксировать все 621


Раздел 6. ЯЗЫКИ
контекстные связи вводимого слова. Алгоритм, положенный в основу работы переводческой программы, актуализирует связь между словом и теми компонентами контекста, которые включены в новую ситуацию. Например, с одной стороны, сочетание слов кофе и чашка будет связываться машиной с представленными во внутреннем языке содержательными компонентами жидкость, аромат, контакт с фарфором и т. д., а сочетание слов кофе и молоть — с зернами, специальным аппаратом.
Почему можно обойтись без жесткой связи между компонентами Языка1 и внутренним кодом машины? Коннекционистские модели стремятся к максимальному дроблению значений, рассматривая в качестве идеала асеман- тичные компоненты, порождающие смысл только за счет их определенных сочетаний. Техническая реализация этого принципа представления значений не могла быть обеспечена в 1960-е гг. ни теоретически, ни материально, но сегодня, когда созданы новые многослойные модели сетей формальных нейронов и достигнуты серьезные успехи в математическом описании поведения нелинейных систем, она вполне возможна.
24.5. 	Компетенции межкультурного общения
До сих пор мы рассматривали проблему взаимодействия между носителями разных языков преимущественно с точки зрения их языковой подготовки, или, как нередко говорят ученые, их языковой компетенции. В современной лингвистике термин «языковая компетенция» трактуется как владение носителем языка языковыми средствами, необходимыми для общения, и как его способность использовать усвоенные правила для порождения и понимания речи. В языковой компетенции выделяют формально-синтаксический (способность грамматически правильно строить и оформлять речь), семантический (способность пользоваться правилами интерпретации языковых выражений) и прагматический (умение правильно использовать языковые выражения в коммуникации) аспекты. Языковая компетенция включает в себя усвоенные сведения о языке, накопленный в повседневном использовании языка речевой опыт и сформированное на его основе представление о содержании и функциях языковых единиц. Обоснованность такой трактовки языковой компетенции не вызывает сомнений, однако и ограниченность ее тоже очевидна. В коммуникацию вступают не просто говорящие организмы; участники общения — это личности, общающиеся в рамках значимой для них деятельности.
Напомним, что представленная выше концепция языковой личности, разработанная Ю.Н. Карауловым (см. гл. 5), моделирует ее функционирование на трех уровнях:
• вербально-семантическом (лексиконличности);
• лингвокогнитивном (тезаурус личности, в котором запечатлена система знаний о мире, или образ мира);
• мотивационном (деятельностно-коммуникативные потребности личности, отражающие ее прагматикой — систему целей, мотивов, установок [Караулов, 2007].
622


Глава 24. Языковые контакты
Знания, навыки и умения, входящие в языковую компетенцию, относятся преимущественно к вербально-семантическому уровню, практически не касаясь двух других. Между тем, как уже отмечалось, возможности формирования компетенции на вербально-семантическом уровне довольно ограниченны. С одной стороны, невозможно овладеть единицами языка и правилами построения речи в полном объеме (на такой уровень освоения не могут претендовать даже те носители, для которых язык является родным), с другой — сложно избежать ошибок, возникающих в результате влияния системы родного языка на произнесение звуков, выбор лексики и построение грамматических конструкций — интерференции (см. параграф 24.3).
Отдельного внимания с точки зрения интерференции заслуживает не упоминавшийся ранее прагматический аспект компетенции. Как показала О.А. Леонтович, четкое следование требованиям, вытекающим из принципов кооперации П. Грайса и вежливости Дж. Лича (см. гл. 12), может приводить к парадоксальным результатам и даже разрушать коммуникацию так же, как выработанный с детства автоматизм смотреть при переходе проезжей части сначала налево, а затем направо служит основой безопасности для пешехода в России, но может стоить ему жизни в Великобритании, Индии или Гонконге, где дороги с левосторонним движением.
Например, максима количества, относящаяся к принципам кооперации, требует от участников коммуникации не включать в высказывание больше или меньше информации, чем того требует ситуация. Речь, другими словами, идет о соблюдении баланса между старой и новой информацией, однако соблюдение этой «пропорции» в общении с представителем другой культуры может приводить к сбоям в коммуникации из-за различий в объеме фоновых знаний. Межкультурная коммуникация предполагает намеренную избыточность, повторы, объяснение «очевидного». Другой аспект проблемы — отношение в разных культурах к тому, что следует высказывать, а что — подразумевать. Одно и то же высказывание представитель западной культуры, ожидающий от собеседника прямоты и открытости, может посчитать недостаточно искренним, а представитель восточной культуры, где многие вещи не проговариваются вслух, а существуют в виде пресуппозиции, расценит как бесцеремонность, открытое давление. (Более детальный анализ парадоксов межкультурного общения можно найти в: [Леонтович, 2005].)
При формировании компетенции на втором уровне — лингвокогнитивном, или культурном, — возникают те же сложности, что были отмечены для вербально-семантического уровня. Диалог между культурами, взаимодействие культурных смыслов всегда представляет сложный и, как правило, ла- кунизированный56 процесс, и возможности заполнения этих лакун, пробелов при дистантном изучении чужой культуры ограниченны (хотя с развитием интернета они стали значительно шире, чем прежде). В связи с этим встает вопрос, каким объемом информации должен обладать человек, готовый к вступлению в эффективную коммуникацию с представителем иной культуры? Одна из известных попыток ответить на этот вопрос представлена Э.Д. Хиршем в его книге «Cultural Literacy» («Культурная грамотность») 56 Лакуна (от лат. lacuna 'ров, провал’) — смысловой пробел, пропуск, неясное место в тексте.
623


Раздел 6. ЯЗЫКИ
и одноименном словаре [Hirsch et al., 1988], где авторы представили культурный тезаурус образованного американца как основу эффективной коммуникации внутри американской культуры, — это фоновые знания, которые позволяют носителю культуры взять газету и читать ее с адекватным уровнем понимания как эксплицитной, так и имплицитной информации, соотнося читаемое с тем подразумеваемым контекстом, который придает смысл написанному.
Несмотря на определенную степень субъективности при составлении тезауруса, 90 % экспертов — носителей языка — согласились с предложенным Хиршем отбором языковых единиц, включенных в словарь. Подобный тезаурус американской культуры составлялся и российскими авторами [Леонтович, Шейгал, 2000]. В его словник, кроме прочего, вошли такие группы языковых единиц, как топонимы и антропонимы, значимые в культурологическом плане, названия политических реалий, общественных организаций, государственных структур, названия известных книг, фильмов, картин и других произведений американских авторов, торговые марки, наименования фирм, магазинов и т. д., составляющие часть кругозора среднего американца, цитаты, входящие в фонд прецедентных текстов, слова из популярных песен, стихов, высказывания известных личностей и т. д., названия видов жилища, транспорта, одежды, обуви, пищи и пр. реалий, составляющих неотъемлемую часть быта американцев, наименования событий мировой значимости. Вся эта информация призвана сформировать необходимые фоновые знания, которые обеспечат понимание пресуппозиций, разделяемых представителями одной культуры. Однако подобный перечень всегда будет неполным, и не только потому, что в нем невозможно предусмотреть все необходимое, но еще и потому, что его состав непрерывно меняется с появлением новых брендов, новых явлений массовой культуры, новых знаковых событий. Так что в информационном обществе этот список обновляется очень быстро.
Заметим также, что формирование лингвокогнитивной компетенции осложняется парадоксами межкультурной коммуникации. Например, чреват недоразумениями регулярно используемый нами механизм интерпретации слов собеседника при помощи мысленного достраивания (инферен- ции) невыраженной в тексте информации. Как мы показали в главе 7, это достраивание происходит на основе сформировавшихся опытным путем сложных ментальных репрезентаций — фреймов, схем, сценариев. Механизм достраивания постоянно используется нами в общении внутри одной культуры и автоматически переносится на межкультурную коммуникацию, приводя к ошибкам. Так, если наш собеседник упоминает в своем высказывании школу, мы достраиваем весь контекст для интерпретации его дальнейших слов на основе фрейма «школа», которая в России в большинстве случаев подразумевает обучение в одном здании учащихся с 1-го по 11-й класс, что немыслимо, скажем, для жителя Франции, где начальная, средняя (коллеж) и старшая (лицей) школы разделены.
Наконец, не стоит забывать о нематериальных компонентах культуры, не входящих в подобные списки. Например, носителю русской лингвокуль- 624


Глава 24. Языковые контакты
туры трудно понять и принять детальную иерархизацию речевого общения корейцев в зависимости от возраста и социального статуса общающихся и, следовательно, выражаемой степени вежливости. Даже при первой встрече кореец, как правило, сразу спрашивает, сколько вам лет. В корейском языке существуют разные стили общения в зависимости от выражаемой степени вежливости: разговорно-дружеский (ты для друзей); покровительственный (ты для людей, стоящих ниже тебя в социальной иерархии); статусный (используются специальные суффиксы, подчеркивающие высокий статус собеседника). Если сокурсник даже всего на год старше вас, к нему следует обращаться более вежливо, чем он может обращаться к вам. Если вы очень сдружились, то можете говорить друг другу ты, но тот, кто младше, не имеет права обращаться к старшему по имени — только старший брат. По имени можно называть людей одинакового с вами статуса, а также если они младше вас или если вы ровесники. И таких нюансов в каждой культуре неисчислимое множество.
Центральную роль в формировании компетенций межкультурного общения играет обращение к третьему уровню в модели языковой личности — мотивационному. Подготовка к межкультурной коммуникации должна начинаться с формирования соответствующих установок.
К таким установкам в первую очередь следует отнести формирование эмпатии и толерантности.
Термин «эмпатия» (от англ, empathy ‘сочувствие, сопереживание’) обозначает умение поставить себя на место другого, посмотреть на мир его глазами. Эмпатия включает:
• замещающую эмоциональную реакцию на эмоциональные переживания другого человека, которая отражает эти эмоции и подражает им (разделение эмоций с другим человеком);
• осведомленность индивида об эмоциях и чувствах человека вообще и понимание их: общающиеся должны иметь представление о том, как вообще проявляются и выражаются эмоции;
• способность индивида чувствовать эмоциональное состояние другого человека, даже если собеседник скрывает свои чувства.
Эмпатия лежит в основе многих коммуникативных навыков, позволяющих компенсировать недостаточное знание иностранного языка и чужой культуры. Сюда входят умения оценить готовность собеседника Еще один парадокс межкультурной коммуникации проявляется в том, что образцовое владение иностранным языком и глубокие знания чужой культуры могут усложнять решение коммуникативных задач в общении с их носителем. Это касается неофициального общения. Попытки подбирать слова и строить фразы несмотря на низкий уровень владения языком обычно вызывает положительную эмоцию у собеседника, для которого этот язык родной. Он таким образом как бы становится на позицию старшего, что настраивает его на снисхож¬
дение и помощь, которая может проявляться в более тщательном подборе слов, повторах, более медленном проговаривании фраз, поясняющих комментариях. Напротив, уверенное владение языком, которое, кстати, не всегда сочетается со столь же уверенным владением культурной информацией, задает уровень, на котором любые неточности в выборе тональности общения, стилевых средств могут неверно истолковываться как намеренное злоупотребление и мешать установлению доверительных отношений.
625


Раздел 6. ЯЗЫКИ
к вступлению в коммуникацию, сбалансировать долю говорения и слушания в каждой отдельной ситуации, направить беседу в нужное русло, вычленить сигналы непонимания, которые подает собеседник, выдержать адекватную коммуникативную дистанцию. Эмпатия позволяет справляться с ранее неизвестной и неопределенной ситуацией и корректировать собственное коммуникативное поведение.
Толерантность (от лат. tolerantia ‘терпение, терпеливость’) — это уважение к позиции другого человека, соблюдение его права быть другим: иметь иную внешность, придерживаться иных политических взглядов и прочих жизненных ориентиров, исповедовать иную религию, иначе смотреть на жизнь; это также установка на позитивную оценку другого человека и готовность к сотрудничеству с ним. Толерантность снижает риск развития конфликтов по линии «свой — чужой», помогает в поиске общего в культуре, создает основу для эффективного использования стратегий, направленных на пополнение знаний о культурном своеобразии коммуниканта, для рефлексии по поводу разницы в культурах, приобретения специфических знаний об изучаемой культуре.
Таким образом, безупречно овладеть иностранным языком и усвоить знания о культуре, сопоставимые по объему с теми, которыми владеет ее среднестатистический носитель, очень сложно. Поэтому в межкультурном общении надо ставить задачу достижения коммуникативного успеха даже при недостаточном знании основных элементов инокультуры. Именно с этим вариантом межкультурной компетенции приходится чаще всего сталкиваться в практике коммуникации. Успешное решение этой проблемы связано с созданием правильной мотивации на общение, что никак не принижает значимость установки на повышение навыков владения иностранным языком и на максимальное приобщение к культуре его носителей.
Другой важный фактор — развитие рефлексии, постоянная готовность оценивать свои действия, выявлять причины коммуникативных сбоев, устранять их и своевременно предупреждать в дальнейшем.
Перечень составляющих межкультурной компетенции принципиально открыт и определяется задачами межкультурного общения, спецификой национальной культуры стран, в которых проживают коммуниканты, и их личностными характеристиками.
Книги не только полезные, но и очень увлекательные. Рекомендуем!
* Алпатов В.М. Языковая ситуация в регионах современной России // Отечественные записки. 2005. № 2 (23). С. 210-219.
** Леонтович О.А. Русские и американцы: парадоксы межкультурного общения. Волгоград: Перемена, 2002.
* Перехвальская Е.В. Русские пиджины. М.: Алетейя, 2008.
* Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. М.: Слово/Slovo, 2000.
* Тер-Минасова С.Г. Война и мир языков и культур. М.: Слово/Slovo, 2008.
626


Список использованной литературы
Алпатов В.М. История лингвистических учений. М.: Языки русской культуры, 1998. 368 с.
Алпатов В.М. Языковая ситуация в регионах современной России // Отечественные записки. №2(23). М., 2005. С. 210-219.
Анисимова Е.Е. Лингвистика текста и межкультурная коммуникация (на материале креолизован- ных текстов). М.: Издательский центр «Академия», 2003.128 с.
Аничков И.Е. Труды по языкознанию. СПб.: Наука, 1997. 511 с.
Античные теории языка и стиля (антология текстов) / Под ред. О. Фрейденберг. СПб.: Алетейя, 1996. 368 с.
Антропова М.В. Личностные доминанты и средства их языкового выражения: на материале художественных текстов: дис.... канд. филол. наук. М., 1995.
Апресян Ю.Д. О регулярной многозначности. Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. T. XXX. Вып. 6. М, 1971. С. 509-523.
Апресян Ю.Д. Избранные труды. Том II. Интегральное описание языка и системная лексикография. М.: Языки русской культуры, 1995. 767 с.
Аристотель. Сочинения: В 4-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1978.
Арнольд И.В. Основы научных исследований в лингвистике. М.: Высшая школа, 1991.140 с.
Арутюнова Н.Д. Понятие пресуппозиции в лингвистике // Известия АН СССР. Серия литературы и языка, 1973. Т. 32. Вып. 1. С. 84-90.
Арутюнова Н.Д. Предложение и смысл. Логико-семантические проблемы. М.: Изд-во «Наука», 1976. 383 с.
Арутюнова Н.Д. Дискурс//Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990а. С. 136-137.
Арутюнова Н.А. Речь//Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 19906. С. 414-416.
Арутюнова Н.Д., Падучева Е.В. Истоки, проблемы и категории прагматики // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 3-42.
Бабенко Л.Г., Казарин Ю.В. Лингвистический анализ художественного текста, теория и практика. М.: Флинта Наука, 2006.496 с.
Балаш М.А. Фоносемантическая структура текста как фактор его понимания: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Барнаул, 1999. 20 с.
Баранов А.Н. Введение в прикладную лингвистику. М.: Едиториал УРСС, 2003. 360 с.
Батыгин Г.С. Социология интернет: наука и образование в виртуальном пространстве // Социологический журнал, 2001. № 1. С. 188-203.
Беликов В.И., КрысинЛ.П. Социолингвистика. М.: Изд-во РГГУ, 2001.439 с.
Беляева Н.В. Гипертекст как когнитивно-коммуникативная единица: дис. ... канд. филол. наук. Тверь, 2010.
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М.: Прогресс, 1974.447 с.
Березин Ф.М. История лингвистических учений. М.: Высшая школа, 1984. 304 с.
Березин Ф.М., Головин Б.Н. Общее языкознание. М.: Просвещение, 1979. 416 с.
Бибихин В.В. Принцип внутренней формы и редукционизм в семантических исследованиях // Языковая практика и теория языка. М.: МГУ, 1978. С. 56-89.
Бибихин В.В. Язык философии. М.: Прогресс, 1993. 403 с.
627


Список использованной литературы
Бичакджян Б.Х. Эволюция языка: развитие в свете теории Дарвина // Вопросы языкозния, 1992. № 2. С. 123-133.
Блинова О.И. Внутренняя форма слова: мифы и реальность. Вестник Томского ун-та. Филология. Лингвистика. № 4 (20). 2012. С. 5-12.
Блэк М. Лингвистическая относительность (Теоретические воззрения Бенджамена Л. Уорфа) Ц Новое в лингвистике. Вып. I. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1960. С. 199-212.
Боас Ф. Ум первобытного человека. М.-Л.: Госиздат РСФСР, 1926.153 с.
Богин Г.И. Модель языковой личности в её отношении к разновидностям текстов: автореф. дис. ... докт. филол. наук. Л., 1984. 32 с.
Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные работы по общему языкознанию: В 2-х т. М.: Изд-во АН СССР, 1963.
Бондарко А.В. Лингвистика текста в системе функциональной грамматики // Текст. Структура и семантика. T. 1. М., 2001. С. 4-13.
Брутян Г.А. Гипотеза Сепира-Уорфа. Ереван: Луйс, 1968.167 с.
Будагов Р.А. Введение в науку о языке. М.: Добросвет-2000, 2003. 544 с.
Будаев Ц.Б. Адекватные пословицы и поговорки разных народов. Улан-Удэ, 1962. 214 с.
Вайсгербер Й.Л. Родной язык и формирование духа. Изд. 2. М.: Едиториал УРСС, 2004. 232 с.
Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов. М.: Языки славянской культуры, 2001. 288 с.
Вендлер 3. Иллокутивное самоубийство // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 238-250.
Венедиктова Т.Д. Между языком и дискурсом: кризис коммуникаций. 2001. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2001/50/venedikt.html. Дата обращения: 27.11.2023.
Ветров А.А. Семиотика и ее основные проблемы. М.: Изд-во полит, лит-ры, 1968. 264 с.
Виноградов В.А. Дейксис//Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990а. С. 128.
Виноградов В.А. Койне//Лингвистический энциклопедический словарь М.: Советская энциклопедия, 19906. С. 230.
Виноградов В.А. Языковая ситуация //Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990в. С. 616-617.
Витгенштейн Л. Философские работы: В 2-х т. М.: Гнозис, 1994.
Внутренняя форма слова // Лингвистический энциклопедический словарь / Под ред. В. Н. Ярцевой. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 85-86.
Воронин С.В. Основы фоносемантики. Л.: ЛГУ, 1982. 244 с.
ВыготскийЛ.С. Мышление и речь. М.: Лабиринт, 1996. 352 с.
Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981.139 с.
Гаспаров Б.М. Язык, память, образ: Лингвистика языкового существования. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. 352 с.
Гейльман И.Ф. Специфические средства общения глухих: дактилология и мимика. Л.: ЛВЦ ВОГ, 1975.166 с.
Герман И.А. Лингвосинергетика. Барнаул: Изд-во ААЭП, 2000.168 с.
Гийом Г. Принципы теоретической лингвистики. М.: Едиториал УРСС, 2004. 224 с.
Горелов И.Н. Проблема функционального базиса речи в онтогенезе. Челябинск, 1974. 215 с.
628


Список использованной литературы
Горелое И.Н., Енгалычев В.Ф. Безмолвный мысли знак: рассказы о невербальной коммуникации. М.: Молодая гвардия, 1991. 240 с.
Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. Изд. 3. М.: Лабиринт, 1998. 320 с.
Грайс Г.П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVI. Лингвистическая прагматика. М., 1985. С. 217-237.
Григорьян Е.Л. Лингвистическая прагматика. Ростов н/Д: Изд-во РГУ, 2003. 24 с.
Гринберг Дж. Квантитативный подход к морфологической типологии языков // Новое в лингвистике. Вып. III. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1963. С. 60-95.
Гринберг Дж., Осгуд Ч., Дженкинс Дж. Меморандум о языковых универсалиях // Новое в лингвистике. Вып. V. Языковые универсалии. М.: Прогресс, 1970. С. 31-45.
Гриценко, Е.С. Язык. Гендер. Дискурс / Е.С. Гриценко. Н. Новгород: Изд-во ННГУ им. Н.И. Лобачевского, 2005.
Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984.400 с.
Гурджиева Е.А. Элементарный звуковой символизм: автореф. дис.... канд. филол. наук. М., 1973. 30 с.
Гуц Е.Н. Психолингвистическое исследование языкового сознания подростка. Омск: Вари- ант-Омск, 2005.156 с.
Дейк Т.А. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М.: Прогресс, 1989. 312 с.
Демьянков В.З. Когнитивизм, когниция, язык и лингвистическая теория // Язык и структура представления знаний: Сб. научно-аналит. обзоров. М.: ИНИОН РАН, 1992. С. 39-77.
Дешериев Ю.Д. Языковая политика //Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 616.
Донских О.А. К истокам языка. Новосибирск: Наука, 1988.189 с.
ЕльмслевЛ. Можно ли считать, что значения слов образуют структуру? // Новое в лингвистике. Вып. II. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1962. С. 117-136.
Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка.: В 2 т. М.: Рус. яз., 2000.
Жинкин Н.И. О кодовых переходах во внутренней речи // Вопр. яз-ния. № 6. М., 1964. С. 26-38.
Жинкин Н.И. Речь как проводник информации. М.: Политиздат, 1982. 250 с.
Жирмунский В.М. Национальный язык и социальные диалекты. Л.: Гослитиздат, 1936. 300 с.
Журавлев А.П. Звук и смысл. М.: Просвещение, 1991.160 с.
Зайцева Г.Л. Жестовая речь. Дактилология. М.: Владос, 2000.192 с.
Залевская А.А. Введение в психолингвистику: Учебник. М.: РГГУ, 1999. 381 с.
Зализняк Анна А. Проблема внутренней формы слова в типологическом аспекте // Язык. Личность. Текст: сб. статей к 70-летию T. М. Николаевой. М.: Языки славянских культур, 2005. С. 287-306.
Зализняк Анна А., Шмелев А.Д. Время суток и виды деятельности // Логический анализ языка: язык и время. М.: Индрик, 1997. С. 229-240.
Звегинцев В.А. Теоретическая и прикладная лингвистика. М.: Просвещение, 1968. 336 с.
Звегинцев В.А. Язык и лингвистическая теория. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1973. 248 с.
Земская Е.А. Современный русский язык. Словообразование: учеб, пособие. 3-е изд., испр. и доп. М.: Флинта : Наука, 2011. 328 с.
Земская Е.А., Китайгородская М.А., Розанова Н.Н. Особенности мужской и женской речи // Русский язык в его функционировании/Под ред. Е. А. Земской и Д. Н. Шмелева. М., 1993. С. 90-136.
629


Список использованной литературы
Золотова Г.А. Синтаксический словарь. Репертуар элементарных единиц русского синтаксиса. М.: Изд-во «Наука», 1988.440 с.
Зубкова Л.Г. Общая теория языка в развитии: Учебное пособие. М.: Изд-во РУДН, 2003. 237 с. История лингвистических учений: Средневековая Европа. Л.: Наука, 1985. 288 с.
История языкознания: уч. пос. для студентов вузов / Т.А. Амирова, Б.А. Ольховиков, Ю.В. Рождественский; под ред. С. Ф. Гончаренко. М.: Академия, 2003. 671 с.
Карасик В.И. Язык социального статуса. М.: Ин-т языкознания РАН; Волгогр. гос. пед. ин-т, 1992. 330 с.
Караулов Ю.Н. Общая и русская идеография. М.: Наука, 1976. 355 с.
Караулов Ю.Н. Активная грамматика и ассоциативно-вербальная сеть. М.: Наука, 1999.180 с.
Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. Изд. 6. М.: Изд-во ЛКИ, 2007. 264 с. Кацнельсон С.Д. Типология языка и речевое мышление. Л.: Наука, 1972. 216 с.
Кирилина А.В. Гендер: лингвистические аспекты. М.: Институт социологии РАН, 1999.189 с.
КирилинаА.В. Семиотические особенности гендерных репрезентаций в современной России// New Approaches to Gender and Queer research in Slavonic Studies. Proceedings of the International Conference «Language as a Constitutive Element of a Gendered Society — Developments, Perspectives and Possibilities in the Slavonic Languages» Ed. by Dennis Scheller-Boltz. Serie Die Welt den Slaven. Sammelbande. Band 59. Harrasowitz Verlag. Wiesbaden, 2015. C. 33-49.
Климов Г.А. К взаимоотношению генеалогической, типологической и ареальной классификации языков // Теоретические основы классификации языков мира / Отв. ред. В. Н. Ярцева. М.: Наука, 1980. С. 6-24.
Климов Г.А. Принципы контенсивной типологии. М.: Наука, 1983. 224 с.
Кобозева И.М. Теория речевых актов как один из вариантов теории речевой деятельности // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 7-21.
Кодзасов С.В., Кривнова О.Ф. Общая фонетика. М.: РГГУ, 2001. 592 с.
Колшанский Г.В. Коммуникативная функция и структура языка. М.: Наука, 1984.174 с.
Комиссаров В.Н. Лингвистика перевода. М.: Международные отношения, 1980.167 с. КосериуЭ. Синхрония, диахрония и история // Новое в лингвистике. Вып. III. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1963. С. 143-347.
Крейдлин Г.Е. Мужчины и женщины в невербальной коммуникации. М.: Языки славянской культуры, 2005. 224 с.
Крючкова Т.Б. Некоторые экспериментальные исследования особенности использования русского языка мужчинами и женщинами // Проблемы психолингвистики / Под ред. Ю. А. Сорокина и А. М. Шахнаровича. М., 1975. С. 186-199.
Кубрякова Е.С. О тексте и критериях его определения // Текст. Структура и семантика. T. 1. М., 2001. С. 72-81.
Кубрякова Е.С., Мельников Г.П. О понятиях языковой системы и структуры языка // Общее языкознание (Внутренняя структура языка). М.: Наука, 1972. С. 8-116.
Кузнецов С.Н. Искусственные языки //Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 201-202.
Лобов У. Отражение социальных процессов в языковых структурах // Новое в лингвистике. Вып. VII. Социолингвистика. М.: Прогресс, 1975. С. 320-335.
Лакофф,Дж. Женщины, огонь и опасные вещи: Что категории языка говорят нам о мышлении / Пер. с англ. И. Б. Шатуновского. М.: Языки славянской культуры, 2004.792 с.
Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М.; Л.: Соцэкгиз, 1936.484 с.
630


Список использованной литературы
Леонтович О.А. Русские и американцы: парадоксы межкультурной коммуникации. М.: Гнозис, 2005. 352 с.
Леонтович О.А., Шейгол Е.И. Жизнь и культура США: англо-русский лингвострановедческий словарь. Изд. 2-е. Волгоград: Станица-2, 2000.416 с.
Леонтьев А.А. Слово в речевой деятельности. М.: Наука, 1965. 312 с.
Леонтьев А.А. Внутренняя речь и процессы грамматического порождения высказывания // Вопросы порождения речи и обучения языку. М., 1967. С. 76-94.
Леонтьев А.А. Язык, речь, речевая деятельность. М.: Просвещение, 1969а. 214 с.
Леонтьев А.А. Психолингвистические единицы и порождение речевого высказывания. М.: Наука, 19696. 307 с.
Леонтьев А.А. Эвристический принцип в восприятии порождения и усвоения речи // Вопросы психологии. № 5. М., 1974. С. 53-62.
Леонтьев А.А. Высказывание как предмет лингвистики, психолингвистики и теории коммуникации // Синтаксис текста. М.: Наука, 1979. С. 18-36.
Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М.: Смысл, 1997. 287 с.
Леонтьев А.А. Бессознательное и архетипы как основа интертекстуальности //Текст: структура и семантика. T. 1. М.: Наука, 2001. С. 92-100.
Леонтьев А.А. Путешествие по карте языков мира. М.: ИД Мещерякова, 2008. 352 с.
Леонтьев А.Н. Избранные психологические произведения. В 2-х т. М.: Педагогика, 1983.
Ломтев Т.П. Очерки по историческому синтаксису русского языка. М.: Изд-во МГУ, 1956. 596 с. Лосев А.Ф. Введение в общую теорию языковых моделей. М.: МГПИ, 1968. 296 с.
Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1982.480 с.
Лосев А.Ф. Кратил. Формы субъективно-человеческого функционирования объективно-реальной идеи — вещь, идея, тип — образец, имя // Платон. Собр. соч. T. 1. М.: Мысль, 1990. С. 826-835.
Лотман Ю.М. Семиосфера. СПб.: Искусство-СП Б, 2000. 704 с.
Лукреций Тит Кар. О природе вещей: В 2-х т. М.-Л.: АН СССР. М., 1946-47.
Лурия А.Р. Высшие корковые функции человека и их нарушение при локальных поражениях мозга. М.: Изд-во МГУ, 1962. 504 с.
Лурия А.Р. Мозг человека и психические процессы: В 2-х т. М.: Педагогика, 1970.
Лурия А.Р. Основные проблемы нейролингвистики. М.: Изд-во МГУ, 1975. 253 с.
Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч. Изд. 2. Т. 3. М., 1968. С. 7-544.
Марр Н.Я. Основные достижения яфетической теории // Избранные работы. T. 1. М.: Изд-во ГАИМК, 1933. С. 197-216.
Марр Н.Я. Мышление и речь // Избранные работы. Т. 3. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934. С. 90-121.
Марр Н.Я. Книжные легенды об основании Куара в Армении и Киева на Руси // Избранные работы. Т. 5. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1935. С. 44-66.
Маслова Л.Н. Выражение согласия/несогласия в устной научной коммуникации: гендерный аспект: дис.... канд. филол. наук. М., 2007.
Матурана У. Биология познания // Язык и интеллект. М.: Прогресс, 1995. С. 95-142.
Матурана У.Р., Варела Ф.Х. Древо познания. М.: Прогресс, 2001. 224 с.
Мельников Г.П. Системная лингвистика и ее отношение к структурной // Проблемы языкознания. М.: Наука, 1967. С. 98-102.
Мещанинов И.И. Проблемы развития языка. Л.: Наука, 1975. 351 с.
631


Список использованной литературы
Милославский И.Г. Говорим правильно по смыслу или по форме? М.: ACT, 2013. 320 с.
Михайлов В.А. Особенности развития информационно-коммуникативной среды современного общества / В.А. Михайлов, С.В. Михайлов // Актуальные проблемы теории коммуникации: сборник научных трудов. СПб.: СП6ГПУ, 2004. С. 34-52.
Моррис Ч.У. Основания теории знаков // Семиотика. Сб. переводов. Под ред. Ю. С. Степанова. М.: Радуга, 1983. С. 37-90.
Москальская О.И. Текст как лингвистическое понятие // Иностр, языки в шк. 1978. № 3. С. 9-17. Москальчук Г.Г. Структурная организация и самоорганизация текста. Барнаул: Изд-во АГУ, 1998. 240 с.
Нет В. Чарлз Сандерс Пирс // Критика и семиотика. Вып. 3/4, 2001. С. 5-32. [Электронный ресурс]. Режим доступа http://ailab.ho.ua/Peirce/Peirse,Winfried%2ONet/Peirse,Winfned%2ONet. htm. Дата обращения 01.12.2023.
Николаева Т.М. Лингвистика текста // Лингвистический энциклопедический словарь // Гл. ред. В. Н. Ярцева. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 267-268.
Николаева Т.М. Теории происхождения языка и его эволюции — новое направление в современном языкознании // Вопр. яз-ния. 1996. № 2. С. 79-89.
Новиков А.И. Текст и его смысловые доминанты. М.: ИЯ РАН, 2007. 224 с.
Новый объяснительный словарь синонимов русского языка // Ю.Д. Апресян и др.; под общ. рук-вом Ю. Д. Апресяна; РАН. Институт русского языка им. В. В. Виноградова. 2-е изд., испр. М.: Школа «Языки славянской культуры», 2003.1488 с.
Ноуэлл-Смит П.Х. Логика прилагательных// Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 16. Лингвистическая прагматика. М.: Прогресс, 1985. С. 155-182.
Нуаре Л. Орудие труда и его значение в истории развития человечества. Киев: Госиздат, 1925. 384 с.
Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка / Отв. ред. Б. А. Серебренников. М.: Наука, 1970. 602 с.
Одинцов В.В. Лингвистические парадоксы. М.: Просвещение, 1976.128 с.
Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: ИТИ Технологии, 2006. 944 с. Остин Дж.Р. Слово как действие // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII: Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 20-129.
Павилёнис Р.И. Проблема смысла: Логико-функциональный анализ языка. М.: Мысль, 1983. 286 с.
Павленко В.Н., Таглин С.А. Факторы этнопсихогенеза. Харьков: ХГУ, 1993.160 с.
Падучева Е.В. О семантике синтаксиса (материалы к трансформационной грамматике русского языка). М.: Изд-во «Наука», 1974. 291 с.
Панфилов В.З. К вопросу о соотношении языка и мышления // Мышление и язык. Под ред. Д. П. Горского. М.: Государственное издательство Политической литературы, 1957. С. 98-141.
Панченко А.И. Логико-гносеологические проблемы квантовой физики. М.: Наука, 1981. 200 с. Паршин П.Б. Языки мира через сто лет. 2012. [Электронный ресурс]. Режим доступа https://www.demoscope.ru/weekly/2013/0571/analit01.php. Дата обращения: 01.12.2023
Пауль Г. Принципы истории языка. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1960. 500 с.
Пешковский А.М. Русский синтаксис в научном освещении. 8-е изд., доп. М.: Языки славянской культуры, 2001. 544 с.
Пинкер С. Язык как инстинкт. М.: Едиториал УРСС, 2004. 456 с.
632


Список использованной литературы
Пиотровский Р.Г. О лингвистической синергетике // Научно-техническая информация. Сер. 2: Информационные процессы и системы. 1996. N2 12. С. 1-12.
Пищальникова В.А. Психопоэтика. Барнаул: Изд-во Алт. гос. ун-та, 1999.176 с.
Пищальникова В.А. Общее языкознание: Учебное пособие. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2001. 240 с.
Пищальникова В.А. История и теория психолингвистики. Ч. 2. Этнопсихолингвистика. М.: МГЛУ, 2007. 228 с.
Платон. Собр. соч. В 4-х т. T. 1. М.: Мысль, 1990. 860 с.
Плунгян В.А. Общая морфология: Введение в проблематику. Изд. 2-е, исправленное. М.: Едито- риал УРСС, 2003. 384 с.
Попов Р.Н. Фразеологизмы современного русского языка с архаичными значениями и формами слов. М.: Высшая школа, 1976. 200 с.
Портнов А.Н. Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX—XX вв. Иваново: Изд-во Ивановского гос. пед. ин-та, 1994. 370 с.
Потебня А.А. Слово и миф. М.: Правда, 1989. 622 с.
Пражский лингвистический кружок. М.: Прогресс, 1967. 559 с.
Пропп В.Я. Морфология <волшебной> сказки. М.: Лабиринт, 1998. 512 с.
Психология: Словарь. М.: Политиздат, 1990. 494 с.
Реформатский А.А. Введение в языковедение. М.: Аспект-пресс, 1996. 536 с.
Русская грамматика // Под ред. Н. Ю. Шведовой. В 2-х томах. М.: Изд-во «Наука», 1980.
Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков, а также о мелодии и музыке// Избр. соч.: В 3-хт. T. 1. М.: Гослитиздат, 1961. С. 221-267.
Сабуркина Н.В. Общее и специфическое в структуре языкового сознания славян (на материале русского, белорусского, украинского, болгарского языков): дис.... канд. филол. наук. М., 2005.
Сеадост Э. Как возникнет всеобщий язык? М.: Наука, 1968. 287 с.
Сеодеш М. К вопросу о повышении точности в лексикостатистическом датировании // Новое в лингвистике. Вып. I. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1960. С. 53-87.
Семенюк Н.Н. Языковая норма //Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 337.
Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М.: Издательская группа «Прогресс»; «Универе», 1993. 655 с.
Серебренников Б.А. Роль человеческого фактора в языке: Язык и мышление. М.: Наука, 1988. 216 с.
Серио П. Русский язык и анализ советского политического дискурса: анализ номинализаций // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М.: Издательская группа «Прогресс», 1999. С. 337-383.
СёрльДж. Р. Классификация иллокутивных актов // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986а. С. 170-194.
СёрльДж. Р. Косвенные речевые акты // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 19866. С. 195-222.
Силина В.Б. Контаминация // Русский язык. Энциклопедия. Изд. 2. М.: Большая российская энциклопедия; Дрофа, 1997. С. 197-198.
Скороходова О.И. Как я воспринимаю, представляю и понимаю окружающий мир. М.: Педагогика, 1972.448 с.
633


Список использованной литературы
Слоницкая Е.И. Звукосимволизм обозначения округлого: автореф. дис.... канд. филол. наук. Л., 1987. 24 с.
Смирницкий А.И. К вопросу о слове (Проблема отдельности слова) // Вопросы теории и истории языка в свете трудов И.В. Сталина по языкознанию. М.: Акад, наук СССР, 1952. С. 182-203. Электронный ресурс: URL: https://g.eruditor.one/file/2735442/
Солнцев В.М. Язык как системно-структурное образование. Изд.2. М.: Наука, 1977. 341 с.
Солнцев В.М. Уровни языка //Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 539.
Солсо Р. Когнитивная психология. СПб.: Питер, 2006. 589 с.
Сонин А.Г. Моделирование механизмов понимания поликодовых текстов: дис. ... д-ра филол. наук. М., 2006. 310 с.
Сорокин Ю.А. Психолингвистические аспекты изучения текста. М.: Наука, 1985.168 с.
Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977. 695 с.
Стеблин-Каменский М.И. Об основных признаках грамматического значения // Вестник Лен. ун-та. Сер. общественных наук, 1954. № 6.
Степанов Ю.С. Семиотика. М.: Наука, 1971.145 с.
Степанов Ю.С. Изменчивый «образ языка» в науке XX века // Язык и наука конца 20 века. М.: РГГУ, 1995. С. 7-34.
Стросон П.Ф. Намерение и конвенция в речевых актах// Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 131-150.
Сусов И.П. История языкознания. Тверь: Тверской гос. ун-т, 1999. 276 с.
ТанненД. Ты просто меня не понимаешь // Гендер и язык. М., 2005. С. 233-510.
Тарасов Е.Ф. Языковое сознание — перспективы исследования // Языковое сознание: содержание и функционирование: матер. XIII Междунар. симп. по психолингвистике и теории коммуникации. М.: ИЯ РАН, 2000. С. 3-4.
Телия В.Н. Русская фразеология: Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. М.: Языки русской культуры, 1996. 289 с.
Теоретические основы классификации языков мира / Отв. ред. В. Н. Ярцева. М.: Наука, 1980. 208 с.
Трубецкой Н.С. Основы фонологии. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1960. 372 с.
Ульман С. Дескриптивная семантика и лингвистическая типология // Новое в лингвистике. Вып. II. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1962. С. 17-44.
Уорф Б.Л. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. Вып. I. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1960. С. 169-182.
Успенский Б.А. Проблема универсалий в языкознании // Новое в лингвистике. Вып. V. Языковые универсалии. М.: Прогресс, 1970. С. 5-31.
Филиппов К.А. Лингвистика текста. Изд. 2. C-Пб.: Изд-во С.-Пб. ун-та, 2007. 331 с.
Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1989. 815 с.
Франк Д. Семь грехов прагматики: тезисы о теории речевых актов, анализе речевого общения и риторике // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов. М.: Прогресс, 1986. С. 363-373.
Цейтлин С.Н. Очерки по словообразованию и формообразованию в детской речи. М.: Знак, 2009. 592 с.
Шахмайкин А.М. Проблема лингвистического статуса категории рода // Актуальные проблемы современной русистики. Диахрония и синхрония. М.: МГУ, 1996. С. 226-273.
634


Список использованной литературы
Шмелев А.Д. Русская языковая модель мира. Материалы к словарю. М.: Языки славянской культуры, 2002. 224 с.
Шпет Г.Г. Внутренняя форма. (Этюды и вариации на тему Гумбольдта). Изд. 3-е. М.: КомКнига, 2006.216 с.
Штейнталь X. Грамматика, логика и психология (их принципы и их взаимоотношения) // В.А. Звегинцев. История языкознания XIX-XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 1. 3-е изд. М.: Просвещение, 1964. С. 127-135.
ЩербаЛ.В. Языковая система и речевая деятельность. Л.: Наука, 1974. 428 с.
Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека. М.: Политиздат, 1979. 23 с.
Эпикур. Письмо к Геродоту //Лукреций Тит Кар. О природе вещей. М.: Художественная литература, 1983. С. 292-306.
Языки Российской Федерации и соседних государств. Энциклопедия в З-хтомах/Ред. В.Н. Ярцева. М.: Наука, 2001.
Янко-Триницкая Н.А. Наименование лиц женского пола существительными женского и мужского рода/Н.А. Янко-Триницкая // Развитие словообразования современного русского языка. М., 1966. С. 167-210.
* Список зарубежных источников оформлен в соответствии с требованиями Американской психологической ассоциации, используемыми в гуманитарных науках. Такое оформление призвано облегчить их поиск в международных каталогах.
Anderson, J.A. (1996). Communication theory: Epistemological foundations. New York: Guilford Press. 259 p. *
Banks, M.S., Aslin, R.N., & Letson, R.D. (1975). Sensitive period for the development of human binocular vision. Science, 190 (4215), 675-677.
Baron, B. (1996). Die Inszenierung des Geschlechterverhaltnisses im akademischen Streitgesprach. Zur Kontextabhàngigkeit der Dissensformatierung. Jahrbuch Arbeit. Bildung. Kultur. (pp. 69-80). Bd. 14.
Baron, B. (1996). Geschlossene Gesellschaft. Gibt es geschlechtsspezifische Unterschiede im universi- târen Fachgesprach? In Gender Studies an der Universitàt Konstanz. Vortragsreihe in Sommerse- mester (pp. 114-129). Konstanz.
Bickerton, D. (1990). Language and Species. Chicago, IL: University of Chicago Press. 297 p.
Boroditsky, L. (2003). Linguistic relativity. In L. Nadel (Ed.). Encyclopedia of cognitive science (pp. 917- 922). London: Macmillan.
Bosch, L., & Sebastiàn-Gallés, N. (2001). Evidence of early language discrimination abilities in infants from bilingual environments. Infancy, 2 (1), 29-49.
Bransford, J.D., & Johnson, M.K. (1972). Contextual prerequisites for understanding: some investigations of comprehension and recall. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 4 (2), 717-726.
Bruner, J.S. (1964). The course of cognitive growth. American Psychologist, 19,1-15.
Bruss, F.T. (1978). Branching processes with random absorbing processes. Journal of Applied Probability, 15 (1), 54-64.
Вивтапп, H. (1990). Lexikon der Sprachwissenschaft: 2. Aufl. Stuttgart. 904 S.
Choi, S. (2006). Influence of language-specific input on spatial cognition: Categories of containment. First Language, 26 (2), 207-232.
635


Список использованной литературы
Coates, J. (2015). Women, Men and Language. A Sociolinguistic Account of Sex Differences in Language. 3rd Edition. London: Routledge. 262 p.
Collins, A.M., & Quillian M.R. (1969). Retrieval time from semantic memory. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 8 (2), 240-247.
Connell, R.W. (1993). The big picture: Masculinities in recent world history. Theory and Society, 22 (Special Issue), 597-623.
Corder, S.P. (1974). Error analysis. In J. P. B. Allen & P. Corder (Eds.). Techniques in Applied Linguistics (The Edinburgh Course in Applied Linguistics), (pp. 158-171). London: Oxford University Press.
Cytowic, R.E. (1995). Synesthesia: phenomenology and neuropsychology : A review of current knowledge. Psyche: An Interdisciplinary Journal of Research on Consciousness, 2 (10).
Craig R.T. (1999). Communication Theory as a Field. Communication theory, 9 (2), 119-161.
Dell, G.S., & O'Seaghdha, P.G. (1994). Inhibition in interactive activation models of linguistic selection and sequencing. In D. Dagenbach & Т.Н. Carr (Eds.). Inhibitory Processes in Attention, Memory, and Language (pp. 409-451). San Diego: Academic Press.
Dennis, M., & Whitaker, H.A. (1976). Hemispheric equipotentiality and language acquisition. In S. J. Segalowitz & F.A. Gruber (Eds.). Language Development and Neurological Theory (pp. 193-211). New York: Academic Press.
Dijk, T. van (1980). Textwissenschaft: Eine interdisziplinâre Einführung. Berlin, New York: Max Niemeyer Verlag. 280 S.
Dijk, T.A. van, & Kintsch, W. (1983). Strategies of Discourse Comprehension. New York: Academic Press. 418 p.
Donald, M. (1991). Origins of the Modern Mind: Three Stages in the Evolution of Culture and Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press. 424 p.
Eberhard, D.M., Simons G.F., andFennig C.D. (eds.j. (2023). Ethnologue: Languages of the World. 26th edition. Dallas, Texas: SIL International. Online version: http://www.ethnologue.com
Everett, D.L. (2005). Cultural constraints on grammar and cognition in Pirahà: Another look at the design features of human language. Current Anthropology, 46 (4), 621-646.
Fantini, A.E. (1985). Language Acquisition of a Bilingual Child: A Sociolinguistic Perspective (to Age Ten). College-Hill Press, 1985. 265 p.
Fay, D., & Cutler, A. (1977). Malapropisms and the structure of the mental lexicon. Linguistic Inquiry, 8 (3), 505-520.
Flanagan, 0. (1993). Consciousness Reconsidered. Cambridge, MA: The MIT Press. 252 p.
Fodor, J. (1975). The Language of Thought. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press. 214 p.
Forster, K., & Chambers, S. (1973). Lexical access and naming time. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 12 (6), 627-635.
Frith, C. (2002). How can we share experiences? Trends in Cognitive Sciences, 6 (9), 374.
Furth, H. (1966). Thinking without language: psychological implications of deafness. New York: Free Press. 236 p.
Geeraerts, D. (1993). Vagueness's puzzles, polysemy's vagaries. Cognitive Linguistics, 4 (3), 223-272.
Gentner, D. (2003). Why we're so smart. In D. Gentner & S. Goldin-Meadow (Eds.) Language and mind: advances in the study of language and thought (pp. 195-236). Cambridge, MA: MIT Press.
Gernsbacher, M.A. (1990). Language Comprehension as Structure Building. Hillsdale, N. J.: Lawrence Erlbaum. 285 p.
Givdn, T. (1995). Functionalism and Grammar. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins Publishing. 486 p.
636


Список использованной литературы
Goldberg, А.Е. (1995). Constructions: A Construction Grammar Approach to Argument Structure. Chicago, IL: University of Chicago Press. 271 p.
Harris, Z.S. (1952). Discourse analysis. Language, 28 (1), 1-30.
Hickok G., & Poeppel D. (2007). The cortical organization of speech processing. Nature Reviews Neuroscience, 8 (5), 393-402.
Hirsch, E.D. Jr., Kett, J.F., Trefil, J.S. (1988). Cultural Literacy: What Every American Needs to Know. Boston: Houghton Mifflin Co. 272 p.
Hockett, C. F. (1958). A course of modern linguistics. New York: Macmillan. 621 p.
Hockett, Ch. (1960). The Origin of speech. Scientific American, 203,88-111.
Jackendoff, R. (2002). Foundations of Language: Brain, Meaning, Grammar, Evolution. Oxford University Press. 477 p.
Jespersen, O. (1922). Language, Its Nature, Development and Origin. London: G. Allen & Unwin; New York: H. Holt. 448 p.
Johnson-Laird, P.N. (1983). Mental Models. Cambridge: Cambridge University Press. 513 p.
Katz, J.J., & Fodor, J.A. (1963). Structure of a semantic theory. Language, 38,170-210.
Kintsch, HZ (1988). The role of knowledge in discourse comprehension: A construction-integration model. Psychological Review, 95 (2), 163-182.
Koch, W.A. (1969). Vom Morphem zum Textem. From Morpheme to Texteme. Aufsàtze zur strukturellen Sprach- und Literaturwissenschaft. Hildesheim. 245 S.
Kosslyn, S.M., & Pomerantz,J.R. (1977). Imagery, propositions, and the form of internal representations. Cognitive Psychology, 9, 52-76.
Kotthoff, H. (1996). Die Geschlechter in der Gespràchsforschung. Hierarchien, Teorien, Ideologien. Der Deutschunterricht, 1, 9-15.
Labov, HZ (1971). Variation in language. In Carrol E. Reed (Ed.). The Learning of Language (pp. 187- 221). New York: National Council of Teachers of English.
Lakoff, R. (1973). Language and women's place. Language in Society, 2, 45-79.
Leech, G. (1983). Principles of Pragmatics. London, New York: Longman. 420 p.
Leonard, L. (2017). Children with specific language impairment. Cambridge, MA: The MIT Press. 490 p.
Lettvin et al. (1968). What the Frog's Eye Tells the Frog's Brain. In W.C. Corning, M. Balaban (Eds.) The Mind: Biological Approaches to its Functions (pp. 233-258). New York, Interscience Publishers.
Levelt, HZ (1989). Speaking: From Intention to Articulation. Cambridge, Mass.: MIT Press. 566 p.
Lewis, M.P., Simons, G.E (2010). Assessing endangerment: Expanding Fishman's GIDS. Revue roumaine de linguistique, 55 (2), 103-120.
Luisi, P.L. (2003). Autopoiesis: Review and a Reappraisal. Naturwissenschaften, 90 (2), 49-59.
Lull, J. Evolutionary communication. N.-Y., London: Routlede. 316 p.
Lutz, A., & Thompson, E. (2003). Neurophenomenology: Integrating subjective experience and brain dynamics in the neuroscience of consciousness. Journal of Consciousness Studies, 10 (9-10), 31-52.
Maccoby, E., Jacklin, C. (1974). The Psychology of Sex Differences. Stanford University Press. 634 p.
Maltz, D.N., Borker, R.A. (1991). MiBverstàndnisse zwischen Mânnern und Frauen — kulturell betrachtet. In Günthner, Kotthoff (Hrsg) Von fremden Sttimmen. Weibliches und mannliches Sprechen im Kulturvergleich (pp. 52-74). Frankfurt am Main.
Manova, S. (2015). Affix order and the structure of the Slavic word. In S. Manova (Ed.) Affix ordering across languages and frameworks (pp. 205-230). Oxford University Press.
637


Список использованной литературы
Mauthner, F. (1901). Beitrage zu einer Kritik der Sprache. Band 1 (Zur Sprache und Psychologie). Stuttgart: J.G. Cotttasche Buchhandlung Nachfolger. 657 S.
McGurk, H., Macdonald, J. (1976). Hearing lips and seeing voices. Nature, 264, 746-748.
Meillet, A. (1982). Linguistique Historique et Linguistique Générale. Genève. Paris: Slatkine. 343 p.
Meyer, D., & Schvaneveldt, R. (1971). Facilitation in recognizing pairs of words: Evidence of a dependence between retrieval operations. Journal of Experimental Psychology, 90, 227-234.
Minsky, M. (1975). A framework for representing knowledge. In P. Winston (Ed.). The Psychology of Computer Vision (pp. 221-277). New York: McGraw-Hall.
Mol, H., & Uhlenbeck, E.M. (1959). Hearing and concept of the phoneme. Lingua, 8,161-185.
Moon, R. M. (1998). Fixed expressions and idioms in English: a corpus-based approach. Oxford: Oxford University Press. 338 p.
Neisser, U. (1967). Cognitive Psychology. New York, Appleton-Century-Crofts. 351 p.
Ojemann, G., Blick, K., & Ward, A.A. Jr., (1971). Improvement and disturbance of short-term verbal memory during human ventrolateral thalamic stimulation. Brain, 94, 225-40.
Paivio, A. (1971). Imagery and Verbal Processes. New York: Wiley. 596 p.
Paivio, A. (1986). Mental Representations: A Dual Coding Approach. New York: Oxford University Press. 322 p.
Parvizi, J. & Damasio, A.R. (2001). Consciousness and the brainstem. Cognition, 49,135-160.
Pearson, B.Z., Fernandez, S., Lewedag, V., & Oller, D.K. (1997). Input factors in lexical learning of bilingual infants (ages 10 to 30 months). Applied Psycholinguistics, 18, 41-58.
Philips, S.U. (1987). Introduction: The interaction of social and biological processes in women's and men's speech. In S.U. Philips, S. Steel, Ch. Tanz (Eds.). Language, Gender and Sex in Comparative Perspective (pp. 1-12). Cambridge University Press.
Piaget, J. & Inhelder, B. (1966). L'Image Mentale chez I'Enfant. Paris: PUF. 461 p.
Premack, D. (1983). The codes of man and beasts. Behavioral and Brain Sciences, 6,125-167.
Pylyshyn, Z.W. (1973). What the mind's eye tells the mind's brain: A critique of mental imagery. Psychological Bulletin, 80,1-24.
Roy, J.-M., Petitot, J., Pachoud, B., & Varela, F (1999). Beyond the gap: an introduction to naturalizing phenomenology. In T. Lenoir & H.U. Gumbrecht (Eds.). Naturalizing Phenomenology. Issues in Contemporary Phenomenology and Cognitive Sciences (pp. 1-80). Standford: Standford University Press.
Scarborough, D.L., Cortese C., & Scarborough, H.S. (1977). Frequency and repetition effects in lexical memory. Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance, 3,1-17.
Schank, R.C., & Abelson, R. (1977). Scripts, Plans, Goals, and Understanding: An Inquiry into Human Knowledge Structures. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum. 256 p.
Schatz, C. (1954). The role of context in the perception of stops. Language, 30,47-56.
Schoenke, E. (1998). Textlinguistik: Glossar. Bremen. 141 p.
Schramm, W. (1955). How communication works. In: Schramm, W. (Ed.). Process and Effects of Mass Communication (pp. 3-26). Illinois: University of Illinois Press.
Selfridge, O.G. (1959). Pandemonium: A paradigm for learning. In D. V. Blake and A. M. Uttley (Eds.). Proceedings of the Symposium on Mechanisation of Thought Processes (pp. 511-529). London.
Skeide, M.A., & Friederici, A.D. (2016). The ontogeny of the cortical language network. Nature Reviews Neuroscience, 17,323-332.
Skutnabb-Kangas, T. (1984). Bilingualism or Not — the Education of Minorities. Clevedon, Avon: Multilingual Matters. 400 p.
638


Список использованной литературы
Spelke, Е. (2003). What makes us smart? Core knowledge and natural language. In D. Gentner & S. Goldin-Meadow (Eds.). Language and mind: advances in the study of language and thought (pp. 277-311). Cambridge, MA: MIT Press.
Tanenhaus, M.K., Leiman, J.M., & Seldenberg M.S. (1979). Evidence for multiple stages in the processing of ambiguous words in syntactic contexts. Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior, 18, 427-440.
Tannen, D. (1990). You Just Don't Understand: Women and Men in Conversation, NY: Ballantine Books. 330 p.
Tomasello, M. (1992). First Verbs: A Case Study of Early Grammatical Development. Cambridge University Press. 373 p.
Tomasello, M. (2003). Constructing a Language: A Usage-Based Theory of Language Acquisition. Cambridge: Harvard University Press. 388 p.
Tomasello, M., & Farrar, J. (1986). Cognitive bases of lexical development: object permanence and relational words. Journal of Child Language, 11,477-493.
Tomasello, M., & Todd, J. (1983). Joint attention and lexical acquisition style. First Language, 4 (12), 197-211.
Tuggy, D. (1993). Ambiguity, polysemy and vagueness. Cognitive Linguistics, 4, 273-290.
Valls-SoléJ. et al. (1999). Patterned ballistic movements triggered by a startle in healthy humans. The Journal of Physiology, 516 (3), 931-938.
Varela, F.J. (1996). Neurophenomenology: a methodological remedy for the hard problem. Journal of Consciousness Studies, 3, 330-350.
Welford, W.T., BrebnerJ., & Kirby N. (Eds.) Reaction Times. Stanford University, 1980. 418 p.
West R.L., & Turner, L.H. (2018). Introducing communication theory: analysis and application. 6-th edition. New York: McGraw-Hill Education. 531 p.
Whitney, W.D. (1875). The life and growth of language. New York: Appleton. 326 p.
639


Учебное издание
Вера Анатольевна Пищальникова, Александр Геннадиевич Сонин
ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ
Часть 1: Учебник
для студентов высших учебных заведений
Издание 3-е, переработанное, расширенное и дополненное
Редактор Колесниченко В.Р. Корректор Иванова А.П. Компьютерная верстка Колесниченко В.В.
Подписано в печать 22.01.2024. Формат 70x100 1 / 16. Объем 40 усл. п.л.
Тираж 500 экз. Заказ № 199153
Отпечатано в АО «Т8 Издательские Технологии». 109316, Москва, Волгоградский пр., д. 42, корп. 5.
Тел.: 8 (499) 322-38-30.
Сайт издательства: www.rvalent.ru, e-mail: rvalent@yandex.ru.


го m о X s X -D e;
ГО X
< и m <


Вера Анатольевна Пищальникова — доктор филологических наук, профессор кафедры общего и сравнительного языкознания Московского государственного лингвистического университета, заведующий лабораторией психолингвистики, главный редактор международного журнала «Этнопсихолингвистика», известный специалист в области методологии лингвистики, психолингвистики, лингвосинергетики. Автор трехтомного издания «История и теория психолингвистики» (2003-2005), монографий «Проблема смысла художественного текста: психолингвистический аспект» (1992), «Психопоэтика» (1999), «Основы лингвосинергетики» (1999; в соавторстве) и др.
Александр Геннадиевич Сонин — доктор филологических наук, научный сотрудник Московской международной академии, доктор психологии университета г. Нант (Франция), исследователь поликодовых вербально-изобразительных (рекламных, дидактических и других) текстов. Автор книг «Комикс: психолингвистический анализ» (1999), «Когнитивная лингвистика: становление
парадигмы» (2002), «Понимание поликодовых текстов: когнитивный аспект» (2005).
Наиболее динамично развиваются сегодня те направления лингвистики, которые сместили фокус исследования с построения абстрактных моделей языковой структуры на изучение «человека говорящего» и собственным масштабным проектам предпочли интеграцию с другими науками. Языковедение сегодня уже не обращено исключительно к лингвистам, филологам или учителям родного и иностранного языков - оно сотрудничает с социологами, политологами, психологами, культурологами, оно междисциплинарно, и таким - включенным в исследование широкого спектра вопросов: от культуры целых народов до внутреннего мира их отдельных представителей - предстает в новом издании учебника.
ISBN *Р0-5-ЧЗЧЗЧ-ЬЫ0
Часть 1 : УЧЕБНИК
для студентов высших учебных заведений