МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ВОЛГОГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Н. А. Пром

ФАКТУАЛИЗАЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ
В МЕДИАДИСКУРСЕ:
ХАРАКТЕРИСТИКИ, ТИПЫ,
СПОСОБЫ ВЫРАЖЕНИЯ
Монография

Волгоград
2020

УДК 81’42
ББК 81.055.1

Н а у ч н ы й р е д а к т о р:
д-р филол. наук, профессор кафедры общего и русского языкознания,
Государственный институт русского языка имени А. С. Пушкина
В. И. Карасик

Р е ц е н з е н т ы:
д-р филол. наук, профессор кафедры русской словесности и межкультурной
коммуникации, Государственный институт русского языка имени А. С. Пушкина
В. В. Богуславская
д-р филол. наук, профессор кафедры немецкого языка и методики его преподавания,
Волгоградский государственный социально-педагогический университет
Н. А. Красавский
д-р филол. наук, профессор кафедры английской филологии,
Астраханский государственный университет
Е. Н. Горбачева

Пром, Н. А.
Фактуализация реальности в медиадискурсе: характеристики, типы, способы выражения: монография / Н. А. Пром; под науч. ред. д-ра филол. наук,
проф. В. И. Карасика. Волгоград: ПринТерра, 2020. – 188 с.
ISBN
В монографии обсуждаются актуальные проблемы теории дискурса и медиадискурса в частности. Феномен фактуализации рассматривается с позиций неориторики как когнитивное отражение и преобразование реальности. Выделены
и описаны типы фактуализации в медиадискурсе и соответствующие им типы
медиафактов. Представлены коммуникативные особенности репрезентации медиафактов, в числе которых адаптивные и девиационные характеристики. Адресуется широкой научной общественности, филологам, исследователям, разрабатывающим проблемы медиадискурса и его воздействующего потенциала.
The monograph addresses current issues of the discourse theory and media
discourse, in particular. From the standpoint of the new rhetoric, the author investigates
the phenomenon of factualization as a cognitive reflection and transformation
of actuality. Types of factualization in the media discourse and corresponding types
of media facts are highlighted and described. Communicative features of media
fact representation, including adaptive and deviation characteristics, are analyzed.
The book is addressed to the wide scientific community, philologists, and researchers
that deal with the media discourse and its impacting potential.
Табл. 3. Библиогр.: 423 назв.
ISBN

УДК 81’42
ББК 81.055.1

© Н.А. Пром, 2020
© Волгоградский государственный
технический университет, 2020

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение. Философская и когнитивная основы медиареальности....................... 6
Глава 1. Медиафакт как предмет лингвистического исследования..................... 9
1.1. Характеристики современной медийной реальности...................................... 9
1.2. Фактуализация как отражение и преобразование реальности...................... 13
1.2.1. Лингво-философские характеристики фактуализации......................... 13
1.2.2. Фактуализация: неориторический подход............................................. 26
1.2.3. Типы фактуализации в медиадискурсе................................................... 31
1.3. Функциональные типы медиафактов............................................................... 33
1.3.1. Концептуальная модель медиафакта...................................................... 33
1.3.1.1. Ассоциативное поле концепта «факт»........................................... 33
1.3.1.2. Категории концептуальной модели............................................... 37
1.3.1.3. Модель концепта «факт»................................................................. 38
1.3.1.4. Модель концепта «медиафакт»...................................................... 41
1.3.2. Типы медиафактов.................................................................................... 63
Выводы к первой главе............................................................................................. 66
Глава 2. Репрезентативные характеристики медиафактов.................................. 68
2.1. Жанровая система медиафактичности............................................................. 68
2.1.1. Медиафакт как единица текста и жанра................................................. 68
2.1.2. Медиафакт в жанровых категориях........................................................ 72
2.2. Фокусировка в подаче медиафакта.................................................................. 81
2.3. Специфика электронной репрезентации медиафакта.................................... 85
Выводы ко второй главе........................................................................................... 90
Глава 3. Адаптивные характеристики медиафактов............................................ 92
3.1. Адресат медиадискурса как фактор адаптации.............................................. 92
3.1.1. Типы адресатов медийного дискурса..................................................... 93
3.1.2. Ценности адресатного поля как условия адаптации............................. 98
3.2. Коммуникативные способы адаптации медиафактов.................................. 103
3.2.1. Прагматический аспект адаптации....................................................... 104
3.2.2. Стилистический аспект адаптации........................................................ 107
3.2.2.1. Лексические фигуры речи............................................................. 107
3.2.2.2. Синтаксические фигуры речи....................................................... 120
3.3. Диалогичность медиафактов.......................................................................... 126
Выводы к третьей главе.......................................................................................... 131
Глава 4. Девиационные характеристики медиафактов...................................... 133
4.1. Развлекательность как фактор предъявления медиафактов........................ 134
4.2. Манипулятивность как фактор предъявления медиафактов....................... 136
4.3. Виртуализация реальности как фактор предъявления медиафактов.......... 139
Выводы к четвертой главе..................................................................................... 142
Заключение............................................................................................................ 143
Библиографический список................................................................................ 146
Список лексикографических источников и принятых сокращений......... 182
Источники примеров........................................................................................... 184

ОТ АВТОРА
Факт представляет собой сложную философскую категорию познания.
Это обусловило противоречивость его дефиниций. Общепризнанным считается толкование факта как истины. Следовательно, факт мы воспринимаем как правду. Что же мы считаем фактом и по каким признакам можем
его узнать?
Представляется, что фактом для человека становится информация, которую он принимает в расчет, когда принимает решения. Только факт (в отличие от сплетен или шутки) способен повлиять на сознание, изменить поведение. Например, до вас доходит слух, что вам выплатят хорошую премию.
Какова ваша реакция? Составите список возможных покупок или сначала
убедитесь в достоверности информации? В первом случае можно говорить
о том, что слух вы восприняли как факт, поскольку позволили ему изменить
ваши планы. Во втором случае слух остался недостоверной информацией,
по крайней мере, на данном этапе развития событий. Или другой пример.
Изменится ли ваше отношение к коллеге по работе, если кому-то покажется,
что он болен неизлечимой/заразной болезнью? Следовательно, мы сами решаем, являются ли те или иные сведения фактом.
Представляет также интерес вопрос о том, как возникает факт.
Это только то, что мы узнали, или факт включает то, что произошло в действительности? Особую актуальность приобретает эта проблема в медиадискурсе, который декларирует непосредственную взаимосвязь с реальным
миром, но не всегда ею располагает. Часть аудитории современных СМИ
доверяет новостям без возможности или даже потребности их верифицировать. Другая часть заявляет о недостоверности предъявляемой информации
и предлагает свою версию медиареальности, также не гарантируя правды.
И опять человек сам решает, какой вариант ему нравится больше. Следовательно, задачей медиапроизводителей становится создание такой репрезентации информации, которая заставила бы аудиторию считать ее фактами.
В данном контексте нельзя оставить без внимания философское понимание
реальности и медиареальности, а также вопрос о влиянии последней на картину мира человека.
Мы провели лингвистическое исследование, которое позволило продемонстрировать, как в медиадискурсе появляются не факты — медиафакты,
какие характеристики придают им правдоподобность, что выдает вымысел
–4–

и какие средства позволяют социальным институтам добиться расположения и доверия аудитории.
Книга состоит из четырех глав. В первой главе «Медиафакт как предмет
лингвистического исследования» выделены характеристики современной
медийной реальности. Рассмотрен феномен фактуализации с позиций лингвистической философии, когнитивной лингвистики и неориторики, определены типы фактуализации в медиадискурсе и соответствующие им функциональные типы медиафактов. Во второй главе «Репрезентативные характеристики медиафактов» приводятся обоснования того, что медиафакт может
считаться жанровой единицей, а система медиафактичности представлена
в жанровых категориях. Фокусирование элементов, значимых с точки зрения автора, рассматривается как основной инструмент привлечения внимания к фрагменту действительности. Третья глава «Адаптивные характеристики медиафактов» посвящена разработке типологии адресатного поля
медиадискурса, основанной на реализации коммуникативной интенции,
и ценностям в качестве параметров адаптации медиафактов. Адаптивные речевые характеристики медиафактов рассматриваются в ракурсе прагматики
и стилистики медиатекста. В четвертой главе «Девиационные характеристики медиафактов» развлекательность, манипулятивность и виртуализация реальности представлены в качестве факторов предъявления фактоидов.
Автор благодарит рецензентов за глубокие суждения и полезные замечания, которые помогли по-новому осмыслить полученные результаты
и увидеть интересные перспективы темы. Искреннюю признательность автор выражает научному консультанту и вдохновителю Владимиру Ильичу
Карасику, без которого данное исследование не состоялось бы. Неоценима
его помощь и в подготовке этой книги.

ВВЕДЕНИЕ
Философская и когнитивная основы медиареальности
Проблема реальности прослеживается в философских работах от Платона до современного постмодернизма. Философы сходятся во мнении о том, что
реальность – это совокупность всего существующего, в которой выделяются
части. Реальность, включающая материальные объекты, представляет собой
физическую реальность. Идеальную часть составляют объективная реальность, являющаяся порождением физической реальности, субъективная реальность отдельного индивида и вторичная знаковая реальность — порождение сознания. Будучи компонентами единого целого, части взаимодействуют, так как обладают свойством взаимного отражения [Колин, 2013: 64–68].
Важным в данном контексте является понятие действительности, которую
понимают как реальность вещей, идей и общепринятого знания.
Осмысленная объективная реальность становится субъективной реальностью человека, однако факт объективной реальности не существует в сознании в неизменном виде, а адаптируется к имеющейся субъективной реальности. Из-за бесконечного потока визуальной и аудиальной информации
извне познавательный процесс как обновление системы знаний не прекращается, также как и процесс формирования субъективной реальности отдельного индивида. Следовательно, одной из основных характеристик субъективной реальности является не просто динамичность, но адаптируемость,
под которой мы понимаем свойство и процесс изменения субъективной реальности, перестройку состава и структуры ее фактуальности, категорий,
качества и количества связей в ней согласно условиям объективной реальности с целью сохранения адекватности как способности соответствовать
ее требованиям и ожиданиям. В силу данной характеристики субъективная
реальность является саморазвивающейся системой и зависит от поступления новых знаний.
База системного ценностного знания о мире существует в виде картины
мира как результата осмысления объективной реальности средствами языка.
Отметим, что убеждения человека могут иметь в основе не только объективную реальность, но и знания, истинные отчасти либо ложные.
Субъективная реальность продуцирует вторичную знаковую реальность, сконструированную по законам определенного дискурса или в соответствии с мировоззрением индивида и представленную для дальнейшего
–6–

восприятия. Конструирование происходит в процессе коммуникации,
так как «сама “проговоренность” делает реальность, поскольку то, что
не проговаривалось, не существует» [Бергер, Лукман, 1995: 104]. Исследователи говорят о неограниченном количестве типов вторичной реальности,
которые зависят от характеристик дискурса.
Язык, в свою очередь, репрезентирует не действительность, а ее ментальное отражение с разной степенью объективности. Это репрезентации
репрезентаций, которые «могут не только замещать объекты и процедуры
действия, но и порождать их — как бы “строить из воздуха” объекты или же
целые ситуации: то есть репрезентации теперь могут создавать фиктивные
объекты, которые “как бы отражаются” этими репрезентациями» [Кубрякова, Демьянков, 2007: 10]. Вместе с тем для вторичной реальности невозможна верификация вследствие того, что человеку недоступна действительность
в силу разных причин. Следовательно, медиареальность также трудно верифицировать, несмотря на визуальный ряд.
С точки зрения лингвосемиотики знак всегда соотносится с конкретным денотатом, «в постмодернистской перспективе знак может иметь бесконечное множество значений, культурных интерпретаций» [Красноярова, 2007: 116–118], но его верификация невозможна, что обусловливает
абсолютную симуляцию репрезентации [Бодрийяр, 2000; Луман, 1996].
Следовательно, реальность конструируется внутри дискурса за счет придания смысла. Поэтому то, что раньше называлось искажением фактов, стало
«системно нормативным способом освоения внешнего мира медийными
структурами. При этом вопрос о том, как же обстояли дела на самом деле,
лишается всякого значения» [Шаронов, 2008: 238]. Так, постмодернизм
отвергает отражение в знаковой реальности и считает конструирование
единственным механизмом ее создания. Релевантным для нашего исследования является когнитивное понимание реальности как отраженной и преображенной человеческим сознанием действительности.
Поскольку человек способен продуцировать и принимать медиаинформацию, выделяют две формы существования медиакартины мира: знаковая
в виде текстов и ментальная как результат принятия этих текстов. Поэтому
«медиакартина мира представляет собой модель медийной реальности, формируемой в мышлении индивида-реципиента в результате информационной
деятельности масс-медиа» [Рогозина, 2003а: 10], и является специфической
составляющей индивидуальной модели мира.
–7–

Резюмируем. Три типа единой реальности — физическая, ментальная (объективная, субъективная) и знаковая — находятся во взаимодействии.
Подвергаясь интерпретации, объективная реальность как отраженный образ
действительности в сознании индивида адаптируется к его субъективной
реальности, на основе которой человек конструирует знаковую реальность.
Эти типы реальности соответствуют аспектам, выраженным в виде референта, его осмысления и знаковой репрезентации. Ментальный образ мира,
сформировавшийся в сознании под воздействием медиа, является медиакартиной мира. Медиареальность невозможно верифицировать, поэтому создаются условия, при которых медиафактом может стать утверждение с любой
степенью достоверности и субъективности.

Глава 1.
МЕДИАФАКТ КАК ПРЕДМЕТ
ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
1.1. Характеристики современной медийной реальности
С позиций дискурсивно-когнитивного подхода дискурс представляет собой форму использования языка в реальном времени, отражающую тип социальной активности человека с целью создания особой реальности. Он является
частью процесса коммуникации, в котором выявляются участники, конкретные условия и цели [Кубрякова, 2004: 525]. Из этого следует, что дискурс обусловлен типом социальной деятельности и сам создает условия, в соответствии с которыми конструируется знаковая реальность, отражающая не столько действительность, сколько представления инициаторов коммуникации
о ней. Следовательно, дискурс включает язык, знания и представления участников коммуникации о мире, актуализируемые в процессе речевого взаимодействия [Кушнерук, 2013: 112], а медиадискурс продуцирует медиареальность из дискретных фактов действительности и субъективных идей.
Медиа определяют как пространство культурных взаимоотношений,
связанное коммуникативными каналами [Ремезов, Коробкина, 2015: 84],
в качестве которых выступают средства массовой информации (СМИ), включая прессу, радио, телевидение [Дукин, 2016: 27]. Наиболее эффективными
в настоящее время являются телевидение [Gerbner et al. 2002: 48; ФОМ, 2018]
и новые цифровые системы и мультимедийные устройства (Интернет, мобильные приложения) [Суходолов, Тимофеев, 2018: 569–570]. Ученые, работающие в рамках общей теории коммуникации, акцентируют внимание
на взаимодействии с помощью информационных сообщений и поэтому используют термин «средства массовой коммуникации» (СМК). Это журналистские
платформы, предоставляющие различную информацию [Deuze, 2003: 205].
Материалом для нашего исследования служит весь объем текстовой информации — вербальные и невербальные тексты — в публичном доступе.
Медиадискурс как коммуникативная практика массово-информационного общения удовлетворяет важную потребность человека — потребность
в новой информации [Карасик, 2014: 202]. В теории дискурса определены
участники медиадискурса. Его агентами являются субъекты информирования,
производители медиадискурса — журналисты, отвечающие за наполняемость
информационного поля [Карасик, 2014; Анненкова, 2012; Федосеева, 2016;
–9–

Зиновьева, 2016 и др.]. Многие социолингвисты в этой категории рассматривают социальные институты в качестве заказчиков и субъектов формирования медиареальности [Кузнецова, 2009: 77]. Клиенты медиадискурса —
широкая аудитория, реципиенты медиареальности.
Каждый человек с любой степенью задействованности в медиадискурсе является реципиентом медиареальности. Ее дискурсивные конструкторы — журналисты — полностью вовлечены в создаваемый мир, творят
его в соответствии со своей реальностью, ее системными взаимосвязями
и задачами [Плотникова, 2014: 43]. Современные адресаты медиаконтента
обладают возможностью реагировать на сообщения и инициировать медиакоммуникацию. Совокупность всех потенциальных реципиентов мы
рассматриваем как адресатное поле. В зависимости от наличия заинтересованности в интерпретации медиафакта и его последующем размещении
в СМИ в адресатном поле выделяются два основных типа адресатов: адресаты-ретрансляторы и неретрансляторы. Первые — более или менее активные участники медиакоммуникации и конструирования медиареальности:
эксперты, аналитики, компетентные пользователи и пр.; активность вторых в медиадискурсе не прослеживается. Подробнее на проблеме сегментации адресатного поля мы остановимся позже.
Цель медиадискурса тройственная и включает информирование, воздействие и развлечение, взаимодействующие и взаимообусловливающие
друг друга настолько, что разграничение их не представляется возможным [Карасик, 2014: 204]. Авторские задачи обусловливают доминирование одной из целей и определяют жанровый и риторический аспекты репрезентации факта. Например, в медийно-политическом типе общения информирование выступает декларируемой функцией, воздействие — истинной
целью, а развлечение — форматом репрезентации.
Продуктом медиадискурса является медиареальность. Мы проанализировали ее дискурсивную природу и выявили ряд характеристик, а именно:
виртуальность, перформативность, правдоподобность, доминирование открытой субъективности, динамическую мозаичность создаваемого образа
и развлекательность. Уточним их.
Виртуальность. Знаковая природа медиареальности обусловливает
такую характеристику, как виртуальность, возникающую благодаря искажению действительности, не заметному для человека, поскольку конструирование вторичной реальности исходит из представления человека о мире
– 10 –

и понятной логики зависимости явлений. Виртуальная реальность может
«взаимодействовать со всеми другими реальностями, в том числе и с порождающей, как онтологически независимая от них» [Фомин, 2011: 37].
Перформативность состоит в том, что медиафакт содержит информацию о событии реальном или гипотетическом, однако дискурсивные его характеристики остаются константными [Пищальникова, 2018а: 187], включая
вполне реальные поведенческие реакции. В этой связи актуальной становится теорема У. Томаса (1927): «Если ситуация воспринимается как реальная, она реальна по своим последствиям». Иными словами, люди реагируют
не столько на объективные особенности ситуации, сколько на придаваемые
ей значения, определяющие ее последствия [Хаустов, 2012: 29]. Известным
примером перформативности медиа является эффект радиопостановки «Война миров» по роману Г. Уэллса в Америке 30 октября 1938 года. Реакция
населения была необыкновенной. Постановка была воспринята как реальный факт: «Людей охватила паника. Приняв все за реальность, люди бились в истерике, выпрыгивали из окон, хватали первое попавшееся под руки
и выбегали из домов. Дороги забили массы машин, которые неслись, не соблюдая правил» [Рогоза, 2008].
Правдоподобность. Смысл познания сосредоточен на поиске истины.
Постмодернизм высказывает скепсис относительно разумности такого поиска и пропагандирует релятивизм как условность познания. Данные трактовки вышли в массовую культуру, оказывая влияние на моральные принципы
и поведение людей. Например, в известном фильме наставления ребенку,
который должен стать убийцей, звучат как вполне приемлемые для современного человека: Когда остальные слепо следуют за истиной, помни —
ничто не истина. Когда все действуют в рамках каких-либо законов, знай —
все дозволено [к/ф «Кредо убийцы», 2014, реж. Дж. Курзель]. Очевидно,
что философия голливудского боевика не испытывает конкуренции со стороны этических идеалов гуманитарных наук. Так, в медиареальности граница между правдой и ложью стирается, а потребители информации теряют интерес к тому, чтобы их различать. Вместе с тем истина востребована
обществом, остается его ценностью и эксплуатируется в медиареальности,
предлагающей лишь правдоподобность — иллюзию правды.
Открытая субъективность. Объективность, которую понимают как
правдивое отражение действительности, в настоящее время является признаком хорошей репутации. Однако не каждый медиаресурс располагает
– 11 –

объективностью, поэтому ее подменяют понятием доступа к многообразию
мнений, отбор которых не контролируется аудиторией. Например, новостной канал позиционирует себя как непредвзятый источник информации:
(1) Euronews is unapologetically impartial and seeks to offer a diversity
of viewpoints. Because all views matter, our promise to our viewers
and guests alike is: “All Views, All Voices, All Welcome” [заставка, Euronews, 20.03.2020]. — Euronews является безусловно беспристрастным и стремится предложить различные точки зрения.
Поскольку все взгляды имеют значение, мы обещаем нашим зрителям и гостям: «Приветствуем всех, все мнения, все голоса».
В примере декларируется такая ценность современных медиа, как разнообразие мнений, однако даже неглубокий анализ предлагаемого телеканалом
контента позволяет выявить политические предпочтения его производителей. Вместе с тем декларируемость в медиа имеет тенденцию приравниваться
к фактичности, если она созвучна интересам социальных групп, конструирующих эту реальность. Кроме того, постмодернизм способствовал тому, что
личное мнение получило статус социальной ценности [Шестерина, 2011а],
а «позиционирование субъектов в медийном дискурсе становится не менее
важным, чем сообщаемая ими информация» [Карасик, 2017б: 220]. При этом
адресат решает сам, какое утверждение является фактом, а какое — нет.
Динамическая мозаичность создаваемого образа. Вследствие реализации принципа монтажа, придающего сконструированной реальности подвижность и выразительность форм, образам медиареальности свойственна мозаичность [Гаврилов, 2013: 47]. Следствием данной характеристики является клиповое мышление современного человека. Заметим, что мозаичность в современных
медиа отличается определенной динамичностью и калейдоскопическим характером [Негрышев, 2018: 303], выражающимся в обновляемости контента.
Развлекательность доминирует как принцип структурирования программ, в том числе социально-политического характера. В Советском Союзе
СМИ выполняли в основном информирующую, воздействующую функции
и лишь в незначительной степени развлекательную, поскольку декларируемая ценность советского общества в виде лозунга Живут не для радости,
а для совести [к/ф «Покровские ворота», 1982, реж. М. Казаков] была актуальна до 90-х годов XX века. Развлекательная функция в Америке
и Европе имела более успешную реализацию, но ее современные масштабы
поражают воображение. В результате такого формата интенсифицируется
– 12 –

психологическое воздействие на личность и становятся возможными манипуляции индивидуальным и массовым сознанием.
Таким образом, фактичность как достоверность информации об окружа­
ющем мире позволяет медиареальности претендовать на статус отражения действительности для того, чтобы медиареальность была признана социальными
субъектами значимой в процессе оправдания презентуемых социальных отношений и их интерпретации [Бергер, Лукман, 1995]. Это происходит благодаря
тому, что моделируемый фрагмент действительности представляется аудитории в качестве потенциального наряду с сущим за счет помещения их в единый континуум повседневной эмпирической реальности [Таратута, 2007: 25].
Так, в медийной реальности факты и их подобия — фактоиды — соединены
в едином мире потенциально возможного, онтологически подчиненного общей реальности [Эпштейн, 2001; Кудинова, 2014]. В основе медиареальности
лежат дискретные факты действительности и субъективные семиотические
образы, обусловливающие систему ценностей в картине мира, формирующейся у аудитории под воздействием медиадискурса. Следовательно, современная
медиареальность представляет собой ментальный феномен, в пространстве
которого действительность не только отражается, но и преобразовывается.
1.2. Фактуализация как отражение и преобразование реальности
1.2.1. Лингво-философские характеристики фактуализации
Способностью существовать во всех типах реальности — физической,
объективной, субъективной и знаковой — обладает факт. Об этом свидетельствуют результаты компонентного анализа словарных статей «Факт»
из толковых и специализированных словарей. Факт ассоциируется со значениями «событие», «истина», «опыт» и «утверждение», соответствующими
разным типам реальности [Пром, 2018а]. Переход факта из одного типа реальности в другой мы называем фактуализацией.
Понятие фактуализации не относится к числу разработанных в филологии. Используя данный термин, авторы в силу разных причин редко уделяли
внимание его разъяснению. Проведя анализ работ такого рода, мы выделили
следующие интерпретации фактуализации.
В художественном тексте А. А. Федотова находит место фактуализации
и определяет ее как введение в художественное произведение событий, наделенных статусом реальных фактов [Федотова, 2018: 31]. Данный прием
– 13 –

стал популярным в кинематографе и выражается в том, что в сценарий фильма вплетаются известные исторические события и героев фильма делают их
участниками, придавая тем самым достоверность сюжету. Самым известным фильмом такого рода является работа американского режиссера Роберта Земекиса «Форрест Гамп» 1994 года.
Фактуализация как коммуникативная стратегия (донести до адресата сообщение о факте) рассматривается в работе В. И. Карасика и состоит
в конкретизации происшествия через упоминание характеристик персонажей, времени и места происшествия (медийный хронотоп), детального описания поведения и др. Фактуализация акцентируется с помощью подробностей об эмоциональном состоянии действующих лиц, упоминания конкретных названий, имен, истории соответствующих организаций, местах
их расположения и пр. [Карасик, 2015а: 76].
В диссертационном исследовании, посвященном концептуализации
вымысла, Е. Ю. Ильинова упоминает фактуализацию в качестве последующего за концептуализацией когнитивного процесса внедрения смысловых отклонений от истинного положения дел в текст [Ильинова, 2009: 9]
или коммуникацию [Клейменова, 2012: 80]. Так, фактуализация выступает
результатом творческой деятельности, которая состоит в опредмечивании
жизнедеятельности в художественном тексте.
В журналистике фактуализация видится как коммуникативная стратегия
представления всего происходящего в мире в виде медиафактов. Перерабатывая процессы, сопровождающие человека и общество, СМИ дают на выходе
комплекс событий, с тем чтобы вовлечь индивида и общество в фактуализированное происходящее [Короленко, 2018: 319]. Фактуализация медиаобраза при
этом реализуется с помощью ответов на четыре ключевых вопроса: Что произошло? Кто в этом участвовал? Когда и где это произошло? Каким образом
это происходит в информационном поле изучаемого события? [Ибрахим, 2018].
А. В. Глазков говорит о фактуализации как о способности человека,
с одной стороны, выделять факты как динамические элементы внутри ситуации [Глазков, 2012а: 30] и, с другой — давать фактам особые, предикативные названия. Из этого следует, что фактуализация не ограничивается
наблюдением за истинными фактами для построения дальнейшего высказывания, то есть фактом может быть и не наблюдаемое событие, а произошедшее когда-либо, возможное в будущем или просто возможное или даже
невозможное, вымышленное [Глазков, 2014: 12].
– 14 –

В рамках диссертационного исследования Е. Н. Горбачева трактует
фактуализацию и перформативность как идентичные коммуникативные явления, состоящие в конституировании фактов — высказываний, соответствующих уровням речевого действия и поступка, результатом чего становится формирование новой социальной реальности [Горбачева, 2016: 13].
В качестве изменений реальности предлагается рассматривать последствия
речевого поступка в виде событий в объективной реальности и переоценки
ценностей в субъективной реальности.
Таким образом, термин фактуализация не располагает единой дефиницией в филологии. Под ним понимаются разные этапы формирования факта.
С одной стороны, это осознанная селекция актуального аспекта отобранного
фрагмента и последующая его концептуализация (А. В. Глазков, С. Х. Ляпин),
с другой стороны, это следующий за концептуализацией и вербализацией этап жизни факта (Е. Ю. Ильинова, Е. Н. Горбачева, А. В. Кудинова, Д. С. Короленко). В связи с этим представляется целесообразным рас­
сматривать данное явление как единую систему формирования факта.
В философии фактуализация понимается как процесс, противоположный теоретизации. Суть фактуализации заключается в выявлении ранее не зафиксированных фактов с целью обоснования прогностической способности
име­ющейся теории. Целью фактуализации становится подтверждение или
опровержение теории [Костин, 2008: 222–223]. Особого внимания заслуживает
философская концепция С. Х. Ляпина о представлении факта как {F1, F2, F3}
трехмерного триипостасного единства «факта действительности», «факта знания» и «факта сознания» [Ляпин, 1997: 17]. Однако, создавая концепцию факта, С. Х. Ляпин, по нашему мнению, выходит за границы собственно факта,
суть которого — знание, и создает модель фактуализации, заключающуюся
в трансформации ипостасей из одной в другую в определенной последовательности: «факта действительности» в «факт знания» и далее в «факт сознания». Предложенные ипостаси факта мы берем за основу концепции в качестве этапов фактуализации и далее рассмотрим их последующую реализацию.
Когнитивный подход. Для того чтобы ввести понятие фактуализации
в научный обиход, представляется необходимым применить когнитивный
подход, который предполагает обоснование явления с опорой на результаты
исследований, проводимых в рамках когнитивной психологии. Фактуализация — это когнитивный механизм перехода факта знания в факт сознания, то есть переход одного состояния единицы мышления в другое за счет
– 15 –

мыслительной модификации ее структуры и присвоения дополнительных
характеристик [Маслова, Попова, 2015: 81]. Продуктом фактуализации
как механизма становится факт сознания, интегрированный в имеющуюся
фактуальную систему.
Упомянутые выше ипостаси факта могут быть представлены в качестве
модулей в сознании: модуль фактов объективной реальности (Модуль 1),
модуль фактов знания (Модуль 2) и модуль фактов осознания (Модуль 3)
в субъективной реальности; взаимодействие между ними осуществляется
когнитивными процессами и операциями разного порядка, из которых мы
рассмотрим только те, которые релевантны нашей работе.
На этапе поступления информации из физической реальности
в Модуль 1 познающий субъект воспринимает действительность посредством слухового и визуального каналов, осуществляя отбор ее фрагментов.
Эти не исходные реалии, а отраженные в логическом пространстве фрагменты, которые мы в состоянии воспринять, относятся к объективной реальности. В этой связи представляют интерес исследования перцептивного восприятия в области когнитивной психологии, задачей которых является установление связи внимания с сознанием и памятью. В зависимости от того, в какой
момент обнаружения и интерпретации сенсорных сигналов происходит отсечение нерелевантных сигналов, выделяются модели ранней (Д. Бродбент,
Э. Трейсман) и поздней (Д. Дойч и А. Дойч, Д. Норман) селекции и внимания. Согласно первой модели, фильтрация импульсов имеет место на этапе
первичной сенсорной регистрации; вторая предполагает предварительное
сравнение поступающей информации с предыдущим опытом, а затем запуск
фильтрации [Солсо, 2011: 113–120]. Некоторые модели принимают в расчет мотивацию восприятия и внимания, выделяя непроизвольный и произвольный виды последнего [Гальперин, 1998]. В зависимости от типа общения при перцепции актуализируется тот или иной вид селекции. Например,
в обыденной жизни внимание большей частью носит непроизвольный характер, научное же познание высоко мотивировано и произвольно.
Полученные таким образом данные — информация, впечатления и образы — становятся объектами обработки текущего сознания [Краткий словарь когнитивных терминов, 1997: 124] при переходе фактов в Модуль 2,
результатом чего становится новое знание. Основными когнитивными процессами, обеспечивающими обработку, являются концептуализация и категоризация, подробно изученные в когнитивной лингвистике.
– 16 –

Исходя из положения о том, что любой факт (сознания) состоит из концептов [Арутюнова, 1999: 514], при переходе из Модуля 1 в Модуль 2 факт знания
неизбежно должен быть подвергнут концептуализации в плане осмысления и закрепления результатов познания объектов и событий объективной реальности, их
характеристик в виде единиц знания — концептов. Для фактуализации в коммуникации актуален динамический аспект коцептуализации, связанный с выделением и репрезентацией объектов, событий и их конкретных характеристик как
единиц знания непосредственно в процессе речевой деятельности с целью передачи знания, обмена информацией или ориентации в мире [Болдырев, 2011: 12].
Это так называемый «сквозной» когнитивный процесс структурации знаний
и возникновения разных структур представления знаний в рамках разных форм
познания [Краткий словарь когнитивных терминов, 1997: 97].
Данный процесс тесно связан с категоризацией, представляющей собой
структурирование множества знаний и отнесение объектов познания к определенным группам опыта — категориям [Болдырев, 2016: 38]. Если сообщение о новом объекте не содержит информации о его классификационной принадлежности, то, несмотря на качественное описание, есть вероятность того, что реципиент
не воспримет информацию в полном объеме [Петров, 2009]. Примером служит старый анекдот: лектор рассказывает крестьянам о тракторе, они слушают, после
чего возникает реакция: «Все понятно, товарищ лектор, не понятно только,
куда лошадь запрягать». Очевидно, что класс машин у крестьян на тот момент
еще не сформировался, что стало препятствием фактуализации новой реальности.
По типу деятельности данные когнитивные процессы представляют собой классификацию знания и имеют единую цель, а именно — соотнести новые обстоятельства объективной реальности с имеющейся в сознании человека картиной мира.
Отметим, что новое знание как усвоение информации не совпадает с ее
пониманием в широкой трактовке как постижением смысла. В этом контексте
можно говорить о понимании как операции осознания фактов объективной реальности с целью распознавания контекста происходящего. То, что человек много раз слышал какую-то информацию, запомнил и воспроизводит, не значит,
что он в полной мере ее понимает. Это объясняется тем, что факты знания в Модуле 2 являются продуктом перцептивной деятельности человека в его чувственном опыте и находятся в эпизодической памяти [Краткий словарь когнитивных
терминов, 1997: 117]. Так, факты в Модуле 2 относятся к оперативной памяти
субъективной реальности и служат знанием для ориентации в ситуации. Это рабочие факты, на которых в дальнейшем строятся гипотезы и теории в научном
– 17 –

дискурсе; факты знания также получают определенный акцент при опосредованном восприятии объективной реальности в обиходном и медийном дискурсах.
Факт знания под воздействием когнитивной и эмоциональной обработки откладывается в сознании, упорядочивается в памяти и интерпретируется, результатом чего становится его интеграция в имеющуюся в сознании
единую систему фактов в Модуле 3. Данная трансформация факта знания
в факт (о)сознания в рамках субъективной реальности представляет собой
когнитивный механизм фактуализации. На основании фактов строится интерпретация, включая мнения, оценки и гипотезы; анализ и систематизация
фактического материала обусловливают возникновение теорий. Эти продукты становятся речевой репрезентацией состоявшейся фактуализации.
Рассмотрим фактуализацию на примере песни сладкоежки из мультфильма «Маша и Медведь» (серия 33 «Сладкая жизнь»).
(2) Солнце смеялось, в небе птички пели,
Жизнь у сластены слаще карамели,
Громко-громко леденцы хрустят.
Ведь это всем давным-давно известно,
Что для развития ума полезно,
Кушать мармелад и шоколад.
И это сказки, что зубы заболят,
И все от зависти это говорят —
Только зря шумят! Нет, не заболят!
Солнце пропало, да и птички тоже,
Кто же поможет мне, ну кто поможет?
Нету сил ни плакать, ни кричать.
Как оказалось, счастья век недолог,
Для сладкоежки нужен стоматолог.
Где найти, ну где найти врача?
А слезы капают, по полу стучат.
И боль доводит прям до паралича!
Где найти врача? Доброго врача!
Дети, зубы берегите,
Станет жизнь намного слаще.
Хорошенько зазубрите,
Зубы надо чистить чаще! [Сладкая жизнь [Электронный ресурс] //
Маша и медведь : [сайт]. URL: https://mashabear.ru/video/#sladkaya-zhizn].
– 18 –

В субъективной реальности ребенка сладости ассоциируются с хорошим
настроением, прекрасной погодой (Солнце смеялось, в небе птички пели), наслаждением и даже счастьем (Жизнь у сластены слаще карамели). Факт знания о пользе сладкого для ума совпадает с личной мотивацией ребенка (получение удовольствия от поедания сладостей), а потому давно стал фактом его
сознания, частью его субъективной реальности (Ведь это всем давным-давно
известно, / Что для развития ума полезно, / Кушать мармелад и шоколад)
и, следовательно, руководством к действию. Факт знания о вреде сладкого для зубов не меняет своего статуса в сознании, несмотря на настойчивые
предупреждения (И это сказки, что зубы заболят, / И все от зависти это
говорят — / Только зря шумят! Нет, не заболят!). Понимание не состоялось
до тех пор, пока зубы действительно не начали болеть. Однако ассоциации,
а с ними и субъективная реальность, меняются только в том случае, если возникают каузальные связи между сладким и зубной болью, обеспечивающие
интеграцию факта знания в сознание ребенка. Ожидаемой речевой репрезентацией состоявшейся фактуализации представляется пропозиция «Есть сладкое вредно для зубов, поэтому нужно есть меньше конфет», но она заменяется
полезной, но менее логичной в данной ситуации интерпретацией (Зубы надо
чистить чаще!), которая ребенку представляется удобным компромиссом
между вредом конфет для зубов и возможностью его если не избежать, то хотя
бы минимизировать. Важным условием данной интерпретации является отсутствие запрета на сладкое как результат находчивости, что создает комический эффект. Поведенческая манифестация фактуализации реальности в виде
изменений в действиях ребенка состоит в том, что в процессе поедания конфеты героиня мультфильма девочка Маша теперь несколько раз чистит зубы.
Таким образом, фактуализация обеспечивает продуктивность познания
любого уровня — от простейшего речевого акта до масштабного научного
исследования — и выявляется в любом дискурсе.
Фактуализация как особый когнитивно-дискурсивный феномен, отражающий формирование факта в сознании человека, позволяет рассматривать коммуникативные процессы как информационные потоки, обеспечивающие связь между действительностью и поступками человека. При этом
понимание факторов, влияющих на фактуализацию, помогает объяснить
неадекватность реакции на действительность. Считаем также важным рассмотреть глубину фактуализации в сознании реципиента при восприятии
медиаинформации.
– 19 –

Феномен фактуализации тесно связан с понятием реальности и ее типами, которые обусловлены дискурсом, с одной стороны, и участием сознания
человека в ее формировании — с другой. Поскольку фактуализация формирует субъективную реальность человека, в медиадискурсе она проходит две
ступени: фактуализация действительности — внешнего мира — в сознании
адресанта и фактуализация медиареальности в сознании адресата. Однако
реализация первой ступени в медиадискурсе не обеспечивает законченность
фактуализации, поскольку ее цель — воздействие на сознание получателя
информации — не достигнута.
Фактуализация реальности в медиадискурсе. Анализ познавательного процесса во время потребления медиаинформации выявил четыре этапа
фактуализации, каждый из которых представляет собой трансформацию состояний факта. Результаты анализа мы внесли в таблицу (Таблица 1).
Таблица 1
Этапы фактуализации в медиадикурсе
Этап

I. Факт
действительности
II.Факт сознания
адресанта
III. Факт знания
IV. Факт сознания
адресата

Локализация факта
Объективная реальность

Выраженность факта
Событие (денотат)

Субъективная реальность
в сознании субъекта
информирования
Медиареальность
Субъективная реальность
в сознании объекта
информирования

Аспект события
(референт)
Медиафакт (текст)
Факт (пропозиция),
интерпретация, оценка,
прогноз

Таблица 1 позволяет отметить следующее.
1) Подтверждается известное положение об опосредованном характере реальности медиадискурса: восприятие действительности и медиареальности всегда обусловлено персонифицированной картиной мира субъекта
информирования (журналиста), а именно входящей в нее фактуальностью
и профессиональными интенциями; процессы фактуализации в медиа­
дискурсе и в обычной коммуникации различаются наличием медиареальности, опосредующей коммуникацию между адресантом и адресатом. Первый
и второй этапы являются домедийными, четвертый — постмедийным.
2) В каждой из реальностей факт представлен по-разному: в событийном денотате факта выделяется определенный аспект — референт факта,
– 20 –

который вербализируется в тексте медиафакта и затем редуцируется в качестве его смысла до пропозиции в сознании адресата. При этом четкая граница между этапами отсутствует. Например, трудноопределима граница между воспринятым событием и его аспектом, а текст факта уже сформирован
до его медиапрезентации.
3) Помимо пропозиции, результатом фактуализации выступает интерпретация, которая расценивается в качестве ее вербальной манифестации,
то есть показателя того, что фактуализация состоялась.
Рассмотрим предложенные в Таблице 1 этапы подробно.
Этап I: Факт объективной реальности. Медиадискурс, призванный
информировать аудиторию о событиях действительности, имеет все технические возможности для выполнения данной функции. Медиафакт часто
сопровождается фото- и видеоматериалами, свидетельствующими о том,
что событие доподлинно имело место. В этой связи онтологическая составляющая медиафакта как то, что происходило в объективной реальности, является важной для его формирования как на этапе перцепции события, так и на этапе верификации медиафакта. Это правдивый «жизненный
факт» [Хорольский, 2013: 25] или «факт действительности», который является основой для установленного факта и денотатативный уровень будущего медиафакта [Дмитровский, 2014: 209]. Однако он не является тем,
что происходит в энергоматериальном мире вне зависимости от нашего сознания, поскольку наш мир — объективная реальность — это то, что мы видим.
Из этого следует, что даже самый правдивый медиафакт является субъективно обусловленным.
Этап II: Факт сознания адресанта. Факт действительности не бывает освещен целиком и, как правило, включает ряд аспектов, из которых
выделяется один, выступающий референтом медиафакта. Однако он уже
не принадлежит объективной реальности, а становится фактом реальности
интерпретируемой, поскольку когнитивные процессы возможны только
в рамках реальности, уже отраженной в сознании. Она, безусловно,
субъективна и находится в сознании автора сообщения, который и определяет тот или иной аспект события как актуальный, концептуализирует
и категоризирует медиафакт [Пром, 2018г: 227]. Вместе с тем констру­
ирование отраженной реальности обусловлено субъективной реальностью
журналиста и его профессиональными интенциями (например, объективное информирование или развлечение).
– 21 –

Отдельный факт включается в серию фактов, посвященных одному
или нескольким аспектам, объединенным ситуацией, и к моменту выхода
в медиапространство журналист создает текст, который представляет собой
вербальную манифестацию фактуализации его объективной реальности.
Это первая ступень фактуализации в медиадискурсе.
Этап III: Факт знания. Текст выходит в медиа — печатается, озвучивается и/или демонстрируется посредством каналов медиадискурса —
и на выходе становится медиафактом. Аудитория читает, слышит и видит
его, воспринимая с большей или меньшей степенью внимательности огромный объем информации за довольно короткий отрезок времени. Так медиафакт становится «фактом знания». С. Х. Ляпин называет его неопределенной, или полной формой факта [Ляпин, 1997: 10], который включает целый
пакет медиафактов-квантов. В редуцированном формате пропозиции медиа­
факт встречается в медиадискурсе в виде сообщения на новостной ленте.
Медиафакт, как и научный факт, представляет собой результат процесса познания и, безусловно, является знанием, хотя неотъемлемые черты знания —
истинность и достоверность — в медиадискурсе часто вызывают сомнения.
Важно отметить, что медиафактом, в отличие от факта научного, считается не только факт установленный и доказанный, но и мнение участника
медиадискурса, и даже его оценка и прогноз [Пром, 2018а: 93]. Например,
факт действительности
(3) 16 июля 2014 года Boeing 777 авиакомпании Malaysia Airlines был
сбит ракетой серии 9М38, выпущенной из зенитно-ракетного комплекса «Бук»
имеет военный, дипломатический, политический, геополитический, межэтнический, экономический, межличностный и ряд других аспектов, которые
находят соответствующую репрезентацию в медиадискурсе. Приведем примеры некоторых из них.
Инженерно-технический аспект:
(4) По мнению аналитиков Российского союза инженеров, гибель
Boeing 777 произошла в результате его комплексного поражения
как ракетным вооружением боевого самолета с использованием
ракеты «воздух – воздух» ближнего боя, так и пушечным вооружением с использованием 30-мм авиационной пушки или контейнера СППУ-22 с двуствольной 23-мм пушкой ГШ-23Л [Военно-промышленный курьер, 25.08.2014].
– 22 –

Несмотря на модальность конструкции (По мнению аналитиков
Российского союза инженеров), медиафакт выглядит объективным, во-первых, потому что вводится ссылка на инженеров-аналитиков — относительно
независимых лиц в глазах аудитории, во-вторых, содержит исключительно
техническую информацию, входящую в заключение экспертизы.
Аспект межгосударственного взаимодействия:
(5) Киев обвинил в крушении лайнера ополченцев, которых, по мнению
Запада, поддерживает Россия. <…> Версию Киева поддержали
США, Великобритания и Австралия, заявившие, что лайнер был
сбит ракетой «земля – воздух» с территории, контролируемой
ополченцами. В дальнейшем появились заявления, что Евро­союзу
необходимо пересмотреть отношение к России в свете того,
что «пророссийские сепаратисты сбили самолет» [РИА Новости,
17.07.2019].
Применяя высокую степень субъективности, выраженной очевидной
для читателя модальностью (Киев обвинил; по мнению Запада; версия Киева),
автор показывает безосновательность обвинений. Данный эффект усиливается, когда приводится заявление «пророссийские сепаратисты сбили самолет». Читателю становится понятно, что медиафакт, строго говоря, не
имеющий права расцениваться как фактуальная база для последующих действий, легко прошел легитимацию и рассматривается в качестве основания
для возможных последующих мер (Евросоюз пересматривает отношение
к России). Эмоции реципиента в значительной степени активизируют процесс фактуализации, результатом которой становится принятие точки зрения автора.
Экономический аспект:
(6) Лондон грозит Москве новыми санкциями из-за расследования крушения Boeing [ТАСС, 20.07.2014].
Здесь вина России в случившемся предъявляется как юридический
факт, каковым он не может быть без официального оглашения результатов
международного расследования. Это лишь закрытая просочившаяся в СМИ
информация, то есть медиафакт, который также не может расцениваться
как юридический [Пром, 2018г: 216]. Так, на основании медиафакта рассматриваются варианты международного наказания.
Фокусируясь на отдельных аспектах факта объективной реальности
и создавая тем самым иллюзию процесса познания и получения объективного
– 23 –

знания за счет демонстрации различных точек зрения, мнений и оценок,
субъекты информирования презентуют цельную действительность, которая
воспринимается аудиторией как мозаичная виртуальная медиареальность
в виде сочетания реального и возможного.
Этап IV: Факт сознания адресата. Если рассматривать сознание
как динамическую прогнозирующую модель действительности, то есть
субъективную реальность индивида, а мышление как «процесс согласования
модели с оригиналом и прогнозирования» его состояний [Мельников, 1978],
то в основе представления о мире — картины мира — и, в итоге, формирования личности лежит пространство фактов, в терминологии С. Х. Ляпина,
фактицитет сознания. Пространством актуальных фактов, стимулирующих
действия-реакции и поступки, является фактаурус, единицы которого в ближайшей перспективе или на долгосрочной основе выполняют функции обоснования поступков, аргументов и мышления. Рассмотрим эти уровни фактуального сознания подробнее.
Фактаурус. Значимый для реципиента медиафакт переходит в новое
фазовое состояние «фактаурус», анализируется, переосмысливается, интерпретируется и становится «фактом сознания», входящим в обобщенный
потенциал актуального бытия, и определяет фоновые пропозиции человека, служащие ориентиром в информационном пространстве в зоне действия
данного медиафакта. В этой форме факт становится элементом сознания
человека, выполняющим функцию источника аргументов для утверждений, отрицаний и обоснования идей, а также наглядных примеров с целью
убеждения и коррекции поступков в зависимости от складывающейся ситуации, контекста, функциональной организации деятельности. Новый факт
в сознании способен менять этот бэкграунд, обусловливая изменения
убеждений, влияя на действия и поступки. Например:
(7) Семь человек погибли, еще 30 числятся пропавшими без вести в результате мощного землетрясения на японском острове Хоккайдо, которое произошло рано утром в четверг, 6 сентября. Подземные толчки силой до 7 баллов вызвали оползни, уничтожившие десятки домов.
Известно также о более чем 150 пострадавших [Лента.ру, 6.09.2018].
Данный медиафакт становится актуальным в сознании знакомых человека, который находится в это время в опасной зоне, послужит причиной
беспокойства, поэтому они совершат действия, чтобы выяснить, все ли с ним
в порядке, и нивелировать тревогу: позвонить, написать сообщение и др.
– 24 –

Показателем фактауруса становится отказ от курения электронных сигарет под влиянием медиафакта
(8) Дым от электронных сигарет приводит к повреждениям ДНК,
которые могут вызвать рак. К такому заключению пришли ученые из школы медицины Нью-Йоркского университета [Мир 24,
30.01.2018].
Но только в том случае, если человек никогда не вернется к курению,
осознавая вред данного процесса, медиафакт переходит на уровень фактицитета в сознании реципиента.
Фактицитет (термин М. Хайдеггера) составляют факты, которые лежат
в основе «целей, основных норм поведения, ведущих и господствующих идей,
принципов, идеалов, символов веры, надежды, любви» [Ляпин, 1997: 18].
Это пространство фактов, детерминирующих человеческую деятельность
и обладающих, в отличие от ориентационных фактов (фактауруса), локализованным и дифференцированным смыслом. Таковыми, в первую очередь, являются медиафакты, содержащие информацию об исторических
событиях. Например:
(9) Внимание, говорит Москва. Передаем важное правительственное
сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня
в 4 часа утра без всякого объявления войны германские вооруженные силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война советского народа против немецко-фашистских захватчиков. Наше дело правое, враг будет разбит.
Победа будет за нами! [Обращение Ю. Левитана 22 июня
1941 года. Объявление о начале войны].
Этот медиафакт, вошедший в менталитет народов России, символизирует невероятный героизм людей в годы Второй мировой войны, гордость
за победу. В истории каждой страны есть факты, повлиявшие на сознание
и менталитет ее народа. В Америке таким событием стала атака террористов
в 2001 году:
(10) On 11 September 2001 (known as 9/11 in America), Islamist extremists
hijacked four planes that were flying above the US. It was the biggest
terrorist attack ever on America [ВВС, 9.09.2011]. — 11 сентября
2001 года (известно в Америке как 9/11) исламистские экстремисты захватили четыре самолета, которые летели на США. Это была
самая большая террористическая атака против Америки.
– 25 –

Оба медиафакта — российской и американской истории — становятся
фактами сознания сначала в состоянии фактауруса, обусловливая реакцию
человека в ближайшей перспективе (состояние бдительности в условиях
опасности, угрожающей жизни и здоровью граждан всей страны; поступление на военную службу для защиты государства; героизм; жизнь в условиях
длительных военных действий; помощь пострадавшим; вступление в волонтерские движения и др.), а затем и фактицитета, фактуального бэкграунда,
определяющего жизненную позицию и потенциальный вектор людей этого
и последующих поколений (патриотизм, мобилизация сил каждого человека и взаимопомощь в тяжелой ситуации, самопожертвование, историческая
память). Так, фактуальность сознания располагает двумя уровнями — фактаурусом и фактицитетом, которые соотносятся с актуальным и фоновым
(пресуппозициональным) аспектами.
Таким образом, фактуализация в медиадискурсе обеспечивает адаптацию
фактуальности имеющейся картины мира к изменяющимся условиям действительности, результатом чего становится новая субъективная реальность
адресата. Выполненными считаем поставленные в начале работы задачи.
В частности, выделены следующие этапы данного процесса в медиадискурсе: факт действительности, факт сознания создателя медиафакта, факт медиареальности и факт сознания реципиента медиафакта. Факт действительности
представляет собой онтологическую основу знания и денотат будущего факта. Признак актуальности обусловливает отбор факта объективной реальности
сознанием креатора медиафакта. Когнитивные процессы концептуализации
и категоризации обеспечивают формулировку факта знания и, тем самым,
первый уровень фактуализации в медиадискурсе. Для успешной трансформации факта знания в факт сознания адресата медиафакт должен заинтересовать
аудиторию. Фактуальность сознания адресата располагает двумя уровнями:
фактицитетом, включающим факты в основе ценностей, принципов, идеалов,
и фактаурусом, обусловливающим действия и поступки.
1.2.2. Фактуализация: неориторический подход
Анализ процесса фактуализации как когнитивного явления [Пром, 2019] показал наличие ее чувственного и рационального аспектов. Чувственное первично в силу восприятия фактов действительности или сообщений о них, основано
на вере и позволяет сказать «я знаю, что…». Рациональное обеспечивает формирование осознанного факта и реализуется за счет понимания («я понимаю, что…»).
– 26 –

Каждый из этих факторов способен обеспечить формирование факта в сознании человека, то есть фактуализацию реальности. Например, в сознании религиозного человека события, описанные в Библии, являются фактами, основанными на вере. Вера и понимание потенцируют друг друга, поэтому понимание
религии способно укрепить веру, а именно трансформировать факты библейской реальности в факты сознания обычного человека. При этом понимание
не всегда приводит к фактуализации реальности. Примером являются случаи,
когда жена, получившая официальное извещение о гибели мужа (похоронку)
во время войны, не верила в случившееся, несмотря на понимание документального факта гибели. Она продолжала его ждать (отсутствие поведенческой
реакции на факт) и говорила о нем как о живом (отсутствие вербальной репрезентации фактуализации сообщения о смерти).
В медиадискурсе сообщение должно быть достаточно правдоподобным, чтобы в него поверили, и адаптированным к массовому сознанию, чтобы достичь понимания текста и в итоге согласия адресата с автором. Данный
постулат выдвигается неориторическим подходом к решению прагматических проблем медиадискурса. В этой связи необходимо выяснить взаимовлияние понимания, веры и фактуализации: с одной стороны, увидеть речевой механизм фактуализации в понимании и вере, и с другой — объяснить,
как фактуализация зависит от них.
Фактуализация и вера. Фактуальность мировосприятия всегда субъективна, поэтому не только научно доказанный факт является основой ментальности [Карасик, 2017: 47]. Иногда фактуализация обеспечивается верой
в достоверность того или иного факта. Термин «вера» не относится к когнитивному полю. Веру (от глагола «поверить») мы понимаем как признание
чего-либо истинным в силу убедительности сообщения либо вследствие доверия субъекта веры к источнику.
В зависимости от способа, каким оправдывается вера, различают рациональную веру, предполагающую некоторые основания для своего принятия, и нерациональную, когда сам факт веры считается достаточным
для ее оправдания. Ни один тип веры не гарантирует истины. Например,
вера в существование цивилизации на Марсе является нерациональной.
Она не основана на достоверных фактах и не доказывает то, что марсиане
действительно существуют. Однако мы можем говорить о том, что факту­
ализация такого, пусть сомнительного, знания состоялась, и в субъективной
реальности этого индивида Марс населен разумными существами.
– 27 –

Рациональной считается вера, в основании которой лежит убеждение, подкрепленное определенными чувствами субъекта. Убедительными обычно являются очевидные факты о материальном мире, получа­емые
от пяти органов чувств: зрения, слуха, осязания, обоняния и вкуса —
и не предполагающие разночтения при перцепции. Например, то, что гранитный камень твердый, является очевидным фактом. На первый взгляд,
подобного рода факты просты и не вызывают сомнений, поскольку представляют собой чувственные образы, в числе которых визуальная составляющая события выступает своего рода гарантом его существования.
Эти образы выполняют функцию верификации. При ближайшем рассмотрении и относительном сравнении чувственные образы оказываются нестабильными, а очевидные в обиходном сознании факты подвергаются сомнению в искусстве и оспариваются в философии и науке. Вера
в достоверность медиаинформации, которая позже оказывается фейком,
также является рациональной, поскольку правдоподобность такой информации достигается целым арсеналом средств: фото, видео, детализацией,
комбинированием правды и лжи, риторическими средствами. Кроме того,
доверие к фейку возникает из-за невозможности верифицировать предлагаемую информацию.
Фактуализация и понимание. Понимание рассматривается в психологии, герменевтике, когнитивной лингвистике, теории социальной коммуникации и др. и определяется как «когнитивная деятельность, результатом
которой является установление смысла некоторого объекта (обычно текста или дискурса)» [Краткий словарь когнитивных терминов, 1997: 124].
В процессе коммуникации смыслы сначала кодируются на стороне адресанта, а затем декодируются адресатом. Социальная коммуникация завершается, когда адресат понял смысл и включил его в индивидуальную память.
Из этого следует, что понимание — единственный способ овладеть
смыслами [Павиленис, 1983; Чернышев, 1993; Лосев, 1995; Соколов, 2002].
В этой связи факт представляется единицей более удобной и применимой
для рассмотрения критериев усвоения информации. В списке продуктов человеческой деятельности, включающем знания, умения, стимулы и эмоции,
понятие «факт» относится, в первую очередь, к знанию, однако в контексте
содержащегося смысла может включать остальные.
Понимание присутствует в двух умственных процессах: в познании
и в коммуникации. Понимание причинно-следственных связей, мотивов
– 28 –

поведения человека, особенностей сложившейся ситуации является познавательным (предмет изучения гносеологии). Смысл сообщения постигается коммуникационным пониманием, или интерпретацией — предметом герменевтики. Следовательно, назначение понимания состоит из двух
основных функций: ориентации в контексте в качестве операции мышления и установление смысла некоторого текста в качестве сознательной когнитивной деятельности [Демьянков, 1997: 124]. Коммуникационное понимание имеет три формы:
— псевдокоммуникация, когда реципиент запоминает, способен
повторить отдельные слова или фразы, не понимая поверхностного смысла
сообщения;
— коммуникационное восприятие, когда реципиент не старается понять смысл сообщения (подтекст художественного произведения), ограничиваясь, например, эстетическим аспектом;
— коммуникационное познание, когда реципиент получает новое
для него знание, а коммуникационное понимание совпадает с познавательным [Соколов, 2002].
Так, понимание в коммуникации имеет довольно широкий диапазон:
от псевдокоммуникации до познания. Фактуализация признается состоявшейся только в последнем случае: факт либо вписывается в субъективную
реальность индивида, либо нет. В этом отношении фактуализация стремится
к познанию в гносеологической трактовке.
Познание направлено на понимание поверхностного и глубинного смысла, этики и прагматической пользы. Показателем понимания является реакция адресата на текст, с учетом которой В. Ли выделяет несколько видов понимания: действие, вывод, словесная переформулировка, прогнозирование
развития дальнейших событий, решение проблемы, согласование своих действий с изменившейся ситуацией [Lee, 1995; цит. по: Первухина, 2014: 23].
В основе этих видов понимания лежит деятельностный аспект, так как результатом понимания становится изменение своего поведения. Поведенческий аспект предлагается также для выделения критериев распознавания
уровня понимания. Разными учеными выделяются адекватное действие
в ответ на просьбу, разумные оценочные высказывания по поводу содержания и полезности, сопереживание, т. е. способность открыть и пережить то эмоциональное состояние, которое владело автором в процессе
творчества [Соколов, 2002].
– 29 –

В когнитивной лингвистике подробно разработаны девять модулей
понимания, каждый из которых предполагает выполнение элементарной
интерпретации и обеспечивает определенную степень понимания: использование языкового знания; построение и верификация гипотетических интерпретаций; освоение сказанного с помощью построения модельного мира
ресурсами интерпретатора; реконструкция намерений автора; установление
степени расхождения между внутренними и модельными мирами; установление связи между ними; соотнесение модельного мира с непосредственным восприятием действительности; соотнесение с линией поведения;
выбор тональности и настройка различных модулей. Процесс и результат взаимодействия этих модулей может обеспечить достижение полного
понимания [Демьянков, 1997: 124–126].
Главное отличие понимания от фактуализации мы видим в том,
что понять сообщение — значит постичь его смысл, заложенный автором,
при этом неправильное понимание означает, что человек не понял. Факту­
ализация считается состоявшейся, даже если смысл понят неправильно.
Если вернуться к нашему примеру со сладким, то в факт От сладкого болят
зубы автор заложил смысл: есть много сладкого нельзя, который должен был
быть постигнут в результате понимания. Вывод Зубы надо чистить чаще
не является логически неверным, но не может быть расценен как смысл, поэтому понимание не состоялось. Однако состоялась фактуализация. Из этого
следует, что понимание — это идеальный результат осмысления, постижение смысла, а фактуализация — любой результат, любая интерпретация,
уравнивающая факты, мнения, оценки и пр. и интеграция данного факта
в систему знаний человека. Следовательно, в функциональном отношении
фактуализация более широкое понятие, чем понимание, поэтому как когнитивный феномен, не ограничивающийся истинными смыслами, обладает более удобными характеристиками для исследования. Так, термин «фактуализация» представляется наиболее оптимальным, в частности, при исследовании медиадискурса, в котором адресат не озадачивается поисками смыслов.
Наконец, сочетаемостный анализ показывает, что рассматриваемые понятия входят в разные контексты: понимать можно текст, дискурс, а фактуализировать — реальность, то есть наполнить ее фактами, либо знание в реальности. Вместе с тем языковая репрезентация результата фактуализации —
интерпретация в трактовке, включающей оценку, прогнозы и пр. — предполагает определенную степень понимания, выступающего в этом случае
– 30 –

одним из этапов фактуализации. Понимание связано с понятностью информации и обеспечивается ориентацией на адресата за счет структурно-семантической адаптации сообщения и объяснения причинно-следственных связей того или иного явления. С целью изменения позиции или убеждений
аудитории в медиадискурсе используются аргументы из богатого арсенала
риторики и медиариторики в частности.
Таким образом, механизм фактуализации тесно связан с когнитивным
процессом понимания и верой на основе чувственного восприятия, которые,
в свою очередь, предъявляют к тексту требования понятности и соответствия ценностям адресатного поля.
1.2.3. Типы фактуализации в медиадискурсе
Связь между действительностью и медиареальностью обеспечивает верификацию последней. Успешная верификация способствует реализации задач
медиадискурса, которые обусловливают способ репрезентации действительности. К особенностям лингвостилистического рисунка медиатекста Т. Г. Добросклонская относит их особое звучание и тональность. Ученый рассматривает три типа медиарепрезентаций в качестве моделей отображения реальных
событий: отражение, реконструкцию и миф [Добросклонская, 2013: 24–25].
Контекст нашего исследования несколько меняет ракурс рассмотрения
медиатекстов.
Медиареальность конструируется с помощью фактов объективной реальности и фактов субъективной реальности участников медиадискурса.
Источником конструктивных единиц для медиареальности может служить
вымысел, реализующий манипулятивные задачи медиатекста. Принимая
во внимание функции сознания во взаимодействии типов реальности, характер взаимодействия реальностей и природу медиареальности, мы выделяем следующие типы фактуализации в медиадискурсе: отражение, адаптация
и искажение. Рассмотрим их подробнее.
Отражение предполагает приближенное к действительности описание,
целью которого является информирование. Медиареальность, построенная
на основе отражения, соответствует действительности и характеризуется
оптимальным выбором ракурса для отображения объективной реальности.
Потребители медиадискурса получают реальные факты в новостях.
При этом важно учитывать эффективный потенциал объективных фактов,
а также возможности автора использовать данный потенциал в своих целях.
– 31 –

Адаптация представляет собой соотнесение действительности с существующим представлением о ней у целевой аудитории и придать вид,
ожидаемый аудиторией [Пономарев, 2010; Малая, 2017]. Это связано с тем,
что «аудитория обычно отвергает все, что ей противоречит: она склонна
интерпретировать информацию в привычных “координатах”, ценностных
иерархиях и искать ее там, где она подается в соответствии с ее представлениями, убеждениями и верованиями. Информация, которая этому не соответствует, игнорируется средой» [Войтик, 2013: 30]. Фактуализация данного типа реализует воздействующую цель медиадискурса. Факт объективной реальности проходит адаптацию к ценностям аудитории и обеспечивает
интегративность фрагментов действительности в структуре конструируемой
медиареальности [Рогозина, 2004: 9].
В американской журналистике также сформулировано обоснование
необходимости адаптации объективной реальности:
(11) People will generally accept facts as truth, only if the facts agree
with what they already believe. — Люди обычно готовы принять некоторые факты за истину только в том случае, если эти факты согласуются с тем, во что они уже верят.
Е. Г. Беляевская объясняет данное положение тем, что «до того,
как сообщить читателям новости или же предлагать свой комментарий
к ним, предварительно следует сформировать некоторый набор оценок, которые будут выступать в качестве точки отсчета» [Беляевская, 2016: 11].
Адаптация способствует как принятию медиафактов реципиентами,
так и воздействию на сознание адресатов.
Искажение представляет собой «целенаправленно созданный, часто
весьма отдаленный от реальной действительности, образ события» [Добросклонская, 2013: 25]. Фактуализация по типу «искажение» не имеет референта в действительности, так как является результатом не осмысления,
а вымысла, его продуктом становится фактоид.
Таким образом, типами фактуализации в медиадискурсе являются фактуализация по типу «отражение» действительности; «адаптация» действительности к ценностям аудитории с целью создания условий для успешного воздействия на ее картину мира; «искажение» действительности,
целями которого может быть как разного рода воздействие, так и развлекательность. Отражение и адаптация как типы фактуализации обеспечивают связь действительности и ее репрезентации в медиа. У медиафактов
– 32 –

идентифицируются референты в действительности, и потому медиафакты
обладают способностью быть верифицированными. Такой способностью
не располагает третий тип фактуализации — «искажение», в результате которой конструируется фрагмент медиареальности, не имеющий референта
в действительности.
1.3. Функциональные типы медиафактов
1.3.1. Концептуальная модель медиафакта
Под воздействием медийности факт приобретает расширенное толкование [Солганик, 2005] и характеризуется нацеленностью на подачу событий
в их актуальности [Демьянков, 2004]. Поэтому медиафактом является любая
медиаинформация, которую реципиент считает фактом [Пром, 2018а; 2018б]
и принимает во внимание в поведении.
1.3.1.1. Ассоциативное поле концепта «факт»
Факт привлекает внимание ученых — социологов, психологов, философов и, не в последнюю очередь, лингвистов. Он представляет собой основу для построения рассуждений, теории или плана действий.
Словари часто указывают обиходное понимание факта как реального
события, явления, фрагмента действительности, которые происходят
сами по себе и лежат в основе объективного факта [Ожегов; Советский
философский словарь].
Мы рассмотрим ассоциативный фон понятия «факт», а выявленные
в дальнейшем пересечения его русской и английской понятийных сфер
подтвердят универсальность данного концепта для русской и английской культур. В этой связи представляется целесообразным не ограничиваться простым анализом дефиниций, а провести компонентный анализ, который позволит выявить ассоциативные связи понятия «факт».
В рамках данного метода были изучены 46 словарных статей, из которых
28 русскоязычных и 18 англоязычных. Количественный подсчет выявил
наиболее часто встречающиеся в словарях семы понятия «факт»/«fact».
Выделены по 17 сем в русском и английском материалах: по 9 основных и по 8 дополнительных семантических единиц, которые соотносятся
с концептами, в индивидуальном и коллективном сознании ассоцииру­
ющимися с понятием «факт».
– 33 –

В русских дефинициях в качестве первого компонента чаще всего
встретилась сема «истина» (39 %). Например:
(12) Факт — синоним понятий истина (1-й компонент), событие (2-й компонент), результат (3-й компонент) [Советский философский словарь].
Среднечастотными стали семы «действительность», «событие» и «знание» с процентными показателями 21,6, 10,8 и 7,1 % соответственно. Низкочастотными в первой позиции (I) стали семы «объективность», «предложение»,
«результат», «явление», «опыт» и «правда» с равными показателями 3,6 %,
т. е. ниже 5 %. Например:
(13) Факт — любая данность опыта [Философский словарь].
В качестве наиболее частотного второго компонента анализ выделил сему «событие» (60,8 %). Среднечастотными в данной позиции стали
семы «явление», «действительность», «объективность», «знание». Один
раз в качестве второго компонента были выделены семы «информация»
и «опыт». Сема «результат» в позиции III стала главным компонентом
с показателем 34,4 %. К наиболее частотным семам в данной позиции
мы отнесли также «действительность» (23 %). Компонентами средней
частотности в позиции III стали семы «событие», «явление» и «объективность», имеющие процентные показатели 11,5, 11,5 и 7,7 % соответственно. Например:
(14) Факт — это истинное (1-й компонент) событие (2-й компонент),
явление (3-й компонент) [Малый академический словарь].
Семы «информация» и «предложение» с показателем 3,8 % каждая отнесены к малочастотным в третьей позиции в дефинициях понятия «факт».
Главные семы в четвертой позиции — «знание» и «действительность»
с показателями 21,7 и 17,4 %. Среднечастотными стали «истина» и «объективность» (по 13 %), а также «предложение» и «результат» (по 8,7 %).
Последующие позиции в дефиниции представляются менее значимыми, поэтому объединены в одну группу, где высокочастотными семами являются «предложение» (29,4 %), «знание» (14,7 %) и «чувственный
образ» (11,8 %). Актуальные в первых позициях семы «истина», «действительность», «событие» в пятой и последующих позициях встречаются редко, в то время как «аргумент», «правоправность», «обстоятельства» — единично. Другими семами, которые появились в анализируемом материале
один раз, являются «опыт» и «правда».
– 34 –

По показателю общей частотности в дефинициях наиболее частотной
семой в понятии «факт» является «событие» (18,7 %), однако чаще всего
она встречается в позиции II. Следующие по общей частотности семы —
«действительность» (14,4 %) и «истина» (10,8 %) — лидируют в позиции I.
Они стали второй и третьей по показателю общей частотности. Четвертыми
по общей частотности со значением 10 % стали семы «знание» (главная сема
в позиции IV) и «предложение» (главная сема в позиции V). Наиболее частотная сема в позиции I «истина» находится на третьем месте в общем подсчете (10,8 %). Сема «результат», которая является основной в позиции III,
занимает шестое место в общем подсчете (9,4 %). К числу основных сем, которые по общему показателю имеют значения выше 5 %, мы отнесли «объективность» и «явление» (по 7,2 %). Низкочастотными стали семы «чувственный образ» с показателем 2,9 % и «информация» (2,1 %).
В английских дефинициях понятия «fact [факт]» в качестве наиболее
частотного первого компонента выступают семы «truth [правда]» (27,9 %)
и «actuality [действительность]» (22 %). Например:
(15) Fact is a truth (1-й компонент) verifiable from experience (2-й компонент) or observation (3-й компонент) [Collins English Dictionary]. —
Факт — это правда, которую можно проверить посредством опыта
или наблюдений.
Среднечастотными стали семы «knowledge» (16,8 %), «information»
и «statement» (по 11 %):
(16) Fact is knowledge or information based on real occurrences [Аmerican
Heritage Dictionary of the English Language]. — Факт — это знание
или информация, основанная на реальных событиях.
Низкочастотными в первой позиции стали семы «event [событие]»
и «situation [ситуация]» с одинаковыми показателями 5,5 %. В качестве высокочастотного второго компонента анализ выделил семы «information [информация]» (27,9 %) и «knowledge [знание]» (22 %). Например:
(17) A fact is an item of knowledge (1-й компонент) or information (2-й компонент) that is true (3-й компонент) [Random House
Kernerman Webster’s College Dictionary]. — Факт является предметом знания или информации, которая является истинной.
Среднечастотными в данной позиции стали семы «actuality», «truth»
и «event» с процентными показателями 16,8, 11 и 11 % соответственно. По одному разу в качестве второго компонента были выделены семы «statement»
– 35 –

и «detail». Главным компонентом в позиции III является сема «truth» (27,9 %).
Среднечастотные компоненты «actuality», «event», «evidence» в данной позиции распределились равномерно по 11 %. Низкочастотными стали встретившиеся по одному разу семы «information [информация]», «knowledge [знание]», «detail [деталь]», «proof [доказательство]», «circumstance [обсто­
ятельство]», «trial [попытка]» и «belief [вера, убеждения]». Главной семой
в четвертой позиции стали «information» с показателем 30,8 % и «event [событие]» (23 %). Среднечастотная сема «evidence» имеет показатель 15,4 %.
Кроме того, однократно выявлены семы «actuality [действительность]»,
«proof [доказательство]», «experience [жизненный опыт]». В пятой группе
сем, объединившей все последующие позиции, наиболее частотными семами являются «truth [истина]» и «evidence [свидетельство]» (18,7 %). Семы
«information [информация]», «event [событие]» и «circumstance [обстоятельство]» со значениями частотности 12,5 % стали среднечастотными. Семы
«detail [деталь]», «proof [доказательство]», «objectivity [объективность]»,
«phenomenon [явление]» и «belief [вера]» встречаются единично.
По показателю общей частотности в дефинициях понятия «fact [факт]»
наиболее частотной семой является «truth [правда]» (18 %), чаще всего она
встречается в позициях I и III. Следующая по общей частотности сема «information [информация]» (16,9 %) лидирует в позиции II. Среднечастотная
сема «actuality [действительность]» в позициях II и III имеет общее количественное значение 12 %. Ее преимущественная позиция — в начале дефиниции. Сема «event [событие]» встречается во всех позициях дефиниций факта.
Сема «knowledge [знание]» — основная в позиции II — находится на четвертом месте в общем подсчете (9,6 %). Сема «evidence [свидетельство]» является главной в позиции V и занимает шестое место в общем подсчете (по 8,5 %).
Семами, которые единично выявлены в английской понятийной сфере, являются «situation [ситуация]», «trial [попытка]», «experience [жизненный опыт]»,
«objectivity [объективность]» и «phenomenon [явление]».
Количественный подсчет выявил наиболее часто встречающиеся в словарях семы понятия «факт»/«fact». Понятийную сферу в русском материале составили «событие», «действительность», «истина», «знание», «предложение», «результат». В английской понятийной сфере это «truth», «information», «actuality»,
«event», «knowledge», «evidence». Следовательно, компонентный анализ показал, что понятийные сферы исследуемых понятий «факт» и «fact» большей частью совпадают по содержанию, но не в последовательности сем в дефинициях.
– 36 –

Часто семы в английском и русском материалах имеют разную степень значимости в ассоциативном поле. Например, сема «предложение», отражающая репрезентативную сторону факта, является одной из основных сем в русском материале, а сема «statement» присутствует в наборе сем понятия «fact» в качестве
среднечастотной в позиции I и малочастотной в позиции III. Семы «information»
и «результат» абстрактны, имеют широкий круг значений и являются гиперонимами понятия «факт»/«fact». Семами, которые не нашли эквивалентов в русском
и английском языках, стали «результат» и «evidence». Последняя при изучении
словарной статьи обнаруживает сему «visible», а следовательно, в русском материале соответствие семе «чувственный образ», поэтому мы не рассматриваем ее
как сему, которая противоречит понятию «факт» в русском языке.
Таким образом, мы наблюдаем значения факта, принадлежащие разным
типам реальности. Семы «событие»/«event», «явление»/«phenomenon», «случай», «поступок», «действие» связывают факт с физической реальностью,
семы истина, «правда»/«truth», «объективность», «реальность»/«actuality»,
«чувственный образ», «пример», «информация»/«information» — с объективной реальностью, семы «знание»/«knowledge», «опыт»/«experience», «belief»,
«situation» — с субъективной реальностью, семы «утверждение»/«statement»,
«предложение», «аргумент», «proof», «evidence» — со знаковой реальностью.
1.3.1.2. Категории концептуальной модели
Для того чтобы разделять понятия «факт» и «медиафакт» и с лингвистических позиций доказать, что они не являются взаимозаменяемыми
в контексте медиадискурса, необходимо построить базовую концептуальную модель, способную обеспечить адекватное сравнение концептов и, сопоставив полученные модели, наглядно показать причины того, что, несмотря на родственность, данные концепты не могут считаться равнозначными.
В основе нашей работы лежит представление о концепте как о многомерном ментальном образовании, в составе которого выделяются образно-перцептивная, понятийная и ценностная стороны [Карасик, 2004: 3],
а также положение о том, что «медиафакт» является дочерним концептом
«факта / научного факта». При построении моделей мы приняли за основу
полевую структуру концепта, включающую ядро, базовый и интерпретационный слои. При этом мы предлагаем учитывать категории абсолютности,
относительности, амбивалентности и распределить признаки в соответствующих категориях. Уточним данное положение.
– 37 –

Абсолютным мы считаем признак, обеспечивающий концепту возможность сохранять внутреннее содержание в любых контекстах. В случае
если установленный признак не обнаруживается в данном концепте в абсолютной степени, то концепт становится содержательно другим концептом.
Например, научный факт не может быть более или менее объективным либо
достоверным, как не может быть распределения фактов на градуальной прямой по степени выраженности данных признаков. Так, пропозиция Вода кипит при 100 °С абсолютно объективна и достоверна. Следовательно, абсолютность представляет собой критерий, по которому тот или иной признак
концепта можно отнести к его базовым признакам.
Относительность — условная категория — предполагает разную степень выраженности признака в концепте, что определяет возможность размещать научные и медиафакты на градуальной прямой, например, по степени их актуальности от наиболее до наименее актуального.
Амбивалентность означает двойственность, обусловленную наличием противоположных начал во внутренней структуре. Данная категория
признаков в природе факта, с одной стороны, внешне не заметна в научном факте, который воспринимается однозначно положительно, с другой,
как будет показано ниже, присутствует имплицитно. Признаки факта, категоризированные как относительные и амбивалентные, в силу их подверженности
интерпретации мы относим к периферийному слою концептуального поля.
1.3.1.3. Модель концепта «факт»
Ядро модели представляет собой образно-перцептивную сторону концепта. Факт в обыденном сознании и в науке ассоциируется с «голым» фактом, который фиксирует эмпирическое знание и представляет собой дискретную единицу, являясь ядром базового слоя его концептуальной полевой
модели. В связи с вопросом о репрезентативной стороне факта мы обратились к классической работе Н. Д. Арутюновой, указывающей на императивы
факта: «Рамка тот факт, что… требует нейтральной лексики, отвеча­ющей
условию “прозрачности”» [Арутюнова, 1999: 495]. Несоблюдение этого правила является индикатором искажения фактов. Следовательно, основанием
для выделения факта является пропозиция.
Базовый слой модели включает такие абсолютные признаки, как объективность и достоверность — на понятийной стороне концепта «факт»
и истина — в его ценностном аспекте. Толковые словари транслируют
– 38 –

обиходное понимание факта как истинного, реального события, явления,
фрагмента действительности. В этом случае он противопоставляется вымыслу в широком понимании как чему-то, что создано воображением, выдумке,
лжи и верифицируется через оппозицию достоверности/недостоверности.
Важно подчеркнуть разницу между истиной и достоверностью. Последнюю мы понимаем как соответствие действительности и относим в качестве
признака к понятийной стороне концепта. Истина имеет признак абсолютности как всеобщей ценности, ее мы относим к ценностной стороне модели
в качестве базового концептуального признака.
В когнитивной лингвистике установлено, что внешний мир, будучи
свободным от человеческого сознания, обладает свойством объективности,
но лишь пройдя через сознание, отображается в нем и только потом становится фактом, что и определяет его субъект-объектную природу. Выскажем предположение, что факт, будучи объективным, содержит ген амбивалентности, поскольку объективность противопоставляется субъективности,
пусть и стремящейся к нулю, но не отсутствующей совсем. Тогда данный ген
создает основания для проявления и развития субъективности в каком-либо
из своих дочерних концептов, в частности в медиафакте, при возникновении
определенных условий. Вместе с тем объективность мы расцениваем как абсолютный признак факта, поскольку его отсутствие или даже незначительная степень субъективности дисквалифицируют научный факт.
Периферийный слой концепта «факт» включает такие ценностные признаки, как знание, актуальность и эффективный потенциал, в качестве относительных признаков. Поясним данное положение.
Факт представляет собой форму достоверного знания. В философии
ценность знания видят в стремлении к освобождению от зависимостей мира,
преодолению собственной чуждости и ограниченности, обретении смысло-значимого существования, контроля над внешней и внутренней природой [Баева, 2004: 65]. Знание, исключающее понятие ложности, тем не менее
является категорией относительной, подверженной интерпретации.
Факт как носитель ценностного признака истинности имеет устойчивую
ассоциацию с честностью и правотой. Из этого следует, что, будучи установленным в любом дискурсе (научном, юридическом, массмедийном и др.),
факт имеет право быть основой для последующих действий, которые будут
расценены как обоснованные. Например, в науке хорошая репутация фактов позволяет им быть основанием для построения и опровержения теорий,
– 39 –

аргументами в дискуссии. В юриспруденции эффектом установленного факта
являются определенные правовые действия. В этой связи мы выделяем такой
признак факта, как эффективный потенциал, под которым понимаем способность факта вызывать реакции на его появление. Потенциал факта представляет собой прогнозируемую либо конструируемую реакцию на факт и может
иметь разную степень реализации, поэтому определяется как относительный
признак и размещается в периферийном слое концептуального поля.
Из субъект-объектной природы факта следует также, что не вся реальность, отраженная в сознании, является актуальной для реципиента, поскольку факты — это то, что субъект непосредственно фиксирует и выделяет в сфере своей деятельности. Эту актуальную для человека реальность
он оценивает и интерпретирует в дальнейшем, а за рамками интерпретируемой реальности остаются ее неактуальные явления [Карасик, 2017б: 23].
Это позволяет выделить актуальность информации в содержании факта
в качестве его признака. Категория актуальности предполагает градуальность, поскольку факты могут быть более или менее актуальными. Это свидетельствует в пользу относительности данного признака.
Результаты проведенного анализа мы поместили в таблицу (Таблица 2).
Таблица 2
Концептуальная модель факта / научного факта
Сторона
концепта

Ядро

Базовый слой
концепта

Абсолютные признаки

ФактДискретность
Образноперцептив- пропозиция
ная
Понятийная
Достоверность
—
Объективность
Ценностная
Истина
—

Интерпретационный
слой концепта
Относитель- Амбивалентные признаки ные признаки
—

Знание
Актуальность
Эффективный
потенциал

—
Субъективность (ген)
—

Из Таблицы 2 следует, что слоями концепта «факт» являются ядро,
базовый и интерпретационный слои. Первым двум соответствуют абсолютные признаки концепта, периферию поля составляют относительные
– 40 –

и амбивалентные признаки. Выявленные признаки характеризуют образно-перцептивную, понятийную и ценностную стороны концепта. Ген субъективности, потенциальный и для научного факта, не является релевантным,
однако важен для дочерних концептов. Приведенная модель факта рассматривается в качестве основы для дальнейшего изучения концептуальных
признаков медиафакта.
1.3.1.4. Модель концепта «медиафакт»
Изучение лингвистической литературы по проблеме медиафактичности
и анализ медиаконтента на предмет наличия рассмотренных выше признаков выявил общие и дифференцирующие признаки концептов «факт» и «медиафакт», при этом был установлен переход признаков из категории абсолютных в категорию амбивалентных.
Рассмотрим подробно характеристики концептульных признаков медиафакта. Несмотря на снижающееся доверие, отраженное в статистических
данных, аудитория современных медиаресурсов, особенно телевидения,
в своем большинстве воспринимает медиафакт таким, как если бы он был
традиционным фактом, достоверным и объективным. Иными словами, сообщение, представленное в медиа и включающее элементы правды, ее интерпретаций, иногда домыслов, является медиафактом, а фактом его считает
аудитория. При этом отражение действительности не является основной задачей конструирования медиафакта. Медиапроизводство нацелено на подачу событий в их актуальности [Демьянков, 2004] и значимости для адресата
[Карасик, 2017; Козлов, 2018 и др.]. Из этого следует, что истина как концептуальный признак факта отсутствует в медиафакте.
Обстоятельством, меняющим концептуальную модель традиционного факта, и ядерным концептуальным признаком медиафакта становится
медийность, обеспечивающая его чувственное восприятие. Медийность мы
понимаем как обстоятельства распространения сведений об актуальных событиях с помощью массмедиа [Хорольский, 2013: 32]. Она является фактором, определяющим остальные признаки медиафакта.
Под влиянием медийности дестабилизировалась образно-перцептивная сторона в базовом слое модели, ранее обеспечивавшая устойчивость
концепта «факт» в массовом сознании. Теперь основанием для выделения
медиафакта является минимальная функционально-смысловая завершенность его изложения [Козлов, 2018: 73], которая может повторять структуру
– 41 –

ситуации. Это понимание размывает строгие границы пропозиции и отражает субъективную природу медиафакта, обусловливая идентификацию относительности в данном признаке. Медиафактом является пропозиция вкупе
с ее модусной рамкой, интерпретациями и деталями фиксируемого события, которые редко ограничиваются предложением и зачастую расширяются
до текста. Признак дискретности нивелирован.
Как уже было отмечено выше, медийность и расширение границ
субъективности обусловили изменения репрезентативной стороны медиафакта. Описывая объем факта, Н. Д. Арутюнова говорит о его нижнем
и верхнем пределе. Эталоном выражения факта является простой минимум —
про­позиция, то есть повествовательное предложение, освобожденное от модуса. В медиадискурсе такой формат возможен и встречается на новостной
ленте или в заголовках. Например:
(18) Germany cools on Macron eurozone budget proposal [Financial Times,
30.08.2018]. — Германия игнорирует предложение Макрона
по бюджету еврозоны.
Максимально допустимым, по мнению Н. Д. Арутюновой, является расширение пропозиции за счет развертывания в придаточное обсто­
ятельства места и времени [Арутюнова, 1999: 497]. На примере медиафакта
это может быть следующее высказывание:
(19) Since Meghan Markle became the Duchess of Sussex 100 days ago,
she has been photographed wearing 19 different outfits by around
13 designers [The Telegraph, 27.08.2018]. — С тех пор как Меган
Маркл стала герцогиней Сассекской 100 дней назад, ее сфотографировали в 19 различных нарядах от 13 дизайнеров.
Более лаконично выглядит такой медиафакт:
(20) Erdogan ruft den Finanz-Dschihad aus [Frankfurter Allgemeine
Zeitung, 15.08.2018]. — Эрдоган провозглашает финансовый
джихад.
Следует отметить, что данный пример медиафакта все же не является
идеальной пропозицией, поскольку содержит метафору.
Как правило, медиафакт выходит за рамки пропозиции, приобретая
функциональную возможность передавать субъективные смыслы актуализации, оценочности и др. Это, по мнению Г. М. Соловьева, и является реализацией медиафакта в процессе коммуникации [Соловьев, 2012],
поэтому основанием для выделения медиафакта является минимальная
– 42 –

функционально-смысловая завершенность его изложения [Козлов, 2018: 73].
Этот подход основан на работах А. Е. Кибрика, который считает, что структура высказывания, содержащего журналистский факт, должна повторять
структуру ситуации и отражаться в пропозиции, состоящей из предиката (события) и его аргументов [Кибрик, 1992: 198]. Это позволяет рассматривать медиафакт как минимальный набор сведений и деталей, составляющих
структуру описываемого события, включающего сущность события и внутренние отношения между его компонентами.
Медиафакт, передающий эмоции, может выступать в виде восклицательного предложения:
(21) Наложение двух гребенок позволяет проводить измерения со скоростью 100 млн/с. Это, например, позволило сделать замеры отметок на пуле, летящей со скоростью 150 м/с! [Независимая газета, 23.05.2018].
Как уже упоминалось выше, медиафакты не исключают настоящее
и будущее время, например:
(22) Строительство пока остается одним из тормозов экономического развития в регионах, считают в Центре развития [Независимая газета, 19.08.2018].
Все эти компоненты, дополняющие пропозицию, обусловлены субъективностью и являются ее проявлением. Кроме того, трудно переоценить невербальные ресурсы каналов СМК: креализованные тексты, видео- и аудиоряд. Так, репрезентативные возможности современного медиафакта включают вербальный и невербальный компоненты, объем которых ограничен
функционально-смысловой завершенностью его изложения.
Следующим пунктом рассмотрения является понятийная сторона концептуальной модели. В рекомендациях по отбору сведений для публикации, как правило, содержатся перечни желательных качеств информации
для презентации в медиа. Здесь на первый план выходит относительный
признак медиафакта — актуальность, под которой мы понимаем своевременность сообщения о событии, обладающем достаточным потенци­алом,
чтобы дополнить уже существующий ряд медиафактов и войти в круг интересов аудитории. В журналистике данный критерий информации рассматривается как ее злободневность. Социологи понимают актуальность
тематики СМК как адекватность медиаресурсов общественному запросу
и на основании опросов аудитории и статистических данных утверждают,
– 43 –

что приоритеты СМИ часто не совпадают с приоритетами социальной проблематики, обозначаемыми населением [Львов, 2011: 29]. Из сказанного
следует, что в вопросе актуальности фактов журналистика ориентируется
на приоритеты социальных институтов, а социологи — на запрос общества,
и их позиции, очевидно, не всегда совпадают.
Актуальность для индивида является критерием, в соответствии с которым различаются следующие типы информации: прототипная, релевантная и пертинентная. К первому типу информации относят общую базу знаний человека, бэкграунд в основе системы ориентирования в окружающем
мире. В лингвистике прототипными являются пресуппозиции, которые
закладываются в детстве и накапливаются в сознании на протяжении всей
жизни [Карасик, 2017а]. Для медиадискурса данный тип информации представляет интерес в том случае, когда необходимо выстроить основание
для последующих новостей. Например:
(23) Всякая революция пожирает своих детей, исключений из этого правила еще не было. Арсений Яценюк с Виталием Кличко все
еще ведут переговоры от имени оппозиции, но по большому счету
это отработанный материал. Свою историческую миссию они
выполнили: подняли Майдан, контролировать который более
не в состоянии [Итоги, № 924, 24.02.2014].
Релевантной информация становится, когда она необходима для принятия человеком решения и определяет его поступки. В лингвистике релевантность прослеживается в теории актуального членения предложения
при разграничении темы (известного) и ремы (неизвестного) высказывания.
В медиадискурсе такого рода информация составляет основной пласт новостей. Например:
(24) Грядет зима — меняем шины [Исследовательский центр портала
SuperJob.ru, 19.08.2008]. Международный валютный фонд (МВФ)
признал Крым частью Российской Федерации. В ноябрьском обзоре европейской экономики «Regional Economic Outlook. Europe»
данные по Крыму и Севастополю учтены как часть данных
России [Общая газета, 16.11.2018].
С точки зрения лингвистики категория пертинентности уточняет релевантность, когда в содержании ремы прослеживается акцент или фокус
на той или иной детали, включая скрытый подтекст. Как отмечает В. И. Карасик, «в фокусе оказывается выводимый смысл, актуализирующий новое
– 44 –

знание о мире» [Карасик, 2017б], а также самопрезентация говорящего как
человека, умеющего изъясняться полунамеками, ироничное расширение понятия «ум», выдвижение на первую позицию миссии живого существа и т. д.
Следовательно, на первый план в дочернем концепте выходят актуальность и значимость для аудитории. Актуальность информации определяется автором медиафакта и позволяет просчитать его потенциальный эффект.
Однако с точки зрения неориторики именно реципиент сообщения определяет, какая информация получает статус факта, а какая нет. Он решает, является ли то или иное сообщение для него интересным, полезным и значимым,
сможет ли оно оказать влияние на сознание, даже если его понимание будет отсроченным. Пертинентность становится категорией, которая способна выполнять эту функцию и является дифференцирующим признаком
для медиафакта. Слово «пертинентность» пришло из английского (pertinent —
уместный, соответствующий), оно обозначает свойство информации быть
соответствующей ситуации, а также логичной и полезной [Vocabulary.com
Dictionary] одновременно.
В этом значении данный термин попал в обиход и стал новым трендом в области интернет-маркетинга и разработки поисковых систем, которые должны не просто выдавать релевантные, соответствующие введенному
запросу документы, но и способны «угадать», что хочет узнать конкретный
пользователь, даже если запрос сформулирован некорректно [Бюро Погодаева. Продвижение сайтов, www]. Для этого ввелись и учитываются такие
факторы, как свежесть информации и данных, их актуальность, действия человека на сайте и другие, позволяющие понять поведение и интересы людей.
У журналистов схожая задача состоит в том, чтобы создавать факты
не просто интересные и актуальные, но пертинентные, поскольку люди
предпочитают получать комментарии и аналитические материалы, которые
кажутся им наиболее насущными в конкретной ситуации. Остальное может
показаться попыткой замалчивания событий, что потребители объясняют
чаще всего политическими причинами. Подойти к понятию пертинентности
нам также позволяет категория релевантности в отношении актуальных фактов. Медиафакт, априори обладающий актуальностью, должен быть высоко
релевантным и включать категорию важности и полезности, то есть быть
пертинентным — имеющим непосредственное отношение к аудитории в целом и к каждому реципиенту в частности. Достижение высокой степени пертинентности — основное поле конкурентной борьбы современных средств
– 45 –

массовой коммуникации. Например, в августе 2008 года важными событиями были Олимпиада в Китае и война в Грузии. В России априори пертинентный медиафакт Олимпиады-2008 перешел в категорию только актуальных по причине возникновения другого медиасобытия — военных действий
в Южной Осетии, — которое приобрело статус пертинентного. Это было
обусловлено тем, что для граждан России на территории, входившей в состав бывшего Советского Союза, жили их соотечественники, и подтверждается следующим медиафактом:
(25) Изначально Олимпиаду в Пекине россиянам затмил конфликт
в Южной Осетии [SuperJob.ru, 19.08.2008].
Таковы результаты опроса, проведенного Исследовательским центром
портала SuperJob.ru 19 августа 2008 года среди 1800 экономически активных
жителей России. В остальном мире война лишь отчасти отвлекла внимание
СМИ от важнейшего спортивного мероприятия. Там пертинентным, особенно значимым оно не стало, так как для потребителей информации в мире
вообще данная территория представляется далекой и незнакомой, а интерес
обусловлен скорее геополитическим противостоянием России и США.
На тот случай, если аудитория не сможет сама осознать важность приводимого факта, А. В. Колесниченко рекомендует журналистам указывать
на прямые и косвенные последствия как события, так и появления его факта
в СМИ [Колесниченко, 2013]. Однако недостаточно создать медиафакт, который всего лишь носит характер значимости.
С точки зрения ценностного аспекта медиафакт является знанием —
информацией, обладание которой помогает человеку ориентироваться в быстро меняющемся мире и своевременно адаптироваться к нему.
В результате изменения отношения к знанию происходит трансформация последнего, точнее, его репрезентации. В качестве основных трендов
таких изменений выделяются демократизация, карнавализация и визуализация [Карасик, 2017а: 89]. Эти процессы наблюдаются в образовании, когда учитель обязан не просто предъявить материал, прочитав либо записав
на доске, а максимально визуализировать и творчески представить знание
таким образом, чтобы оно было доступно всем. Средства массовой коммуникации задают в этом процессе тон, обеспечивая доступность знания, его
визуальное и аудиальное восприятие и развлекательность презентации. Имея
целью влиять на сознание аудитории, медиадискурс, будучи доминантным
дискурсом в современном обществе, довольно интенсивно эксплуатирует
– 46 –

способность человека к познанию и, имитируя поиск истины, предоставляет
трудноизмеримый объем информации. Вследствие изменения приоритетов
такие признаки, как достоверность и истинность, отходят на второй план
и закрепляются за научным знанием.
Доступным источником знания перестали быть книги, тем более наука. Их место заняли средства массовой коммуникации, а единицами знания
стали медиафакты. Их истинность относительна в силу сущности любого
знания, а также по причине зависимости от точки зрения на тот или иной
факт [Пром, 2019б: 135].
Знание в обыденном и научном представлении исключает понятие
ложности и в то же время является категорией относительной, подверженной интерпретации. Упомянутая выше трансформация знания и, пожалуй,
в наибольшей степени карнавализация подвергают сомнению незыблемость
правдивости знания, предъявляемого в СМК, и снижают его ценность. Сравним дефиниции.
Знание:
1. (филос.) «Проверенный общественно-исторической практикой
и удостоверенный логикой результат процесса познания действительности, адекватное ее отражение в сознании человека в виде представлений, понятий, суждений, теорий» [Философский энциклопедический
словарь, 1983: 192].
2. (филол.) «Система представлений о чем-либо, массив информации,
которой обладает человек, группа людей или культура» [Карасик, 2017б: 8].
Современное знание обладает различной степенью достоверности,
и хотя оно противопоставлено вероятностному мнению, последнее
в медиадискурсе давно претендует на статус знания, поскольку также входит
в чью-то систему представлений.
Сетевое мышление потребителей Интернета возвело мнение в ранг социальной ценности [Шестерина, 2011б]. Это объясняется тем, что гибкая интерпретация факта выглядит более предпочтительной для общества, нежели
сам факт, иногда неудобный, упрямый, но тем не менее пока не исчерпавший
свое репутационное преимущество. С точки зрения прагматики равноправие
мнения и факта обусловлено тем, что связь между отдельными утверждениями в рамках одного текста часто основана не столько на формально-логических отношениях (например, причинно-следственных), сколько на общих законах коммуникативного членения предложения, рассматриваемого
– 47 –

как распределение внимания [Ирисханова, 2014: 203]. В качестве примера рассмотрим условные предложения в контексте введения американских
санкций против компаний, участвующих в строительстве газопровода «Северный поток – 2».
(26) “Nord Stream 2 is killing Ukraine,” Poland’s foreign minister, Jacek
Czaputowicz, told Handelsblatt. “If the Russian gas transit through
Ukraine ends, the country doesn’t just lose significant income, it also
loses the guarantee of protection against further Russian aggression,”
he argued [Handelsblatt, 1.07.2019]. — «Северный поток – 2 убивает
Украину», — заявил министр иностранных дел Польши Яцек Чапутович газете Handelsblatt. «Если транзит российского газа через
Украину закончится, страна не просто потеряет значительный доход, она также потеряет гарантию защиты от дальнейшей российской агрессии», — заявил он.
Приведенный пример представляет собой субъективное высказывание, воспринимаемое, однако, как факт. Это связано с тем, что условная
часть после if (если) выступает как данная информация только относительно главной части, а потому воспринимается как гипотетическая структура
и может не отражать отношения в реальном мире. В этой связи И. Суитсер
выражает мнение, что категория условности таким образом наделяет говорящего способностью целенаправленно вторгаться в конструируемые события, меняя их течение. Предполагается, что это вмешательство через если/if
достаточно для того, чтобы следствие такого условия воспринималось
как факт [Sweetser, 2001]. В примере автор производит подмену вторичного фокуса. Главный топик выступления — строительство газопровода
Nord Stream 2, будучи косвенной причиной прогнозируемых проблем, дефокусируется за счет акцентирования Украины со всем арсеналом негативных ассоциаций и декларируется в качестве основной причины ее бед: Nord Stream 2
is killing Ukraine (Северный поток – 2 убивает Украину). Далее называется
гипотетическая проблема, которая может вызвать ряд негативных последствий: Russian gas transit through Ukraine ends. Два события сначала уравниваются: Nord Stream 2 и Russian gas transit through Ukraine ends (транзит российского газа через Украину закончится), несмотря на то, что первое является реальным, второе — гипотетическим (после if), а затем первое
заменяется вторым. Подмена приводит к тому, что возможное (прекращение транзита газа через Украину) также воспринимается как реальное.
– 48 –

Фокусируются гипотетические негативные последствия для Украины:
the country [Ukraine] doesn’t just lose significant income, it also loses the guaran­
tee of protection against further Russian aggression (страна не просто потеряет значительный доход, она также потеряет гарантию защиты от дальнейшей российской агрессии), которые расцениваются как состоявшийся факт.
Так, интерпретация, включающая мнение участника медиадискурса, оценку
и прогноз, получает статус фактуальной информации.
Когда информация подвергается воздействию медийности, она становится фактом — знанием, достоверность которого считается доказанной или,
по крайней мере, проверенной, что, по сути, основывается лишь на доверии
аудитории и репутации того или иного СМК. Поэтому можно говорить о его
неограниченных возможностях от рекламного и PR-воздействия до экономических и политических последствий вне зависимости от достоверности,
которая, однако, представляется важным критерием медиаинформации.
Действенность медиафакта требует особо пристального внимания, поскольку часто важно не столько само сообщение, сколько реакция, которая
за ним последует. В прогнозируемой действенности медиафакта мы видим
его эффективный потенциал, который учитывается социальными институтами, группами и, в первую очередь, производителем медиафакта при его
создании. Эффективный потенциал медиафакта выявляется при анализе его
прямых и косвенных последствий, реакции аудитории, прогнозов аналитиков в различных областях относительно будущих отсроченных и потенциально возможных эффектов.
Представляется необходимым разграничить понятия эффективного потенциала и собственно эффекта. Эффект факта — это реальные последствия
его появления, обусловленные обстоятельствами, частично ингибирующими эффективный потенциал. Потенциал факта представляет собой прогнозируемый либо конструируемый результат и его последствия, предполага­
ющие разную степень реализации потенциала.
Другими словами, создатель медиафакта — журналист — презентует
медиафакт, который, будучи вписан в медиадискурс, обладает определенным эффективным потенциалом в русле деятельности этого дискурса: развлекая и информируя, провоцировать определенную реакцию в виде действий и поступков. Аудитория, в свою очередь, чаще всего ожидает эмоций,
развлечений и нужной ей информации. Из этого следует, что задачи, поставленные журналистом, и ожидания не совпадают. Реагировать по сценарию
– 49 –

автора и быть объектом манипуляций аудитория не всегда желает, поэтому журналист эксплуатируют те признаки факта, которые уже сложились
у аудитории в сознании, и воздействие становится имплицитным. В этом
контексте для медиадискурса важен признак честности и правомерности
факта, когда журналист, оперируя фактами, заслуживающими активной реакции реципиента, и опираясь на них, апеллирует к законам морали аудитории и тем самым оправдывает последующие действия участников реальной
ситуации и заинтересованных в ней лиц. По сути, медиафакт — это средство
достижения цели, которую предвосхищает создатель факта, но не только,
поскольку медиафакт может не выполнить своего предназначения, зато обнаружить ряд побочных эффектов, которые его создатель должен просчитать
и, предвидя нежелательные последствия, корректировать сам медиафакт.
Эффективный потенциал медиафакта раскрывается при анализе его результативности и не исчерпывается немедленной реакцией аудитории, которая включает каким-либо образом причастных к освещаемой ситуации лиц.
Реакцией аудитории могут быть эмоции, действия и поступки под впечатлением от медиафакта, жизненная позиция под воздействием измененной субъективной реальности конкретного индивида с разной степенью результативности. Реакция медиапроизводителей состоит в обнаружении возможных деталей, размещении интерпретирующих материалов. Заинтересованные круги
реагируют официальными действиями, получением выгод или потерь разного
характера и степени, что вызывает изменения в объективной реальности.
В зависимости от степени эффективного потенциала, то есть способности медиафакта достигнуть того или иного уровня реализации потенциала,
а именно значительности последствий появления медиафактов, мы выделяем их типы:
1) медиафакты с низким эффективным потенциалом, способные влиять
на количественные изменения в фактуальном сознании реципиентов;
2) медиафакты с повышенным эффективным потенциалом, влияющие
на качественные изменения в сознании индивидуумов, обусловливая их
поступки;
3) медиафакты со значительным эффективным потенциалом, обусловливающие изменения в сознании аудитории, последствия которых влияют
на жизнь многих людей, их поведение и ценностные установки, а жизненная
волна таких медиафактов в новостном поле сохраняется на протяжении длительного времени.
– 50 –

Если говорить о фактах объективной реальности с минимальным
эффективным потенциалом, то они едва ли имеют шансы пройти медийный отбор.
Интерес представляют медиафакты, обладающие сконструированным
потенциалом с отсроченными эффектами, которые изначально просчитываются его создателями и прогнозируются аналитиками и экспертами.
Примером медиафакта с высоким эффективным потенциалом является медиафакт «отравление в Солсбери» в марте 2018 года, немедленной реакцией
на который со стороны аудитории было осуждение, со стороны медиапроизводителей — расследование и публикация деталей и мнения специалистов,
со стороны официальных властей — обвинение России в химической атаке на территории Великобритании. В последующие месяцы появляется ряд
подобных фактов о применении химического оружия на территории разных
стран, а в августе в отношении России за применение химического оружия
вводятся санкции, что мы рассматриваем как отсроченный эффект медиафакта, изначально составлявший его эффективный потенциал. Аудитория
обладает информацией только о его реальных эффектах.
Таким образом, критерий эффективного потенциала представляется
одним из ключевых в понимании медиафакта. Он является важным ценностным критерием медиафакта, который, безусловно, учитывается в журналистике, но как термин не закреплен в теории, а потому не исследуется
в должной степени. Представляется, что данное направление, учитывающее
признаки, требования и эффекты медиафактов, имеет хорошие научные перспективы в филологии в целом.
Понятийная сторона включает признаки медиафакта, отражающие
его амбивалентную природу. Значительным изменением в распределении признаков стал переход достоверности и объективности из базового слоя в интерпретационный слой модели. Главной предпосылкой этого
являются воздействующая и развлекательная функции медиадискурса,
в то время как информирование ушло на второй план. Объективность
в оппозиционной паре с субъективностью обнаруживает амбивалентность медиафакта, который, с одной стороны, призван давать объективную информацию, с другой — проявляет меньшую заинтересованность
в истинной объективности и старается максимально использовать любую
возможность подмены объективного субъективным, факта — мнением,
оценкой и выводами из него.
– 51 –

Большая часть аудитории современных СМИ воспринимает медиафакт
по аналогии с научным фактом как объективную информацию. В действительности медиафакт не может обеспечить ту степень объективности, которую ожидает адресат.
Амбивалентность означает двойственность и противоречивость,
обусловленные наличием противоположных начал во внутренней структуре [Санжаревский, 2015]. Данное свойство признаков как присутствие
противоположных категорий в природе факта, с одной стороны, внешне
не заметно в научном факте, который воспринимается однозначно положительно, с другой — присутствует на его генном уровне.
Объективно-субъективная амбивалентность медиафакта значительно расширяет узкие пропозициональные рамки традиционного факта.
В первую очередь, расширение происходит за счет модальности и оценочности. Наиболее ярким примером амбивалентности медиафакта является
уже упомянутое событие — назначение России в качестве виновника в отравлении Сергея Скрипаля и его дочери в английском городке Солсбери
4 марта 2018 года. По этому поводу в британских газетах и на телевидении
размещено заявление премьер-министра Великобритании в Палате общин
об инциденте:
(27) It is now clear that Mr Skripal and his daughter were poisoned with
a military-grade nerve agent of a type developed by. <…> Based
on <…> our knowledge that Russia has previously produced this
chemical agent and would still be capable of doing so; and our assessment that Russia views some defectors as legitimate targets for
assassinations; the Government has concluded that it is highly likely
that Russia was responsible for the act against Sergei and Yulia Skripal. Mr Speaker, there are therefore only two plausible explanations
for what happened in Salisbury on the 4th of March. Either this was
a direct act by the Russian State against our country. Or the Russian
government lost control of this potentially catastrophically damaging
nerve agent and allowed it to get into the hands of others [PM Commons statement on Salisbury incident // GOV.UK : website, 2018]. —
Сейчас стало ясно, что господин Скрипаль и его дочь были отравлены боевым нервно-паралитическим веществом разработанного
в России типа. <…> На основе положительной идентификации
этого химического вещества ведущими мировыми экспертами
– 52 –

лаборатории оборонных наук и технологий в Портон-Даун, учитывая то, что Россия раньше производила это вещество и смогла бы произвести его вновь, а также учитывая предыдущие финансировавшиеся российским государством убийства и то, что,
по нашей оценке, Россия считает некоторых перебежчиков легитимными целями для убийства, правительство пришло к выводу,
что Россия с большой вероятностью ответственна за действия,
направленные против Сергея и Юлии Скрипалей. Господин спикер, таким образом, есть только два правдоподобных объяснения
того, что произошло в Солсбери 4 марта. Либо это было прямое
действие российского правительства против нашей страны, либо
российское правительство потеряло контроль над распространением потенциально катастрофически опасного нервного токсина,
и он попал в чужие руки [Перевод из: Отравление Сергея и Юлии
Скрипаль // Википедия].
Данный пример показывает, что, несмотря на наличие слов, противоречащих признаку достоверности (highly likely — с большой вероятностью), на что указывали ряд как российских, так и западных журналистов и политиков, медиафактом, а затем и фактом становится то,
что Россия отравила Скрипалей и признана мировым сообществом виновной, в результате чего наложены экономические санкции. Для этого оказалось вполне достаточно заявленной премьер-министром Великобритании высокой вероятности данного факта (highly likely) и его правдоподобности (plausible explanation — правдоподобные объяснения). Заметим, что
сочетание «правдоподобный факт» и его английский аналог в настоящее
время не получили широкого распространения ни в русском, ни в английском языках, поскольку сближение этих лексем очевидно является оксюмороном, хотя сочетание «недостоверный факт» по аналогии с недостоверной информацией уже актуализировано в медиадискурсе. В нашем примере правдоподобными выступают объяснения, которые далее выдаются
за факт: отравление в Солсбери — a direct act by the Russian State against
our country (прямое действие российского правительства против нашей
страны [Великобритании. — Н. П.]). Подобных примеров, относящихся
к медийно-политическому типу общения, в современных массмедиа довольно много. Так, факты, домыслы и их интерпретации смешиваются,
что увеличивает воздействующий потенциал медиафакта.
– 53 –

Теряя реальную объективность в качестве основного признака, медиафакт не перестает претендовать на то, чтобы считаться объективным:
в противном случае существует вероятность разрыва связи между медиафактом и его гиперонимом, и тогда первый теряет смысл. Данная маскировка становится возможной благодаря тому, что обыденное сознание, ориентируясь на корреляцию «факт-истина» (объективное понимание факта), почти не дифференцирует факт и знание о нем [Чусов, 2014].
В медиадискурсе это особенно важно, поскольку обычная аудитория в своем большинстве воспринимает информацию, которая подается в виде медиафакта, как правду, и, что весьма удобно для его создателя, не всегда
может вычленить модальность высказывания. При этом требующая объективности аудитория не всегда может объяснить, что именно она вкладывает в понятие «объективность».
Среди создателей медиафакта сложились два диаметрально противоположных представления о его объективности. Часть журналистов и теоретиков журналистики, которые являются сторонниками классической школы,
считает, что достоверность и объективность факта в СМИ должны оставаться незыблемы [Васильева, 2003; Лозовский, 2007: 68; Поелуева, 2005: 23].
Другие, в основном представители нового поколения журналистики, развивающейся по американским стандартам, сомневаются в их достижимости
и приводят массу примеров и аргументов, отрицая присутствие объективности в материалах СМИ и в прошлом [Муртазин, 2012]. К примеру, советская
пресса и телевидение были перегружены идеологической составляющей:
(28) Развитие космонавтики можно рассматривать как интегральный показатель мощи производственных сил и научно-технического потенциала страны, высокой степени развития ее народного хозяйства, а также общего образовательного и культурного
уровня народа [Известия советов народных депутатов, 11.04.1981].
Несмотря на то, что многие исследователи медиадискурса отказываются видеть в нем объективность, мы настаиваем на том, что она есть.
Возможно, она сведена к минимуму в медийно-политико-экономическом
типе общения, но медиадискурс, как известно, им не ограничивается.
В современных условиях в качестве оптимальной замены объективности рассматривается транспарентность работы медиапроизводителей,
позволяющая контролировать последние благодаря пристальному вниманию аудитории и обратной связи с ней, что стало возможным в связи
– 54 –

с развитием интернет-версий издательств, ТВ-каналов и социальных
сетей. Широкое распространение в медиадискурсе получает точка зрения, согласно которой под объективностью понимается возможность
журналиста излагать факты, представлять разные мнения относительно
данных фактов, предоставляя тем самым аудитории возможность иметь
доступ к мнениям и оценкам разных сторон конфликта, события и т. д.
На их основе адресат сам составляет свое отношение к факту. Из этого, однако, следует, что журналист лишь создает иллюзию объективности [Сарафанникова, 2006: 3], а само понятие объективности подменяется плюрализмом, поскольку мнение на основе такого медиафакта вряд
ли можно охарактеризовать как самостоятельно сформированное, освобожденное от всякого субъективного влияния.
В философии науки факт противопоставляется мнению и оценке. Факт
расценивается либо как объективный, либо как субъективный (не факт). Следовательно, объективность исключает промежуточные варианты. Медиа­
факт, в силу приоритетов медиадискурса, не столь однозначен. Оба компонента оппозиционной пары «объективность/субъективность» включаются
в перечень признаков медиафакта и взаимодействуют, что обусловливает его амбивалентность. Взаимообусловленность между объективностью
и субъективностью в медиафакте обладает следующими характеристиками.
1) В медиафакте ни объективность, ни субъективность никогда не будут
равны нулю. Например, объективным на первый взгляд является медиафакт
(29) Участники казачьего ансамбля прибыли на свадьбу министра иностранных дел Австрии вместе с главой РФ Владимиром Путиным.
Президент подарил молодоженам картину с сельскими мотивами, старинную масловыжималку и тульский самовар [Российская
газета, 20.08.2018].
Тематический раздел издания «Культура» сообщает о выступлении Кубанского казачьего ансамбля в Австрии. Однако фокус смещается в сторону
министра иностранных дел Австрии и «сопровождающего» казаков президента России Владимира Путина, который уже в следующем предложении
выносится в тему высказывания. Так, «культурное» событие мягко переходит в культурно-политический контекст, и становится понятно, кто является главным объектом внимания журналиста. Еще один медиафакт, содержащий информацию относительно того же события, выглядит как абсолютно
субъективный:
– 55 –

(30) Президент России Владимир Путин назвал свою поездку на свадьбу главы МИД Австрии Карин Кнайсль хорошей и очень доброй,
сообщает «РИА Новости». Он подчеркнул, что это был частный
визит [Известия, 18.08.2018].
О субъективности высказывания говорит указание на частное мнение
(Владимир Путин назвал, подчеркнул) и его открытая оценка (поездка хорошая и очень добрая). На фоне других медиафактов, которые указывают
на различный подтекст визита Президента РФ в Австрию в августе
2018 года, данный пример не подразумевает дополнительные смыслы.
Итак, в медиафакте всегда найдется место и субъективности, и объективности.
2) Субъективные компоненты с большим или меньшим успехом маскируются под объективную информацию, что допустимо между полюсами амбивалентности. Вместе с тем содержание медиафакта возможно оценить с точки зрения степени объективности, то есть что в нем объективное,
а что — субъективное. К примеру, в медиафакте
(31) США внесут изменения в законопроект, направленный на предотвращение якобы готовящегося вмешательства России
в грядущие выборы в Конгресс, чтобы минимизировать последствия для глобальных экономик и сконцентрировать их на российской [Лента.ру, 20.08.2018]
выделены два элемента субъективности. Во-первых, высказывание употреблено в будущем времени, то есть речь идет о событии, которое еще не имело место в действительности. Для научного факта это стало бы непреодолимым условием, но в медиадискурсе прогнозируемое событие в будущем
также является подходящим для медиафакта, за которым последует определенная реакция общества. Во-вторых, частица якобы для выражения мнимости последующей информации в значении как будто.
3) Медиафакты с максимальной степенью объективности расцениваются как независимые и объективные, с наименьшей — как мнения и оценки. Предположительно, оценка объективности промежуточных состояниях
факта может носить количественно-качественную характеристику, выражаемую через квантовость — «универсальный параметр всех типов, видов
и уровней факта», которую С.Х. Ляпин предлагает определять через универсальную качественную единицу информации — квит (quality+digit=quit;
по аналогии с binary+digit=bit) [Ляпин, 1997: 56]. Если один гипотетически абсолютный объективный медиафакт оценивается в 1 квит, то каждый
– 56 –

субъективный элемент в 0,1 квит. Показателем объективности отдельного медиафакта будет разница между единицей и суммой субъективных элементов.
Например, объективность последнего из приведенных медиафактов (о вмешательстве России в выборы США) будет оценена как 1 – (0,1 + 0,1) = 0,8 квит.
Данная методика, в случае проработки критериев субъективности и процедуры проведения, позволит вычислять объективное значение конкретного
медиафакта, далее сообщения, содержащего несколько медиафактов, и даже
целого медиасобытия, представляющего собой комплекс публикаций, посвященных одному значимому событию или ряду событий, объединенных
одной темой или проблемой.
4) Зависимость между объективностью и субъективностью является
обратной: чем больше в факте объективного, тем меньше субъективного
и наоборот, чем больше в факте субъективного, тем меньше объективного.
Амбивалентность медиафакта включает еще одну пару — достоверность и вымысел, позволяя последнему маскироваться, обеспечивая правдоподобность вымысла.
Толковые словари опираются на латинскую этимологию слова
«факт» (factum — сделанное, свершившееся) и указывают его обиходное
понимание как истинного, реального события, явления, фрагмента действительности. Н. Д. Арутюнова доказывает, что факт соотносится с действительностью только через значение истинности [Арутюнова, 1999: 491].
В этом случае он противопоставляется вымыслу в широком понимании
как то, что создано воображением, выдумка, ложь и верифицируется через
оппозицию достоверности/недостоверности.
Большая часть аудитории современных средств массовой коммуникации воспринимает медиафакт как достоверную информацию,
то есть таким, как если бы он был традиционным фактом. Такой характер восприятия медиафакта за многие годы почти не претерпел изменений, что объясняется консервативностью концептуальных признаков.
В условиях медийности, которую мы рассматриваем в качестве обстоятельства распространения фактов об актуальных и значимых событиях с помощью массмедиа, медиафакт достоверным является лишь отчасти. Медийность стала фактором, определяющим признаки медиафакта,
и создала условия для активации амбивалентности, вследствие чего
объективность потеряла абсолютность, ушла из его базового слоя в интерпретационный и в оппозиционной паре с субъективностью проявила
– 57 –

двойственность медиафакта. Набравшая силу субъективность обусловила право на существование вымысла в рамках медиафакта. Вымысел
усилил амбивалентность последнего.
Амбивалентность как присутствие противоположных категорий в природе медиафакта, лежащая в основе подрыва достоверности и объективности, обусловила размывание ценностной составляющей факта и стала причиной того, что истина покинула концептуальную модель медиафакта.
Большая часть аудитории, страдающая от когнитивного шума в результате поглощения гигантского объема информации, в основном ненужной,
старается не тратить дефицитное внимание на выяснение того, является ли
тот или иной медиафакт достоверным и в достаточной ли степени он верифицирован. Е. А. Мельникова в своем диссертационном исследовании
предлагает понимать достоверность новостного сообщения как подлинность
последнего, что не вызывает сомнений, однако в качестве ее показателей
указывает наличие комментариев участников или очевидцев событий и отсылки к источникам информации [Мельникова, 2014: 95]. Действительно,
в журналистике маркером верифицированности на сегодняшний день является указание первоисточника материала — новостного агентства, блога,
страницы в социальных сетях и др. [Лозовский, 2007: 62]. Однако свидетельские показания способствуют, скорее, правдоподобности, чем достоверности, поскольку свидетели видят события по-разному, заинтересованные
в неправильной интерпретации очевидцы добавляют что-то от себя, журналист корректирует сказанное и, таким образом, снимает с себя ответственность за распространение «проверенного» медиафакта. Между тем процедура верификации в журналистике выработана и имеет специальный термин
«факт-чекинг». На сегодняшний день она сформулирована в виде памяток
и инструкций практикующих журналистов [Козлов, 2018; Паранько, 2016;
Корнев, 2015; Mena, 2019; Pingree et al., 2018; Brewer, 2012 и др.]. Так, верификация факта, обязательно предшествующая презентации факта в науке,
в медиадискурсе является важной, нужной и желательной, но на практике,
в силу приоритетности принципа оперативности медиарынка, часто бывает
отложена или вовсе не проводится.
Лингвисты, изучающие проблему информационных войн и оценивающие роль медиафакта в этих условиях, придерживаются крайней точки
зрения, согласно которой медиафакт представляет собой «заведомо ложное сообщение, смоделированное в качестве достоверного и переданное
– 58 –

аудитории по каналам массовой коммуникации, формирующее искаженную картину действительности в массовом сознании» [Иванова, 2005: 701].
Не имея намерения оспаривать данный подход, создающий интересные
прикладные возможности и перспективы в политической лингвистике,
мы тем не менее считаем преждевременным говорить о тотальной информационной войне в рамках всего медиадискурса, целью которой является исключительно введение в заблуждение общественности через
систему массовой коммуникации в интересах определенных общественных групп. На наш взгляд, нецелесообразно игнорировать признак достоверности медиафакта, пусть и не абсолютной. Более того, Н. И. Клушина говорит о неправомерности крайне критического отношения к СМИ
и его характеристики как средства манипуляции и обмана. Изучив качественные российские издания, она отмечает их уважительное отношение к своему адресату и высокое качество предоставляемой информации
и аналитики [Клушина, 2012: 289].
Например, достоверным фактом является то, что
(32) Российская команда завоевала 26 медалей на турнире, который
проходил в рамках объединенного чемпионата Европы по летним
олимпийским видам спорта [ТАСС, 10.08.2018].
Достоверности способствуют точные данные (количественные показатели, статистика и др.), которые можно легко верифицировать, обратившись
к нескольким информационным агентствам.
Вместе с тем отчасти согласимся с определением современного медиафакта как информационного продукта, лишь носящего характер достоверности [Иванова, 2005: 703]. Приведем пример менее достоверного медиафакта:
(33) Gorgeous Russian girls will be linked up by Russia to ‘honey-trap’
England players at this summer’s FIFA World Cup, a security expert
has claimed [Sunday Express, 16.04.2018]. — Невероятно красивые
русские девушки будут задействованы Россией для того, чтобы заманить в ловушку игроков Англии на чемпионате мира по футболу
этим летом, — заявил эксперт по безопасности.
Британский таблоид цитирует профессора Энтони Глиса, который является директором центра по безопасности и разведке при Букингемском университете. Положение, которое он занимает, придает
правдоподобность его словам и, несомненно, производит впечатление
на британскую общественность особенно на фоне общего негатива
– 59 –

в отношении России. Особую тревогу болельщиков данный медиафакт
вызывает тем, что последствиями такого, пусть и гипотетического метода борьбы с соперниками является проигрыш сборной Англии. Данный пример наглядно демонстрирует признаки актуальности и пертинентности медиафакта. При этом то, что у этой сборной шансы на победу и без того оцениваются как невысокие, не принимается во внимание.
Показателем недостоверности в этом примере является, во-первых, тип
издания: Sunday Express не относится к качественной британской прессе и может позволить себе низкую степень достоверности материалов
и фактов; во-вторых, явное стереотипное представление о том, что шпионами КГБ в Советском Союзе часто были девушки «с низкой социальной ответственностью» (или «легкого поведения» в устаревшей формулировке). Данный медиафакт демонстрирует высокую степень домысла,
которую объективный факт исключает.
О «подразумеваемой общественной договоренности» передавать
по каналам СМИ достоверные факты говорит В. В. Хорольский [Хорольский, 2013: 80]. Однако общественная договоренность, как известно,
не требует документального подтверждения, а основывается на доверии,
которым часто злоупотребляют. В современных условиях медиафакты
взамен верификации и достоверности по разным причинам наделяются
правдоподобностью. И чем больше вымысла в медиафакте, тем больше
свидетельств события приводится. Технический уровень развития медиа позволяет сделать это максимально правдоподобно, что, безусловно, затрудняет или даже делает невозможной верификацию медиафакта.
Следует также отметить, что не только медиа с сомнительной репутацией
используют правдоподобный вымысел с целью манипуляции общественным сознанием.
В философии науки, как отмечалось выше, факт противопоставляется вымыслу, и оппозиция «соответствие/несоответствие» действительности выполняет функцию верификации факта, который оценивается либо
как правдивый (научный), либо как ложный (не факт). Следовательно, достоверность является абсолютным признаком, так как в этом случае промежуточные варианты исключены. Этого нельзя сказать о медиафакте, в концептуальной модели которого элементы оппозиционной пары «достоверность — вымысел» взаимодействуют. Выделим следующие характеристики
этого взаимодействия.
– 60 –

1) В медиафакте достоверность и вымысел не могут быть абсолютными. Медиафакт не может быть абсолютно достоверным в силу интерпретаций. Чистый достоверный факт можно обнаружить в заголовках или новостной ленте. Например:
(34) Цифровой экономический форум в «Сколково» посетили 3 тыс. человек [Известия, 14.08.2018].
Однако таким он остается недолго, так как далее утопает в потоке
оценок, интерпретаций, домыслов и комментариев, профессиональных
и не очень:
(35) Проводившееся впервые мероприятие прошло с грандиозным успехом. Самый масштабный форум в России и Европе посетило около 3 тыс. участников, доклады читало более 40 спикеров [Там же].
Медиафакт также не может быть абсолютно ложным, поскольку, теряя
связь с действительностью, он сам теряет смысл, поэтому часть содержания
медиафакта всегда будет правдивой. Вместе с тем, комментарии участников события, а также фото- и видеоматериалы сейчас легко поддаются фальсификации и не всегда способствуют реальной достоверности медиафакта,
а существующий стереотип о том, что очевидцам нужно доверять, используется журналистами для подтверждения фейков.
2) Медиафакты с максимальной степенью достоверности расцениваются как документальные, с наименьшей — как фактоиды, соотносимые
с фейками, слухами и сплетнями [Карасик, 2017б: 24-25].
3) В зависимости от доли вымысла между документальным медиафактом и фактоидом возможны промежуточные состояния. В этом случае,
на наш взгляд, нужно говорить о градуальности качественных вариантов
факта между крайними точками его достоверности/недостоверности. В основе градуальности наиболее целесообразно будет выглядеть интенция создателя медиафакта, с какой целью он вводит элементы вымысла в его содержание.
В качестве потенциальных вариантов имен таких состояний на шкале, кроме
уже упомянутых крайних, можно рассматривать домысел (интенция — восстановить пробелы в информационном нарративе), дезинформацию (интенция — ввести в заблуждение аудиторию), оговор (интенция — навредить репутации конкретного человека), миф (интенция — закрепить стереотип), фантазия (интенция — развлечь аудиторию) и др.
Тщательно изучив медиафакт как самостоятельный концепт, полученную
концептуальную модель мы представили в виде таблицы (Таблица 3 на стр. 62).
– 61 –

Таблица 3
Концептуальная модель медиафакта
Сторона
концепта

Ядро

Базовый
слой
концепта

Абсолютные признаки

ОбразноМедийность
перцептивная
—

Понятийная
—

Относительные
признаки
Вербальный
и невербальный
компоненты,
объединенные
функциональносмысловой
завершенностью

—

—

—

Актуальность
Пертинентность
Знание
Эффективный
потенциал

Ценностная
—

Интерпретационный
слой концепта
Амбивалентные признаки

—

Достоверность/
Вымысел;
Объективность/
Субъективность
—

Данные Таблицы 3 показывают, что под воздействием медийности
стабильными остались такие концептуальные признаки со свойством
относительности, как знание, актуальность и эффективный потенциал.
Они сохранили свое положение на ценностной стороне интерпретационного концептуального слоя медиафакта. Вместе с тем концепты
«факт» и «медиафакт» не совпадают по принципиально важным параметрам: во-первых, изменился набор признаков; во-вторых, те признаки, которые сохранились, изменили характеристики, вследствие чего
в концептуальной модели категоризировались по-новому, а именно:
объективность потеряла абсолютность, ушла из базового слоя в интерпретационный и в оппозиционной паре с субъективностью раскрыла амбивалентность медиафакта, в то время как достоверность в оппозиционной паре с вымыслом усилила амбивалентность медиафакта.
Образно говоря, ген субъективности в геноме факта попал под воздействие медийности и раскрылся в полной мере, оказав мощное влияние
на концептуальную модель в целом.
– 62 –

Таким образом, медиафакт не обладает желаемой аудиторией степенью достоверности и объективности, поэтому о нем представляется целесообразным
говорить как об информационном продукте — достоверном или носящем характер достоверности. По признакам объективности/субъективности, достоверности/вымысла медиафакт амбивалентен. Истинность как аксиологический признак в концепте «медиафакт», в отличие от научного факта, отсутствует. Взамен
верификации и достоверности медиафакты наделяются правдоподобностью.
При этом особую аксиологическую значимость приобретает знание. Дифференцирующим концептуальным признаком медиафакта является пертинентность.
1.3.2. Типы медиафактов
В исследовании, посвященном конструированию действительности
силами дискурса, учитывающего интересы различных социальных институтов, Е. В. Федосеева выделяет два типа медиафактов: 1) сообщение
об общественно значимом событии, специально отобранном медиатором
из потока происходящих событий и представленном как резонансное; 2) сообщение о псевдособытии, относящемся к миру вымышленному, то есть
предвзятое, искажающее действительность [Федосеева, 2016: 73]. В соответствии с данными типами изучаются языковые маркеры и когнитивные
механизмы дискурсивной репрезентации действительности по типам «отражение» и «конструирование». Отметим, что в этой интересной работе
уделено внимание только новостным текстам политической тематики, что
обусловило категоричное разграничение медиафактов на правдивые (медиа­
репрезентация действительности по типу «отражение») и ложные (медиарепрезентация действительности по типу «конструирование»). В масштабах
всего медиадискурса проблема представляется сложнее.
Текст медиадискурса выполняет определенные функции. Факт как единица текста и, следовательно, медиадискурса реализует эти функции. С другой стороны, он соответствует типу фактуализации, в результате которого
он появился. Принимая во внимание прагматичный аспект фактуализации,
мы выделяем функциональные типы медиафактов: 1) медиафакты, отражающие объективную реальность, — правдивые, объективные факты; 2) медиафакты, в которых действительность адаптируют к субъективной реальности реципиента для успешной перцепции медиареальности и последующего воздействия на его сознание, — субъективные факты; 3) медиафакты,
искажающие действительность, — фактоиды. Рассмотрим их подробнее.
– 63 –

Функциональный тип «отражение». Результатом первого типа фактуализации, отражающей объективную реальность, является медиафакт,
функция которого состоит в информировании аудитории о действительности и в максимально точном отражении ее фактов с возможными стилистическими и тональными особенностями. Вербальной репрезентацией данного типа фактуализации являются новости — первичные факты.
«Характерным признаком данного типа медиафактов на лингвистическом
уровне является... обязательное наличие ссылок на источник информации
и отсутствие аналитически-комментирующего и оценочного компонентов» [Добросклонская, 2005: 25]. Примеры таких медиафактов мы можем
найти в изданиях с хорошей репутацией, в рубриках и передачах с узкой
профессионально-экспертной направленностью — научной, культурной,
экономической и пр. Например:
(36) В Венеции пересохли каналы [White Square Journal Russian,
16.01.2020].
Следовательно, отражающими являются объективные факты, в которых не выявляются ценностные шкалы, а также стратегии и тактики речевого воздействия.
Функциональный тип «адаптация» соответствует второму типу
фактуализации. Уступая информированию в точности и конкретности
изображения события, он выигрывает в разнообразии интерпретаций.
В медиадискурсе адаптивные факты обнаруживаются во всех типах текстов, чаще аналитических. Вместе с тем современные когнитивные исследования характеризуют новостные тексты как насыщенные стратегиями
фокусного конструирования и интенсивно разрабатывают модели интерпретации события в новостном дискурсе [Беляевская, 2015, 2016; Ильинова,
Волкова, 2016]. Медиафакты данного функционального типа не столько
воздействуют на сознание аудитории, сколько создают для этого условия.
Их эффект иногда характеризуют как имплицитное или скрытое воздействие. Рассмотрим пример адаптации в новостном факте:
(37) US President Donald Trump has responded to speculation that he
might be impeached by warning that any such move would damage
the economy [BBC News, 23.08.2018]. — Президент США Дональд
Трамп ответил на спекуляции о том, что ему могут объявить импичмент, предупредив, что любые подобные шаги могут навредить экономике.
– 64 –

С большой долей уверенности Дональд Трамп утверждает, что в случае импичмента рынки обвалятся, однако никакая уверенность не заменит
объективности, которой противоречит модальность высказывания (это мнение отдельного человека, пусть и президента США, в косвенной речи).
Данный пример также демонстрирует высокую степень адаптивности к задачам адресанта и запросам аудитории, которую традиционный факт исключает. В результате адаптации восприятия к определенному ракурсу, фокусу,
стилю и пр. становится возможным манипулирование сознанием адресата.
Функциональный тип «искажение». Медиафакт, неадекватно репрезентирующий действительность за счет вымысла и условности, является искажением. Приведем пример известного медиафакта, размещенного
в «Нью Йорк Таймз» (The New York Times) — одной из влиятельнейших газет как в США, так и во всем мире:
(38) Dozens Suffocate in Syria as Government Is Accused of Chemical Attack. The attack appeared to break the will of Douma’s rebels, who
agreed on Sunday to a deal with the government to hand the area over
and be bused to another area outside government control in the country’s north [The New York Times, 8.08.2018]. — Десятки задыхаются
в Сирии, тогда как в химической атаке обвиняется правительство.
Нападение, похоже, должно было сломить дух повстанцев Думы,
которые в воскресенье договорились с правительством о том, чтобы передать этот район и отправиться в другой за пределами государственного контроля на севере страны.
Несмотря на логические противоречия: сначала повстанцы согласились покинуть район, затем правительство решило сломить их волю
и применило химическое оружие, приведенный медиафакт оказался достаточно правдоподобным для того, чтобы выдвинуть обвинения в применении химоружия правительству Сирии и России. Наличие в последующем
тексте таких деталей, как “lifeless men, women and children sprawled out
on floors and in stairwells, many with white foam coming from their mouths
and nostrils” [Там же] (безжизненные мужчины, женщины и дети, распростертые на полу и на лестничных клетках, многие из которых с белой пеной,
исходящей изо рта и носа), фото и видео о работе спасателей придает медиафакту характер достоверности, о котором шла речь выше. И хотя после
серьезной проверки выяснилось, что данный медиафакт является фейком,
это не помешало ему после своего появления в статусе документального
– 65 –

медиафакта вызвать определенную, видимо, задуманную его создателями
в общественных и политических кругах реакцию: в ответ на предполага­емую
химическую атаку США и их союзники провели серию ракетных ударов
по Сирии. Как видим, если достоверность не может быть достигнута, на первый
план выходит правдоподобность, что вполне допустимо в рамках двойственности, когда один ее полюс маскируется под другой. Так, амбивалентным признаком медиафакта является оппозиционная пара «достоверность/вымысел».
Таким образом, функциональными типами медиафактов являются отражение, адаптация и искажение. Медиафакты, ставшие результатом фактуализации по типу «отражение», максимально объективны по сравнению
с другими ее типами. Адаптация как интерпретированные факты действительности обеспечивает подготовку аудитории к восприятию последующего речевого воздействия. Искажение становится возможным благодаря вымыслу.
Выводы к первой главе
Анализ природы и функционирования медиареальности позволяет выделить ее когнитивно-дискурсивные характеристики: виртуальность, перформативность, правдоподобие, доминирование открытой субъективности, динамическую мозаичность создаваемого образа и развлекательность.
Медиафакт является единицей медиареальности, которая, будучи концептом, располагает такими признаками, как медийность, «достоверность —
вымысел» и «объективность — субъективность» в качестве понятийных амбивалентных пар, а также включает ценностные признаки — знание, эффективный потенциал, актуальность и пертинентность.
Переход факта действительности в факт медиареальности мы именуем
фактуализацией — когнитивным механизмом познания окружающего мира,
в котором участвуют понимание и вера. Они используются конструкторами
медиареальности для достижения согласия реципиента с их репрезентацией действительности. Согласие выражается в том, что человек, воспринима­
ющий предлагаемую ему реальность, берет в расчет именно эти факты при
выстраивании своего поведения, принятии решений и прогнозировании своего будущего.
Фактуализация реальности происходит не всегда одинаково. Иногда
действительность отражается в сознании человека. Это отражение он сохраняет в своей памяти и передает в таком виде другому. Такая информация является правдивой, а факт относится к функциональному типу «отражение».
– 66 –

Часто фрагмент объективного мира требует специальной обработки,
а именно осмысления и определенного ракурса подачи информации о нем.
Результатом такой обработки становится факт по типу «адаптация», который может содержать оценки, анализ, прогноз. Искажения становятся поводом для квалификации медиафакта как фактоида.
Сравнительный анализ разработанных моделей концептов «факт»
и «медиафакт» показал следующее: 1) общими в концептуальных моделях
рассматриваемых понятий являются их ценностные признаки — актуальность, знание, потенциальный эффект; 2) фактор медийности обусловил
изменения в наборе признаков и модификацию их характеристик, прежде
всего на образно-перцептивной стороне модели; дискретность факта нивелирована, пропозициональная рамка нарушена; 3) объективность и достоверность также являются общими признаками, которые, однако, приобрели
оппозиционные пары и из категории абсолютных ядерных признаков перешли в категорию амбивалентных на периферии концептуальной модели,
что подтверждает первый пункт нашей гипотезы; 4) концептуальный признак «истина» является дифференцирующим признаком факта, пертинентность характеризует медиафакт. Оба признака находятся на ценностной
стороне концептуальной модели и являются дискурсивно обусловленными,
что подтверждает второй пункт нашей гипотезы.
Далее нам необходимо рассмотреть репрезентативые характеристики
медиафактов, обеспечивающие реализацию воздействующего потенциала.
Для этого мы исследуем жанровую систему медиафактов, воздействующие
возможности фокусировки в медиафакте по типу «отражение» и особенности репрезентации медиафактов в электронных медиа.

Глава 2.
РЕПРЕЗЕНТАТИВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
МЕДИАФАКТОВ
2.1. Жанровая система медиафактичности
Медиафакты располагают разнообразными формам репрезентации, текстовой категорией которых является жанр. Эта категория относится к дискуссионным, но в филологии тщательно разработана. Это объясняется тем,
что жанр интерпретируется не только как форма репрезентации материала,
но и, в первую очередь, как метод работы с информацией [Шибаева, 2000],
руководство по созданию публицистического текста [Ким, 2004; Тертычный, 2006] для журналистов.
2.1.1. Медиафакт как единица текста и жанра
Вопрос становления медиафакта как единицы текста и жанра связан
с особенностями его перцептивного образа. Исследование показало, что структура высказывания, содержащего журналистский факт, повторяет структуру ситуации и отражается в пропозиции, состоящей из предиката (события)
и его аргументов. Вместе с тем медиафакт часто выходит за рамки пропозиции, поэтому основанием для выделения его границ становится минимальная
функционально-смысловая завершенность его изложения. Смысловой аспект
раскрывается журналистской формулой новости «что-где-когда случилось?»,
отражающей событие действительности с множеством деталей, каждая из которых сама является фактом. Функциональный аспект медиафакта состоит в его
способности передавать субъективные смыслы актуализации, оценочности и др. [Соловьев, 2012], что не способствует четкости синтаксических границ.
Медиафакты являются речевыми единицами, которые реализуют цели
медиадискурса — информирующую, воздействующую и развлекательную [Карасик, 2002]. Факты, отражающие действительность, обеспечивают
информирование; факты, содержащие аксиологическую интерпретацию события, создают определенное воздействие на адресата; факты, ключевыми
содержательными элементами которых является вымысел, подобно кривому зеркалу, искажают окружающий мир для достижения воздействующей
либо развлекательной цели. По нашему мнению, эти функциональные типы
медиафактов образуют жанры. Задачу нашего исследования на данном этапе
мы видим в том, чтобы показать, как медиафакты образуют жанры.
– 68 –

Проблема влияния жанра на процесс создания текста, в том числе медийного, не раз становилась объектом успешных лингвистических
исследований.
Система жанров российской теории журналистики основывается на предмете, методе и функции отображения и включает информационные, аналитические и художественно-публицистические жанры [Тертычный, 2006: 202–203].
Многие представители журналистики считают упомянутую типологию
устаревшей. В основу новых жанровых типологий текстов СМИ положены
такие принципы, как композиционные формы речи, образ автора (человек
социальный / человек частный), модальность (объективная/субъективная),
оценочность (скрытая/открытая) и т. п. [Клушина, 2008]. Предлагаются также описания отдельных жанров [Негрышев, 2009; Редькина, 2012]. В медиа­
лингвистике выделение жанров не всегда может решить проблему типов
текста, поскольку он часто демонстрирует признаки разных жанров. Списки
жанров обновляются.
Важным для нашей работы является положение о разной степени
раскрытия авторской индивидуальности: от стандартизированных до нерегламентированных текстов [Кожевникова, 1979; Салимовский, 2002].
Стандартизированные жанры диктуют автору модель построения текста, а адресату — однозначную интерпретацию коммуникативных намерений автора. Нерегламентированные жанры текстов предполагают
свободу автора в определении текстового содержания, структуры и выбора языковых средств, а также множественность интерпретаций адресата [Пром, 2011: 47–48]. Медиажанры, включая юмористические, соответствуют характерному стилю и в то же время допускают авторскую
свободу, поэтому в основной массе относятся к типу жанров, модели
построения которых носят общий характер [Салимовский, 2002: 24;
Пром, 2011: 28].
Интерес для нашей работы представляет исследование построения
газетных речевых жанров в работе Л. Р. Дускаевой (2004, 2012). Жанро­
образование здесь представлено в форме продуцирования журналистского
произведения определенной жанровой разновидности как последовательно раскрывающегося ряда предусмотренных моделью тем. Например, коммуникативные ожидания читателей информирующих жанров отражают
такие жанрообразующие вопросы, как что и как, где, почему сложилось?
кто действующие лица в событиях, каковы их действия, каковы их мнения
– 69 –

и позиции? и пр. [Дускаева, 2012: 87]. Другими словами, журналист отвечает на ряд вопросов, каждый из которых является гипотетически адресованным ему запросом относительно будущего сообщения. Телевизионные новостные, аналитические и развлекательные форматы отличаются
от жанров прессы, однако структурная диалогическая основа в них также
прослеживается.
Мы рассматриваем жанры как форму дискурсивной репрезентации
объективной реальности и считаем, что ответ на каждый из этих вопросов
представляет собой медиафакт, содержащий завершенный смысл, поскольку дает ответ на определенный вопрос, и выполняющий одну из указанных
выше функций — отражение объективной реальности, ее адаптация к ценностям аудитории либо искажение объективной реальности. Рассмотрим данные функциональные типы фактов в жанрах медиа.
В терминах концепции Л. Р. Дускаевой, на основе гипотетических вопросов аудитории в процессе создания новостного текста формируются ответы-жанры «Сообщение о событии», «Сообщение о причинах события»,
«Сообщение о последствиях события» и т. п., которые, в сущности, являются фактами. Так, именно факты образуют жанры. Приведем примеры фактов-ответов на поставленные вопросы в новости о происшествии:
(1) 29 мая в Норильске из резервуара на территории ТЭЦ-3 выплеснулось около 21 тыс. т дизеля. По данным Росприроднадзора, 6 тыс. т
попало в грунт, еще 15 тыс. т — в воду [РБК, 04.06.2020].
В этом сообщении дана информация о факте разлива топлива (что
найдено?), в Норильске (где?). В тексте сообщается об объеме топлива, попавшего в грунт (около 21 тыс. т дизеля) и в воду (еще 15 тыс. т), указывается источник информации как ответ на вопрос «откуда стало известно?» (по данным Росприроднадзора). Поэтому сообщения об одном и том
же событии похожи.
Интерпретации фактов позволяют разнообразить медиадискурс.
Образно говоря, жизнь муравьев для обычного человека является набором в разной степени понятных действий. Однако если подготовить интересную интерпретацию этих действий, разместить их на шкале принятых
в конкретном обществе ценностей, то есть шанс найти неравнодушную
аудиторию. В этом состоит адаптация действительности к потребностям
конкретной аудитории, которую осуществляют журналисты и те, кто создает медиаконтент. Например:
– 70 –

(2) Министерство окружающей среды и здравоохранения Японии
в преддверии жаркого лета опубликовало своего рода руководство
по «новому образу жизни» — сборник правительственных рекомендаций и просьб о борьбе с пандемией коронавирусных инфекций. В нем также приведены меры защиты от жары и духоты,
чтобы избежать теплового удара. Среди них — искать баланс
между необходимостью, с одной стороны, по возможности носить маски и соблюдать безопасную дистанцию не менее двух метров, чтобы уменьшить вероятность заражения коронавирусом.
А с другой — воздерживаться от снятия масок на улице. А чтобы
избежать теплового удара в жаркую, влажную погоду — сократить по возможности тяжелые физические работы или физические упражнения в масках [Независимая газета, 27.06.2019].
Анализ выявил в тексте медиафакты, обусловленные коммуникативными действиями журналиста:
1) факт/явление действительности: жаркое лето, опасность которого связана с негативными для организма человека последствиями (тепловой удар);
2) факты — предложения способов решения проблемы, сопровождающиеся фактами — предупреждениями об опасности при несоблюдении
рекомендаций: по возможности носить маски и соблюдать безопасную
дистанцию не менее двух метров, чтобы уменьшить вероятность заражения коронавирусом; А чтобы избежать теплового удара в жаркую,
влажную погоду — сократить по возможности тяжелые физические работы или физические упражнения в масках.
Под воздействием разных причин создаются медиафакты, не соответствующие объективной реальности. Это может быть интенция автора дискредитировать кого-то или ввести в заблуждение аудиторию. Так появляются
фейки. Вместе с тем аудитория современных медиа создала запрос на виртуальную реальность, а медиа, в свою очередь, осознали способность конструировать собственный мир с учетом как запросов, так и своих выгод, коммерческих и идеологических. В этой связи фактами, искажающими объективную
реальность, мы считаем не только фейки, но и высказывания в рамках такого
жанра, как реклама, а также развлекательных жанров и форматов.
Существование и функционирование развлекательных жанров массовой медийной культуры, таких, как реалити-шоу, мультфильмы, конкурсы, игры, «коллекция жанров», вызваны интересом аудитории. Установка
– 71 –

на развлекательность стала обыденностью и является способом существования современной массовой культуры [Буряковская, 2014: 61–62].
С конца 1990-х годов наряду с термином «жанр» медиадискурс оперирует англоязычным словом «формат» (от англ. format — порядок, формальные параметры, концепция организации и т. п.). Разграничение данных понятий филологи видят в большей вариативности и гибридности
формата [Новикова, 2010: 58], который не отменяет жанра, но использует
потенциал воздействия последнего.
2.1.2. Медиафакт в жанровых категориях
Современная медиалингвистика работает с текстом как универсальной единицей медиадискурса. Медиатекст можно рассматривать
как текст, который является речевым произведением, состоящим из ряда
особых единиц, объединенных разными типами лексической, грамматической, логической, стилистической связи, и имеющим определенную целенаправленность и прагматическую установку [Гальперин, 1981: 18] плюс
медиаканал [Добросклонская, 2014].
Медиатекст представляет собой генерализованное понятие, включающее широкое поле разнообразных форм его организации — типов медиатекстов или жанров. Как мы уже упоминали, понятие жанра в медиадискурсе многими лингвистами расценивается как малопродуктивное,
поскольку выделение медиажанров, с одной стороны, не всегда может
решить проблему типологизации медитекстов, так как такой текст часто
демонстрирует признаки разных жанров, что затрудняет однозначную
идентификацию. С другой стороны, жанр не обязывает журналиста придерживаться той или иной структуры при создании текста. В этой связи
в научный обиход вводится понятие «тип медиатекста», выполняющее
ту же функцию организации медиаинформации, что и жанр. Например,
в типах медиатекста «новости», «информационная аналитика», «публицистика» [Dominick, 1993; Добросклонская, 2014] легко прослеживаются информационные, аналитические и художественно-публицистические
группы жанров [Тертычный, 2006]. При этом в теории журналистики
жанры характеризуются как форма репрезентации материала и метод
работы с информацией [Шибаева, 2000] в профессионально-практических и методических целях. Подробное изучение этих типологий выявило акцентирование внимания авторов на информационно-аналитических
– 72 –

жанрах, в то время как современный медиадискурс вынужден увеличивать долю развлекательности в текстах любой тематической направленности и жанровой оформленности. Медиалингвистика описывает то,
каким медиатекст видится аудитории, редко идентифицирующей жанровую форму в современных медиа. Для реципиента важным являются
факты, которыми оперирует журналист, руководствуясь их актуальностью и целесообразностью.
В этой связи мы считаем, что медиафакт является удобной и мобильной единицей медиадискурса, которая способна быть как самосто­
ятельным текстом (например, на новостной ленте), так и входить в состав более крупных форм — других текстов. Это дает новые возможности
для лингвистических исследований качественных характеристик медиа­
потока, его воздействующего потенциала. С целью изучения модификации
фактической основы медийного текста и жанра, в основе которых лежит
знаковая природа, и решения поставленных задач мы применили метод
когнитивно-прагматического анализа.
Телевизионные новостные, аналитические и развлекательные форматы отличаются от жанров прессы, однако структурная диалогическая основа в них также прослеживается или даже является декларируемой (например, ток-шоу). При этом медиафакты не ограничивают зону
своей деятельности новостным дискурсом, где в качестве сообщения
аудитория хочет видеть достоверный объективный факт. Транслирование средствами массовой коммуникации, так называемая медиатизация,
придает любой информации способность быть фактом [Пром, 2018а].
На статус такового сегодня претендуют мнение, прогноз, оценка и прочее
как в информационном тексте, так и в тексте, относящемся к дискурсу,
не предполагающему реальный модус — юмористическому, эзотерическому и др. Следовательно, медиафакт представляет собой информационный
конструкт медиареальности, который реципиент этой реальности готов
считать фактом. Медиафакт, однако, не претендует на то, чтобы стать заменой жанру, принятому в журналистике. При этом один и тот же медиафакт может входить в состав текстов разных жанров.
Поскольку медиафакты образуют тексты и жанры медиадискурса,
решая когнитивный вопрос категоризации, мы можем опираться на лингвистические концепции, разрабатывающие данные феномены с учетом
особенностей фактуальных единиц. Для выделения типов медиафактов
– 73 –

будет полезна концепция о соотношении первичных и вторичных речевых
жанров, схематично предложенная М. М. Бахтиным [Бахтин, 1996: 161].
В современной лингвистике по этому вопросу существуют два основных
мнения. Согласно первой точке зрения, непосредственное речевое общение на бытовом уровне является источником для выделения первичных
жанров, а на их основе формируются системы вторичных жанров, состав
и специфика языкового оформления которых определяются характером
производной сферы [Шмелева, 1997; Орлова, 1997; Дементьев, 2002].
Другие ученые понимают первичные жанры как структурный элемент вторичных речевых жанров и проводят аналогию между первичным речевым жанром, понимаемым как реплика в диалоге, и речевым
актом [Баранов, 1997; Кожина, 2010]. Оппоненты этой точки зрения высказывают мнение о том, что связь компонента и целого не исчерпывает
всей сложности отношений, «поскольку первичные жанры в этом случае
теряют свою самостоятельность и уже не могут быть вычленены как жанры» [Анисимова, 1998: 6].
Категория первичности/вторичности выявлена и в медиатексте.
Разрабатывая проблему восприятия, понимания и интерпретации полученной информации, М. Р. Желтухина определяет медийный текст
как дважды, трижды и более метонимию реконструируемого целостного значения: «кем-либо порожденный текст — кем-либо воспринятый,
осмысленный и воспроизведенный текст — кем-либо ретранслируемый
текст, поданный в определенном контексте — кем-либо воспринятый,
осмысленный и т. д.» [Желтухина, 2003: 38]. Следовательно, первичные
тексты — это медиафакты на новостной ленте, которые являются репрезентативами объективной реальности в медиа. Они становятся исходными стимулами для появления интерпретаций в развитии информационной волны. Вторичные тексты представляют собой смысловые расширения первых, это тексты-реакции, они призваны вписать событие
в существующую шкалу ценностей общества и ассоциированы с аналитическими жанрами.
Информационные волны рождают третичные тексты — информационное эхо, — отражающие контаминацию и конвергенцию ранее актуализированных в других текстах смыслов. Под информационным эхом А. В. Болотнов предлагает понимать фрагментированный
смысл новости, факта или мифа, который припоминается аудиторией
– 74 –

в процессе коммуникативной и проблемно-поисковой деятельности,
связанной с отражением предрассудков, слухов и мнений. Такой текст
содержит только элементы оценок, взятых из другого текста, первичного или вторичного. В нем улавливается поверхностная общность с базовым текстом: частичный ход размышлений, компиляция изложения,
размывание границ первичного замысла [Болотнов, 2015: 114]. На первый план в третичном тексте выходит эмоция, которую обеспечивают
первичные и вторичные факты в новом ракурсе. Эти тексты находятся
в средствах массовой информации и вне их поля, например, в блогах, развлекательных передачах, включая юмористический контент.
При этом третичные тексты сохраняют выраженную проблематизацию,
несмотря на различную трактовку.
Анализ указанных работ показал, что категория первичности/вторичности/третичности не является разработанной и актуализированной ни на материале медиатекстов, ни на материале жанров. Мы считаем, это связано с тем, что единицы «медиатекст» и «медиажанр»
не вполне соответствуют данной категории. В медиадискурсе это
фактуальная категория, поскольку, во-первых, именно медиафакт принимает вид пропозиции или макропропозиции (термин Ван Дейка), способной передать смысл целого текста в случае его редукции, и, во-вторых, в медиа­дискурсе невозможно установить цепочку конкретных первичных-вторичных-третичных текстов, а фактов — возможно. Из этого
следует, что первичный-вторичный-третичный медиафакты — это разные факты, а не трансформация одного и того же. В этой связи предлагаемый подход мы характеризуем как когнитивно-прагматический.
Поскольку мы имеем дело с переосмыслением факта, его интерпретацией, то когнитивный аспект является неизбежным. Прагматика учитывает дискурсивную функциональность медиафакта.
Дополнительным параметром разграничения типов медиафактов является их функциональность, которая состоит в том, что первичные медиафакты информируют о событиях объективной реальности; вторичные медиафакты, интерпретируя, оценивая и делая прогнозы последствий данных событий, стремятся добиться согласия реципиентов медиареальности со своим
видением мира. Третичные медиафакты реализуют развлекательно-воздействующую цель медиадискурса и обусловливают высокую интертекстуальную насыщенность современных медийных текстов.
– 75 –

Воздействующую функцию третичных медиафактов могут выполнять жанры, ранее получившие название художественно-публицистических [Тертычный, 2006: 202]. Однако в настоящее время публицистика не является актуальной и почти не встречается в описаниях современных жанров СМИ [Коньков, 2004; Шмелева, 2010], а доля такого
рода материалов сократилась за счет стремительного роста легкого
чтения [Клушина, 2008: 39]. Такие тексты не часто создаются журналистами, а скорее относятся к творчеству копирайтеров. Это развлекательно-комические жанры, построение единой классификации которых,
по замечанию исследователей смехового типа общения, является довольно сложным в силу разнородности образцов, относимых к общему
классу юмористического [Морозова, 2013: 221].
Рассмотрим появление первичных, вторичных и третичных медиафактов на примере информационной волны и ее эха о событии «присоединение
Крыма к России». Первичный медиафакт в российских СМИ представляет
собой сообщение:
(3) В Москве состоялось подписание договора между Россией и Крымом о принятии Крыма в состав РФ и образовании новых российских субъектов [Интерфакс, 18.03.2014].
Предлагаемый медиафакт входит в структуру медиатекста в качестве заголовка. Функцией первичного факта является информирование аудитории о факте действительности. Он характеризуется максимально возможной объективностью. На первый взгляд, авторские
оценки и интерпретации отсутствуют, однако сам выбор номинаций
уже является интерпретацией. В частности, лексема принятие Крыма
в состав РФ имеет значение согласия включить территорию в состав
России как следствие добровольного выбора, осуществляемого субъектом (Крымом, его населением). В западных СМИ новостные сообщения и заголовки текстов типа: Putin signs Crimea annexation [BBC News,
21.03.2014] строились с участием номинации annexation, акцентирующей незаконный результат включения объекта (Крыма) к территории
агрессора (России). Так, уже в первичном факте заданы противоположные векторы для интерпретаций.
В течение нескольких лет не перестают быть актуальными многочисленные вторичные медиафакты в составе текстов, жанровая принадлежность которых определяется как:
– 76 –

— аналитическая статья: Russia’s actions in Crimea [GOV.UK,
18.03.2014]; The consequences of the annexation of Crimea [OSW, 19.03.2014];
Плюс-минус Крым. Что приобрела и что потеряла Россия за пять лет
гибридной войны [Радио Эхо Москвы, 04.03.2019];
— хроника событий: Ukraine crisis: March 18 as it happened [The Telegraph,
18.03.2014]; Референдум в Крыму о статусе автономии (2014) [РИА Новости,
16.03.2016]; Как Крым вошел в состав России: хроника событий [Аргументы
и факты, 16.03.2015]; Как Россия аннексировала Крым: ретроспектива растерянности и измены [24 часа, 18.03.2019];
— интервью с очевидцами: «Никто не верил, что это всерьез».
Как присоединяли Крым: весна 2014-го глазами Москвы, Киева и Севастополя [Meduza, 21.03.2017]; Алексей Чалый раскрыл тайны присоединения
Крыма к России [MK.RU, 14.03.2019];
— комментарий: Лавров не советует никому даже думать о нападении на Крым [РИА Новости, 09.07.2014]; Путин о присоединении Крыма:
Россия поступила так, как была обязана [РИА Новости, 09.03.2015]; Политологи комментируют присоединение Крыма к России [1 канал, 23.03.2014];
— репортаж: Референдум в Крыму. Вторжение России в Украину,
16 марта. Онлайн-репортаж [Гордон, 16.03.2014];
— телевизионные ток-шоу: Вернуть Крым? [Время покажет // 1 канал,
19.03.2019]; Украина приняла закон о деокупации [Программа 60 минут //
Канал Россия, 14.04.2018] и прочие.
Данные тексты включают ряд медиафактов и с разных ракурсов освещают проблемы, вызванные событием, анализируют его последствия, положительные и отрицательные эффекты для каждой стороны конфликта и заинтересованных участников с целью привлечь аудиторию на свою сторону
и, используя богатый риторический арсенал воздействия, убедить в правильности той или иной точки зрения.
Воздействуя на эмоции, третичные медиафакты часто реализуют развлекательную или даже рекламную цель медиадискурса. Например, креализованный текст рекламы новых конфет «Крым. А ну-ка, отбери!», вербальная часть которого звучит так:
(4) Даже в то время, когда страна принимает непростые решения,
мы не перестаем улыбаться. Потому что мы — Россияне! Крым.
А ну-ка, отбери! [Радио Эхо Москвы, 05.06.2014].
Обертка для конфет выглядит следующим образом (Рис. 1 на стр. 78).
– 77 –

Рис. 1. Обертка крымских конфет

Новосибирская фабрика решила выпускать сладости с необычным названием после возвращения полуострова в состав России. Комический эффект этого медиафакта достигается двойной аллюзией. Наиболее явной
является ассоциативная отсылка к известному для адресата российскому
юмористическому сериалу «Наша Russia». Рекламный текст не содержит
прецедентного текста целиком, однако узнаваемыми являются иронично-приподнятый стиль, ритмический рисунок и фрагменты предтекста:
когда — Это мы придумали пить, когда нам плохо, и курить, когда нам хорошо;
страна — Именно в нашей стране умерли многие великие люди, особенно
Пушкин и Лермонтов; мы — Это мы гордимся нашим великим русским языком и выражаем ему респект; потому что — Это в нашей стране пенсионер
на одну пенсию может купить 15 000 коробок спичек, потому что Россия —
страна гигантских возможностей! [Викицитатник, www]. Вторая аллюзия
прослеживается в том, что раньше выпускали конфеты «А ну-ка, отними!»,
на фантике которых была изображена девочка. Она высоко поднимает конфету в яркой обертке и дразнит собаку. Выбранный сюжет представляет
собой тизер (от англ. tease — дразнить) для политических противников.
Целью данного высказывания является подбадривание соотечественников
в непростой политической и экономической ситуации в условиях санкций.
Отметим, что в качестве противников выбраны не украинцы, а американцы
– 78 –

как заказчики и руководители смены власти на Украине. Об этом говорит невербальная часть креализованного текста — на фантике изображен
Супермен, украшенный российским триколором. Так, третичный медиафакт
сохраняет следы проблематичности, но не раскрывают ее, а представляет
некогда новостной факт в ироничной интерпретации.
Понимание третичных медиафактов обнаруживается в монологе
стендап-комика Руслана Белого:
(5) Вы заметили, что нет шуток про Крым? Ну, он как бы наш,
а шутить про него нельзя. Просто про Воронеж можно, он тоже
наш, а про Крым нельзя. <…> Мне кажется, Крым по-настоящему станет наш, когда про него можно будет шутить [программа
StandUp // Канал ТНТ, 15.02.2017].
Другими словами, переосмысление сложного социального явления,
иногда катастрофы, в юмористическом дискурсе включает речевую репрезентацию пресуппозиций аудитории. Появление таких шуток во время
или сразу после катастрофы в виде анекдотов, народного юмора и т. п. объясняется стремлением людей снять стрессовое состояние, защититься от неприятных эмоций [Попов, 2016]. Переосмысление такого сложного политикоэкономического события, как присоединение Крыма, требовало в медиа­
дискурсе продолжительного времени.
Креализованная репрезентация третичных медиафактов представляет
собой интернет-мем как лингвокультурную единицу информации. В лингвистике мем определяется как гибрид вербального и невербального, который отличается воспроизводимостью, высокой скоростью циркуляции в Интернете и относится к категории комического [Щурина, 2014: 148]. Ироническая тональность достигается прецедентным характером этого феномена,
основывающегося на коммуникативных элементах, хорошо известных всем
представителям культурно-языкового коллектива. Данная особенность обосновывает право рассматривать мемы в категории третичной информации.
Мемы украинского кризиса отличались эффективным воздействием на эмоции аудитории посредством идеологически выверенной оценочности. Например, «печеньки Госдепа» стали мемом, обозначающим
предательство. Историческим фоном мема является ситуация в Киеве
в 2013 году, когда представитель США В. Нуланд раздавала продукты на Майдане. Тот факт, что протестанты принимали угощения, маркирует защитников Майдана как «продавшихся Америке». Данный мем
– 79 –

представляет собой многослойное переосмысление, поскольку прецедентность обусловлена не только ассоциацией с событиями на Майдане,
но и со «Сказкой о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове» (1933) А. Гайдара, в которой предательство Мальчиша-Плохиша вознаграждается «целой корзиной печенья» [Радченко, 2016: 211].
Приведем тематически релевантный пример мема (Рис. 2).

Рис. 2. Интернет-мем: Одноразова харчова допомога
(Единовременная продуктовая помощь. Источник: wikireality.ru)

Представленный на Рис. 2 креализованный интернет-мем категорируется как мем-демотиватор, составленный по определенному формату
и включающий изображение и комментирующий его ироничный слоган,
обыгрывающие известную тему. Вербальные и невербальные элементы демотиватора образуют визуальное, структурное, смысловое и функциональное целое, направленное на комплексное воздействие на адресата [Щурина, 2014: 152]. Невербальная часть является сложным семиотическим комплексом, который содержит траурное (в черной рамке) изображение девушки с признаками национальной символики (венок с лентами) и со ртом,
не­естественно набитым печеньем, а также государственную символику
– 80 –

Украины и Евросоюза (флаги государств в верхних углах картинки).
Вербальная часть Печеньки Майдана. Один раз — и на всю жизнь выглядит как надгробная надпись. Мем располагает дополнительной подписью
на украинском языке: Одноразова харчова допомога (Единовременная продуктовая помощь). Мем интерпретируется следующим образом: девушка
символизирует государство Украину (традиционный код), рядом висящие
флаги Украины и Евросоюза напоминают о стремлении нового руководства страны попасть в еврозону и являются аллюзией на лозунг Украина
це Европа! Подтекстом и моралью мема представляется следующее:
даже если человек находится в бедственном положении, предательство
за еду не будет спасительным и приведет скорее к печальным последствиям.
Третичные медиафакты вне СМИ предполагают определенное переосмысление чужих или собственных проблем, другой взгляд, возможный
в том случае, когда эмоциональное напряжение ушло, а юмор воспринимается рационально. В этом смысле предполагается наличие условного модуса реальности, поскольку тексты подобного рода, воспринятые как истинные, могут спровоцировать конфликт. Такие медиафакты часто создаются
с целью высмеивания противников, оппонентов, врагов и применяются как
один из методов информационной войны. Такой метод довольно подробно
исследован в социологии, психологии, филологии. Из этого следует, что развлекательная функция редко реализуется в чистом виде, а как правило, сопровождается размещением факта на шкале оценок и ценностей, за счет чего
осуществляется определенное воздействие, запрограммированное автором
медиафакта, а не просто инфотейнт-суждение. Так, третичный медиафакт
является когнитивным феноменом, характеристиками которого являются
оценочность и эмоциональность.
2.2. Фокусировка в подаче медиафакта
С точки зрения прагмацентрического подхода «конечное назначение всякого употребления слова состоит в оказании воздействия на собеседника» [Базылев, 1988: 49]. Важным инструментом для этого является фокусирование
элементов, значимых с точки зрения автора. Фокусирование мы понимаем
как выдвижение наиболее значимой в данном контексте информации,
оно «направляет интерпретацию текста, активизирует не только знания,
но и мнения, установки и эмоции, облегчает поиск релевантной информации,
снижает потребность в больших объемах информации» [КСКТ, 1997: 22].
– 81 –

Фокусирование является единственным приемлемым инструментом
воздействия в новостных медиафактах, основная часть которых характеризуется отражательным функциональным типом. Его воздействие является
скрытым, так как при незначительном использовании риторических средств
новостные медиафакты могут влиять на картину мира реципиента, а значит,
оказать прагматическое воздействие.
Фокус представляет собой часть ремы, которая является выделенной вследствие ее противопоставленности какому-либо отрывку того
же дискурса [Демьянков, 1979; Stevens, 2017]. В фокусе оказывается
выводимый смысл, актуализирующий новое знание о мире у получателя информации. Отнесенность фокуса к диктумной составляющей
высказывания определяет его рассмотрение с точки зрения семантики предложения, его информативности, однако прагматический аспект
представляется не менее важным. На прагматическом уровне элемент
предложения, находящийся в фокусе, является прагматически важным и может быть выявлен через эксплицитный вопрос. Исследователи утверждают, что причина, по которой то или иное выражение является операционально зависимым от фокуса, относится напрямую
к дискурсивной функции этого высказывания, которое имеет лексически прагматическое значение (lexically pragmatic meaning). Данный термин может показаться противоречивым, однако динамический подход
к значению слова позволяет в этом вопросе затрагивать на только то,
что было сказано о мире, но и условия, в которых проходит процесс обмена информацией [Beaver, 2008: XI–XII].
Несмотря на многозначность, понятие «топик» чаще всего употребляется как синоним понятия «тема», в том числе как актуальная тема [Иосилевич, 2012: 16]. Мы рассматриваем его как дефокусированный элемент
ремы, выражающий понятийный контекст фокуса [Chafe, 1976; цит по:
Демьянков, 1979: 373] и обладающий свойством определенности. Функционально топик призван «ограничить применение главной предикации некоторой определенной областью» [Чейф, 1982: 309].
С точки зрения коммуникативного членения медиафакты на новостной
ленте представляют собой нерасчлененные структуры, то есть присутствует
новое — рема, а тема как показатель предыдущего контекста отсутствует.
Например:
(6) Пандемия изменила рынок труда [Коммерсант, 05.06.2020].
– 82 –

Отражающие первичные медиафакты в большинстве случаев представляют собой пропозиции, состоящие из одной ремы, и почти не включают
контекст. Нейтральная структура (прямой порядок слов) содержит акцентоноститель в конце предложения. Например:
(7) Греция заявила о готовности к войне с Турцией из-за нефти и мигрантов [РБК, 05.06.2020].
Начальная позиция субъекта при нейтральном словопорядке может составлять фокусированную зону медиафакта. Например:
(8) 80 % россиян потеряли интерес к работе [news.mail.ru,
05.06.2020].
С точки зрения суггестивности высказывания первичные тексты расцениваются как единицы, располагающие невысоким потенциалом воздействия. Это связано с тем, что оперативность новостной ленты, с одной стороны, не всегда позволяет журналистам осуществлять точный и иногда даже
правильный выбор языковых средств и, с другой стороны, требует фактов
скорее стандартных, чем экспрессивных. Вместе с тем медиафакты на ленте
новостей не лишены экспрессии, а следовательно, и оценочности. Экспрессивные языковые средства всегда находятся в фокусе и выявляются на лексическом и синтаксическом уровнях.
Экспрессивные варианты словорасположения придают высказыванию некоторую стилистическую окраску. В начальную позицию
обычно выносится компонент предложения, несущий на себе более
сильный акцент. Инверсия как результат нарушения нейтрального порядка слов сопровождается выдвижением несубъектного элемента
в позицию абсолютного начала предложения с целью фокусировки
этого элемента. Данный прием используется с целью функционально
и стилистически противопоставить компоненты предложения [Шевелева,
Колтунова, 2006], он описан в [Чейф, 1982; Слюсарева, 1981], подробно изучен в рекламном [Ашурбекова, 2004; Гайдукова, 2016] и политическом [Шевелева, Колтунова, 2006] дискурсах. Инверсия, располагающая широким функциональным спектром, в нерасчлененном предложении первичного медиафакта служит способом выражения эмфазы
с целью привлечения внимания адресата и установления доверительного контакта с ним [Шевякова, 2001]. Например:
(9) Экологической катастрофы удалось избежать [Независимая
газета, 04.06.2020].
– 83 –

Категория эвиденциальности получила распространение в современных СМИ в связи с приписыванием ей функции верификации сообща­
емого, с одной стороны, и снятия себя ответственности журналистом —
с другой. Анализ материала показал, что эвиденциальность может находится
как в фокусе факта, так и вне его. Например:
(10) Глава Торгово-промышленной палаты: план восстановления экономики может подорожать на 50 % [Коммерсант, 04.06.2020].
Парцелляция элемента служит маркером фокуса при инверсии.
Отметим, что выход обстоятельств места на начальную позицию
в предложении не обеспечивает их акцентированность, поскольку роль топика в этом случае ограничивается тем, чтобы установить временные и пространственные рамки, в пределах которых верна главная предикация [Чейф,
1982: 309]. Например:
(11) В Волгоградской области женщин больше, чем мужчин [Городские вести. Волгоград, 04.06.2020].
Фокусировка достигается мультимодальными средствами, нпример,
фотоматериалами, которые выступают также средством верифицикации
медиафакта. Например:
(12) After last night’s meeting Downing Street released a picture of a sternfaced prime minister not looking at the prince [Photo 1]. The Saudis
released footage of Mrs May greeting him, apparently cordially, with
a handshake [Photo 1]. In reference to Khashoggi’s murder, Downing Street issued a statement saying that Mrs May had told the prince
that Saudi Arabia needed “to build confidence that such a deplorable
incident could not happen again” [The Times, 1.12.2018]. — После
вчерашней встречи Даунинг-стрит опубликовала фотографию сурового премьер-министра [Терезы Мэй. — Н. П.], не взглянувшего
на принца [Фото 1]. Саудовцы выпустили кадры миссис Мэй, которая приветствовала его, по-видимому, сердечным рукопожатием [Фото 2]. Что касается убийства Хашогги, Даунинг-стрит опубликовала заявление, в котором говорилось, что г-жа Мэй сказала
принцу, что со стороны Саудовской Аравии необходимы «заверения в том, что такой прискорбный инцидент не повторится вновь».
В данном медиафакте идет речь о несоответствии информации, предъявляемой СМИ Великобритании и СМИ Саудовской Аравии. Поскольку
после убийства журналиста в посольстве Саудовской Аравии официаль– 84 –

ная позиция премьер-министра Великобритании является неодобрительной
в отношении руководства этой страны, подконтрольные правительству СМИ
посчитали возможным опубликовать фото, на котором демонстрируется холодное отношение Терезы Мэй к принцу и минимальные контакты между
ними при встрече на саммите G20 в Буэнос-Айресе. Второе фото, опубликованное саудовскими СМИ, опровергает эту информацию и сообщает, что
принца лишь слегка пожурили. Медиафакты, представленные в виде фотоматериалов, не содержат ни комментариев, ни оценок, поэтому решать, какое
из фото больше соответствует действительности, предоставляется читателю.
2.3. Специфика электронной репрезентации медиафакта
Коммуникация динамично развивается в контексте трансмедиа —
одновременном присутствии сообщения в нескольких форматах медиапроизводства: от издания печатной версии плюс сайт с мультимедиа-контентом
до полного спектра эфирного и сетевого вещания — сайта, телевизионного
канала, радиоэфира, социальных сетей. Контент последних часто формируется не редакцией, а пользователями. Цифровую среду также рассматривают как качественно новый тип информационного взаимодействия. На данном этапе работы мы выявим лингвистически релевантные характеристики
интернет-репрезентации медиафактов. К особенностям речевой структуры сетевых медиафактов мы относим гипертекстуальность, конвергенцию
и интерактивность.
Гипертекстуальность. В медиалингвистике гипертекст рассматривается как комплекс сообщений с общей темой, но разными источниками
и временем поступления при техническом обеспечении переходов от одного сообщения к другому [Дускаева, 2014: 179]. Поскольку медиафакт
на новостной ленте служит средством навигации, переводящим пользователя к запрашиваемой информации — подзаголовку и далее к полному тексту.
Другие материалы Интернета имеют способность относиться к текстовой
совокупности и, следовательно, обладают свойством гипертекстуальности.
Поле любого текста расширяется гиперссылками на сетевые тексты об упомянутых персонах, событиях, институтах и пр.
Гипертекст связывает сообщения в разных форматах медиапроизводства — сайта, телевизионного канала, радиотрансляции, социальных сетей. Он также является методом нелинейной подачи информации
на веб-страницах, связанных между собой взаимными ссылками в единый
– 85 –

текст [Энциклопедия интернет-маркетинга, www]. В широком понимании
гипертекстом называют весь совокупный объем страниц интернет-сайтов,
поэтому сейчас говорят о невозможности прочитать его целиком. Это является одной из причин того, что картина мира современного человека (homo
mediatus — человека медийного) [Вартанова, 2015] фрагментарна.
Мы видим корреляцию между субъективной реальностью отдельного индивида и «его» гипертекстом. Иными словами, человек медийный —
это то, что он потребляет в сети. Данное положение взяли на вооружение интернет-маркетологи. Отслеживая потребительские запросы пользователей
Интернета, они составляют целевую подборку рекламируемого продукта.
Из этого следует, что можно говорить о гипертексте конкретного индивида.
Степень знакомства реципиента с материалами зависит от его активности, обусловливающей саморазвивающуюся гиперструктуру, в рамках которой важными становятся категории ретроспекции и проспекции, обеспечивающие необходимую степень линейности развития темы [Дускаева, 2014: 180].
Поскольку у медиапроизводителей стоит задача удержать потребителя
контента в Интернете как можно дольше, они используют различные приемы создания и поддержания интриги — напряженности — гипертекста,
в первую очередь, за счет дробления информации на порции в соответствии
с гипотетическими запросами аудитории.
Наблюдения за контентами разных изданий показывают, что сайты
по-разному оснащены ссылочными инструментами. Статью чаще всего сопровождают тематически несвязные ссылки на другие материалы в текущем
выпуске либо на самые читаемые материалы этого издания в последнее время. Однако в этом случае, несмотря на развитие гипертекста, не происходит
расширения темы.
Более эффективными, на наш взгляд, являются тематически ориентированные ссылки на сообщения в этом или другом издании. Например, заметка Археологи нашли тропу викингов благодаря глобальному
потеплению [news.mail.ru, 16.04.2020] рассказывает о том, что в горах
Йотунхеймен в Норвегии международная группа археологов стала находить
древние артефакты. В конце концов, ученые пришли к выводу, что когда-то
здесь проходила тропа викингов. Далее предлагается несколько ссылок:
Археологи обнаружили фигурку из настольной игры викингов; Ученые обнаружили под землей тысячелетний корабль викингов; Здесь был викинг.
Самые невероятные места, где жили наши предки [Там же].
– 86 –

Наибольший интерес представляет проблемно ориентированная структура гипертекста. В качестве примера рассмотрим заметку
(13) В МИД ответили на предложение Госдепа США «убраться
с Ближнего Востока» [news.mail.ru, 05.06.2020].
Рассказывая о реакции официальных властей, в тексте журналисты размещают ссылку на сообщение о событии, которое послужило
стимулом для реакции: Мнение о том, что России стоит убираться
из региона, где она оказывает деструктивное влияние, Шенкер высказал днем ранее. Таким способом раскрывается одна из проблем
межгосударственного взаимодействия без необходимости разъяснения ситуации. Те читатели, которые знают о ней, не потратят времени
на переход по ссылке, а те, кто нуждается в пояснениях, имеют возможность получить их в заметке этого же ресурса: В Госдепе США потребовали от России «убраться с Ближнего Востока» [news.mail.ru,
05.06.2020]. Данное сообщение, в свою очередь, содержит ссылку на
YouTube-канал, транслирующий конференцию, во время которой прозвучало это заявление: [Об этом] сказал американский чиновник во время видеоконференции, организованной Институтом Ближнего Востока в Вашингтоне. Кроме выявленной траектории, изначальная заметка
располагает ссылками на статьи, посвященные данной международной
проблеме: Беженцы, хаос и Рамадан дома. Как коронавирус изменил
жизнь на Ближнем Востоке; США сворачивают военную активность
за рубежом из-за коронавируса.
Конвергенция. Трансмедийные платформы способствовали развитию процессов гибридизации в интернет-журналистике, которой приходится менять материалы, учитывая особенности технических устройств,
необходимых для сбора, обработки и репрезентации материала, форматы
контента того или иного ресурса. Следовательно, данный феномен демонстрирует взаимопроникновение разных видов журналистской деятельности и форматов.
Конвергенция обнаруживается на уровне организации медиа, которые используют приемы работы телевидения, радио и газеты и зачастую
совмещают качественные и таблоидные издания. Следствием этого процесса является размывание границ между средствами медиа, придерживающихся разных содержательных и стилистических моделей. Конвергенция приводит к тому, что адресату предлагают «причудливое сочетание
– 87 –

общественно-политического анализа и скандально-сенсационного пустомыслия, качественных материалов и усредненных поделок» [Евдокимов, 2017: 69–72]. Вместе с тем это облегчает манипулирование общественным мнением, так как реципиента запутывают относительно того, каким
источникам можно доверять, а какие не заслуживают доверия.
В основе этого процесса лежат принципы конкуренции, желание извлечь дополнительную прибыль благодаря сенсационным медиафактам,
пусть даже не совсем правдивым, но пользующимся спросом. Это в меньшей
степени относится к качественным СМИ, которые в настоящее время уважительно относятся к своей аудитории, соблюдая жанровые и стилистические
договоренности.
Современные филологи обобщенно делят интернет-жанры на традиционные жанры, подвергшиеся незначительной трансформации, и новые
жанры, образовавшиеся на основе конвенциональных жанров журналистики [Морозова, 2015]. К устойчивым отнесены информационно-аналитические жанры — новость, аналитическая статья, комментарий, интервью,
репортаж и др. [Чаплыгина, 2017: 305], декларирующие информирование
своей миссией. Новые сетевые медиажанры — лонгриды, таймлан, журналистика дронов и мультимедиапроектов — это способы формирования
контента с использованием цифровых технологий [Выровцева, 2015, с. 55].
Будучи ситуативными гибридами, они иногда определяются не методом,
а вдохновением автора, поэтому быстро модифицируются.
Интерактивность. В психологии массовых коммуникаций на сегодняшний день разработан целый ряд теорий, объясняющих взаимодействие
адресанта и адресата: модель повестки дня, теория культивации, подход
полезности и удовлетворения потребностей, теория кодирования/декодирования, модель прайминга, теория социального научения, концепция конструктивизма и пр. Их подробное изложение и критику можно найти в работах J. Bryant, S. Thompson, B. W. Finklea (2013), А. М. Шестериной (2019),
Л. П. Казаковой (2014) и др. К агентам медиадискурса — субъектам информирования, генераторам дискурса — относятся журналисты [Анненкова, 2012; Федосеева, 2016; Зиновьева, 2016 и др.]. Клиенты — это аудитория, потребители массовой информации. Между агентами и клиентами существует дистанция общения, характеризующаяся асимметричностью [Карасик, 2014: 204], которая проявляется в активной позиции агентов и пассивной роли клиентов.
– 88 –

Роли адресата уделяется большое внимание в прагматике, которая связывает речь человека с его социальной активностью. Так, в современных
медиа реализуются две модели информационного взаимодействия между
агентами и клиентами. В традиционных СМИ направленность сообщений
носит односторонний характер от источника к относительно пассивному получателю; в интернет-изданиях — двусторонний, когда все участники коммуникации имеют возможность создавать контент [Пак, 2014: 196].
Так, Интернет становится познавательной средой, отличной от других
медиа­каналов [Морозова, 2010; Красий, 2017]. Новые технические инструменты позволили сделать существовавшее ранее взаимодействие адресанта и адресата невероятно продуктивным. Медиаплатформы организовали
коммуникацию таким образом, что у их потребителей есть возможность общаться, высказывать свое мнение, реагировать на комментарии, обеспечив
тем самым интерактивность ресурса [Горошко, Павлова, 2015: 126].
Интерактивность как диалогическая форма интернет-коммуникации
на сегодняшний день располагает двумя моделями интерактивности:
функциональной и ситуационной. Первая позволяет вести диалог между
пользователем и информационным ресурсом, а взаимодействие осуществляется по типу обратной связи в виде комментариев пользователей. Вторая обеспечивает интеграцию пользователя, среды и сообщения, при которой обязательной является мена коммуникативных ролей, результатом чего
становится контроль пользователей над содержанием, их активное влияние
на контент [Sundar, Kalyanaraman, Brown, 2003; Фомичева, 2005: 19].
В выборе модели создатели ресурса учитывают уровень культуры, знаний
и социальный статус своей целевой аудитории.
Интерактивность создает не просто сферу потребления информационного продукта и развлечения, но и пространство, в котором люди подуцируют и разделяют жизненные ориентиры, ценности, знание, что в совокупности
определяет как их информационную осведомленность, так и представление
о реальности. Выступая с когнитивно-прагматических позиций, О. К. Ирис­
ханова отмечает, что «коммуникант, будучи непосредственно вовлеченным
в процесс общения, с разной степенью осознанности вступает в борьбу за право конструирования того или иного фрагмента мира» [Ирисханова 2014: 270].
Следовательно, само право выступить в роли конструктора реальности,
«по законам» которой будет действовать другой человек, представляет собой ценность современного общества.
– 89 –

Выводы ко второй главе
На данном этапе нашей работы мы установили, что медиафакты,
будучи единицами меньшего формата, чем жанр, являются более мобильными и способны образовывать соответствующие группы жанров.
Полифункциональность и структурная нестабильность жанров объясняется присутствием в них медиафактов разных функциональных типов:
отражающие объективную реальность, адаптирующие объективную реальность к ценностям информируемого социума и искажающие объективную реальность.
Медиафакт также представляется актуальной единицей медиаинформации и, следовательно, текста. Когнитивно-прагматический подход,
учитывающий генезис и функциональность медиафактов, позволил выделить их первичные, вторичные и третичные типы. Журналист, контактируя с объективной реальностью, фактуализирует ее — создает первичные
медиафакты с целью информировать аудиторию о событиях и явлениях. Вторичные медиафакты, содержащие модальность, оценку и иногда
домыслы, не являются фактами в строгом научном и философском понимании, однако претендуют на этот статус в медиадискурсе. Размещая
события и явления действительности на аксиологических шкалах, они
призваны оказывать воздействие на аудиторию, задуманное автором.
Третичные медиафакты являются переосмыслением первичных и вторичных; результатом воздействия третичных медиафактов являются, в первую очередь, эмоции. Полученные результаты планируется применить
для дальнейшего исследования медиафактов в развлекательном сегменте
медиадискурса, который становится актуальным и популярным объектом
лингвистического анализа.
Анализ актуального членения высказываний показал, что медиафакты
на новостной ленте, будучи первичными и в наибольшей степени соответствующими функциональному типу «отражение», не располагают стилистической экспрессивностью и используют фокус для выделения важной информации и привлечения внимания адресатов.
Электронная репрезентация медиафактичности располагает рядом характеристик: гипертекстуальностью, конвергенцией, интерактивностью.
Гипертекстуальность материалов в Интернете создает сеть связанных
между собой медиафактов, конвергенция задает привлекательную форму, а интерактивность позволяет всем участникам медиакоммуникации
– 90 –

участвовать в трансформации представленных медиафактов и генерировании новых фактов. Из этого следует отсутствие традиционной композиции сетевого медиатекста и важная способность его речевой структуры
к саморазвитию. Поддерживая интерес реципиента к материалу, адресант
создает условия для продвижения по гипертексту, обеспечивая навигацию
и ориентацию в многовекторном пространстве. Важно также отметить,
что конвергенция и интерактивность оказали воздействие на снижение
стилистики медиатекста до разговорной речи.
Следующий этап нашего исследования посвящен адаптивным характеристикам медиафактов, факторам, которые влияют на их репрезентацию.

Глава 3.
АДАПТИВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ МЕДИАФАКТОВ
3.1. Адресат медиадискурса как фактор адаптации
Субъектами информирования в медиадискурсе, адресантами сообщений являются журналисты, редакторские коллективы, привлеченные эксперты и аналитики, отвечающие за наполняемость информационного поля.
Социолингвисты в этой категории рассматривают социальные институты
в качестве заказчиков и субъектов формирования медиареальности [Кузнецова, 2009: 77]. Клиентами медиадискурса считаются адресаты сообщений,
аудитория, потребители массовой информации.
В современных медиа реализуются две модели информационного взаимодействия между агентами и клиентами. В традиционных СМИ
направленность сообщений носит большей частью односторонний характер от источника к относительно пассивному получателю, коммуникативные роли адресанта и адресата фиксированы. Интерактивная модель современной массовой коммуникации позволяет человеку удовлетворять потребность в информации и развлечении, а также создавать и утверждать
жизненные ориентиры, ценности, знание и, в конечном итоге, представление о реальности. Следовательно, массовая коммуникация является системой элементов, единым целым, «в котором иногда становится сложно различить адресанта и адресата, подразумеваемое и полученное сообщение,
канал и средство и т. д.» [Кожемякин, 2010: 13–14].
В этой связи потребление медиапродукции в среде цифровых новостей приобрело новые характеристики [Russel, 2011; Picone, Courtois,
Paulussen, 2014]. Лингвистически релевантными мы считаем следу­
ющие пункты:
1) растущая адаптированность контента к персональным потребностям
отдельных адресатов [Picone,Courtois, Paulussen, 2014; Пром, 2019];
2) новая модель потребления медиаинформации, обеспечивающая возможность коммуникации потребителей новостей друг с другом и самими
новостными институтами [Ritzer, Dean, Jurgenson, 2014], представляется неокончательной и в дальнейшем будет меняться.
Активная позиция аудитории, тотальность медиареальности и интерактивность цифровых медиа обусловили размывание границ медиадискурса, в результате чего вербальная реакция адресата, ранее наблюдаемая
– 92 –

в основном в бытовом общении, переходит в медиадискурс. Пространство
участников медиадискурса становится настолько качественно неоднородным, что разделение на агентов и клиентов не позволяет выполнить задачи
современных исследований, требующих актуальные данные о качественном
разделении аудитории.
Задача нашей работы состоит в том, чтобы, во-первых, выявить специфику адресата медиадискурса на современном этапе и, во-вторых, представить сегментацию адресатного поля.
3.1.1. Типы адресатов медийного дискурса
С точки зрения концепции о диалоговой природе текстов СМИ [Дускаева, 2012] каждый человек с любой степенью вовлеченности в медиадискурс
является реципиентом медиареальности. В этой связи совокупность всех реципиентов мы рассматриваем как адресатное поле. Фактором, обусловливающим сегментацию адресатного поля в медиадискурсе, по нашему мнению, следует считать когнитивно-коммуникативную интенцию участника
медиакоммуникации.
Интерактивная модель массовой коммуникации не позволяет однозначно характеризовать участника коммуникации как адресанта или адресата. В зависимости от интенции участники сами выбирают роль в определенный момент коммуникации. При этом интенция / роль адресата всегда
предшествует интенции / роли адресанта, поскольку прежде чем сообщить
о чем-либо, человек получает информацию об этом из внешней реальности —
объективной (от окружающего мира), субъективной (от другого человека)
либо медиареальности. Другими словами, познавая реальность, мы принимаем на себя роль адресата для того, чтобы реализовать роль адресанта
и ретранслировать знание. При таком подходе термин «адресат» совпадает
с термином «реципиент».
Н. И. Клушина предпочитает не разделять интенции адресата и адресанта и определяет интенцию участника коммуникации как намерение
автора прочесть внешний мир и донести его интерпретацию другому.
В качестве взаимообусловленных частей единой авторской интенции выделяются когнитивная и коммуникативная составляющие, из которых
первая — это осознание/прочтение автором внешнего мира, а вторая —
«направленность сознания адресанта на достижение замысленной им
цели, ради которой он вступает в коммуникацию» [Клушина, 2013: 53–54].
– 93 –

Благодаря когнитивности происходит перцепция медиареальности,
а коммуникативность обеспечивает реакцию на медиаконтент в том
или ином дискурсе.
Для нашего исследования важно, чтобы коммуникативная интенция реализовалась в рамках медиадискурса, поскольку именно участие в продуцировании медиаконтента расценивается как статус субъекта конструирования медиареальности и является одним из важных параметров сегментации
адресатного поля. В этом случае адресат может считаться ретранслятором.
В адресатном поле медиадискурса мы выделяем два основных сегмента
адресатов: ретрансляторы и неретрансляторы.
Адресаты-ретрансляторы — это реципиенты медиареальности, располагающие когнитивно-коммуникативной интенцией, предусматрива­
ющей роль автора сообщений в медиакоммуникации. Они совмещают роли
агентов и клиентов медиадискурса и заинтересованы в получении фактов
объективной реальности либо первичных медиафактов. В дальнейшем медиафакт, выбранный в качестве потенциально эффективного, ретранслируется в изначальной форме или трансформированной за счет интерпретаций
и оценок. Представляется необходимым разделить этот тип реципиентов
на подтипы: профессиональные и непрофессиональные ретрансляторы,
а также институциональные субъекты.
Профессиональные ретрансляторы — журналисты, в задачи которых
входит поиск интересных событий действительности. Журналисты также
следят за лентами информационных агентств, выбирают наиболее актуальные новости, соответствующие определенным критериям, и ретранслируют
их в своих изданиях со ссылкой на источник, иногда добавляя детали события, собственный комментарий и т. д. Цели, задачи, желательные и возможные результаты деятельности данного типа участников медиакоммуникации
подробно разработаны и описаны в учебной и научной литературе о журналистском творчестве.
Вместе с тем журналистский продукт больше не относится к монополии профессиональных журналистов. Контент становится более партисипативным, что выражается в развитии гражданской журналистики [Picone,
Courtois, Paulussen, 2014]. В других исследованиях данный феномен получил название «проактивное потребление» медиадискурса (prosumption,
от англ. production by consumers — создание в процессе потребления) [Ritzer, Dean, Jurgenson, 2014; Thorson, 2008]. Непрофессиональные
– 94 –

ретрансляторы — блогеры, слушатели, читатели, участники социальных сетей, — круг которых все время расширяется за счет новых активных пользователей Интернета, создают собственный контент и интерпретируют предыдущие сообщения.
Непрофессиональные ретрансляторы могут участвовать в создании
контента качественных изданий и телеканалов. Они помогают профессиональным журналистам в расследованиях, размещают собственные материалы, комментарии [Анохов, 2017: 490]. В российской журналистике такое
явление получило название «интерактивная журналистика», или «сотворчество», и рассматривается в работах Л. Г. Кайды (2011), А. Н. Гришаниной,
С. В. Курушкина (2011), Е. М. Пак (2014), И. В. Анохова (2017) и др.
К непрофессиональным ретрансляторам мы также относим людей, которые воспринимают медиареальность как объективную и ориентируются на нее в своих поступках вплоть до полной вовлеченности в состоянии
«аффективной активности» (affective arousal), проявляющейся в «возражении
телевизору» [McQuail, 2013]. Вербальная реакция такого реципиента, маркирующая его активную позицию, — звонок в прямой эфир, отправление сообщений на горячую линию, комментарий в Интернете — может придавать им
статус субъекта конструирования медиареальности, поскольку его мнение потенциально эффективно в отношении определенного типа аудитории.
Например, в августе 2019 года на страницах информационных агентств появилось сообщение по поводу ДТП с автобусом в Ярославской области. Сообщение, продолжение темы и анализ причин аварии быстро распространились
благодаря профессиональным ретрансляторам в интернет-изданиях. Например:
(1) Сейчас выясняется, по какой причине произошла трагедия.
После жуткого ДТП на трассе в Гаврилов-Ямском районе
Ространснадзор начал внеплановую проверку Ярославского АТП [Ярославль онлайн, 16.09.2019].
Эти публикации сопровождались комментариями, содержащими
непрофессиональный (обывательский) анализ и оценки, в частности:
(2) Судя по фото водилы и возрасту могло быть плохо за рулем
с потерей сознания, либо уснул. Потоки надо разделять, иначе все
бестолку. Экономит государство на безопасности граждан, экономит; Против фуры ничто не спасет. Хоть все бы были пристегнуты. Лобовое, скорости суммируются и др. [Комментарии к новости. Ярославль онлайн, 16.09.2019].
– 95 –

Институциональные ретранслирующие субъекты — это социальные
группы в лице пресс-представителей и официальных лиц, получившие доступ
к массовой аудитории и заинтересованные в насыщении массового сознания
«правильными» новостями. Социальные институты выступают участниками
в административной интернет-коммуникации [Евтушенко, 2018]. В качестве
скрытых субъектов их выявляют в процессе формирования медиареальности.
Это инициаторы и бенефициары (выгодополучатели) медийных эффектов.
К данному типу мы также относим представителей власти и бизнеса, которые лоббируют те или иные интерпретации и оценки. Задачей
этих участников коммуникации является создание определенных информационных условий, получение экономических выгод и политических
преференций за счет воздействия на объективную реальность (людей
и события), ценности общества средствами медиа. Такие возможности
обусловили высокую степень ангажированности средств массовой коммуникации в интересах данных институтов и, следовательно, возросшую
воздействующую активность последних. Коллективный институциональный характер коммуникации создает еще большую многослойность
медиации между социальной реальностью и медиареальностью [Кузнецова, 2009: 77]. В результате появления медиафактов бизнес может
достигать поставленной цели или терпеть убытки разного характера
и степени [Казун, 2017: 98]. В последнее время статьи экономического
содержания сопровождаются пометкой: Материал носит исключительно ознакомительный характер. Мы не несем ответственности за результаты инвестиционных решений, принятых на основе указанных
данных [РБК, 28.08.2019]. Так, используя категорию эвиденциальности,
журналисты пытаются снять с себя ответственность за экономические
эффекты предоставляемых медиафактов.
В качестве вербальной реакции официальных представителей институтов и учреждений мы расцениваем официальные заявления, подтверждения, опровержения их представителей. Например, специальный представитель США по Украине Курт Волкер выступил с заявлением от лица администрации президента:
(3) Возврат к формату «Большой восьмерки» (G8) возможен после
ухода России из Крыма [РИА Новости, 28.08.2019].
Модальность официальных заявлений в отношении одного и того же
события по разным причинам может не совпадать. Например:
– 96 –

(4) Государственный секретарь Соединенных Штатов Америки Майк
Помпео в минувший вторник подтвердил, что Вашингтон намерен работать над возвращением к формату «Большой восьмерки» (G8) с участием России [Аргументы Недели, 28.08.2019].
Взаимоисключение медиафактов Возврат к формату «Большой восьмерки» (G8) возможен после ухода России из Крыма и Вашингтон намерен работать над возвращением к формату «Большой восьмерки», однако,
не свидетельствует о противоречии, поскольку намерения и требования,
очевидно, не являются понятиями тождественными.
Адресаты-неретрансляторы — это реципиенты, располагающие когнитивно-коммуникативной интенцией, которая не предусматривает участие
в конструировании медиареальности. Это массовая аудитория, которая познает уже сконструированную чужим сознанием реальность без намерения
внести в нее изменения.
В зависимости от наличия когнитивной интенции при восприятии медиаинформации данный тип адресата целесообразно разделить на два подтипа: положительный и отрицательный реципиент. Положительный реципиент — это аудитория, настроенная на продуктивное восприятие медиаконтента. Интенция такого адресата — получение определенной, желаемой
информации об окружающем мире. Это также многочисленная аудитория,
рассматривающая медиа как развлекательный ресурс. Реакцией аудитории
могут быть эмоции, речевые действия и поступки под впечатлением от медиафакта, его интерпретаций и оценок, не выявляемые в медиадискурсе.
Аудитория, настроенная на критическое восприятие медиаконтента, определяется как отрицательный реципиент. Для него характерно скептическое отношение к медиареальности из-за убежденности в том, что медиа полностью контролируются социальными институтами. В критической лингвистике это явление называется предубеждением и определяется как установка, препятствующая
адекватному восприятию сообщения, когда человек не осознает предубеждения
и рассматривает свое отношение как следствие объективной и самостоятельной
оценки фактов [Водак, 1997: 99]. Результатом укрепления такой убежденности
сегодня становится полный отказ от просмотра телевизора при высокой поисковой и читательской активности в Интернете, предоставляющем, по их мнению,
менее суггестивный контент. Из этого следует, что человек не может полностью
отказаться от информационной потребности, его отрицательное отношение избирательно только к какому-то определенному ресурсу, изданию и пр.
– 97 –

3.1.2. Ценности адресатного поля как условия адаптации
Чтобы склонить слушающего к определенному выбору, а также оправдать этот выбор перед другими, адресант обращается к ценностям адресата [Федосеева, 2016: 38]. Под ценностями мы понимаем фундаментальные
характеристики культуры и ориентиры поведения в структуре языковых
личностей [Карасик, 2002; Карасик, 2015б]. Традиционно в основе классификации ценностей лежат границы языкового коллектива, соответствующие типам коммуникативных дистанций. Здесь выделяют 1) индивидуальные (персональные, авторские); 2) микрогрупповые (семейные, дружеские); 3) макрогрупповые (социальные, ролевые, статусные); 4) этнические
и 5) общечеловеческие ценности [Hall, 1969: 116–125].
Средоточием ценностей, выполняющих ориентационную функцию
в жизни человека, является картина мира, тот слой, который в концепции
С. Х. Ляпина представляет собой фактицитет как ценностные доминанты базовой информации, определяющие все поведение человека, обычно не осознаваемые участниками общения [Карасик, 2005а: 16]. Изучению ценностной картины мира общества посвящено довольно много исследований, в том
числе в лингвистике [Карасик, 2002; Ильин, 2010; Буряковская, 2014 и др.].
Важно отметить, что даже в рамках одной языковой культуры ценностная
картина мира «представляет собой неоднородное образование, поскольку
у различных социальных групп могут быть различные (даже противоположные) ценности» [Карасик, 2002: 168].
Ценности и основанная на них шкала оценок также необходимы
для успешной адаптации информации о действительности к требованиям
и потребностям конкретной аудитории. Оценки позволяют интерпретировать явления, события, характеризовать их участников, определять их роль
и место в современной жизни, обусловливая широкую и многовариантную
картину действительности.
Познание избирательно благодаря биологическим свойствам воспри­
ятия, игнорирующего случайные сигналы, нерелевантные прошлому опыту,
знаниям, мышлению [Тимошенко, 2015: 208]. Учет аксиологического аспекта предполагает, что на фактуализацию, также как и на понимание, влияет
не только содержание факта, но и то, как люди видят этот факт, какие ценностные установки способствуют этим процессам. Ценности представляют собой основание оценки, то есть позицию, с точки зрения которой производится оценивание, а потому заслуживают особого внимания [Иванова, 2018: 41;
– 98 –

Гришаева, 2010: 84; Аниськина, 2014: 22; Кэмпа-Фигура, 2019: 501].
Субъект оценки приписывает ценность объекту. Важно выявить ценности
как критерии оценки факта и его характеристики с учетом позиций субъектов оценивания — автора первичного текста и адресатов как ретрансляторов
(неретрансляторы как менее активные участники медиадискурса пока остаются вне поля анализа).
Авторское позиционирование. Отбор фактов и их аспектов производится журналистом на основе социальных, редакционных и профессиональных
ценностных установок в отношении содержания их событийности [Распопова, 2015: 155]. В журналистской практике востребованными являются такие ценности факта действительности, как актуальность, участие знаменитости в новости, разветвленный новостной сюжет, масштабность по составу
участников, интересность для широкой аудитории и негативность, при этом
актуальность представляет собой критерий само собой разумеющийся [Колесниченко, 2018]. Представляется необходимым кратко остановиться
на некоторых их них, учитывая при этом обусловленность отбора событий
следующими участниками медиакоммуникации: медиа-субъект, социальные институты и аудитория.
Учет интересов медиа-субъекта подразумевает соответствие медиаматериалов информационной и социальной политике медиаресурса. Например,
информагентства относятся к качественным изданиям, основной задачей которых является информирование, и освещают чаще всего события массовые.
Их главными новостными ценностями оказываются масштаб, обсуждаемая
в данный период тема, негатив и интересность. Журналисты региональных
информагентств чаще при отборе событий для освещения используют такие
ценности, как эмоциональность и знаменитости, а также «географическая
близость». Доминирование «интересности», «необычности» и «эмоциональность» события указывает на принадлежность изданий к массовой прессе
[Колесниченко, 2018].
Присутствие социальных институтов, основными задачами которых являются воздействие и информирование населения, прослеживается в сообщениях по-разному. Например, в «Российской газете» отмечено доминирование признака «значение новости в жизни людей», что связано с миссией
издания информировать граждан о законодательных нововведениях. Многие
исследователи при этом отмечают, что значимость события определяется
не аудиторией, а самим социальным институтом [Пищальникова, 2018а: 186;
– 99 –

Львов, 2009: 21; Graham, Hill, 2015 и др.]. Неудивительно, что социологические опросы демонстрируют несовпадение приоритетов СМИ и проблематики, обозначенной населением.
Значительная часть продуктов масс-медиа предназначена для развлечения, которое определяют как эффективное и приятное средство облегчения через снижение неудовлетворенности и неизбежных стрессов жизни.
Формами развлечения служат комедии, трагедии, музыкальные и танцевальные представления, артистические и игровые шоу, спортивные соревнования.
Из-за успешности подобных материалов развлекательность внедряется во всех
форматы, жанры, типы общения, тексты с любой целевой аудиторией, вследствие чего появляются термины infotainment, edutainment. Пертинентность мы
рассматриваем как способность, потенциал факта объективной реальности касаться всех или многих, быть предметом не интереса, а заинтересованности.
Позиционирование адресатов-ретрансляторов. Фактуализация первичного текста адресатом-ретранслятором становится основой для вторичных текстов в развитии темы в медиадискурсе. Это так называемые размышления на тему — аналитика, оценки, прогнозы. Важно отметить такой феномен, как «авторское властвование» над чужим словом с риторической точки
зрения [Анненкова, 2012: 14], поскольку ретранслятор не столько творит,
сколько истолковывает чужие высказывания таким образом, чтобы изменить их значение в выгодную для себя сторону.
Первичный текст на новостной ленте может выполнять ряд функций,
наиболее ценной из которых в глазах реципиентов-ретрансляторов является
функция развития информационной волны. Анализ многочисленных критериев первичного текста показал, что главным его качеством, необходимым
для развития темы, является достаточный потенциал провоцировать дискуссию благодаря способности вызывать эмоции, сопереживание и затрагивать
личный интерес большей части аудитории [Ушакова, 2015]. Достоверность
и объективность как ценностные критерии усиливают значимость сообщения [Панченко, 2010: 12; Мельникова, 2014].
Новости становятся основой для последующих обзоров и интервью
с ведущими экспертами в различных областях: политике, экономике, культуре и т. д. Помимо сущности проблемы, языковая личность автора вторичного медиатекста настроена на репрезентацию ментальных смыслов и ценностей, которые он стремится отразить в речевой структуре текста с целью
демонстрации совпадения с ценностным арсеналом своего адресата.
– 100 –

В качестве примера рассмотрим рассуждения в журнале «Коммерсант Weekend» о новом ревизионизме культурных завоеваний
XX века, в частности, пьесе «Питер Пен» Дж. Барри. Читателю предлагают
три отзыва о ней.
Отзыв 1 (авторы статьи): Питер Пен — это пьеса о мальчике, который
не хотел взрослеть, позже переделанная самим автором в роман, моментально стала культовой историей о детстве как для детей, так и для их
родителей. Роман входит в список 20 лучших детских книг всех времен
по версии The Telegraph.
Отзыв 2 (Бернард Шоу, 1910): Несколько лет назад Джеймс Барри
написал сказочную пьеску «Питер Пэн», которая имела такой огромный
успех, что теперь ее ставят каждое Рождество как якобы праздничное
развлечение для детей, хотя на самом деле с большим удовольствием ее
смотрят взрослые. Отныне мечта каждого лондонского антрепренера —
найти нового Питера Пэна.
Отзыв 3 (BUSTLE, 2017): Это история о том, что мальчики навсегда остаются детьми, а девочки должны быть их матерями. Венди сразу
же берет на себя эту роль, что уж говорить про других женских персонажей: Динь-Динь — классическая ревнивая жена, а Тигровая Лилия типичная «девица в беде», к тому же ходячий расистский стереотип о коренных американцах. (Волохова У., Бессмертная М. Теперь я все время думаю:
а не сексистский ли это фильм? // Коммерсант Weekend, № 3, 09.02.2017, с. 12.
https://www.kommersant.ru/doc/3535343).
Первый отзыв сообщает довольно объективную информацию
о произведении: главный герой Питер Пен — это мальчик, его основная характеристика не хотел взрослеть, о популярности произведения
в XX веке: культовая история о детстве, подтвержденная статистикой
издания The Telegraph, входит в список 20 лучших детских книг всех времен. Читатель верит в объективность этой информации, хотя нельзя не отметить положительную тональность отзыва. Причиной доверия являются,
во-первых, хорошая репутация издания, во-вторых, указание на авторов
публикации, что не всегда можно наблюдать в современных медиа, где авторы предпочитают не брать на себя ответственность за предлагаемый материал, в-третьих, аудитория знает это произведение таким, как его описывают авторы, и разделяет их мнение, другими словами, адресант и адресат
имеют общую шкалу ценностей.
– 101 –

Второй отзыв имеет ту же аксиологическую основу, что и первый,
но отличается большей степенью эмоциональности и положительной
оценки: сказочная пьеска (отметим, что пейоратив пьеска выражает первоначальное отношение современников к новому небольшому
по объему произведению и необычной для того времени постановке),
имела такой огромный успех, что теперь ее ставят каждое Рождество, с большим удовольствием ее смотрят взрослые. Отмечается коммерческий успех постановки: Отныне мечта каждого лондонского антрепренера — найти нового Питера Пэна. Этот отзыв также
не подвергается сомнению в его силу эвиденциальности — высказывание оформлено как цитата, указан ее автор Бернарду Шоу и год появления. Читатели публикации в журнале «Коммерсантъ Weekend» доверяют автору отзыва, которого знают как выдающегося британского
драматурга, лауреата Нобелевской премии в области литературы, и соглашаются с ним также потому, что большинство читали произведение
или видели его театральные и кинопостановки.
Тем неожиданнее выглядит третий отзыв в современном интернет-издании BUSTLE (2017), который с современных позиций постмодерна
обвиняет произведение в сексизме: Динь-Динь — классическая ревнивая
жена, а Тигровая Лилия типичная «девица в беде», пропаганде гендерных
стереотипов: мальчики навсегда остаются детьми, а девочки должны
быть их матерями, расизме: ходячий расистский стереотип о коренных
американцах. Несмотря на безапелляционный тон, этот отзыв не вызывает
доверия, по крайней мере, у российских читателей, которые не пытаются
во всем искать то, что в культуре и аксиологической шкале постмодерна
считается пороком. Эффект данного отзыва мы можем видеть в комментариях к статье, например: Все, что я здесь прочел — еще раз доказывает, что общество неисправимо больно (сама идея — оценивать шедевры
с точки зрения маниакальной идеи маргинального меньшинства) [Nick];
Все эти современные писаки, пытающиеся потоптаться на отличном старом кино, доказывают только одно — что в современном мире
если кто и стал меньшинством, так это люди с мозгами и хорошим
вкусом [Naissaar]. Для аудитории Коммерсанта автор отзыва и издание
BUSTLE в целом являются ненадежным рассказчиком (unreliable speaker)
и не заслуживают доверия, поскольку не разделяют ее ценностей. В комментариях выявляется оппозиция: издание BUSTLE, которое навязывает
– 102 –

образованному большинству идеи современной постмодернистской культуры (маргинальное меньшинство, все эти современные писаки) и читатели журнала «Коммерсант Weekend», которые знают о существовании таких
установок, но не готовы включить их в собственную картину мира (люди
с мозгами и хорошим вкусом). При таких пресуппозициях самые веские доводы к смыслу едва ли будут иметь какое-либо убеждающее воздействие
на читателя. Именно поэтому для СМИ так важно создать единую систему
веры в обществе. В зависимости от оснований ее называют национальной
идеей, общечеловеческими/национальными ценностями и пр.
Ценностным установкам субъективной реальности индивида присуща динамичность. Образ социального мира, складывающийся у человека
под влиянием медиареальности на определенной стадии развития общества, наполняется теми смыслами, которые транслирует символический
мир [Кузнецова, 2009: 78]. Выступая коммуникативным медиумом в познании социального мира, медиареальность способствует динамике общественного мнения и выработке новых ценностей. Поиск своеобразных
форм презентации находится в постоянном процессе трансформаций,
так как форма является еще одним средством привлечения аудитории,
аспектом отбора аттрактивной информации, а поэтому рейтингов — мерилу современных медиа.
Таким образом, распространяемая информация должна быть направленной на сохранение либо изменение определенной системы ценностей
в сознании адресатов [Карасик, 2017б: 221; Латынов, 2014; Kim, 2015].
Стимулом для изменения ценностей является, в первую очередь, опыт человека. Медиадискурс пока не полностью заменил все источники опыта,
но все же их большую часть, поэтому он располагает всеми возможностями —
авторитетными, техническими — для оказания такого воздействия.
3.2. Коммуникативные способы адаптации медиафактов
Адаптированные медиафакты, целью которых является медиавоздействие, обладают большим убеждающим потенциалом. Он реализуется
за счет дискурсной интерпретации, которая определяет способ репрезентации фрагмента действительности с учетом требований конкретного дискурса и особенностей конструирования его реальности. В этом параграфе мы рассмотрим прагматический и стилистический аспекты адаптации
медиафактов.
– 103 –

3.2.1. Прагматический аспект адаптации
Осмысление информационного сообщения о действительности через
призму ценностей, знаний и опыта и его репрезентация в речи обусловлены интерпретацией [Болдырев, 2014: 21]. Адаптация допускает большую
свободу интерпретатора: верификацию факта действительности, уточнение
его деталей, контекста, условий, причин и коннотаций. Многие черты явления в медиадискурсе не менее важны, значимы и интересны для аудитории,
чем сам факт действительности. Уступая информированию в точности
и конкретности изображения события, интерпретация выигрывает в разнообразии его характеристик и причин. В медиадискурсе интерпретация обнаруживается в аналитических текстах. Например:
(5) Диакопулос, вице-адмирал в отставке, накануне заявил, что власти
Греции на фоне роста напряженности в отношениях с Турцией готовятся ко всем вариантам развития событий. <…> И без того
напряженные отношения Афин и Анкары ухудшились в 2020 году
на фоне миграционного кризиса и споров из-за прав на добычу ресурсов в Эгейском и Средиземном морях. 29 февраля турецкий
президент Реджеп Тайип Эрдоган сообщил, что открывает
границу с Евросоюзом для беженцев из Сирии. Границу с Грецией пересекли несколько десятков тысяч беженцев. В начале марта правительство страны заявило, что ситуация с нелегальными
мигрантами на границе с Турцией угрожает национальной без­
опасности Греции. Официальный представитель правительства
Стелиос Петсас заявил, что Турция поощряет попытки мигрантов проникнуть в Евросоюз. Российские военные 3 марта обвинили Анкару в попытках согнать в Грецию около 130 тыс. беженцев, которые до этого находились во временных лагерях
у границы [РБК, 05.06.2020].
Из приведенного примера видно, что все упомянутые факты уже
прошли информационную ступень ранее. Ретроспектитвные факты позволили выявить каузальные связи с уже опубликованными фактами и интегрировать их в один текст.
Проспекция делает возможными оценку и прогноз последствий события. Оценочность в лингвистике определяется как положительное или отрицательное отношение автора к содержанию речи, выраженное в эксплицитной либо имплицитной форме [Баженова, 2003: 139]. Основаниями оценки
– 104 –

являются, как правило, морально-этические и социальные нормы, а также
идеи, пропагандируемые в медиа, подготовленные заранее, усвоенные обществом и ставшие в нем аксиомами и стереотипами. Это общая информация для участников коммуникации, обеспечивающая ориентиры, в соответствии с которыми тексту придается определенная структура и направленность воздействия. Например:
(6) Волна беспорядков в США началась в конце мая с Миннеаполиса
(штат Миннесота), где в результате жестких действий полиции
скончался 46-летний афроамериканец Джордж Флойд. По мнению
Болтянского, полиция должна иметь право относиться к людям,
прикрывающимся протестами и грабящим при этом магазины,
как к любым другим преступникам [Известия, 4.06.2020].
Прагматика данного медиафакта строится на оппозиции «беспорядки —
протесты», а также на противопоставлении протестующих и людей, прикрывающихся протестами, из которых последние получают однозначно негативную оценку: люди, прикрывающиеся протестами и грабящие при этом
магазины — и приравниваются к преступникам. Оценка жесткие относится
к действиям полиции, следствием которых стало убийство афроамериканца,
вызвавшее мощные протесты против расизма по всему миру, и, в отличие
от определения «жестокие», не является негативной.
Таким образом, языковым средством адаптации является интерпретация в широком понимании как конструирование новых смыслов на основе
полученных фактов, а также новое представление о мире как продукт этого
конструирования, которое вписывается в новую мировоззренческую систему. Она затрагивает такие ресурсы интерпретатора, как личностная сфера,
мотивация и система ценностей, и включает его мнение, анализ, оценку,
прогноз. Исследование показало две стратегии интерпретации — оценивания и переоценки. В функционировании СМК именно они считаются важными для создания идеологического фона.
Важной для интерпретатора задачей становится достижение согласия
реципиента. В этом автору в значительной степени поможет обращение
к ценностям аудитории, демонстрация того, что он их разделяет, ссылаясь
на них в своих аргументах. Автор эксплуатирует привлекательные для адресата ценности и потребности для поощрения его предубеждений и интересов,
а истинные намерения адресанта не раскрываются [Желтухина, 2015: 35].
Данное направление учитывает чрезвычайно неоднородные интересы
– 105 –

массового адресата. Отчасти данная проблема решалась и решается маркетинговым понятием «целевая аудитория» или филологическим «фактор
адресата», который предполагает «учет говорящим или пишущим специфических особенностей той аудитории, к которой он обращается в устной публичной речи или письменно» [Стернин, 2012: 3].
Поскольку фактуализация предъявляемого знания соотносится с принятием любого знания в картину мира, требуется «правильная» адаптация
нового либо искаженного в чьих-то интересах факта к имеющейся в сознании реципиента картине мира, его логическая и ценностная интерпретация,
обеспечивающая необходимую интеграцию без последующего отторжения.
Это направление адаптации выявляется в содержательном плане сообщения, когда аудитории представляются аналитические материалы и комментарии, «удовлетворяющие» ее интересам и ценностям. Например, в России
с 2014 года актуальна тема украинского конфликта, британцев и американцев интересуют преимущественно события внутри страны и пр.
Инициатору коммуникации необходимо учитывать не только желание адресата получать информацию, но и ассоциативное с ней знание, которым располагает аудитория, а также ее ожидания [Логинов, 2009: 50;
Сутужко, 2009: 55], на основе которых строится последующая интерпретация предлагаемого текста. В силу обусловленности интерпретации широким
рядом факторов одни и те же медиафакты для разных индивидов становятся неодинаково значимыми, а фактуализация нового знания в субъективной
реальности — по-разному успешной.
Переоценка или критика чужих мнений не всегда является достаточной для того, чтобы добиться необходимого ракурса репрезентации действительности, поэтому происходит формирование новой оценочной шкалы, соответствующей прагматическому заданию автора медийного текста [Беляевская, 2015: 11], и подмена старой. С одной стороны, снимается проблема
отбора реципиентами последующих в этом русле сообщений и критического
к ним отношения, с другой — обеспечивается блокировка «неправильного»
мнения. Это почва, о которой медиапроизводители и социальные институты
заботятся заранее.
По замечанию В.И. Карасика, информирование вообще имплицирует идею об объективно новом содержании сообщаемой информации,
в то время как новости в медиадискурсе лишь частично подразумевают такую новизну, поскольку части адресатов данная информация может быть
– 106 –

уже известна [Карасик, 2014: 204]. Поэтому в коммуникации на первый
план выходит важная информация, актуальная и, прежде всего, значимая
для большей части аудитории — пертинентная. Следовательно, задачей производителей медиадискурса становится подготовка (адаптация) информационного контента с целью его актуализации — захвата, удержания и контроля
внимания аудитории, а также создание программируемых установок — сохранить либо изменить картину мира и систему ценностей в сознании получателя новостей [Там же]. Если информация не осознается как значимая для
аудитории, то она должна быть как минимум привлекательной и интересной.
3.2.2. Стилистический аспект адаптации
Стилистический аспект адаптированного медиафакта также меняется
по сравнению с первичным, отражающим действительность медиафактом.
Под стилем мы понимаем совокупность приемов осознанного отбора, употреб­
ления и сочетания средств речевого общения, обусловленную функциональностью конкретного дискурса. Экспрессия — способ создания особого видения мира — в лингвистике рассматривается как выразительно-изобразительное качество речи, отличающее ее от стилистически нейтральной, придающее
ей образность, эмоциональную окрашенность и оценочный характер [Ахманова, 2005: 524; Москвин, 2006]. Если новостной факт в соответствии с требованием стандарта языка СМИ не отличается выразительностью, то вторичный
медиафакт располагает широким арсеналом фигур речи. При этом под термином «фигура речи» мы подразумеваем средство выразительности языкового
изложения, которое лексически либо синтаксически отступает от общепринятых норм речи [Москвин, 2007; ЛЭС]. Адаптация допускает большую свободу
интерпретатора и раскрывает субъективный аспект на всех уровнях языка —
фонетическом, морфологическом, лексическом, синтаксическом, стилистическом [Краснова, 2002: 23–31]. Вопрос стилистики медиатекста мы рассмотрели на примере спортивного репортажа в формате газеты и Интернет-издания.
Представляется целесообразным представить экспрессивный потенциал фигур речи лексического и синтаксического уровней.
3.2.2.1. Лексические фигуры речи
Стилистический анализ текстов спортивного репортажа показал,
что фигуры речи лексического уровня имеют разделение на три группы.
Критерием данного разделения фигур служит показатель частотности
– 107 –

их словоупотребления. Фигурами речи высокой частотности использования
стали метафора, метонимия и эпитет. Мы объясняем это многоплановостью
данных стилистических феноменов и их большим потенциалом экспрессивных возможностей воздействия на адресата. Рассмотрим примеры.
В репортажном тексте метафора используется, в первую очередь,
с прагматической целью, которая раскрывается в использовании метафор
как механизмов кодирования информации для того, чтобы в процессе информирования создать определенный образ человека или явления и убедить читательскую аудиторию в его истинности. Данный мотив прослеживается почти в каждой единице выбранного материала. (Это не относится только к стертым метафорам, потерявшим свою экспрессивность.)
Например, для достижения этой цели произведена метафорическая замена имени нарицательного именем собственным для обозначения лица,
наделенного свойствами первоначального носителя этого имени (антономасия), например:
(7) Dort treffen die spielstarken Fußball-Rastellis aus St. Petersburg
und Moskau auf Weltmeister Italien oder Spanien [футбол, Welt,
22.06.2008]. — Там встретятся футбольные растелли из Санкт-Петербурга и Москвы с чемпионом мира Италией или Испанией.
Номинация футбольные растелли из Санкт-Петербурга и Москвы используется автором для обозначения футболистов сборной России, в состав
которой в основном входят спортсмены из «Зенита» (г. Санкт-Петербург)
и ЦСКА (г. Москва). Как известно, Энрико Растелли — знаменитый русский (итальянского происхождения) артист цирка начала XX века, отличавшийся талантом жонглирования. Мастерская работа с мячом российских
футболистов позволяет журналисту провести подобное сравнение.
Важную роль метафоризированных единиц отмечают многие исследователи публицистического дискурса при создании аксиологического эффекта [Костомаров, 1971; Виноградов, 1996; Покровская, 2006], который некоторые исследователи считают одним из проявлений воздействующей функции [Ахманова, 2005: 35]. Оценке подвергается широкий ряд компонентов
соревнований: спортсмены, команда, тренеры, судьи, накал борьбы, зрелищность соревнований и условия их проведения.
Атмосфера соперничества создает условия для всестороннего проявления спортсменов. Прежде всего, привлекает внимание профессиональное
мастерство либо его отсутствие, например:
– 108 –

(8) Saridogan beim 1:1 in der 39. Minute sogar Torjägerinstinkt bewies,
als der Trierer Torhüter Ischdonat beim Abschlag den eigenen Mann
traf und der Stürmer die Situation blitzschnell nutzte [футбол, FAZ,
31.07.2000]. — Саридоган при счете 1:1 на 39-й минуте даже доказал свой охотничий инстинкт, когда трирский голкипер Ишдонат при ударе от ворот попал в игрока своей команды, нападающий
молниеносно использовал ситуацию.
В немецком футболе игровое амплуа нападающего имеет несколько названий, в которых прослеживается процесс метафоризации, например: Bomber (от «Bomber — бомбардировщик», игрок в футболе,
обладающий мощным ударом, нападающий), Stürmer (от «stürmen —
атаковать, штурмовать, брать штурмом», форвард), Torjäger (от «Tor —
ворота, гол + Jäger — охотник», форвард). Автором выбран последний
вариант в данном контексте, поскольку именно для охотника важен инстинкт, суметь доказать который означает подтвердить свое высшее
мастерство, со скоростью молнии (молниеносно) отреагировав на сложившуюся ситуацию.
(9) Und nochmal Arschawin. Nach einem Einwurf stürmt der russische
Regisseur in den Strafraum, schießt Heitinga an und... der Ball geht
durch die Beine von Edwin van der Sar [футбол, Welt, 22.06.2008]. —
И опять Аршавин. После вбрасывания русский режиссер в штрафной зоне, он подстреливает Хайтинга и… мяч проходит между ног
Эдвина Ван дер Сара.
Эффект данной метафоры основывается на фоновом знании реципиента о том, что режиссер — художественный руководитель спектакля, кинофильма — тот, кто создает игру в сценическом искусстве и спортивном
состязании. А поскольку основанием для переноса служит сфера искусства, где себя проявить может только талантливый человек, то и спортсмен,
безусловно, считается таковым. О статусности спортсмена говорят такие
метафоры, как Legende (легенда), Denkmal (памятник), Star (звезда), Superstar (суперзвезда), König (король), King (англ. король), Tor-Prinz (принц голов).
Личностные, физические и этические качества участников, оценка их
действий также небезынтересны читателю, например:
(10) Die Frischlinge fühlen sich als bärenstarke Oberbayern [хоккей, FAZ,
18.03.2004]. — Молодые вепри чувствуют себя как по-медвежьи
сильные игроки из Верхней Баварии.
– 109 –

Дихотомия «победа – поражение», которая лежит в основе спортивной
деятельности, и контраст ситуаций спортивного состязания обеспечивают
широкий диапазон различных по содержанию и интенсивности эмоций их
участников и зрителей. Выражение эмоций восторга болельщиков часто связаны со стихиями огня и воды. Эти эмоции вербализуются пиро- и акваметафорами, например:
(11) По-настоящему зажигает «Петровский» [название стадиона. — Н. П.] Аршавин, исполняя «вертушку» два раза
подряд [футбол, СЭ, 21.07.2008].
(12) 23:21 Uhr, Wien: Spanien versinkt im Jubel. 4:2 nach Elfmeterschießen gegen Italien [футбол, Bild, 23.06.2008]. — 23:21, Вена: Испания утопает в ликовании. 4:2 после одиннадцатиметровых ударов
против Италии.
Материал исследования показывает, что особый интерес для журналистов представляют негативные эмоции спортсменов, в частности, досады
и разочарования результатом или ходом соревнований, например:
(13) Schumacher war stinksauer, weil Kim Kirchen einen Schlenker
mit dem Hinterrad vollführte, dem er nicht ausweichen konnte [вело­
гонки, Bild, 11.07.2008]. — Шумахер был крайне недоволен,
так как Ким Кирхен, которому он не мог уступить, толкнул его задним колесом велосипеда.
Определение эмоционального состояния с помощью единственной в нашем списке синестетической метафоры «stinksauer», состоящее
из «stinken» (вонять) + «sauer» (кислый), дает читателю представление
о том, насколько спортсмен был бы недоволен при восприятии дурного запаха и кислого продукта одновременно. Подобный эффект на спортсмена оказала досадная ситуация во время заезда, и его лицо в полной мере выражало
соответствующие эмоции.
Обнаружены и метафоры, выражающие гнев, злость, страх, боль.
Для сравнения: описание радости, восторга, восхищения занимает меньшее место в нашем материале — 23 %. Причину данного факта мы видим
в современной тенденции развития СМИ — преобладание в ряде газет
негативной информации, привлекающей значительно большее внимание
публики. Подкрепляет этот вывод и тот факт, что в бульварной прессе
упомянутая особенность проявляется в большей степени, чем в качественных изданиях.
– 110 –

С помощью метафоры удается изящно дать оценку работе команды
в целом, например:
(14) Die Rote Furie gewann erstmals seit 88 Jahren wieder ein Pflichtspiel
gegen Italien [футбол, Welt, 23.06.2008]. — Красная фурия снова выиграла впервые спустя 88 лет в обязательной игре против
Италии.
Die Rote Furie — сборная Испании, выступавшая в красной форме
и выигравшая кубок чемпионата Европы по футболу в 2008 году — команда,
которая не проиграла ни одного матча в этом чемпионате мира и отличилась
сыгранностью, единством, скоростью и напором в нападении. До этого она
не могла выиграть у сборной Италии 88 лет, что позволило сравнить ее с фурией (от лат. furire — неистовствовать, в римской мифологии богиня мести).
Мифологическая метафора «фурия» и синекдохический элемент «красная»
выступают в качестве стилистической оценки, выражая почтительное отношение к сильной команде.
Работа тренера подвергается оценке нечасто (всего четыре единицы
в рассматриваемом материале), но довольно ярко. Например, деятельность
не особенно удачливого тренера английской команды «Челси» Клаудио
Раньери журналист сравнивает с азартной игрой в казино:
(15) Immer wieder hat er im Laufe der Saison Personal und Taktik ohne
große Not, aber mit viel Verve durcheinander gewirbelt, doch in Monaco endete das Vabanquespiel mit dem Bankrott. …Anstatt der erhofften Auswärtstore fielen zwei Kontertreffer für Monaco. «Ranieri
hat im Schatten des Casinos alles auf Blau gesetzt, es kam
aber Rot» [футбол, Süddeutsche Zeitung, 22.04.2004]. — Снова
и снова по ходу сезона без особой нужды, но зато с большим во­
одушевлением он беспорядочно вертел игроками и тактикой, однако
в Монако игра ва-банк закончилась банкротством… Вместо ожидаемых голов на чужом поле выпали два контргола в пользу Монако.
«Раньери в тени казино все поставил на синее, а вышло красное».
Связь сфер спорта и казино возможна на основании единой семы «игра»
и имеет негативную оценку, так как говорит о неприемлемой в работе тренера
безответственности либо нервозности. Результатом этого становится то, что
часто происходит в казино — «игра ва-банк закончилась банкротством», голы
выпали в пользу соперника. Другими словами, «Раньери в казино все поставил на синее, а вышло красное», т. е. его команда в синей форме (= его ставка)
– 111 –

проиграла марокканским футболистам в красной форме. Здесь прослеживается сложное, но в то же время удачное сочетание метафоры (игра
в казино) и метонимии (ставки на «синее» → игроков в синей форме
и «красное» → игроков в красной форме). В этом свете досрочная отставка
тренера кажется читателю справедливой.
Само соревнование, его зрелищность либо отсутствие последней выступают полноценным объектом метафоризации, например:
(16) Der Sieg in dem mitreißenden Thriller stand allerdings auf Messers
Scheide, lieferten sich beide Mannschaften doch bis zur letzten Sekunde einen aufopfernden Kampf [футбол, FAZ, 12.10.2008]. — Победа
в этом захватывающем триллере висела на волоске, обе команды
вели жертвенную борьбу до последней секунды.
Напряженность игры передается через сравнение с «триллером»
и с «борьбой», в ходе которой игроки для выигрыша (победы) готовы
«жертвовать» собой, и усиливается остротой «на волоске» (досл. «быть
на лезвии ножа»).
Среди условий, при которых проходят спортивные мероприятия, метафорическому описанию часто подвергается погода. Это, как правило, негативные погодные условия, осложняющие проведение соревнований: дожди,
сильная жара, ветер. Приведем пример:
(17) Es war unheimlich schwer. Die Bälle fühlten sich an wie Wassermelonen [теннис, FAZ, 5.09.2003]. — Это было ужасно тяжело. Мячи
падали как арбузы.
Дожди во время матчей по теннису сильно затруднили их проведение.
Обычно из-за дождей матчи прерываются до того момента, пока погода
не наладится. В данной ситуации сделать это не представлялось возможным,
поскольку дожди не прекращались. Спортсменам пришлось состязаться
под проливным дождем, поэтому намокшие теннисные мячи из-за тяжести
сравниваются с арбузами.
Таким образом, оценочность — основной стилеобразующий фактор
публицистических текстов, ведущее значение которого в спортивном репортажном описании подтверждают результаты нашего исследования.
В силу гедонистической (развлекательной) функции тексты спортивного репортажа отличаются высокой степенью ироничной тональности.
Ирония, достигаемая рядом приемов, в том числе и метафорой, эффективна при создании актуальной критики. В спортивном репортаже критике
– 112 –

подвергаются реальные либо потенциальные соперники. Приведем содержание подписи к фотографии, на которой крупным планом изображены футболисты испанского клуба «Реал», стоящие в стенке, точнее, подпрыгивающие
во время штрафного удара по воротам (болельщики знают, что это довольно
забавное зрелище), в матче с «Барселоной»:
(18) Nicht sehr stabil, diese Real-Mauer. Zwischen Roberto Carlos,
Fernandez, Zidane, Ronaldo, Solari und Juanfran klaffen jede Menge
Löcher [футбол, Bild, 23.02.2004]. − Не очень стабильная эта стенка Реала. Между Роберто Карлосом, Фернандезом, Зиданом, Рональдо, Содари и Жанфраном зияет множество дыр.
Ироничная тональность достигается антитезой метафор: «стенка» —
«множество дыр». Критика здесь заключается в том, что, несмотря на созвездие футболистов высокого класса, собранных в клубе «Реал» и представляющих настоящее препятствие (стенку) для соперников, команду
нельзя считать непобедимой — в стене «зияет множество дыр», поэтому
журналист советует немецкому клубу «Бавария», который ожидает встречу
с «Реалом», не бояться столь грозного противника. Данный прием основан
на психологическом знании того, что «комичность врага — его ахиллесова
пята. Вскрыть комичность противника — значит одержать первую победу,
мобилизовать силы на борьбу с ним, преодолеть страх и растерянность» [Борев, 1988: 88].
Явлениям природы часто приписываются антропоморфные черты: манера поведения, мотивированность поступков человека:
(19) Als es im dritten Satz eng wurde, kam Federer ein Regenguss
zu Hilfe, das Match wurde für eine Stunde unterbrochen [теннис,
Zeit, 7.07.2008]. — Когда в третьем сете стало тяжело, Федереру
на помощь пришел ливень, матч был прерван на час.
Метафора имеет свойство усиливать описываемые качества, свойства,
образ действия.
Проигрышный для российской сборной результат журналист посчитал
более удачным представить как картину лопнувшей мечты:
(20) Für Russland platzte vor 51.428 Zuschauern im Wiener Ernst-HappelStadion der Traum vom ersten Titelgewinn seit 1960 [футбол, Welt,
27.06.2008]. — На венском стадионе Ernst-Happel перед 51 428 зрителями для России лопнула мечта о первом титуле чемпиона
с 1960 года.
– 113 –

Поскольку на первый план в интерпретации выходит изобразительность
описания, то мы вправе говорить о ведущей роли декоративной функции метафоры в данном примере. Тем не менее здесь прослеживаются некоторая
оценочность (ставший для многих сюрпризом высокий профессионализм
российской команды так и не смог обеспечить ей выход в финал соревнований) и ироничная тональность немецкого журналиста в отношении потенциального соперника немецкой сборной в финале чемпионата Европы.
Стоит учитывать тот факт, что в отдельной лексической единице
не всегда реализуется только одна функция. Например, оценка, как правило,
дается через яркие образы, поэтому большую часть примеров аксиологичности высказывания справедливо расценить как иллюстрацию к декоративной
функции, которая служит средством эстетического отражения действительности и украшения речи [Москвин, 2006: 145]. Объектами такого описания
могут быть те же параметры, что и подвергающиеся оценке. Декоративность
описания нередко обеспечивается гиперболизацией характера действий
и качеств участников мероприятия, например:
(21) Prompt hagelte es Strafen [футбол, Bild, 23.02.2004]. — Промпт [судья]
градом сыпал штрафные очки.
Метафоризация выступает здесь в функции преувеличения, с помощью
которой журналист подчеркивает, с одной стороны, строгость судьи, а с другой — количество нерегламентированных действий игроков.
В репортажном тексте, где передача большого содержания в краткой
форме является одной из важнейших задач, средства выразительности,
в частности метафора, часто выступают в роли уплотнителя информации [Покровская, 2006: 83]. Следовательно, информативная функция реализуется с участием принципа экономии при выражении содержания, например:
(22) 41-я минута матча. Карвальо грубо играет против игрока «Сатурна» и заслуженно получает «горчичник» [футбол, СЭ, 31.03.2008].
В медицине горчичник — это лист плотной бумаги, покрытый слоем горчицы желтого цвета, оказывающий раздражающее, противовоспалительное
и обезболивающее действие. В футболе желтая карточка, которую показывает
судья на поле, означает наказание игроку, нарушившему правила. Можно предположить, что метафорический перенос произошел не только из-за их внешнего сходства, но и на основании результата воздействия, а именно создания
мотивации к выздоровлению / исправлению поведения игрока. Стоит отметить,
что на сегодняшний день эта метафора, безусловно, является стертой.
– 114 –

Метонимия способна создать у адресата определенное эмоциональное
восприятие предмета, а также положительные или отрицательные установки, что обусловливает реализацию ее прагматической функции. В первую
очередь, прагматика получает особый акцент при освещении международных соревнований, если в них участвуют представители страны, гражданами
которой являются читатели спортивных репортажей. В этом случае победы
в чемпионатах мира, Олимпиаде и т. п. вызывают чувства гордости и всегда позитивно влияют на национальное самосознание людей, а проигрыши
часто становятся поводом для объединения. Подобную реакцию адресата
провоцируют высказывания чаще лозунгового характера, включающие метонимический перенос по модели страна → игроки сборной команды этой
страны. Например:
(23) Россия [→ игроки сборной команды России] в подарках не нуждается! [волейбол, СС, 14.07.08]
(24) Russland schickt Holland nach Hause! [футбол, Welt, 22.06.08]. —
Россия посылает Голландию домой! → [Игроки сборной команды России по футболу выиграли матч у игроков сборной команды
Голландии, после чего последняя вынуждена покинуть ЧЕ].
В сообщении о негативном результате данной характеристики
не прослеживается:
(25) У сборной России [→ игроков сборной команды России] попросту не развиты элементарные здоровые профессиональные
инстинкты [футбол, СС, 28.03.08].
Надписи на баннерах — это особый жанр и предмет отдельного исследования, однако они попали в материал нашей работы, поскольку составляют часть репортажа. Спортивные репортеры, посещающие соревнования,
нередко обращают внимание на болельщиков на трибунах, которые поддерживают спортсменов яркими надписями на баннерах. Такие лозунги требуют лаконичности и меткости формулировки, поэтому метонимия — подходящее средство в арсенале языка. Например, скромный баннер уфимских
болельщиков:
(26) «Нам бронзы мало, хотим алтын» [хоккей, СС, 24.03.08].
Алтын в переводе с башкирского — золото, а метонимический перенос
декодируется по модели материал → изделие, то есть медаль.
К хоккейному матчу команд «Локомотив» и «Магнитка» болельщики
последних заготовили баннер:
– 115 –

(27) «С 23 по 31 марта (сроки полуфинальной серии. — Прим. ред.) доменный цех принимает на переплавку ж/д вагоны. Обращаться
в кассы «Арены Металлурга» [хоккей, СС, 24.03.08].
Здесь содержится намек на спонсоров команд: металлургический холдинг и российские железные дороги. Следующий шаг для декодирования —
трансформационная модель учредители клуба → игроки команды. Другими
словами, баннер гласит, что в указанные сроки хоккеисты команды «Магнитка» смогут обыграть хоккеистов команды «Локомотив».
Лаконичность формулировки, сложный метонимический перенос, аллюзия и ироническая тональность рассмотренных примеров и подобных
текстовых фрагментов, несомненно, являются основой эффективности морального воздействия на реципиентов и обеспечивают реализацию прагматической функции.
Метонимия — один из способов реализации образности и наглядности
в современном газетном спортивном репортаже. Например:
(28) Titelverteidiger Kimi Räikkönen (28) röhrte hinter seinem Teamkollegen ohne Auspuff und mit einem Loch im Auto [Формула-1, Bild,
22.06.08]. — Защищающий свой титул Кими Райкконен ревел
позади своих коллег по команде без выхлопной трубы и с дырой
в машине.
Очевидно, что Кими Райкконен в данном контексте замещает предмет,
точнее, машину, которой управлял Кими Райкконен. Однако именно этот перенос позволяет автору образно передать не только факт принадлежности буллита гонщику, но и эмоциональное состояние теряющего титул спортсмена.
Эпитеты выполняют эстетическую функцию, которая, как мы думаем,
нуждается в конкретизации и выделении сопутствующих возможностей.
Кроме того, отмечаются свойства эпитета усиливать, уточнять и создавать
контраст [Голуб, 2007: 140]. По нашему мнению, указанные свойства данной фигуры речи справедливо соотнести с ее функциональностью. Первое
свойство заключается в способности указывать на признак, содержащийся
в определяемом слове. Таких эпитетов в нашем материале довольно много, если учитывать эпитеты с переносным значением типа: пушечный удар,
убойный залп, железобетонная стена (о защите команды), peinliche Niederlage (мучительное поражение), schwüle Hitze (душная жара), der harte
Kampf (жестокая борьба). Подобные примеры рассмотрены выше в контексте метафоры и не выступают объектом описания в данном пункте параграфа.
– 116 –

Конкретные эпитеты редко выполняют эту функцию. Тем не менее мы учитываем это свойство в нашей работе при функциональной характеристике
данной фигуры.
Уточняющие эпитеты, называющие отличительные признаки
предмета (форму, цвет, величину и т. д.), требуют подробного рассмотрения. Анализ показал, что журналисты в текстах репортажа посредством эпитетов обычно уточняют информацию об участниках спортивного дискурса
и о ситуациях, возникающих в спортивной среде, а также дают им оценку.
Из этого следует, что уточнительное свойство эпитета обусловливает реализацию его изобразительной и эмоционально-оценочной функций. Эпитеты
выполняют изобразительную функцию, уточняя информацию о явлениях,
связанных со спортивной средой. В тексте спортивного репортажа объектом уточнения могут быть внешние качества спортсменов (красноволосая
Кати, высокорослые центровые, долговязый форвард, der alternde (стареющий) Lazio-Profi Ravanelli); условия проведения соревнований (переполненные трибуны, ветер крайне нестабилен, ухудшавшиеся с каждой минутой погодные условия) и др.
Эмоциональной оценке со стороны автора спортивного репортажа подвержены следующие стороны фигурантов спортивного мероприятия (спортсменов, тренера, судьи, болельщиков, команд и др.) и обсто­
ятельств, складывающихся в спортивной среде: профессиональные качества (лучший игрок матча, самые меткие биатлонистки); достижения, результаты (печальные последствия, неголевой результат, безвыигрышная
серия); эмоционально-чувственное состояние (растерявшийся соперник,
обалдевший от такого невезения Скотт; положительные эмоции) и др.
Под стилистической перифразой понимается описательный оборот, употребляемый вместо какого-либо слова или словосочетания [Голуб, 2007: 144].
Метафорические и метонимические перифразы выполняют, в первую очередь, декоративную функцию:
(29) Но забивает Вагнер. Бразильская «грядка» [→ ряд бразильских
болельщиков → бразильские болельщики] тут же вскакивает
со своих мест [футбол, СС, 31.03.08].
В спортивном репортаже, где приводится описание повторяющихся
действий, журналисту приходиться проявлять особую изобретательность,
чтобы избежать тавтологии. В этом ему помогает перифраза, выступающая
в синонимической функции:
– 117 –

(30) Бразилец мог еще дважды распечатать ворота Жевнова, но проиграл и эти две дуэли голкиперу «горожан» [→ Жевнову]. Вратарь
сборной Белоруссии [→ Жевнов] вообще вчера был в ударе [футбол, СЭ, 21.07.08].
При освещении баскетбольного матча репортер использует следующие
синонимы для выражения «забросить мяч в корзину»:
(31) Счет открыли французы на первой минуте, разыграв численное
большинство. Спартаковцы уже в следующей атаке после броска
Рекечинского отыгрались, и равный счет держался следующие
3 минуты. Затем Янович вновь выводит хозяев вперед, но почти
тут же Халтурин счет опять сравнивает — 2:2 [баскетбол, СС,
13.02.08].
Эвфемистические перифразы употребляются с целью завуалирования
смысла, сглаживания недостатков игроков, низкой результативности и др.:
(32) In Augusta benutzen noch zwei weitere Major-Sieger dieses ungewöhnliche Gerät [гольф, FAZ, 7.04.01]. — В Аугусте это необычное приспособление [→ клюшка для гольфа со слишком длинной,
по мнению репортера, ручкой] использовали еще два основных
победителя.
Реализацию игровой функции проследим в следующем примере:
(33) «Химкам» удается забить еще. …Спартаковцы протестуют:
убеждают Егорова [судью. — Н. П.] в том, что был фол в нападении. Особенно усердствует Моцарт [итальянский футболист, играющий в составе «Спартака». — Н. П.]. Интервью
на русском языке он давать пока отказывается, зато Егорова
неприятно удивляет богатым словарным запасом [футбол,
СЭ, 31.03.08].
Намек в данном случае на то, что иностранцы в России в первую
очередь овладевают нецензурной лексикой. Языковая игра, эксплицированная антифразисом богатый словарный запас (двусмысленной перифразой, суть которой в употреблении в смысле противоположном
тому, что думается), в этом примере для читателя значительно важнее,
чем сущность довольно ординарного в современном спорте
происшествия.
Перифразы, содержащие намек, способствуют созданию непринужденно-разговорной тональности и иронического эффекта:
– 118 –

(34) «Ich weiß genau, daß einige hoffen, wir würden in Malaysia nicht so
gut sein wie in Australien… aber ich fürchte, ich werde sie enttäuschen
müssen» [Формула-1, FAZ, 18.03.04]. — «Я знаю точно, некоторые
надеются, что мы в Малайзии будем не так хороши, как в Австралии… но боюсь, мне придется их разочаровать».
Реализация указанного потенциала перифраз способствует актуализации эмфатической функции текста.
Оценочная функция, как показывает исследование, свойственна большинству стилистических фигур, выявленных в газетном спортивном репортаже, и в перифразе в частности:
(35) Легендарный армеец [→ Вячеслав Фетисов] набрал 49 очков
в чемпионате [хоккей, СС, 24.03.08].
(36) 32-летний уроженец 90-тысячного наукограда Канаты [→ вратарь команды «Магнитка» канадец Трэвис Скотт], что в канадской
провинции Онтарио, в 14 милях западнее Оттавы, против 19-летнего парня из города-миллионника Самары [→ вратарь команды
«Локомотив» Семен Варламов] [хоккей, СС, 24.03.08].
(37) Самый титулованный в смешанных эстафетах биатлонист (двукратный чемпион мира) [→ Николай Круглов]
так вдруг проваливается [биатлон, СС, 13.02.08].
Удлиненная конструкция перифразы в этом примере используется
как средство создания большего не столько положительного, сколько отрицательного оценочного эффекта, поскольку за ней следует информация
о крайне неудачном выступлении спортсмена.
(38) In Wimbledon bezwang er… im Finale auch Federer, den «Unbesiegbaren» [теннис, Zeit, 7.07.08]. — На Уимблдоне он [Рафаэль Надаль] победил Федерера, «Непобедимого».
Иногда перифразы выполняют усилительную функцию с целью
подчеркнуть те или иные особенности человека, предмета, явления.
Например:
(39) Нашу пару очень многие хотели подвинуть [→ победить].
Столкнуть Хохлову с Новицким с пьедестала [→ победить] помешало падение американцев в обязательной программе [фигурное
катание, СС, 24.03.08].
Таким образом, фигуры речи успешно выполняют ряд функций
для достижения единой прагматической цели. Фигурами речи реализуется
– 119 –

прагматическая установка журналиста, который ставит цель предоставить
читателю информационно-развлекательный продукт, а также оказать определенное влияние на мнение и убеждение реципиента, вызывая его предполагаемую психологическую и действенную реакцию. В функциональной
иерархии экспрессивная и оценочная функции фигур речи в медиатексте являются основными. Кроме того, лексические фигуры речи выполняют декоративную, компрессионную, кодирующую, игровую, эвфемистическую
и аттрактивную функции. Они лишь относительно автономны, поскольку
находятся в отношениях взаимной дополняемости, обеспечивая комплексное воздействие на читателя.
3.2.2.2. Синтаксические фигуры речи
Синтаксический строй газетного текста стремится к прозрачности
и простоте структур, отличаясь тем не менее высокой степенью экспрессивности и высоким прагматическим потенциалом его конструкций, среди которых наибольшим индексом частотности обладают парентеза (22 %) и восклицательные предложения (15,6 %). Отметим,
что в синтаксической структуре предложения, особенно в немецком
языке, соблюдаются определенные законы его построения. Отступления от них свидетельствуют о намерении автора акцентировать внимание реципиента на важных, по его мнению, содержательных моментах.
В спортивном репортаже в этой функции широко используются парентеза и инверсия.
Под парентезой мы понимаем фигуру речи, представляющую собой
вставную конструкцию в предложении, графически выделенную скобками
либо тире. Парентеза порождает иллюзию возникновения внезапной мысли, перехода от подготовленной к живой речи и создает ощущение взаимного доверия и понимания между журналистом и читателем, разрушая тем
самым барьер между ними. В этом заключается контактоустанавливающая
функция рассматриваемой фигуры. Парентеза имеет значение добавочного
сообщения. Например:
(41) 90. Minute: Lahm läuft (wieder mit Sahnepass Hitzlsperger) aufs Tor
zu [футбол, Welt, 26.06.08]. — 90-я минута: Лам бежит (снова
после отличного паса Хитцльшпергера) к воротам.
Она используется в функции разъяснения моментов, потенциально непонятных читателю:
– 120 –

(42) Свою последнюю эстафетную победу в Мекке биатлона они [биатлонистки сборной Германии — Н. П.] праздновали в 2004 году.
Три следующих года «вечерним балом» (именно с 2005 года эстафеты в Рупольдинге проходят в вечернее время — таково условие телевидения) правили россиянки [биатлон, СС, 10.01.08].
В качестве уточнения парентеза иногда вводится в подписи к фотографии, иллюстрирующей спортивный репортаж:
(43) Волейболисты «Динамо» (в бело-голубой форме) вслед
за финалом чемпионата выиграли у «Искры» решающий матч
Кубка России [волейбол, Коммерсант, 1.12.08].
Вводная конструкция может содержать авторскую оценку события,
игроков, их результативности:
(43) Усилиями Парго и Шишкаускаса (на двоих за 20 минут игры они
набрали 37 очков, в то время как любой другой игрок на площадке — не больше шести!) счет и перед большим перерывом остается равным — 41:41 [баскетбол, СС, 1.12.08].
В немецких текстах парентеза выполняет, как правило, функцию информирования, в то время как в русских спортивных репортажах замечена ее
способность создавать особый эмоциональный фон текста. Данная фигура
речи служит средством выражения шутливого замечания:
(44) На трибунах яблоку негде упасть уже к началу пристрелки —
за два часа до выстрела стартового пистолета — а пестрые
реки болельщиков (с сильным запахом глинтвейна, заметим)
все текут на стадион, выплескиваясь за пределы секторов
и разливаясь вдоль всей двухкилометровой трассы [биатлон,
СС, 10.01.08].
Вставная конструкция удобна для комических зарисовок:
(45) Возможно, Егорову [судья. — Н. П.] стоило повторно остановить игру — во втором тайме фанаты «Спартака» не единожды
«ухали» (неполиткорректно подражая обезьяне) в адрес химкинского нигерийца Эромоигбе [футбол, СЭ, 31.03.08].
Экспрессивные
возможности
восклицательного
предложения
обусловливают его одно из доминирующих положений среди синтаксических приемов. Риторическое восклицание способно эмоционально усилить напряженность речи. Восклицательный знак в этой структуре способен привлечь внимание читателя и побудить его разделить авторские
– 121 –

переживания — негодование, изумление, восхищение. В структурном отношении восклицательные предложения могут иметь различную степень
распространенности.
Восклицательное нераспространенное предложение, включающее только подлежащее и сказуемое, выступает средством передачи накала эмоций:
(46) Автор золотого гола чемпионата России-2007 потрясает
объемом выполняемой работы: тут вам и чистейшие подкаты, и перехваты, и пасы на ход нападающим. Роналдиньо
позавидовал бы! [футбол, СС, 14.02.08].
Употребление сложных предложений в газетных текстах имеет определенный стилистический эффект. В спортивном репортаже длина предложения выступает как прием замедления повествования и оттягивания психологически важного для читателя момента. В сложных предложениях, заканчивающихся восклицательным знаком, экспрессивной является последняя
часть или заключительные слова — пик ожидания:
(47) Фрайер внешней стороной стопы вразрез между Зе Роберто и Лусио изящно вбрасывает мяч в штрафную, и Дима — первым своим касанием — столь же виртуозно отправляет мяч мимо Кана
в сетку! [футбол, СС, 24.03.08].
В качестве еще одного приема замедления повествования журналист
использует пунктуационно маркированное многоточием усечение предложения, предшествующего восклицательному:
(48) Удар с разворота по пустым воротам… Мимо! [футбол,
СС, 30.08.08].
(49) Jetzt kommen die Roten so richtig in Fahrt... Ferrari-Doppelsieg
in Frankreich! [Формула-1, Bild, 22.06.08]. — Теперь красные по-настоящему входят в раж… Двойная победа Феррари
во Франции! На фоне напряженного ожидания, достигаемого
различными способами, восклицание имеет более выраженный
экспрессивный эффект.
К фигурам средней частотности в текстах спортивного репортажа мы относим инверсию (14,7 %), умолчание (10 %) и эллипсис (8,8 %).
Эффективной фигурой акцентирования выступает инверсия. Она состоит в нарушении стилистически нейтрального порядка следования членов предложения, в результате которого какой-либо элемент оказывается выделенным и получает специальные коннотации эмоциональности
– 122 –

и экспрессивности [Арнольд, 2002: 219], поэтому наиболее заметна в жестко
регламентированном немецком синтаксисе. Инверсия тесно связана с логическим ударением, которое передвигается в инверсивном варианте предложения.
Экспрессивной в предложении является его начальная позиция:
(50) Ungläubig fasste er sich mit der Hand an den Kopf — es schien beinahe, als hätte nicht einmal Rainer Schüttler selbst mit diesem Erfolg
gerechnet [теннис, Spiegel, 04.07.08]. — Не веря в произошедшее,
он схватился рукой за голову — казалось, что Райнер Шюттлер
и сам не рассчитывал на этот успех.
Не менее выразительной, но менее частотной (32,7 % всех случаев инверсии) является конечная позиция в инверсивном предложении:
(51) Bruno Hübner, der Sportliche Leiter der Wehener, hatte
vor dem Hessen-Derby ein «durchwachsenes Gefühl» [футбол,
FAZ, 31.07.00]. — У Бруно Хюбнера, спортивного начальника
Вейен [название спортивного клуба], перед Хессен-Дерби [матч]
было смешанное чувство.
Важный элемент располагается в конце предложения, в результате чего
создается напряженное ожидание, поскольку читатель не получает привычного ему указания на предмет речи в начале. Например:
(52) Ситуация с распространением билетов на полуфинал напомнила далекую Суперсерию-72. Тогда трибуны Дворца спорта
в Лужниках заполнили в основном номенклатурные работники, для которых сходить на канадцев было делом престижа,
а простые болельщики билеты не достали. В итоге три тысячи канадских туристов легко перекричали остальной зал.
«Люди в галстуках» по-настоящему болеть не умели [хоккей,
СС, 24.03.08].
Редукция, или усечение структуры предложения, связана с намеренным
пропуском одного или нескольких более или менее значимых членов предложения. Стилистическими приемами данной группы являются умолчание
и эллипсис.
Умолчание — сознательно недосказанная автором мысль. В письменном тексте это отмечается графически — многоточием. Выделяется ряд причин обрыва речи, наиболее важной из которых является использование данной фигуры в качестве средства замедления повествования перед эмоцио­
нальным всплеском для создания большего эффекта:
– 123 –

(53) Нихат ловит зенитовских защитников на несогласованности —
не сработала офсайдная «ловушка» — и с левого фланга несется
к воротам Малафеева. Крижанац и Широков — пыль из-под ног! —
ему наперерез. Но не успевают — турок бросает взгляд на ворота,
прицеливается — и... Малафеев спасает! [футбол, СС, 14.02.08].
Неожиданный для читателя поворот нарратива, появление в нем деталей, трудно сопоставимых с описываемой ситуацией, усиливается паузой,
создаваемой многоточием:
(54) В перерыве — свое шоу. Когда разминавшиеся на поле Текке и Риксен
устроили шуточную потасовку, к ним устремилась… собака! Четвероногий друг, появление которого болельщики встретили радостным
гулом, побродил вокруг зенитовцев, убедился, что это всего лишь
шутка, и отправился обратно за боковую [футбол, СС, 31.03.08].
Фигура умолчания успешно передает волнение говорящего, репортера,
описывающего напряженность соревнования:
(55) Ужасно, все ужасно... — доносятся до меня слова Слепцовой.
И это произносит спортсменка, почти идеально прошедшая свой
этап [биатлон, СС, 13.02.08].
Зачастую соответствующий эффект создается журналистом в комплексе с эллипсисом:
(56) Danke für diesen tollen Fußball-Abend… Deutschland 2:1 gegen
Russland, das waren endlich wieder mal 90 Minuten echter Hochgenuss [футбол, Bild, 12.10.08]. — Спасибо за этот потрясающий
вечер футбола… Германия 2:1 против России, это были снова
90 минут истинного наслаждения.
Обрыв фразы выступает средством создания иллюзии естественной
коммуникации, когда собеседник подыскивает подходящие слова, эвфемизмы либо старается избежать деталей при описании событий:
(57) Нельзя сказать, чтобы такое решение вызвало полное понимание
в команде — были и слезы, и недоумения, но... решение принимает
тренер [биатлон, СС, 10.01.08].
Иногда репортеру не удается подыскать подходящую вербальную замену нежелательным словам, и тогда умолчание выполняет роль эвфемизма:
(58) Сразу скажу, что правила Ачиенг особо не нарушала, только раз
или два непреднамеренно ударила ниже пояса. Но что касается
корявости... [бокс, СЭ, 14.07.08].
– 124 –

В качестве графического приема многоточие в конце предложения, содержащего перечисление, является показателем того, что этот список сейчас
или в будущем может быть продолжен:
(59) Они вообще большие любительницы поживиться победами на чужих площадках: на групповом этапе Лиги чемпионов этого года
итальянки разгромили соперниц во всех трех выездных матчах.
Сначала очки пришлось отдать польской «Пиле», потом пострадали хорватская «Риека» (0:3) и французский «Канн» (1:3)... [волейбол, СС, 14.02.08]
В данном случае репортер, перечисляя заслуги соперника и вводя многозначительную паузу в начале репортажа, косвенно намекает на вероятность проигрыша российской команды. Тем самым он подготавливает читателя к негативному исходу матча.
Эллипсис представляет собой редукцию, в основе которой лежит опущение маловажных членов предложения, которые в письменном тексте подразумеваются из контекста. Он обладает довольно богатой функциональной
характеристикой. Будучи отличительной чертой разговорной речи, эллипсис
выступает показателем ее проникновения в медийный текст:
(60) Gestern das 1:0 gegen Köln. Der 3. Sieg in Folge, Kurs Europa [футбол, Bild, 23.02.04]. — Вчера 1:0 против Кельна. Третья победа
подряд, курс — Европа.
В спортивном репортаже эллипсис часто выступает в роли изобразительного средства для передачи динамизма событий при описании соревновательного процесса:
(61) Моцарт, Павленко и Титов разыгрывают эффектную комбинацию в стеночку, и последний, вбежав в штрафную зарабатывает
пенальти. Павлюченко при исполнении точен, хотя Березовский
угадал угол. 3:2 [футбол, СЭ, 31.03.08].
(62) Schnelle Kombinationen im Mittelfeld, hinten steht die Abwehr gut,
und Cha und Amanatidis tauchen immer wieder gefährlich vorm HerthaTor auf [футбол, Bild, 23.02.04]. — Быстрые комбинации в середине
поля, надежно сзади стоит оборона, и Ча и Аманатидис снова и снова
возникают в опасной близости от ворот Герты [название команды].
Стилистический анализ синтаксического материала позволяет сделать
вывод о том, что синтаксические конструкции — такие как парентеза, восклицание, инверсия, умолчание, эллипсис — представляют собой важные
– 125 –

стилистические приемы при создании экспрессивности спортивного репортажа, а их использование подчинено общей цели оказания эмоционального
воздействия на читателя и, как следствие, реализации прагматической функции текстов обозначенного жанра. Этому способствует реализуемый фигурами речи специфический набор частных функций, демонстрирующий широкий диапазон их возможностей.
3.3. Диалогичность медиафактов
Диалогичность как выражение в речи взаимодействия двух или нескольких смысловых позиций [Дускаева, 2012: 3] представляет собой важную характеристику медиадискуса, которая из имплицитной категории
в прошлом веке стала заметной и даже необходимой в современной медийной коммуникации.
Концепция диалогического общения требует рассматривать адресанта и адресата равноправными участниками массовой коммуникации [Дридзе, 1984; Арутюнова, 1999; Дементьев, 2002; Желтухина, 2003;
Дускаева, 2012; Каминская, 2009; Хорольский, 2015 и др.], поскольку прогресс общества и развитие нового качества сознания людей требуют создания диалога, основанного на взаимопонимании и партнерстве. Взаимная заинтересованность участников в успехе любой коммуникации способствует
распределению ответственности [Винокур, 2005: 85]. Данная установка позволяет говорить об адресате как об активном и активизирующем участнике
общения даже в медиадискурсе, где роль аудитории иногда кажется исключительно пассивной и незаметной.
Чтобы привлечь и захватить внимание массовой аудитории
и оказать максимальное воздействие на нее, журналист уделяет внимание выстраиванию правильного, эффективного «реципиентдизайна» (термин А. Мустайоки). «Для этого он использует самые разнообразные тактики гармонизации общения, проявляя так называемую
“языковую солидарность”, подчеркивая, что автор и читатель принадлежат к одной социальной группе, специфика которой заключается
в равноправии всех участников. Эффекта интерактивности он достигает, используя целый ряд риторических категорий и приемов, в том числе категории разговорности и приема внутренней диалогизации монологических текстов. Такими средствами создается впечатление живого
общения» [Кормилицина, 2018: 69].
– 126 –

Диалогизацией дискурса мы называем введение эксплицитного диалога
в дискурсы, ранее не предполагавшие диалоговый формат. Проиллюстрируем риторические приемы диалогизации, задача которых состоит в том,
чтобы заинтересовать реципиента.
(63) Несмотря на звучавшие с февраля призывы властей Японии
к руководству частных компаний перевести своих сотрудников
на удаленную работу, нация трудоголиков и корпоративной коллективистской культуры до последнего не воспринимала эту инициативу со всей серьезностью. По данным опроса, проведенного
в конце прошлой недели оператором социальной сети LINE, граждане стали чаще мыть руки, но на удаленную работу перешли
лишь 5,6 % опрошенных. Кроме того, лишь 32,8 % респондентов
сообщили, что стали соблюдать необходимую социальную дистанцию и не разговаривать друг с другом на близком расстоянии.
В результате власти решили пойти на жесткие меры и впервые в истории послевоенной Японии вводят режим чрезвычайной
ситуации. Он будет иметь свою специфику. С одной стороны,
объявление режима ЧС позволит властям на местах требовать
от граждан не выходить на улицу, отказываться от массовых
мероприятий, соблюдать требования гигиены. С другой стороны, никаких QR-кодов для выхода на улицу, штрафов и других карательных мер за невыполнение этих предписаний не предусмотрено: расчет сделан на традиционную дисциплинированность
японцев. В понедельник премьер Японии Синдзо Абэ заверил:
«В отличие от зарубежных стран, закрытия городов не будет».
При этом об общенациональном локауте речь не идет — режим
ЧС затронет столичный регион Токио и шесть префектур.
Неожиданное для Японии введение режима ЧС предопределила неутешительная статистика: ситуацию взорвали последние данные о распространении коронавируса, обнародованные
в минувшее воскресенье. В Токио, лидирующем по числу зараженных (более 1 тыс. человек), в этот день были зафиксированы
143 случая заражения — новый суточный рекорд с начала пандемии. В префектуре Осака, промышленном центре страны, в воскресенье был выявлен 21 новый случай, а общее число заразившихся
превысило четыре сотни человек.
– 127 –

Ситуация накалилась еще больше после того, как министр
юстиции Масако Мори сообщила об угрозе массового заражения, возникшей в тюрьме второго по величине города Осака, где коронавирус был обнаружен у одного из надзирателей (в этой тюрьме содержатся более 1 тыс. заключенных,
за которыми следят более 500 надзирателей и служащих).
Возникла необходимость избежать критической ситу­
ации, аналогичной ранее возникшей на борту круизного судна
Diamond Princess: многие пассажиры заразили друг друга, пока
лайнер стоял на карантине у японских берегов. В результате
власти пошли на экстренные меры, в реализации которых были
задействованы подразделение сухопутных сил и армейские
врачи [Коммерсант, 07.04.2020].
В приведенном тексте, датированном 7.04.2020, не обнаруживаются
данные, которые могли бы в тот момент шокировать европейца, уже пережившего новости о тысячах летальных случаев ежедневно. Вместе с тем
автору удается передать напряженность пандемических процессов в новом
регионе планеты и стимулировать читателя на поиск информации о дальнейшем развитии событий. В качестве речевых приемов создания интриги
в отрывке и тексте в целом выделяются:
1) структурирование информации:
— последовательное развитие события с учетом проспекции и ретроспекции, его детализация: звучавшие с февраля призывы властей Японии;
опрос, проведенный в конце прошлой недели; впервые в истории послевоенной Японии; в понедельник премьер Японии Синдзо Абэ заверил; данные
о распространении коронавируса, обнародованные в минувшее воскресенье;
— анализ причин события и явлений: нация трудоголиков и корпоративной коллективистской культуры; карательных мер за невыполнение
этих предписаний не предусмотрено: расчет сделан на традиционную дисциплинированность японцев;
— прогнозы последствий события в данном тексте выражены намеком:
помимо вопросов борьбы с пандемией еще одной острой темой становятся
последствия предстоящего введения режима ЧС для третьей экономики
мира и второй экономики Азии; на сообщения о готовящихся новых мерах
немедленно отреагировала японская иена — ее курс по отношению к мировым валютам в понедельник продолжал снижаться;
– 128 –

2) выявление противоречий в оценке события:
— акцентирование противоречий: Несмотря на звучавшие с февраля
призывы властей Японии к руководству частных компаний перевести своих сотрудников на удаленную работу, нация трудоголиков и корпоративной коллективистской культуры до последнего не воспринимала эту инициативу со всей серьезностью; с одной стороны, объявление режима ЧС
позволит <…>. С другой стороны, никаких QR-кодов для выхода на улицу, штрафов и других карательных мер <…>: В отличие от зарубежных
стран, закрытия городов не будет;
— нагнетание противоречий: граждане стали чаще мыть руки,
но на удаленную работу перешли лишь 5,6 % опрошенных. Кроме того,
лишь 32,8 % респондентов сообщили, что стали соблюдать необходимую
социальную дистанцию; ситуация накалилась еще больше;
3) усиление напряжения: призывы/инициатива властей → власти
решили пойти на жесткие меры → впервые в истории послевоенной Японии вводят режим чрезвычайной ситуации; неутешительная
статистика → ситуацию взорвали последние данные о распространении
коронавируса → Токио лидирует по числу зараженных → новый суточный
рекорд с начала пандемии → власти пошли на экстренные меры;
4) стилистические интенсификаторы:
— лексика, указывающая на удивительные обстоятельства: неожиданное для Японии введение режима ЧС; премьер Японии анонсировал
масштабный пакет антикризисных мер, общая стоимость которого —
около 20 % от годового ВВП страны;
— лексика, стимулирующая развитие тревожности: жесткие меры;
карательные меры; режим чрезвычайной ситуации; угрозе массового заражения; критическая ситуация;
— сравнительная и превосходная степени прилагательных при оценке явления: граждане стали чаще мыть руки; ситуация накалилась
еще больше;
— метафоры: на фоне выходящих из пандемии Китая и Южной
Кореи третья экономика мира [Япония. — Н. П.] выглядит слабым
звеном региона.
Диалогическое, а порой и многоголосное пространство создается в медиатексте за счет того, что включаются разные «голоса» экспертов, очевидцев, приводятся свидетельства участников событий и пр. Прием внутренней
– 129 –

полифонии позволяет значительно расширить экспрессивные возможности
материала, создать текст, синкретичный в жанрово-стилистическом отношении [Александрова, Славкин, 2015]. Например, размышления американского публициста, экономиста Нассима Талеба время от времени прерывается
цитатами известных людей, созвучными по идейному содержанию с мнением интервьюируемого:
(64) Майкл Шелленбергер — РБК: «Экоактивизм — это религия богатых людей»; Барбара Окли — РБК: «Не хотите закончить официантом — учите точные науки» [РБК, 21.04.2020].
Так создается полифоничная картина реальности за счет мнений авторитетных современников, которые разделяют точку зрения
говорящего.
Особую эффективность приобретает диалогичность в рекламном дискурсе. Например:
(65) — Сначала? Ну что сначала? Ты живешь как обычно. А потом
делаешь звонок. И тебе назначают этот день. А потом что-то
меняется. Ты просто идешь по улице… Это как… Ты думаешь
об этом. Работаешь и ждешь. Этот день теперь в твоей голове. Он кажется таким далеким. Но вот однажды… ты встречаешь этого человека. Он ведет тебя за собой, и вдруг понимаешь,
что все… это сейчас.
Поначалу просто сносит крышу. Кажется, что все это приключение. Как в детстве на аттракционах… или как с тарзанки прыгнуть… Такой чистый адреналин… А потом начинаешь учиться… думать… по-другому держать руль… Смотреть на дорогу…
И оказывается… что это еще интереснее. Круче любого адреналина. Для тех, кто понимает. Машина за машиной… Новые дороги… Даже не верится что один день смог столько вместить
в себя… Хочется чтобы он никогда не кончался… И вдруг ты понимаешь что это все…
— Как все? А потом?
— А потом… А потом ты просто живешь с этим. И вспоминаешь, как все это началось…
(Логовизуализация) Тебе назначили день… Курс обучения экстремальному вождению «компания» тел. 0000000 [Реклама. https://
www.youtube.com/watch?v=kBsiLIhNSA4].
– 130 –

Реклама создает ощущение присутствия во время беседы друзей либо
непосредственного участия в ней. Собеседник рассказывает о своих ожиданиях и впечатлениях от рекламируемого продукта. Диалогичность достигается «рваным» синтаксисом — риторическим приемом умолчания
с долгими паузами (в письменной речи выражаются многоточием).
Он создает иллюзию спонтанной речи. Данному эффекту также способствуют многочисленные вопросы, имитирующие диалог, и лексика разговорной речи: просто сносит крышу; круче любого адреналина. В тексте
очевидны две смысловые части: ожидание продукта и наслаждение от него.
В каждой части выявляется напряжение: сначала от ожидания, а затем —
от непрекращающегося адреналина. Это напряжение стимулирует реципиента досмотреть рекламу до конца, чтобы узнать, какой продукт вызывает
такие эмоции, и позже — воспользоваться продуктом, который рекомендовал «добрый друг».
Таким образом, наиболее перспективным в отношении диалогизации
монологического текста мы считаем рекламный дискурс. Диалогизация
речи в рамках этого дискурса ориентирована на непосредственное общение
с потенциальными потребителями.
Выводы к третьей главе
Для сегментации адресатного поля в медиадискурсе был выбран такой
параметр, как интенция участника медиакоммуникации. Статус конструктора медиареальности и когнитивно-коммуникативная интенция обусловливают выделение адресатов-ретрансляторов. Потребительский статус реципиента медиадискурса и его доминирующая когнитивная интенция являются
индикаторами типа адресатов-неретрансляторов. В первом типе выделяются
профессиональные и непрофессиональные ретрансляторы, а также институциональные субъекты. Адресаты-неретрансляторы могут быть положительными и отрицательными реципиентами.
Нерешенным остается целый ряд вопросов сегментации адресатного поля, в частности, проблема его динамичности, которая состоит в том,
что адресаты могут менять доминирующую интенцию и, соответственно,
принадлежность к тому или иному сегменту. В этом случае, скорее всего,
приходится говорить о зависимости квалификации адресата от его интересов, конкретного контента либо ресурса и пр. Одну из причин нестабильности адресатного поля мы также видим в новой, не до конца сформиро– 131 –

вавшейся модели потребления медиаинформации и массовой коммуникации. Дальнейшая проработка предлагаемой сегментации адресатного поля
медиадискурса позволит уточнить уже существующий фактор адресата
при создании медиаконтента.
Стилистический анализ синтаксического уровня текстов в жанре спортивного репортажа показал, что ведущее значение данных фигур речи обусловлено их природной способностью к созданию эффекта присутствия
на месте события, а также иллюзией живого общения между журналистом
и читателем, которые обеспечивают реализацию эмфатической функции газетного текста. Синтаксические фигуры речи представляют собой важные
стилистические приемы при создании экспрессивности спортивного репортажа, а их использование подчинено задаче создания развлекательности
предлагаемого печатного продукта, оказания эмоционального воздействия
на читателя и, как следствие, актуализации прагматической цели текстов
обозначенного жанра. Этому способствует реализуемый фигурами речи
специфический набор частных функций, демонстрирующий широкий диапазон их возможностей.
Диалогизация как стратегия современного медиапроизводства представляет собой эффективный способ установления контакта с аудиторией
и интенсификации фактуализации предлагаемой информации.

Глава 4.
ДЕВИАЦИОННЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
МЕДИАФАКТОВ
Медиафакты характеризуются с точки зрения необходимости обеспечить их последующую фактуализацию вторичным реципиентом за счет коммуникативной адаптации текста. В этой главе мы рассмотрим адаптацию сообщения с помощью коммуникатив­ной стратегии искажения действительности, открытое использование которой в медиадискурсе не одобряется,
и считается отклонением от коммуникативного стандарта СМИ.
Искажение представляет собой неосознанно, либо целенаправленно
сконструированный образ события, не соответствующий реальной действительности [Добросклонская, 2013; Гришаева, 2017]. Философы и лингвисты,
изучая искажение, рассматривают прежде всего ложь как сознательное искажение истины и выделяют разные ее виды и способы вербального выражения [Панченко, 1999; Морозова, 2005; Ленец, 2010 и др.]. Ложь всегда
оценивается негативно в силу того, что предполагает незаслуженную выгоду либо возможность избежать наказания [Карасик, 2017б: 21]. В этой
связи характеристики медиафакта, обусловливающие намеренное искажение содержания и смысла внешнего мира, представляются девиационными
как в филологии, так и в научном дискурсе в целом. Вместе с тем искажение
в медиадискурсе мы ассоциируем скорее с вымыслом — отклонением от истины (правды), — основанным на деформации референциальных признаков
субъекта мысли [Ильинова, 2008: 73]. Продуктом вымысла становится фактоид — имитация факта, квазифакт, содержание которого выглядит правдоподобно [Белодедова, 2015; Карасик, 2017б].
Высокая степень фактуализации медиареальности достигается рядом
факторов, обеспечивающих разрастание ее пространства до масштабов,
почти сопоставимых с действительностью. К числу таких факторов —
условиям общения, влияющим на осмысление высказывания, — относят цель речевого действия, речевые жанры и правила коммуникативного взаимодействия. Принимая во внимание эти условия, А. В. Глазков выделяет типы установки в отношении к конструируемой в процессе
взаимодействия реальности и, следовательно, к языковой информации
в ее границах [Глазков, 2018: 317]. Заданную в высказывании установку на характер отношений между субъектами коммуникации, с одной
– 133 –

стороны, и заключенной в тексте реальностью — с другой, исследователь именует модусом реальности и выделяет три его типа: реальный,
условный и общий, из которых релевантными нашей работе являются
первые два. Упомянутые выше цель коммуникации, а также жанровые
и стилистические характеристики текста выступают в качестве маркеров
модуса реальности.
Модус реальности характеризует как отдельный текст, так и ситуацию
общения в целом. Медиареальность, без сомнения, задает реальный модус
взаимодействия. Он характеризуется установкой на то, что реальность медиадискурса содержит знание об объективной реальности, то есть является правдивой, хотя может быть неоднозначной или даже противоречивой
Глазков, 2018: 317–319]. Главным в ней является факт о реальном мире.
При этом факты и сама реальность могут конструироваться с помощью риторических аргументов [Федосеева, 2016: 39]. В то же время медиареальность
не лишена условного модуса, который можно встретить, например, в кино
и публицистике, где автор сам создает условия, в которых его реальность
существует, а потому назвать предъявляемое содержание ложным нельзя.
Искаженный медиафакт обусловлен прагматическими факторами и выполняет ряд функций, а именно:
1) Развлекательность. Медиафакт выполняет развлекательную функцию благодаря переосмыслению сообщений, которое можно обнаружить
прежде всего в юмористическом дискурсе;
2) Манипулирование. Это способ управления людьми с помощью иллюзий, генерируемых медиа с целью создания благоприятных условий
для реализации определенных эффектов;
3) Виртуальность. Конструирование виртуальной реальности позволяет добиться такой степени искаженная действительности, которая позволяет
незаметную подмену реальных фактов вымышленными.
4.1. Развлекательность как фактор предъявления медиафактов
Развлекательность рассматривается как одна из основных особенностей
постмодернистской медиареальности. Гармоничная интеграция гедонизма
в серьезные сферы жизни обеспечивается, на нащ взгляд, возможностями
условного модуса, интегрированного в реальный модус медиареальности.
Иногда происходят сбои в распознавании модуса по причине его неочевидности для одной из сторон коммуникации. Например, комик в своем
– 134 –

стендапе затронул башкирского национального героя Салавата Юлаева [сподвижник Е. И. Пугачева во главе восставшей Башкирии во время восстания
Пугачева 1773–1775. — Приводится по: Большая российская энциклопедия],
назвав его разбойником, и тем самым оскорбил аудиторию:
(1) У вас тут все — Салават Юлаев, да? Памятник — Салават Юлаев, город — Салават Юлаев, улица — Салават Юлаев, хоккейный
клуб — Салават Юлаев, орден — Салават Юлаев, театр — Салават Юлаев. Каждый второй, блин, — Салават, не? Я не удивлюсь, если сегодня с какой-нибудь бабенкой замучу, с утра скажу:
«Как звать-то тебя?» — «Салават Юлаев», — блин. Я не хочу сейчас разрушить вашего героя. Не знаю, задумывались вы об этом
или нет, но по факту же он бандит. Я имею в виду, он разбойник,
поднял восстание против существующей власти, против Екатерины Второй, правление которой вообще считается расцветом
Российской империи, понимаете? [программа «Комик в городе»,
канал ТНТ, 15.04.2018]
В ответ на запрос одной из общественных организаций Роскомнадзор
дал разъяснение, касающееся модуса реальности обсуждаемого выступления. В нем был отмечен «юмористической жанр программы, художественный замысел которой предполагает возможность гротеска, преувеличения,
в том числе в лексике и в поведении ее участников» [Официальный ответ
Роскомнадзор от 29.04.2018. https://gostandup.ru/news/roskomnadzor_
nenashel_ ekstremizma_vvystuplenii_ruslana_belogo]. Думаем, выступающему
все же стоило учесть особенности ценностных приоритетов и национального характера аудитории, чтобы избежать неприятной ситуации.
Описанная ситуация стала возможной потому, что модусом реальности
является своего рода неоговоренный «контракт» о том, что аудитория осведомлена о специфическом характере каждого жанра и о способе конструирования правдоподобной иллюзии. Адресат знает о том, как реагировать на эту
иллюзию, и медиапроизводители исполняют контракт [Hellwig, 2013: 83].
Однако в случае если создатели медиаконтента нарушают этот контракт, например, предъявляя информацию, содержание которой в действительности
является условной, под видом реальной, ее понимание затрудняется либо отторгается в силу невозможности (с точки зрения логики и ценностных установок человека) интегрировать ее в существующую картину мира человека.
Подобная ситуация может спровоцировать конфликт.
– 135 –

Фактоиды развлекательного типа именуются фейками [Holan, 2016;
Богданов, 2018]. Нередко в качестве их источников указываются светские
слухи и сплетни. При лингвистическом описании фейков необходимо уделить
внимание 1) степени актуальности сообщения в текущей ситуации действительности; 2) релевантности высказывания потребностям аудитории и средствам его выражения; 3) речевым маркерам шуточной тональности, позволяющим добиться удивления аудитории, удержания ее внимания и развлекательного эффекта. Рассмотрим пример фейков с функцией развлечения.
(2) Гомеопатия — одно из самых распространенных и опасных заболеваний нашего века. В крупных городах гомеопатией страдают
до 50 % взрослого населения и около 15 % подростков. К сожалению, современная медицина пока бессильна перед гомеопатией. Поэтому лучшим лечением является профилактика. А лучшей
профилактикой — сама природа. В холодное время года ваш организм укрепит лимонно-медовый отвар доктора Оцилоконципера.
Рецепт приготовления прост и доступен каждому. Возьмите
треть чайной ложки меда, два ведра дистиллированной воды и половину лимонной косточки. Прокипятите, тщательно помешивая.
Дайте отстояться пару дней и пейте по одной столовой ложке
каждые две недели [lapsha.ru, 14.10.2015].
В приведенном примере является узнаваемой карикатурность и пародийная тональность. Шуточный, но вместе с тем не вполне оптимистичный
взгляд на последствия способен выполнить фасцинативную функцию в рамках интернет-коммуникации.
Особый интерес пользователей Интернета к информации такого рода
привел к созданию специальных цифровых ресурсов, производящих исключительно фейковые новости. Это такие медиапроекты, как американский
The Onion и российский Lapsha.Ru. В условиях современной интернет-коммуникации фейки эксплуатируют свою игровую фактуру. Они выполняют релаксирующую функцию, реализация которой становится возможной благодаря удовольствию аудитории от самого процесса чтения комического контента.
4.2. Манипулятивность как фактор предъявления медиафактов
Желание людей управлять поведением других с помощью намеренного искажения фактов или замены ценностных знаков доминант в сознании человека как части культурного сообщества составляет основу
– 136 –

манипулятивности в коммуникации [Ильинова, 2009]. Значительное количество исследований в психолингвистике, медиалингвистике, теории речевых актов и в других областях посвящены феномену речевой манипуляции
в СМИ, под которым понимают скрытое воздействие с помощью речевых
средств на широкую аудиторию с целью регулировать, моделировать ее поведение и восприятие действительности в интересах манипулятора [Никитина, 2006; Bartashova, Polyakova, 2018].
Изучение литературы по данной теме показало, что фактоиды обладают разнообразными эффектами с точки зрения реакции на манипуляцию.
Выделяют два типа манипулятивных эффектов.
1) Манипуляция восприятием реализуется, когда адресанту удается
привлечь внимание адресата к персоне, продукту, событию; создать положительное мнение о них либо, наоборот, дискредитировать; сформировать
стереотипы избирательного отношения к последующим сообщениям.
2) Манипуляция поведением реципиента, когда эффектом медиафакта
являются поступки адресата, такие как приобретение продукта или услуги,
изменение жизненных привычек.
В любом типе общения можно обнаружить упомянутые эффекты, однако
политический и рекламный дискурсы отличаются наибольшей заинтересованностью в максимальной реализации потенциального эффекта того или иного
высказывания. Манипулятивным потенциалом также обладают новости, которые целенаправленно сконструировали, вбросили и переслали в социальных
сетях. Подобные сообщения представляют собой неверифицируемые факты.
Вызывая кратковременные эмоции без участия рефлексии, они выполняют
эмоционально-шокирующую и развлекательную функции. Например:
(3) Viber уже в следующую субботу станет платным. Если у вас есть
по крайней мере 10 контактов, отправьте им это сообщение. Таким
образом, мы увидим, что вы являетесь активным пользователем, и ваш
логотип станет синим и будет оставаться бесплатным. (Как было
описано в документе сегодня). Viber обойдется в € 0.01 за сообщение.
Отправьте это сообщение 10 контактам. Когда вы сделаете это,
свет станет синим (в противном случае Viber активирует счет) [сообщение в социальной сети. (Правописание сохранено. — Н. П.)].
Ожидаемая реакция на неприятную новость (Viber уже в следующую
субботу станет платным) — следование размещенной инструкции со стороны получателя сообщения, результатом чего становится увеличение
– 137 –

объема сообщений на сервисе, распространение паники и пр. Повторяемость
подобного рода фактов со временем вырабатывает толерантность реципиентов и, следовательно, обусловливает слабый эффект.
Выяснить достоверность смешанных фактов возможно лишь частично.
То, что часть сообщения представляет собой достоверные данные, создает иллюзию достоверности всего медиафакта. Этот тип медиафакта стал основным оружием в информационной войне политических игроков. Его задача состоит в том,
чтобы ввести в заблуждение аудиторию и воздействовать на нее. В большинстве
случаев трудно выяснить, какая часть факта является ложной. Например:
(4) Информатор WADA Григорий Родченков пытался покончить
жизнь самоубийством в квартире в Вашингтоне, которую
для него арендует ФБР [Стало известно о попытке Родченкова покончить с собой // RT на русском, 27.06.2018].
Этот медиафакт не является абсолютным вымыслом, хотя в последующих
публикациях его назвали фейком. Из имеющихся в наличии фактов: 1) Григорий Родченков — информатор WADA; 2) Григорий Родченков пытался покончить жизнь самоубийством; 3) Григорий Родченков живет в квартире
в Вашингтоне; 4) Квартиру для него арендует ФБР — ложным является второй факт, который при этом представляет собой новостную единицу в фокусе
восприятия. Остальные факты составляют тему высказывания — известный
аудитории фон, что и создает предпосылки для успешного введения в заблуждение аудитории до того момента, пока не появится опровержение.
Фальсификация является целенаправленным обманом аудитории
для получения определенных выгод. В качестве примера приведем сообщение канала Ren.TV.
(5) В Париже представители колумбийской мафии, находящиеся
в международном розыске, застрелили двух боевиков ИГИЛ, которые с автоматами ворвались в кафе. Своими действиями представители наркокартеля спасли десятки жизней и поставили
в тупик прибывших к месту полицейских, сообщают колумбийские СМИ. <…> Прибывшие сотрудники полиции задержали колумбийцев. Теперь перед французскими правоохранителями встал вопрос: что дальше делать с задержанными, по сути предотвратившими еще один теракт в стране, которая еще не отошла от серии
атак террористов 13 ноября. Скорее всего, колумбийских мафиози
выдадут властям Колумбии, сообщают СМИ [Рен ТВ, 20.11.2015].
– 138 –

Сообщение было предъявлено аудитории в новостном блоке и сопровождалось фотографиями троих человек, предположительно колумбийцев,
из полицейской хроники и вооруженных полицейских в Париже. Сам текст
содержит ссылку на некие колумбийские СМИ. Воздействующий потенциал
медиафакта усилен моральной дилеммой: надо ли наказывать наркоторговцев, которые спасли десятки людей от террористов, заслуживают наркоторговцы осуждения или прощения — вопросы, которые в соответствии с ожиданиями отправителей сообщения должны были поднять волну обсуждения
в социальных сетях. Сообщение появилось вскоре после терактов 13 ноября
2015 года и не могло не привлечь внимания аудитории, сочувствующей парижанам, переживающей вместе с ними и подверженной паническим настроениям. Это обусловило быстрое распространение сенсации в социальных сетях. Размещение медиафакта в программе новостей (жанр «новостное
сообщение», требующий от его отправителя максимальной достоверности),
безусловная цель которой информирование, а также стилистические показатели текста расцениваются зрителем как маркеры реального модуса.
Опровержение данного сообщения появилось на следующий день. В действительности в Париже задержали трех представителей колумбийского наркокартеля, но они при этом никаких героических поступков не совершали и никого не спасли. Подобные сообщения представляет собой фейковую новость,
достоверную наполовину. Вымысел имел целью усилить шокирующее воздействие на аудиторию, обеспечивающее последующее за этим вирусное распространение в социальных сетях. Вместе с тем не все условия реального модуса соблюдены: как показал факт-чекинг — процедура верификации медиафактов, —
сообщение имело место только на телевизионном канале, репутацию которого можно охарактеризовать как сомнительную, а также на малоизвестных интернет-сайтах и сайтах приколов. Ссылка на источник присутствовала, но была
не вполне корректной, отсутствовало подробное описание самого события,
а акцент сделан на моральной стороне с эксплицитной апелляцией к аудитории.
4.3. Виртуализация реальности как фактор
предъявления медиафактов
Виртруализация реальности средствами медиадискурса расценивается
как проблема многими современными науками. В лингвистике продуктивно работать с этим феноменом позволяет дискурсивно-когнитивный подход,
определяющий дискурс как форму использования языка в реальном времени,
– 139 –

которая отражает определенный тип социальной активности человека. Дискурс
создается в целях конструирования особой реальности с помощью детального
описания и является частью процесса коммуникации, характеризуемого участниками, конкретными условиями и целями. Из определения следует, что тип
дискурса сам создает условия и законы, по которым конструируется виртуальная реальность, отражающая не столько объективную реальность, сколько
представления адресантов коммуникации о ней или о том, какой она должна
быть. Поэтому дискурс включает не только использование языка, но и знания
и представления участников коммуникации о мире, их мировоззрение, актуализируемые в результате речевого взаимодействия [Кушнерук, 2013: 112].
Изучая процесс формирования медиареальности, М. Маклюэн (1964)
предположил, что медиа, собирая образы всех времен (прошлого, настоящего и будущего) и пространств сразу, сталкивают их в сознании адресата.
Сообщая аудитории о факте действительности, СМИ редко придают значение причинам, а иногда и следствиям произошедшего. Тем самым создается
иллюзия, что действие существует само по себе. Это приводит к возникновению социальной реальности в виде мозаичного конструкта, включающего
компоненты с едва заметными взаимосвязями, которые человеку приходится достраивать самостоятельно, исходя из собственного опыта и социальных
установок. В результате у человека, не способного выполнить эту задачу,
нарушается пространственно-временная организация восприятия информации, и деятельность СМИ перестает быть для него производной от какихлибо событий [McLuhan, 1964]. Медиа в сознании начинают действовать
как первопричина, наделяющая действительность своими свойствами, а реальность конструируется средствами массовой информации, формирующими мифологическое пространство. В этой связи миф предлагается как наиболее органичный способ восприятия мира для человека, живущего в окружении медиа, обусловливающих полную смену сенсорного баланса, чувств,
жизненных ценностей и пр. [Володина, 2001: 27].
В этом не видели негативного эффекта в начале 2000-х, соглашаясь
с влиянием СМИ на картину мира отдельных индивидов, но отрицая возможность унификации [Рогозина, 2003]. Однако, по мнению философов
и социологов, медиа, искажающие объективную реальность по своему
усмотрению, обладают деструктивным потенциалом и выступают мощным оружием манипуляции и пропаганды. Действуя в интересах социальных институтов, средства массовой коммуникации претендуют на то,
– 140 –

чтобы заменить разнообразие персонифицированных картин мира индивидов единой картиной медиареальности, целенаправленно внедрив ее
в сознание аудитории [Анненкова, 2012].
Итак, продуктом и результатом социальной активности средств массовой
коммуникации становится медиареальность как социокультурный феномен,
в пространстве которого получают репрезентацию все сферы общественной
жизни [Кузнецова, 2009: 67], что позволяет рассматривать медиареальность
как надреальное пространство взаимодействия этих сфер. Анализ выявил ряд
характеристик современной медиареальности, из которых основной лингвистически релевантной является высокий потенциал фактуализации. Она же,
на наш взгляд, обусловливает виртуальный эффект медиареальности.
Реклама выделяется в отдельную группу жанров в силу мощного воздействия на массовое сознание. Ее функции не ограничиваются продвижением товаров и услуг. В последние годы реклама все более сосредоточивается на пропаганде определенных жизненных ценностей и установок [Добросклонская, 2014: 137]. Например, в рекламе молочного напитка для детей
показывают школьника, который на уроке математики исписал всю доску
примерами и требует: «Еще!». Он без устали играет в волейбол на уроке
физкультуры и помогает всем девочкам нести портфели. На вопрос, откуда
у мальчика столько сил, мама отвечает:
(6) Чтобы ребенку хватало сил в школе, давайте ему «Чудо-детки»!
В школе правильно питайся и с нагрузками справляйся!
Здесь создается виртуальная реальность — сконструированное искажение объективной реальности, в которой дети становятся идеальными благодаря напитку. Так, реклама подобно мифу предлагает зрителям простые модели
поведения и разъяснение устойчивых жизненных ситуаций [Cristal, 2001: 205].
Осознание воспринимаемой реальности, которой может быть как объективная, так и виртуальная реальность, мы понимаем как ее фактуализацию в сознании человека. Результатом фактуализации является формирование обновленной
субъективной реальности, адаптированной к актуальным условиям объективной
реальности. Так, медиареальность, возникшая в качестве возможной реальности способна выступать «симулирующим субститутом» [Челышева, 2016: 63]
объективной реальности, в результате чего происходит фактуализация воспринимаемой реальности в сознании индивида. Другими словами, картина мира
человека адаптируется, но не к действительности, а к ее искаженному образу,
так как медиа­реальность транслирует зачастую ложные смыслы и ценности.
– 141 –

Опасения вызывает не столько то, что виртуальная медиареальность
трансформирует и деформирует реальный образ мира в сознании реципиента медиаконтента, сколько то, что она конструирует квазиреальную картину мира, в которой объективная реальность замещается медиареальностью
и «предлагается массовому адресату в качестве единственно возможной
и единственно верной» [Анненкова, 2012: 13]. Таким образом, виртуальность
создает контекст и условия для успешной манипуляции в медиадискурсе.
Выводы к четвертой главе
Медиафакт функционального типа «искажение» обусловлен прагматическими факторами и выполняет следующие функции: развлекательную —
благодаря переосмыслению сообщений, типичную для юмористического
дискурса; манипулятивную функцию для управления людьми с помощью
иллюзий, генерируемых медиа; функцию конструирования виртуальной реальности, позволяющую добиться искажения действительности благодаря
незаметной подмене реальных фактов вымышленными.
Исследование установило, что сообщения в современных медиа, привлекающие внимание и вызывающие немедленный интерес, иногда оказываются фактоидами — синтезом факта и вымысла, из которых первый вызывает доверие, а второй — приятные эмоции и интерес. Это объясняет особенность восприятия фейков, проявляющуюся в том, что они не расцениваются
как ложь, оговор или дезинформация, а лишь оказывают эмоционально-шокирующее либо просто развлекательное действие.
Невозможность разделить факты и фактоиды осознается и, в конце
концов, принимается аудиторией; реальность, презентуемая средствами
массовой коммуникации, характеризуется уже не столько как объективная, сколько как допустимая. Воспринимаемую информацию, новости,
факты на телевидении, в газетах, онлайн-издательствах, отзывах в Интернете человеку приходится отбирать самостоятельно, допуская, с одной
стороны, определенную степень вероятности того или иного события,
а с другой — опасаясь, что часть ее может быть «заказной» или просто
фейком. Иногда вымысел не вызывает сомнения, выглядит достаточно
правдоподобно и подкреплен фото- и видеофактами, а правда бывает настолько невероятна, что люди склонны ей не доверять. Так, в картину
мира индивида проникают медиафакты, которые к объективной реальности имеют посредственное отношение.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Картина мира современного человека включает информацию правдивую, ценностно-обусловленную и лживую, которые в равной степени обусловливают его поведение и поступки. Фактуализация реальности как когнитивный механизм обеспечивает трансформацию факта действительности
в факт сознания человека. В медиадискурсе данная трансформация выполняется посредством медиареальности, которая наполняется интерпретированными фактами действительности.
В начале исследования перед нами стояла задача выявить природу
и типы фактуализации, дать их лингвистически релевантную характеристику с учетом специфики медиадискурса. Не всякий понятный либо вызывающий доверие факт вписывается в картину мира адресата. Общее
между пониманием и фактуализацией — выявление смысла высказывания.
При этом понимание подразумевает совпадение смысла, закодированного
автором, и смысла, декодированного адресатом. Фактуализация ориентирована скорее на поиск смысла, нужного адресату. Основанная на понимании
факта и вере в правдивость/правдоподобность факта, она отличается устойчивостью эффекта, выражающегося в изменении субъективной реальности
адресата, определяющей его речевые действия и поступки. Значимость конкретного факта для индивида увеличивает его шансы на фактуализацию.
Такое знание будет труднее дефактуализировать другими сообщениями.
Типами фактуализации в медиадискурсе являются фактуализация
по типу «отражение» объективной реальности; «адаптация» объективной реальности к ценностям аудитории с целью создания условий для успешного
воздействия на ее картину мира; «искажение» объективной реальности, целями которой может быть как разного рода воздействие, так и развлекательность.
Отражение и адаптация как типы фактуализации обеспечивают связь объективной реальности и ее репрезентации в медиа. У медиафактов идентифицируются референты в объективной реальности, и потому медиафакты обладают
способностью быть верифицированными, то есть могут быть оценены с точки зрения правдивости репрезентации. Этого нельзя сказать о третьем типе
фактуализации — «искажении», в результате которой генерируется фрагмент
медиареальности, не имеющий оригинала в действительности. Для нашего
исследования представляют интерес все типы фактуализации, репрезентацию
которых в виде медиафактов мы можем проследить в медиадискурсе.
– 143 –

Сравнение концептуальных моделей факта и медиафакта показал,
что дифференцирующим признаком концепта «медиафакт» является
пертинентность как персонально значимая для адресата информация.
В то время как релевантность актуальной информации определяется
создателем сообщения, в силу целого ряда показателей (участие известных людей в событии, сенсационность, оперативность появления в СМК
и многое другое) пертинентность становится категорией, которая относится к стороне адресата. Именно он определяет, является ли
то или иное сообщение для него полезным и значимым, сможет ли оно
оказать влияние на его сознание, даже если это понимание будет отсроченным. Свойство факта быть пертинентным или непертинентным
для отдельного индивида обусловливает его перспективу вписаться в сознание адресата. Следовательно, целью каждого актуального медиафакта
является приобретение свойства пертинентности. А поскольку аудитория СМК крайне неоднородна в плане интересов и потребностей, журналистам, чтобы угодить большей ее части, приходится «брать количеством, а не качеством», надеясь на то, что в пространстве многомиллионной аудитории информация найдет того, кому она может пригодиться,
то есть для кого она может оказаться пертинентной.
Разработанная базовая концептуальная модель позволила сопоставить
похожие понятия «факт» и «медиафакт», произвести сравнение их моделей и продемонстрировать неравнозначность данных концептов. Факты,
претендующие на то, чтобы стать медиафактами, оцениваются с точки зрения степени актуальности, пертинентности и эффективного потенциала.
Медиафакты создаются в соответствии с институциональными запросами и актуальными и потенциальными интересами масс, потребляющих
информацию, в отличие от научных фактов, стоящих на страже истины
и объективности. В силу маркетингового подхода в деятельности медиапроизводителей концептуальная модель традиционного факта претерпела
значительные изменения, ставшие причиной существующих противоречий
между тем, что может предложить медиафакт, и ожиданиями аудитории
медиадискурса, что доказывает проведенный сравнительный анализ концептов «факт» и «медиафакт».
С точки зрения лингвистики арсенал коммуникативных средств воздействия на сознание аудитории очень богат в медиадискурсе. Максимально возможно экспрессия ограничена в медиафактах, отражающих
– 144 –

действительность. Основным средством воздействия здесь является фокусировка важных элементов самого объективного мира либо элементов
высказывания о нем.
В медиафактах выявляются направления адаптации действительности
к ценностям и ее привычному образу, ранее созданному в медиа. Такими
направлениями являются аспекты адресата, адресанта и их взаимодействие —
диалогичность. Особое внимание уделено в работе характеристикам электронной репрезентации медиафактов, основными из которых выступают гипертекстуальность, конвергентность и интерактивность.
Вымысел как один из источников содержания искаженного медиафакта
создает неограниченные возможности его воздействия в случае, если такой
медиафакт соответствует фактообразующим принципам, то есть принципам,
обеспечивающим правдоподобность вымысла. Искажения в репрезентации
действительности создают условия для виртуализации медиареальности —
условия, необходимого для успешной развлекательности и манипулирования сознанием и поведением реципиентов.
Перспективы данного исследовательского направления состоят
в возможности изучения феномена фактуализации в других дискурсах
и типах общения.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
1. Александрова, И.Б. Диалогичность как категориальная характеристика речи современного общества [Электронный ресурс] / И.Б. Александрова, В.В. Славкин // Медиаскоп. – 2015. – № 4. – Режим доступа:
http://mediascope.ru/2029 (дата обращения: 14.05.2017).
2. Алещанова, И.В. Цитация в газетном тексте (на материале современной англ. и росс. прессы): дисс. … канд. филол. наук: спец. 10.02.01 /
И.В. Алещанова. – Волгоград, 2000. – 208 с.
3. Андреева, Г.М. Психология социального познания: учеб. пособие
для студентов высших учебных заведений / Г.М. Андреева. – М.: Аспект
Пресс, 2009. – 303 с.
4. Анисимова, Т.В. К вопросу о типологии жанров речи / Т.В. Анисимова // Языковая личность: жанровая речевая деятельность. – Волгоград: Перемена, 1998. – С. 4–6.
5. Аниськина, Н.В. Трансформация ценностей в современной рекламе /
Н.В. Аниськина // Активные процессы в социальной и массовой коммуникации: коллективная монография / отв. ред. и сост. Н.В. Аниськина, Л.В. Ухова. – Ярославль: Изд-во ЯГПУ, 2014. – С.22–30.
6. Анненкова, И.В. Современная медиакартина мира: неориторическая
модель (Лингвофилософский аспект): автореф. дисс. ... докт. филол. наук:
10.01.10, 09.00.13 / И.В. Анненкова. – Москва, 2012. – 41 с.
7. Анохов, И.В. От средств массового вещания к средствам массового соучастия / И.В. Анохов // Вопросы теории
и практики журналистики. – 2017. – Т. 6. – № 4. – С. 482–495.
DOI: 10.17150/2308- 6203.2017.6(4).482-495.
8. Армер, Е.В. Картина мира и картина социальной реальности: социально-конструктивистский подход / Е.В. Армер // Вестник Томского гос. унта. – 2013. – № 366. – C. 24–27.
9. Арнольд, И.В. Стилистика. Современный английский язык:
учебник для вузов / И.В. Арнольд. – 4-е изд., испр. – М.: Ôлинта: Наука,
2002. – 384 с.
10. Арутюнова, Н.Д. Фактор адресата / Н.Д. Арутюнова // Известия
АН СССР. Серия литературы и языка. – 1981. – Т. 40. – № 4. – С. 356–367.
11. Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека / Н.Д. Арутюнова. – 2-е изд.,
испр. – М.: Языки русской культуры, 1999. – 896 с.
– 146 –

12. Ашурбекова Т.И. Коммуникативная организация предложения
в рекламном тексте [Электронный ресурс]. 2004. – Режим доступа: http://
pn.pglu.ru/index.php?module=subjects&func=viewpage&pageid=l 533 (дата обращения: 14.05.2014).
13. Бабушкин, А.П. «Возможные миры» в семантическом пространстве
языка / А.П. Бабушкин. – Воронеж: Воронежский гос. ун-т, 2001. – 86 с.
14. Баева, Л.В. Знание как ценность личности: компаративный анализ / Л.В. Баева // Труды научного семинара «Философия – образование – общество». – М.: Актуальные проблемы фундаментальных наук,
2004. (Сер. Профессионал). – Т. 1. – С. 64–77.
15. Базылев, Б.П. О специфике употребления слова в системе буржуазной пропаганды / Б.П. Базылев // Язык и стиль буржуазной пропаганды / под ред. Я.Н. Засурского, А.Д. Пароятниковой. – М.: Изд-во МГУ,
1988. – С. 34–72.
16. Байкулова, А.Н. Прогноз как субжанр в печатных СМИ и их электронных версиях // Жанры речи. – 2018. – № 4 (20). – С. 286–293.
17. Балакирева, Т.А. Конструирование медиареальности (на примере российских телевизионных шоу) / А.Н. Байкулова // Вече. – 2016. – № 28. – С. 254–263.
18. Балясникова, О.В. Психосемантика конфликта в интернет-текстах /
О.В. Балясникова // Материалы Х междунар. конгресса международного общества по прикладной психолингвистике. – М.: РУДН, 2013. – С. 169.
19. Баранов, А.Г. Когнитивность текста: К проблеме уровней абстракции речевой деятельности / А.Г. Баранов // Жанры речи: сб. науч. статей. –
Саратов: Изд-во ГосУНЦ «Колледж», 1997. – Вып. 1. – С. 4–12.
20. Баринова, Е.Е. Научно-популярная литература в классификации
жанров (теоретический и исторический аспекты) / Е.Е. Баринова // Сибирский филологический журнал. – 2012. – № 3. – С. 120–128.
21. Бахтин, М.М. Проблема речевых жанров. / М.М. Бахтин //
Бахтин М.М. Собр. соч.: в 5 т. Т. 5. – М.: Языки русской культуры, 1996. –
С.159–206.
22. Белодедова, А.В. О фактах и фактоидах в современных журналистских текстах / А.В. Белодедова // Научные ведомости Белгород. гос. ун-та.
Сер.: Гуманитарные науки. – 2015. – № 24 (221). – Вып. 28. – С. 89–94.
23. Белоусова, М.Н. Современное состояние и тенденции развития
жанров тележурналистики / М.Н. Белоусова // Вестник РУДН, серия Литературоведение. Журналистика. – 2011. – № 1. – С. 73–80.
– 147 –

24. Белошапкова, В.А. Современный русский язык. Синтаксис /
В.А. Белошапкова. – М.: Высшая школа, 1977. – 278 с.
25. Беляевская, Е.Г. Медийный дискурс: когнитивные модели интерпретации событий (на материале английского языка) / Е.Г. Беляевская //
Вопросы когнитивной лингвистики. – 2015. – № 3 (044). – С. 5–13.
26. Беляевская, Е.Г. Дискурсивная интерпретация и реинтепретация
знаний о мире в языке / Е.Г. Беляевская // Вестник МГЛУ. Выпуск 19 (758).
Языкознание, Философия стилистики вербальных и жестовых языков. –
М.: МГЛУ, 2016. – С. 18–27.
27. Бергер, П. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / П. Бергер, Т. Лукман; пер. Е.Д. Руткевич. – М.: Медиум,
1995. – 323 с.
28. Березин, В.М. Массовая коммуникация: сущность, каналы,
действия / В.М. Березин. – М.: РИП-холдинг, 2003. – 174 с. (Практ.
журналистика).
29. Беспамятнова, Г.Н. Языковая личность телевизионного ведущего:
автореф. дисс. … канд. филол. наук: 10.02.04 / Г.Н. Беспамятнова. – Воронеж, 1994. – 19 с.
30. Богданов, С.В. «Мерцающие» события: особенности фейковых
новостей и их место в стратегических коммуникациях / С.В. Богданов //
Век информации. – 2018. – Т. 2. – Вып. 2. – С. 231–232.
31. Богомолова, Н.Н. Социальная психология печати, радио, телевидения/ Н.Н. Богомолова. – М.: Издательство МГУ, 1991. – 127 с.
32. Богуславская, В.В. Моделирование текста: лингвосоциокультурная
концепция: Анализ журналистских текстов: монография / В.В. Богуславская. – М.: Изд-во URSS, 2017. – 280 с.
33. Бодрийяр, Ж. Символический обмен или смерть / Ж. Бодрийяр. –
М.: Добросвет, 2000. – 387 с.
34. Болдырев, Н.Н. Интерпретация мира и знаний о мире в языке /
Н.Н. Болдырев // Когнитивные исследования языка. Вып. XIX: Когнитивное
варьирование в языковой интерпретации мира: сб. науч. тр. / отв. ред. вып.
Н.Н. Болдырев. – М.: Ин-т языкознания РАН; Тамбов: ТГУ им. Г.Р. Державина, 2014. – С. 20–28.
35. Болдырев, Н.Н. Категориальное значение глагола: системный
и функциональный аспекты: монография / Н.Н. Болдырев. – Москва,
Берлин: Директ-Медиа, 2016а. – 229 с.
– 148 –

36. Болдырев, Н.Н. Когнитивные схемы языковой интерпретации /
Н.Н. Болдырев // Вопросы когнитивной лингвистики. – 2016б. – № 4. –
С. 10–20.
37. Болдырев, Н.Н. Язык и структура сознания / Н.Н. Болдырев // Когнитивные исследования языка. Выпуск XXIV. Личность. Язык. Сознание:
сборник научных трудов. Посвящается юбилею проф. Н.Н. Болдырева /
отв. ред. вып. А.Л. Шарандин. – 2016в. – С. 35–48.
38. Болотнов, А.В. О некоторых особенностях современной информационно-медийной личности / А.В. Болотнов // Вестник ТГПУ. – 2014. –
№ 2 (143). – С.52–55.
39. Болотнов, А.В. О некоторых ключевых понятиях формирующейся
информационно-медийной парадигмы в русистике // Вопросы когнитивной
лингвистики. – 2015. – № 1 (042). – С.111–116.
40. Болотнов, А.В. Идиостиль информационно-медийной языковой
личности: коммуникативно-когнитивные аспекты исследования: автореф.
дисс. … докт. филол. н.: 10.02.01 / А.В. Болотнов. – Томск, 2016. – 39 с.
41. Болотнов, А.В. О некоторых закономерностях формирования информационных волн в современном медиадискурсе / А.В. Болотнов // Вестник ТГПУ. – 2017. – № 11. – С.46–52.
42. Болотнов, А.В. Использование экспериментальной методики
в анализе воздействия публичной языковой личности и ее медиатекстов
на массового адресата / А.В. Болотнов // Вестник ТГПУ. – 2018. – 2 (191). –
С. 68–74.
43. Бородина, С.Н. Прагматический механизм реализации слухов в современном английском, французском и русском медиадискурсе: автореф.
дис. … канд.филол.н.: 10.02.20 / С.Н. Бородина. – Волгоград. 2015. – 28 с.
44. Брудный, А.А. Психологическая герменевтика / А.А. Брудный. –
М.: Лабиринт, 2005. – 336 с.
45. Буряковская, В.А. Коммуникативные характеристики массовой культуры в медийном дискурсе (на материале русского и английского
языков): дисс. … докт. филол.н. 10.02.19 / В.А. Буряковская. – Волгоград,
2014. – 326 с.
46. Вартанова, Е.Л. «Человек медийный» как результат социального
развития? / Е.Л. Вартанова // Медиаальманах. – 2015. – 5 (70). – С. 8–10
47. Варченко, В.В. Формы и функции цитатной речи в медиа-тексте:
автореф. дис. ... к.филол.н.: 10.02.04 / В.В. Варченко. – Mосква, 2007б. – 23 с.
– 149 –

48. Варченко, В.В. Формы представления политической речи в медиа-тексте / В.В. Варченко // Известия РГПУ им. А.И. Герцена. – 2007а. –
№ 9 (29): Аспирантские тетради. – С. 30–34.
49. Василик, А.В. Пара- и экстралингвистические особенности невербальной коммуникации [Электронный ресурс] / А.В. Василик // Элитариум –
Режим доступа: http://www.elitarium.ru/neverbalnoe-obshhenie-temp-rech-golosinformacija-kommunikacija-intonacija-vnimanie/ (дата обращения: 6.04.2020).
50. Васильева, Л.А. Делаем новости! Учеб. пособие / Л.А. Васильева. –
М.: Аспект Пресс, 2003. – 190 с.
51. Винник, Ю.В. Коммуникативная стратегия: предпосылки функционирования / Ю.В. Винник, Т.М. Грушевская // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 2: Филология и искусствоведение. –
2017. – Вып. 4 (207). – С. 68–73.
52. Виноградов, С.Н. Язык газеты в аспекте культуры речи / С.Н. Виноградов // Культура русской речи и эффективность общения. – М.: Наука,
1996. – С. 281–317.
53. Винокур Т.Г. Говорящий и слушающий. Варианты речевого поведения / Т.Г. Винокур. – М.: Наука, 2005. – 172 с.
54. Водак, Р. Язык. Дискурс. Политика / Р. Водак. – Волгоград: Перемена, 1997. – 139 с.
55. Войтасик, Л. Психология политической пропаганды / Л. Войтасик;
пер. с пол. В.Н. Поруса. – М.: Прогресс, 1981. – 281 с.
56. Войтик, Е.А. К вопросу определения медиакоммуникации как понятия / Е.А. Войтик // Открытое и дистанционное образование. – 2013. –
№ 1. – С. 26–31.
57. Войтюк, Д.К. Влияние рефлексии на формирование психологической готовности личности к профессиональной деятельности:
дисс. … к.псих.н.: 19.00.01 / Д.К. Войтюк. – Новосибирск, 2004. – 224 с.
58. Володина, Л.В. Конструирование реальности средствами массовой
коммуникации / Л.В. Володина // Серия “Symposium”, Российская массовая
культура конца XX века. Вып. 15. – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. – C. 27.
59. Волынец, Ю.П. Прагматические особенности цитации в медиа дискурсе: роль авторской интенции в понимании и анализе статей английских СМИ /
Ю.П. Волынец // Иностранные языки в высшей школе: методики преподавания,
инновации, перспективы развития. – Пенза: ПГУАС, 2013. – С. 16–22.
– 150 –

60. Выгузова, Е.Ю. Персуазивный прагматический эффект в сфере медийно-рекламного дискурса / Е.Ю. Выгузова, В.В. Зайцева, М.Н. Макеева //
Мир Науки, Культуры, Образования. – 2018. – № 5 (72). – С.415–417.
61. Выровцева Е.В. Теория жанров журналистики в условиях трансформации медиасистемы / Е.В. Выровцева // Журналiстика у суладдзi з жыццем. – Минск: БДУ, 2016. – С. 52–57.
62. Гаврилов, А.А. Медиареальность как тип виртуальной реальности /
А.А. Гаврилов // Исторические, философские, политические и юридические
науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. –
Тамбов: Грамота, 2013. – № 11 (37): в 2-х ч. – Ч. I. – C. 45–47.
63. Гайдукова, Н.И. Особенности синтаксического, семантического, коммуникативно-прагматического формирования рекламного высказывания (на примере немецкого языка) / Н.И. Гайдукова, Е.В. Калюжная,
Е.А. Камышанченко // Современные проблемы языкознания, литературоведения, межкультурной коммуникации и лингводидактики: мат-лы II Междунар. научной конф., 20-21 апреля. – Белгород: БелГУ, 2016. – С. 326–330.
64. Гальперин, И.Р. Текст как объект лингвистического исследования /
И.Р. Гальперин. – М.: Наука, 1981. – 139 с.
65. Гальперин, П.Я. Психология как объективная наука: избранные
психологические труды / П.Я. Гальперин; ред. А.И. Подольский. – М.: Институт практической психологии; Воронеж: МОДЭК, 1998. – 480 с.
66. Глазков, А.В. Почему у факта нет имени? / А.В. Глазков // Филологические традиции в современном литературном и лингвистическом образовании. Вып. 11. Том 2. – М., МГПИ, 2012а. – С. 29–36.
67. Глазков, А.В. Текст актуального содержания в актуальном
и неактуаль­ном прочтении / А.В. Глазков // Понимание в коммуникации:
Человек в информационном пространстве: сб. науч. трудов: [в 3-х т.] /
под общ. ред. Е.Г. Борисовой, Н.В. Аниськиной. – Ярославль: Ярослав. гос.
пед. ун-т им. К.Д. Ушин­ского, 2012б. – Т. 1. – С. 126–132.
68. Глазков, А.В. Категории текста / А.В. Глазков // Studia rusycystyczne.
Pod redakcją Lidii Mazur-Mierzwy. – Wydawnictwo: Uniwersytetu Jana
Kochanowskiego, 2014. – С. 11–19.
69. Глазков, А.В. Модус реальности: определение, таксономия, признаки / А.В. Глазков // Преподаватель XXI век. – 2018. – № 3. – С. 315–331.
70. Голуб, И.Б. Стилистика русского языка / И.Б. Голуб. – 9-е изд. –
М.: Айрис-пресс, 2007. – 448 с.
– 151 –

71. Горбачева, Е.Н. Дискурсивная перформативность: признаки,
типы, жанры: дис...докт.филол.н.: 10.02.19 / Е.Н. Горбачева. – Тамбов,
2015. – 402 с.
72. Горошко, Е.И. К построению типологии жанров социальных медий / Е.И. Горошко, Т.Л. Полякова // Жанры речи. – 2015. – № 2 (12). –
С.119–126.
73. Горошко, Е.И. Трансформация текста од воздействием жанровой
системы социальных медиа сервисов коммуникативного интернет-пространства (на материале англоязычных политических сайтов) / Е.И. Горошко, Л.В. Павлова // Жанры речи. – 2015. – № 1 (11). – С. 122–136.
74. Гришаева, Л.И. Средства и способы и способы создания аксиологического контекста в медиатексте / Л.И. Гришаева // Медиатекст: стратегии –
функции – стиль: колл. монография / отв. ред. Т.В. Чернышова. – Орел:
Орловский гос. ин-т искусств и культ., «Горизонт», 2010. – С. 80–101.
75. Гришаева, Л.И. «Сказка – ложь, да в ней намек…», или О принципах конструирования политической медиареальности / Л.И. Гришаева //
Политическая лингвистика. – 2017. – № 4 (64). – С. 18–27.
76. Гришаева, Л.И. Членение информационного потока в медиапространстве и синтаксические механизмы вербализации сведений
о мире (на примере медиатекстов канала «EURONEWS») / Л.И. Гришаева //
Политическая лингвистика. – 2018. – № 1. – С. 19–32.
77. Гришанина, А.Н. Сетевой читатель // Сетевые СМИ российского мегаполиса / А.Н. Гришанина, С.В. Курушкин; под ред. И.Н. Блохина,
С.Г. Корконосенко. – СПб.: Филол. ф-т СПбГУ, 2011. – С. 169–170.
78. Дементьев, В.В. Коммуникативная генристика: речевые жанры
как средство формализации социального взаимодействия / В.В. Дементьев //
Жанры речи: сб. науч. статей. – Саратов: Изд-во ГосУНЦ «Колледж»,
2002. – Вып. 3. – С. 18–40.
79. Дементьев, В.В. Аксиологическая генристика: аспекты проблемы
«оценка и жанр» / В.В. Дементьев // Жанры речи. – 2016а. – № 2. – С. 9–24.
80. Дементьев, В.В. Некоторые методологические принципы изучения речежанровых заимствований / В.В. Дементьев // Вестник РУДН, серия
Лингвистика. – 2016б. – Т. 20. – № 1. – С. 7–24.
81. Демьянков, В.З. «Субъект», «тема», «топик» в американской
лингвистике последних лет (Обзор II ) / В.З. Демьянков // Изв. АН СССР.
Сер. литературы и языка. – 1979. – Т.38. – № 4. – С. 368–380.
– 152 –

82. Демьянков, В.З. Семиотика событийности в СМИ / В.З. Демьянков //
Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования: учеб. пособие.
Часть 2 / отв. ред. М.Н. Володина. – М.: Изд-во МГУ, 2004. – С.68–83.
83. Дмитровский, А.Л. Проблема факта в медиатексте / А.Л. Дмитровский // Ученые записки Орловского государственного университета. – 2014. –
№ 1 (57). – Т. 1. – C. 203–214.
84. Добросклонская, Т.Г. Вопросы изучения медиатекстов: (опыт исследования современной английской медиаречи) / Т.Г. Добросклонская. –
2-е изд., стер. – М.: Едиториал УРСС, 2005. – 288 с.
85. Добросклонская, Т.Г. Медиадискурс как объект лингвистики
и межкультурной коммуникации / Т.Г. Добросклонская // Вестник Московского университета. Серия 10. – 2006. – № 2. – С. 20–33.
86. Добросклонская, Т.Г. Методология анализа медиатекстов в условиях конвергентных СМИ / Т.Г. Добросклонская // Развитие русско­
язычного медиапространства: коммуникационные и этические проблемы.
Мат-лы науч.-практ. конф. (26-27 апр. 2013 г.). – М.: АПК и ППРО, 2013. –
С.18–27.
87. Добросклонская, Т.Г. Медиалингвистика: системный подход
к изучению языка СМИ: современная английская медиаречь: учеб. пособие /
Т.Г. Добросклонская. 2-е изд., стер. – М.: ФЛИНТА, 2014а. – 264 с.
88. Добросклонская, Т.Г. Типологическое описание медиатекстов
в системе медиалингвистики / Т.Г. Добросклонская // Медиалингвистика.
Вып. 3. Речевые жанры в массмедиа: сб. статей / под ред. Л. Р. Дускаевой. –
СПб.: СпбГУ, Ин-т Высш. шк. журн. и масс. коммуникаций, 2014б. – С.17–21.
89. Донсков, С.В. Сопоставительное исследование жанровых особенностей англоязычных и русскоязычных газетных текстов: дис. … к. филол. н.:
10.02.20 / С.В. Донсков. – Тверь, 2004. – 191 с.
90. Дридзе, Т.М. Экоантропоцентрическая парадиг­ма в социальном
познании и социальном управлении / Т.М. Дридзе // Человек. – 1998. –
№ 2. – С. 95–105.
91. Дукин, Р.А. Медиатизация современного общества: влияние социальных медиа / Р.А. Дукин // Теория и практика общественного развития. –
2016. – № 2. – С. 24–26.
92. Дускаева, Л.Р. Диалогическая природа газетных речевых жанров /
Л.Р. Дускаева; под ред. М.Н. Кожиной. – СПб: Изд. 2-е, доп., испр. СпбГУ:
Филол. Факультет, 2012. – 274 с.
– 153 –

93. Дускаева, Л.Р. Речевая структура новостных текстов сетевых изданий / Л.Р. Дускаева // Вестник Пермского ун-та. – 2014. – Вып. 1 (25). –
С. 179–183.
94. Дускаева, Л.Р. О жанровых текстовых категориях / Л.Р. Дускаева //
Жанры речи. – 2016. – № 2. – С. 25–32.
95. Дымант Ю.А. Соотношение первичности и вторичности в текстах
произведений В.В. Набокова: дисс. … к. филол. н.: 10.02.19 / Ю.А. Дымант. –
Воронеж, 2017. – 243 с.
96. Дьякова, А.А. Интердискурсивная адаптация текста: автореф.
дис. ... к. филол. н.: 10.02.19 / А.А. Дьякова. – Волгоград, 2009. – 20 с.
97. Евдокимов,
В.А.
Конвергенция
содержания
качественных и массовых медиа / В.А. Евдокимов // Наука о человеке: гуманитарные исследования. – 2017. – № 2 (28). – С. 69–74.
DOI 10.17238/issn1998-5320.2017.28.69
98. Евтушенко, О.А. Административный дискурс: типы, субъекты, динамика: дисс. … докт. филол. н.: 10.02.19 / О.А. Евтушенко. – Волгоград,
2019. – 329 с.
99. Егорченкова, Н.Б. Суггестивное и контрсуггестивное поведение
в мультимодальной интеракции / Н.Б. Егорченкова. – Волгоград: Издательство Вестник ВолГУ. Серия 2. Языкознание, 2013. – С. 135–143.
100. Егорченкова, Н.Б. Стратегический потенциал мультимодальной
интеракции в медиа-политическом дискурсе / Н.Б. Егорченкова // Вестник
Томского гос. ун-та. Филология. – 2014. – № 5 (31). – C. 24–37.
101. Егошкина, В.А. Речевые стратегии привлечения и удержания внимания адресата в развлекательном радийном дискурсе / В.А. Егошкина //
Коммуникативные исследования. – 2018. – № 2 (16). – С. 115–126.
102. Ежова, Е.Н. Сенсорно-суггестивная аргументация в медийно-рекламном тексте / Е.Н. Ежова // Проблемы массовой коммуникации: матери­
алы Всерос. науч.-практ. конф. – Воронеж: ВГУ 2010. – С. 79–82.
103. Ежова, Е.Н. Картины мира в СМИ: ипология, функциональность,
каналы трансляции / Е.Н. Ежова // Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика. – 2011. – № 1. – С. 132–135.
104. Желтухина, М.Р. Политический и масс-медиальный дискурсы:
воздействие – восприятие – интерпретация / М.Р. Желтухина // Язык, сознание, коммуникация: сб. статей / отв. ред. В. В. Красных, А. И. Изотов. –
М.: МАКС Пресс, 2003. – Вып. 23. – С. 38–51.
– 154 –

105. Желтухина, М.Р. Специфика речевого воздействия тропов в языке СМИ: автореф. … докт. филол.н.: 10.02.19 / М.Р. Желтухина. – Москва.
2004. – 40 с.
106. Желтухина, М.Р. Культивирование политических медиастрахов: мифы
и реальность / М.Р. Желтухина // Наука телевидения. – 2015. – № 11. – С. 27–47.
107. Желтухина, М.Р. Современный медиадискурс и медиакультура
воздействия / М.Р. Желтухина // Верхневолжский филологический вестник. –
2016. – № 4. – С. 154–159.
108. Зарезина, С.Н. Устойчивые личностные смыслы в аспекте межкультурной коммуникации: на материале статей о России в англоязычной
прессе за 1991–2004 гг.: дис. … к. филол. н.: 10.02.04 / С.Н. Зарезина. –
Иркутск, 2004. – 236 с.
109. Зверева, Е.А. Журналистика эпохи постмодерна: векторы исследования / Е.А. Зверева // Социально-экономические явления и процессы. –
Тамбов, 2011. – № 10. – С. 265–272.
110. Землянова, Л.М. Зарубежная коммуникативистика в преддверии
информационного общества: Толковый словарь терминов и концепций /
Л.М. Землянова. – М.: Изд-во Моск. ун-та (МГУ), 1999. – 300 с.
111. Зимин, М.В. Эффективность медиатизированной массовой коммуникации в избирательном процессе: теоретические модели и электоральная
практика [Электронный ресурс] / М.В. Зимин // Политематический сетевой
электронный научный журнал Кубанского гос. аграрного университета. –
2006. – № 20. – С. 276–295. – Режим доступа: <http://rus.neicon.ru:8080/xmlui/
bitstream/handle/123456789/ 1522/39_23.pdf?sequence=1>
112. Зиновьева, Е.С. Изучение дискурса в рамках медиалингвистики /
Е.С. Зиновьева // Верхневолжский филологический вестник. – 2016. – № 3. –
С. 73–80.
113. Зобова, А.А. Провокативность медиапространства: аксиологический аспект / А.А. Зобова // Вестник Нижегородского университета
им. Н.И. Лобачевского. – 2014. – № 1–2. – С. 434–438.
114. Ибрахим, И.А. Отражение сирийского кризиса в новостном онлайн-потоке (синхронический аспект) [Электронный ресурс] / И.А. Ибрахим //
Медиаскоп. – 2018. – Вып. 3. – Режим доступа: http://www.mediascope.ru/2478
115. Иванова, И.Ю. Медиафакт / И.Ю. Иванова // Эффективная коммуникация: история, теория, практика: словарь-справочник. – М.: Агенство
КРПА Олимп, 2005. – С. 701–705.
– 155 –

116. Иванова, С.В. Культорологическая модальность в политическом дискурсе / С.В. Иванова // Медиалингвистика. – 2018. – Т. 5 (2). –
С. 199–209.
117. Ильин, А.Н. Субъект в массовой культуре современного общества
потребления (на материале китч-культуры): монография / А.Н. Ильин. –
Омск: Амфора, 2010. – 376 с.
118. Ильинова Е.Ю. К проблеме амбивалентности вымысла в языковом
сознании / Е.Ю. Ильинова // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. – 2008. – № 5 (29). – С. 73–79.
119. Ильинова, Е.Ю. Концептуализация вымысла в языковом сознании
и тексте: автореф. дисс. … докт. филол. н.: 10.02.19 / Е.Ю. Ильинова. – Волгоград. 2009. – 41с.
120. Ильинова, Е.Ю. Когнитивно-дискурсивный аспект медиарепрезентации события / Е.Ю. Ильинова, О.С. Волкова // Вестник МГЛУ. – 2016. –
Вып. 7 (746). – С. 87–95.
121. Ильченко, С.Н. Экранная хроника как элемент фейковой журналистики / С.Н. Ильченко // Гуманитарный вектор. Серия: история, политология. –
2016б. – № 4. – С. 124–127. DOI: 10.21209/2307-1842-2016-11-4-124-127
122. Ионова, С.В. Аппроксимация содержания вторичных текстов:
дис. ... докт. филол. н.: 10.02.19 / С.В. Ионова. – Волгоград, 2006. – 452 с.
123. Иосилевич, Н.В. Субъективация как процесс развития эго-категории в русском язфке / Н.В. Иосилевич // Вестник МГОУ. Серия «Русская
филология». – 2012. – № 1. – С. 13– 17.
124. Ирисханова, О.К. Игры фокуса в языке. Семантика, синтаксис
и прагматика дефокусирования / О.К. Ирисханова. – М.: Языки славянской
культуры, 2014. – 320 с.
125. Иссерс, О.С. Коммуникативные стратегии и тактики русской речи:
монография / О.С. Иссерс. – Омск: Изд-во Омского гос. ун-та, 1999. – 285 с.
126. Иссерс, О.С. Медиафейки: между правдой и мистификацией /
О.С. Иссерс //Коммуникативные исследования. – 2014. – № 2. – C. 112–123.
127. Каграманов, Ю. «Массовая культура» – манипуляторы и потребители / Ю. Каграманов // Вопросы литературы. – № 7. – 1997. – C. 270–277.
128. Казаков, А.А. Фрейминг медиа-текстов как инструмент воздействия на аудиторию: обзор распространенных трактовок / А.А. Казаков //
Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Социология. Политология. – 2014. – Т. 14. – Вып. 4. – С. 85–90.
– 156 –

129. Казакова, Л.П. Психология массовых коммуникаций: учеб. пособие / Л.П. Казакова; Моск. гос. ун-т печати им. Ивана Федорова. –
М.: МГУП имени Ивана Федорова, 2014. – 214 с.
130. Казун, А.Д. Как экономика в новостях влияет на новости в экономике? / А.Д. Казун // Экономическая социология. – 2017. – Т. 18. – № 3. –
С. 97–119.
131. Кайда, Л.Г. Диалог «читатель-автор»: стилистическая концепция /
Л.Г. Кайда // Мысль. Текст. Стиль: Сб. науч. ст. / под ред. Л.Р. Дускаевой,
В.И. Конькова. – СПб.: СПбГУ, 2011. – С. 82–91.
132. Какорина, Е.В. Язык средств массовой коммуникации [Электронный ресурс] / Е.В. Какорина // Русский язык. – 1999. – № 46. – Режим доступа:
http://rus.1sep.ru/index.php?year=1999&num=46 (дата обращения: 04. 04. 2015).
133. Каминская, Т.Л. Образ адресата в текстах массовой коммуникации: семантико-прагматическое исследование: дисс. … докт.филол.н.:
10.01.10 / Т.Л. Каминская. – Санкт-Петербург, 2009. – 284 с.
134. Караджев, Б.И. Фактор адресанта и адресата в дискурсе СМИ /
Б.И. Караджев // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Вопросы образования: языки и специальность. – 2014. – № 3. – С 40–46.
135. Кара-Мурза, С.Г. Манипуляция сознанием / С.Г. Кара-Мурза. –
М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. – 832 с.
136. Карасик, В.И. О типах дискурса / В.И. Карасик // Языковая личность: институциональный и персональный дискурс: сб. науч. тр. / под ред.
В.И. Карасика, Г.Г. Слышкина. – Волгоград: Перемена, 2000. – С. 5–20.
137. Карасик, В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс: монография / В.И. Карасик. – Волгоград: Перемена, 2002. – 447 с.
138. Карасик, В.И. Перформативность: факт и действие / В.И. Карасик //
Текст – дискурс – картина мира: межвуз. сб. науч. тр. Вып.1. / науч. ред.
О.Н. Чарыкова. – Воронеж: Изд-во «Истоки», 2005а. – С. 13–23.
139. Карасик, В.И. Лингвокультурный типаж: к определению понятия /
В.И. Карасик, О.А. Дмитриева // Аксиологическая лингвистика: Лингвокультурные типажи: сб. науч. тр. – Волгоград: Парадигма, 2005б. – С. 5–25.
140. Карасик, В.И. Языковые ключи / В.И. Карасик. – Волгоград: Парадигма, 2007. – 520 с.
141. Карасик, В.И. Субъектное оценочное позиционирование / В.И. Карасик // Лингвистика речи. Медиастилистика: колл. монография, посвященная 80-летию профессора Г.Я. Солганика. – М.: Флинта. 2012. – С. 152–164.
– 157 –

142. Карасик, В.И. Языковое проявление личности: монография /
В.И. Карасик. – Волгоград: Парадигма, 2014. – 449 с.
143. Карасик, В.И. Интерпретация дискурса: топик, формат, модус /
В.И. Карасик // Известия Волгоградского государственного педагогического
университета. – 2015а. – № 1 (96). – С.73–79.
144. Карасик, В.И. Лингвокультурные ценности в дискурсе / В.И. Карасик // Иностранные языки в школе. – 2015б. – № 1. – С. 25–35.
145. Карасик, В.И. Языковая спираль: ценности, знаки, мотивы: монография / В.И. Карасик. – Волгоград: Парадигма, 2015в. – 432 с.
146. Карасик, В.И. Трансформация знания в современную эпоху:
лингвокультурный аспект / В.И. Карасик // Известия ВГПУ. – 2017а. –
№ 3. – С. 88–94.
147. Карасик, В.И. Языковая пластика общения: монография / В.И. Карасик. – Волгоград: Парадигма, 2017б. – 462 с.
148. Карасик, В.И. Инструктивы в сетевом дискурсе / В.И. Карасик //
Жанры речи. – 2019. – № 2 (22). – С. 148–153.
149. Катышев, П.А. Вовлечение как феномен общественно-речевой практики: критический анализ / П.А. Катышев // Филология и межкультурная коммуникация: социокультурные, информационные и образовательные аспекты общественно-речевой практики: колл. монография.
Отв. ред. В.И. Аннушкин. – М.: Гос. ИРЯ им. А.С. Пушкина, 2019. –
С.243-262.
150. Кибрик, А.А. Мультимодальная лингвистика / А.А. Кибрик // Когнитивные исследования - IV. – М.: ИП РАН, 2010. – С. 134–152.
151. Кибрик, А.Е. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания (универсальное, типовое и специфичное в языке) / А.Е. Кибрик. –
М.: Изд-во МГУ, 1992. – 336 с.
152. Киклевич, А. Притяжение языка. Том 4. семантические и прагматические аспекты / А. Киклевич. – Centrum Badań Europy. Wschodniej
Olsztyn, 2016. – 372 ń.
153. Ким, М.Н. Основы творческой деятельности журналиста: учеб.
для вузов / М.Н. Ким. – СПб.: Питер, 2011. – 400 с.
154. Киров, Е.Ф. Текст и дискурс в семиотическом соотношении /
Е.Ф. Киров // Вестник Волгоградского государственного университета.
Серия 2, Языкознание. – 2018. – Т. 17. – № 2. – С. 15–25.
– 158 –

155. Китанина, Э.А. Концепт «диффамация» в русской лингвокультуре: прагматический аспект / Э.А. Китанина // Юридический вестник
Ростовского государственного экономического университета. – 2016. –
№ 1–2 (77–78). – С. 39–45.
156. Кларк, Г.Г. Слушающие и речевой акт / Г.Г. Кларк, Т.Б. Карлсон // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVII. Теория речевых актов.
Пер. Б. Ю. Городецкого. – М.: Прогресс. 1986. – С. 270–321.
157. Клейменова, В.Ю. Референциальное пространство волшебной
литературной сказки / В.Ю. Клейменова // Известия российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. – 2012. –
№ 146. – С.77–86.
158. Клушина, Н.И. Стилистика публицистического текста / Н.И. Клушина. – М.: МедиаМир, 2008. – 242 с.
159. Клушина, Н.И. Русский национальный стиль и его реализация
в текстах современных СМИ / Н.И. Клушина // «Stylistyka», Poland (Opole). –
2012. – Т. 21. – С. 19–34.
160. Клушина, Н.И. Медиастилистика в антропоцентрической парадигме: новые методы и подходы / Н.И. Клушина // Развитие русскоязычного
медаипространства: коммуникационные и этические проблемы. Мат-лы научно-практ. конф. (26-27 апр. 2013 г.). – М.: АПК и ППРО, 2013. – С. 48-55.
161. Ковтунова, И.И. Современный русский язык: порядок слов и актуальное членение предложения: учеб. пособие по спец. «Русский язык
и литература» / И.И. Ковтунова. – М.: Просвещение, 1976. – 239 с.
162. Кожевникова, К. Об аспектах связности в тексте как целом / К. Кожевникова // Синтаксис текста. – М.: Наука, 1979. – С. 49–67.
163. Кожемякин, Е.А. Массовая коммуникация и медиадискурс: к методологии исследования / Е.А. Кожемякин // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия: Гуманитарные науки. – 2010. –
№ 12 (83). – С. 13–21.
164. Кожина, М.Н. Стилистика русского языка: учебник / М.Н. Кожина,
Л.Р. Дускаева, В.А.Салимовский. – 2-е изд. – М.: Флинта: Наука, 2010. – 464 с.
165. Козлов, А.В. Достоверность журналистского факта, или Как цель
оправдывает средства / А.В. Козлов // Известия Уральского федерального
университета. Сер. 1, Проблемы образования, науки и культуры. – 2018. –
Т. 24. – № 1 (171). – С. 72–79.
– 159 –

166. Колесниченко, А.В. Настольная книга журналиста: учеб. пособие /
А.В. Колесниченко. – М.: Изд-во Аспект Пресс, 2013. – 334 с.
167. Колесниченко, А.В. Критерии отбора новостей в современных
российских СМИ [Электронный ресурс] / А.В. Колесниченко // Медиаскоп. –
2018. – Вып. 3. – Режим доступа: http://www.mediascope.ru/2467
168. Колин, К.К. Философия информации: структура реальности и феномен информации / К.К. Колин // Метафизика. – 2013. – № 4 (10). – С. 61–84.
168. Колокольцева, Т.Н. Диалогичность в жанрах интернет-коммуникации (чат, форум, блог) / Т.Н. Колокольцева // Жанры речи. – 2016. – № 2. –
С. 95–104.
170. Коньков, В.И. Речевая структура газетных жанров: учеб. пособие /
В.И. Коньков. – СПб, 2004. – 221 с.
171. Коньков, В.И. Очерк в системе газетных жанров / В.И. Коньков //
Труды кафедры стилистики русского языка. Вып. 3. – М.: СПбГУ, 2010. –
С. 51–59.
172. Копнин, П.В. Диалектика, логика, наука / П.В. Копнин. –
М.: Наука, 1973. – 463 с.
173. Кормилицина, М.А. Тенденции изменений в стилистическом
облике традиционных журналистских жанров в современной прессе /
М.А. Кормилицина // Жанры речи. – 2018. – № 1 (17). – С. 67–72.
174. Корнев, М.С. Фактчекинг: пять надежных способов проверить информацию / М.С. Корнев // Журналист. – 2015. – № 5. – С. 54–56.
175. Короленко, Д.С. Тенденции использования лексических неологизмов в газетном дискурсе / Д.С. Короленко // В мире науки: вопросы филологии, лингводидактики и переводоведения: Часть 1. Вопросы методики преподавания иностранных языков и межкультурной коммуникации: сб. науч. ст. /
Чуваш. гос. пед. ун-т ; отв. ред. Н. В. Кормилина, Н. Ю. Шугаева. – Чебоксары: Чуваш. гос. пед. ун-т, 2018. – С. 319–323.
176. Костиков, В.Ю. Продвижение бренда спортивного клуба в жанрах
мультимедиа / В.Ю. Костиков // Медиаальманах. – 2017. – № 2. – С. 92–102.
177. Костин, А.А. Проблема естественного и искусственного в оптике
исследования научного факта / А.А. Костин // Мысль. – 2008. – Вып. 7. –
С. 219–224.
178. Костомаров, В.Г. Русский язык на газетной полосе. Некоторые
особенности языка современной газетной публицистики / В.Г. Костомаров. –
М.: Изд-во Моск. ун-та, 1971. – 267 с.
– 160 –

179. Красий, Л.А. Роль трансмедийных технологий в интернет-коммуникации / Л.А. Красий // Молодой исследователь Дона. – 2017. – № 4 (7). –
С. 187–194.
180. Красноярова, О.В. Медиареальность в постмодернистской интерпретации / О.В. Красноярова // Известия Иркутской государственной экономической академии. – 2007. – № 4 (54). – С. 116–119.
181. Кройчик, Л.Е. Система журналистских жанров / Л.Е. Кройчик //
Основы творческой деятельности журналиста / под ред. С.Г. Корконосенко. –
СПб.: Знание, СПбИВЭСЭП, 2000. – С. 125–168.
182. Кубрякова, Е.С. О тексте и критериях его определения / Е.С. Куб­
рякова // Текст. Структура и семантика. Т. 1. – М., 2001. – С. 72–81.
183. Кубрякова, Е.С. Роль языка в познании мира / Е.С. Кубрякова // Язык и знание. На пути получения знаний о языке: Части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира / Рос. академия наук.
Ин-т языкознания. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 560 c.
184. Кубрякова, Е.С. К проблеме ментальных репрезентаций /
Е.С. Куб­рякова, В.З. Демьянков // Вопросы когнитивной лингвистики. –
М.: Институт языкознания; Тамбов: Тамбовский гос. университет
им. Г.Р. Державина, 2007. – № 4. – С.8–16.
185. Кубрякова, Е.С. Типы языковых значений: семантика производного слова / Е.С. Кубрякова. – М.: Ленанд. 2018. – 200 с.
186. Кудинова А.В. Медиакультурные факторы современной российской модернизации / А.В. Кудинова // Медиакультура и медиаобразование в поликультурном обществе: сб. науч. ст. / отв. ред. Т.В. Коваленко. –
М.: Перо, 2014. – С. 45–57.
187. Кузнецова, Е.И. Медиареальность как коммуникативный медиум / Е.И. Кузнецова // Медиафилософия II. Границы дисциплины /
под ред. В.В. Савчука, М.А. Степанова. – СПб.: Санкт-Петербургское Философское общество, 2009. – С. 67–80.
188. Кушнерук, С.Л. «Мир дискурса» в аспекте когнитивного моделирования / С.Л. Кушнерук // Вопросы когнитивной лингвистики. – 2013. –
№ 1 (034). – С. 105–115.
189. Кэмпа-Фигура, Д. Завоевание аудитории в медиально опосредованной стратегической коммуникации (на примере польского информационного сервиса «Wiadomości») / Д. Кэмпа-Фигура // Медиалингвистика. –
2019. – № 6 (4). – С. 496–511.
– 161 –

190. Лазарева, Э.А. Заголовочный комплекс текста – средство организации и оптимизации восприятия / Э.А. Лазарева // Известия УрГУ. – 2006. –
№ 40. – С. 158–166.
191. Латынов В.В. Психологическое воздействие массмедийного дискур­
са / В.В. Латынов // Психологическое воздействие в межличностной и массовой
коммуникации / Российская акад. наук, Ин-т психологии; отв. ред. А.Л. Журавлев, Н.Д. Павлова. – М.: Ин-т психологии РАН, 2014. – С. 11–31.
192. Левин, Ю.И. Истина в дискурсе / Ю.И. Левин // Ю.И. Левин. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. – М.: Языки русской культуры. 1998. –
С. 124–164.
193. Ленец А.В. коммуникативный феномен лжи: лингвистический
и семиотический аспекты (на материале немецкого языка): автореф.
дисс. … докт. н.: 10.02.19, 10.02.04 / А.В. Ленец. – Ростов-на-Дону, 2010. – 38 с.
194. Логинов, А.В. Адресант и адресат в диалогическом пространстве /
А.В. Логинов // Вестник МГОУ. Русская филология. – 2009. – № 2. –
С. 49–54.
195. Логинова, Е.Ю. Приемы диалогизации в современной политической речи (на примере речей В.В. Путина) / Е.Ю. Логинова // Известия
ВГПУ. Филологические науки. – 2019. – № 4 (137). – С. 110–118.
196. Лозовский, Б.Н. Журналистика и средства массовой информации:
краткий словарь / Б.Н. Лозовский. – Изд. 2-е, испр. и доп. – Екатеринбург:
Урал. гос. ун-т, 2007. – 288 с.
197. Ломыкина, Н.Ю. Просодия медиаречи в условиях конвергенции /
Н.Ю. Ломыкина // Медиалингвистика. – 2018. – Т. 5. – № 1. – С. 34–47.
198. Лосев, А.Ф. В поисках построения общего языкознания как диалектической системы / А.Ф. Лосев // Теория и методология языкознания: Методы исследования языка. – М., 1989. – С. 5–92.
199. Лосев, А.Ф. Проблема смысла и реалистическое искусство //
А.Ф. Лосев. – М.: Искусство, 1995. – 320 с.
200. Лукина, М.М. СМИ в пространстве Интернета / М.М. Лукина,
И.Д. Фомичева. – М.: Изд-во факультета журналистики МГУ, 2005. – 87 с.
201. Луман, Н. Реальность массмедиа / Н. Луман. – М.: Праксис,
2005. – 256 с.
202. Львов, С.В. Приоритеты СМИ и приоритеты общественного мнения при определении актуальных проблем / С.В. Львов // Мониторинг общественного мнения. – 2009. – № 5 (93). – С. 20–30.
– 162 –

203. Любимова, Н.А. «Картина мира»: содержание, терминологический статус и общая иерархия ее составляющих / Н.А. Любимова, Е.В. Бузальская // Мир русского слова. – 2011. – № 4. – С. 13–20.
204. Ляпин, С.Х. Концептологическая формула факта / С.Х. Ляпин //
Концепты. Научные труды Центроконцепта. – Архангельск: Изд-во Поморского ун-та, 1997. Вып. 2. – С. 5–71.
205. Малая, Е.К. «Факты, в которые верят»: фреймирование новостей
в условиях поляризации общества / Е.К. Малая // Антропологический форум. –
2017. – № 31. – С. 180–208.
206. Манаенко, Г.Н. Языковая природа факта и конструирование социальной реальности / Г.Н. Манаенко // Русский язык в поликультурном мире.
I Международный симпозиум (8-12 июня 2017 г.): Сб. науч. статей. В 2-х т.
Том 1. – Симферополь: Ариал, 2017. – С. 304–310.
207. Маркова, С.С. Языковые проявления гибридизации жанра современной публичной речи / С.С. Маркова // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: гуманитарные и социальные науки. –
2015. – № 6. – С.131–137. DOI: 10.17238/issn2227-6564.2015.6.131
208. Матвеева, Г.Г. Основы прагмалингвистики: монография /
Г.Г. Матвеева, А.В. Ленец, Е.И. Петрова. – М.: Флинта, 2013. – 232 с.
209. Мельников, Г.П. Системология и языковыe аспекты кибернетики [Электронный ресурс] / Г.П. Мельников. – М.: Сов. радио, 1978. –
URL: http://www.philol.msu.ru/~lex/ melnikov/meln_r/ogl.htm (дата обращения: 14.11.2019).
210. Мельникова, Е.А. Точность и достоверность как критерии информативности текста новостного сообщения / Е.А. Мельникова // Вестник Волгоград. гос. ун-та. Сер. 2, Языкознание. – 2014. – № 5 (24). –
С. 94–99.
211. Мерзон, Л.С. Проблемы научного факта / Л.С. Мерзон. –
Л.: РГПУ им. А.И. Герцена, 1972. – 125 с.
212. Морозова, А.А. Специфика традиционных жанров журналистики
в текстах социальных сетей (на примере «вконтакте») / А.А. Морозова //
Вестник Челябинского государственного университета. – 2015. – № 5 (360). –
С. 240–249.
213. Морозова, А.М. Жанровая специфика юмористического дискурса /
А.М. Морозова // Вестник Ленинградского государственного университета
им. А.С. Пушкина. – 2013. – № 1. – С. 216–222.
– 163 –

214. Морозова, Е.И. Ложь как дискурсивное Ложь как дискурсивное
образование: лингвокогнитивный аспект: монография / Е.И. Морозова;
М-во образования и науки Украины. – Харьков: Харьков. нац. ун-т
им. В.Н. Каразина, 2005. – 299 с.
215. Морозова, О.Н. Особенности интернет-коммуникации: определение и свойства / О.Н. Морозова // Вестник ЛГУ им. А. С. Пушкина. –
2010. – № 5. – С. 150–157.
216. Москвин, В.П. Стилистика русского языка. Теоретический курс /
В.П. Москвин. – Изд. 4-е, перераб. и доп. – Ростов н/Д: Феникс, 2006. – 630 с.
217. Муртазин, Э. Объективность журналистики – миф устраивающий
всех. [Электронный ресурс] / Э. Муртазин 2012. – Режим доступа: https://
echo.msk.ru/blog/murtazin/919761-echo/ (дата обращения: 5.06.2018).
218. Назаров, М.М. Массовая коммуникация в обществе. Введение
в теорию и исследования / М.М. Назаров. – М.: Либроком, 2010. – 360 с.
219. Негрышев, А.А. Аспекты речевого взаимодействия в новостях
СМИ: учеб. пособие / А.А. Негрышев. – Владимир: ВГГУ, 2009. – 144 с.
220. Негрышев, А.А. Стандарт и экспрессия в новостном в новостном
медиатексте: к прагматике композиционной структуры / А.А. Негрышев //
Меди@льманах. – 2013. – № 2. – С. 40–45.
221. Негрышев, А.А. Виртуальная реальность веб-страницы: лингвокогнитивные приемы конструирования / А.А. Негрышев // Медиалингвистика. – 2018. – № 5 (3). – С. 301–313.
222. Никитин, М.И. Диалогичность языка маркетинговых коммуникаций: «разговаривающие» слоганы / М.И. Никитин // Журналистика
в 2014 году: СМИ как фактор общественного диалога. Мат-лы междунар. научн-практ. конф. – М.: Медиамир, Факультет журналистики МГУ,
2015. – С. 101−102.
223. Никитина, К.В. Речевая манипуляция как предмет лингвистического исследования / К.В. Никитина // Вестник Башкирского университета. –
2006. – № 4. – С. 104–106.
224. Новиков, Д. В. Психология массовых коммуникаций: учеб.
пособие / Д. В. Новиков, А.В. Иваньков. – Комсомольск-на-Амуре:
ФГБОУ ВПО «КнАГТУ», 2013. – 76 с.
225. Новикова, А.А. Гибридность как определяющий признак телевизионного формата / А.А. Новикова // Вестник московского университета.
Серия 10. Журналистика. – 2010. – № 6. – С. 56–65.
– 164 –

226. Одарюк, И.В. Особенности стереотипного речевого поведения
журналистов: автореф. дис. … к. филол. н.: 10. 02. 19 / И.В. Одарюк. –
Ростов-на-Дону, 2003. – 23 с.
227. Олянич, А.В. Презентационная теория дискурса: монография /
А.В. Олянич. – Волгоград: Парадигма, 2004. – 507 с.
228. Омельяненко, В.А. Поликодовые тексты в аспекте теории мультимодальности / В.А. Омельяненко, Е.Н. Ремчукова // Коммуникативные исследования. – 2018. – № 3 (17). – С. 66–78.
229. Орлова, Н.В. Жанры разговорной речи и их «стилистическая обработка»: к вопросу о соотношении стиля и жанра / Н.В. Орлова // Жанры речи:
сб. науч. статей. – Саратов: Изд-во ГосУНЦ «Колледж», 1997. – Вып. 1. – С. 51–56.
230. Осетрова, Е.В. Манифестация факта в русском высказывании, или
Событие выражения: монография / Е.В. Осетрова. Красноярск: Сибирский
федеральный университет, 2012. – 275 с.
231. Павиленис, Р.И. Проблема смысла / Р.И. Павиленис. – М.: Мысль,
1983. – 285 с.
232. Падучева, Е.В. Коммуникативная структура предложения /
Е.В. Падучева // Научно-техническая информация. Серия 2. Информационные процессы и системы. Ежемесячный научно-технический сборник. –
М.: ВИНИТИ РАН. 2015. № 10. С. 11–25.
233. Пак, Е.М. Жанрообразование в сетевых СМИ: технологические
и творческие факторы: дисс. … к.филол.н.: 10.01.10 / Е.М. Пак. – Санкт-Петербург, 2014. – 261 с.
234. Панченко, Н.Н. Средства объективизации концепта «обман»:
(На материале английского и русского языков): автореф. дисс. … к.филол.н.:
10.02.20 / Н.Н. Панченко. – Волгоград. 1999. – 23 с.
235. Панченко, Н.Н. Достоверность как коммуникативная категория: автореф. дис. …докт. филол. наук: 10.02.19 / Н.Н. Панченко. – Волгоград, 2010. – 44 с.
236. Паранько, С. Инструментарий и навыки журналиста / С. Паранько //
Амзин А. и др. Как новые медиа изменили журналистику. 2012–2016 /
под науч. рук. С. Балмаевой, М. Лукиной. – Екатеринбург: Гуманитарный
университет, 2016. – С. 6–30.
237. Первухина, С.В. Структурно-семантические и дискурсивно-прагматические характеристики адаптированного текста: монография /
С.В. Первухина; под науч. ред. д-ра филол. н., проф. В.И. Карасика. –
Ростов н/Д: ФГБОУ ВПО РГУПС, 2014. – 203 с.
– 165 –

238. Пертинентность и релевантность поисковых запросов [Электронный ресурс] // Бюро Погодаева. Продвижение сайтов. – Режим доступа:
https://pgdv.ru/blog/pertinentnost-i-relevantnost-poiskovyh-zaprosov (дата обращения: 7.06.2018).
239. Пескова, Е.Н. Медиакоммуникация и медиадискурс: подходы
к определению понятий, структура и функции / Е.Н. Пескова // Знак: проблемное поле медиаобразования. – 2015. – № 2. – С. 26–31.
240. Петров, А.Н. Моделирование субъективной реальности [Электронный ресурс] / А.Н. Петров // Грани эрохи. – 2009. – № 37. – Режим доступа: http://www.facets.ru/articles9/3720.htm
241. Пищальникова, В.А. Медиатекст как компонент дискурса СМИ:
сущность и функционирование / В.А. Пищальникова // Современный дискурс-анализ. – 2018а. – Вып. 3 (20). – Т. 1. – С. 185–188.
242. Пищальникова, В.А. Формирование новых когнитивных структур
в массмедиа / В.А. Пищальникова // Новое в лингвистике и методике преподавания иностранных и русского языков: сб. научных статей. – СПб: Изд-во
СПбГЭУ, 2018б. – С.71–77.
243. Плотникова, С.Н. Дискурсивное конструирование как теоретическое понятие / С.Н. Плотникова // Известия Волгоградского Государственного Педагогического Университета. Серия: Филологические науки. – 2014. –
№ 5 (90). – С. 41–46.
244. Плотникова, С.Н. Когнитивно-дискурсивная деятельность: наблюдение и конструирование / С.Н. Плотникова // Studia Linguistica Cognitiva.
Вып. 1. Язык и познание: Методологические проблемы и перспективы. –
М.: Гнозис, 2006. – С. 66–81.
245. Плотникова, С.Н. Языковая, коммуникативная и дискурсивная
личность: к проблеме разграничения понятий / С.Н. Плотникова // Вестник Иркутского Государственного Лингвистического Университета. Серия:
Лингвистика дискурса. – Иркутск: ИГЛУ, 2005. – С. 5–16.
246. Поелуева, Л.А. Массовая информация в культурной парадигме
переходного периода: дис. … докт. филос. н.: 24.00.01 / Л.А. Поелуева. –
Саранск, 2005. – 305 с.
247. Пономарев, Н.Ф. Фрейминг медиаповестки дня и типология медиафреймов / Н.Ф. Пономарев // Вестник Пермского университета. Сер. Российская и зарубежная филология. – 2010. – Вып. 3 (9). –
С. 62–67.
– 166 –

248. Попов, А.Д. «Не конец ли Крыму?»: интерпретации катастроф
ХХ в. в фольклоре и медиа / А.Д. Попов // Антропологический форум. –
2016. – № 31. – С. 155–176.
249. Попова, Т.И. Актуальные направления исследования медийного
интернет-пространства / Т.И. Попова // Медиалингвистика. – 2018. – № 5 (3). –
С. 258–272. https://doi.org/10.21638/ spbu22.2018.301
250. Почепцов Г.Г. Теория коммуникации / Г.Г. Почепцов. – М.: СмартБук, 2009. – 651 с.
251. Пром, Н.А. Базисные стилистические фигуры в речевом жанре спортивного репортажа (на материале немецкой и русской прессы) /
Н.А. Пром // Известия Волгоградского государственного педагогического
университета. – 2010а. – № 10 (54). – С. 43–46.
252. Пром, H.A. Стилистические фигуры синтаксиса в речевом жанре «спортивный репортаж» (на материале немецкой и русской прессы) /
Н.А. Пром // Вестник Московской государственной академии делового
администрирования. Серия: Философские, социальные и естественные
науки. – 2010б. – № 5. – С. 107–112.
253. Пром, Н.А. Современный газетный спортивный репортаж: жанрово-стилистический аспект: дисс. … к. филол. н.: 10.02.19 / Н.А. Пром. –
Волгоград, 2011. – 240 с.
254. Пром, Н.А. Экстралингвистические факторы влияния на коммуникативную специфику газетного спортивного репортажа / Н.А. Пром // Вестник Томского государственного университета. – 2012. – № 361. – С. 21–25.
255. Пром, Н.А. Метафоры спортивного дискурса: функциональный
спектр / Н.А. Пром, Е.В. Янкина, Н.И. Кохташвили // Вестник Томского государственного педагогического университета. – 2017. – № 6 (183). –
С. 32–38.
256. Пром, H.A. Ассоциативное поле концепта «факт» / Н.А. Пром //
На пересечении языков и культур. Актуальные вопросы гуманитарного знания. – Киров: Университет-Плюс, 2018а. – № 3 (12) – С. 70–74.
257. Пром, Н.А. Медиафакт: между достоверностью и вымыслом /
Н.А. Пром // Знак: проблемное поле медиаобразования. – 2018б. – № 4 (30). –
С. 47–54.
258. Пром, Н.А. Объективность-субъективность: амбивалентность концепта «медиафакт» / Н.А. Пром // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. – 2018в. – № 10 (133). – С. 89–95.
– 167 –

259. Пром, Н.А. Природа медиафакта: когнитивный подход / Н.А. Пром //
Ученые записки Крымского федерального университета имени В.И. Вернадского. Филологические науки. – 2018г. – № 4 (70). – С. 216-235.
260. Пром, Н.А. Фактуализация как когнитивная система адаптации реальности / Н.А. Пром // Вестник МГОУ. – 2019а. – № 4. – С. 50–63.
261. Пром, Н.А. Медиафакт как форма знания: типологизация /
Н.А. Пром // Вестник Воронежского государственного университета. Серия:
Филология. Журналистика. – 2019б. – № 1. – С. 134–137.
262. Пром, Н.А. Адресатное поле современного медиадискурса /
Н.А. Пром // Медиалингвистика. – 2020. – Том 7. – № 1. – С. 95–103. (0,65).
263. Пронина, Е.Е. «Живой текст»: четыре стилевых признака net-мышления / Е.Е. Пронина // Вестник МГУ. Серия 10. Журналистика. – 2001. –
№ 6. – С.74–80.
264. Прошак, Л.В. Медиареальность и истина: драма взаимодействия /
Л.В. Прошак // Вестник Ленинградского гос. ун-та им. А.С. Прушкина. –
2010. – № 1. – С.176–183.
265. Психолингвистика в очерках и извлечениях: хрестоматия /
под общ. ред. В. К. Радзиховской. – М.: Академия, 2003. – С. 372–404.
266. Радченко, Д.А. «Я пережил конец света»: катастрофы в русско­
язычном интернет-фольклоре / Д.А. Радченко // Механизмы культурной
памяти: от фольклора до медиа: тез. док. междунар. науч. конф. (Москва,
27–29 ноября 2014 г.) / сост. О.Б. Христофорова и др. – М.: РАНХиГС,
2014. – С. 119–123.
267. Радченко, Д.А. «Жареный укроп» с «кровью младенцев»: пищевые
коды российско-украинского конфликта / Д.А. Радченко // Антропологический форум. – 2016. – № 31. – С. 209–234.
268. Разина, И.Г. Модусная структура текста в аспекте текстопорождения // И. Г. Разина // Язык и культура. – Томск: ТГУ, 2009. – № 1. – С. 54–71.
269. Распопова, С.С. Автор как реальный человек и образ автора в медиатексте / С.С. Распопова // Вопросы теории и практики журналистики. –
2015. – Т. 4. – № 2. – С. 149–158.
270. Рахматуллин, Р.Ю. Соотношение понятий «мировоззрение»,
«картина мира», «онтология» / Р.Ю. Рахматуллин, Д.З. Хамзина // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2013. – № 1–2. –
С. 156–159.
– 168 –

271. Редькина, Т.Ю. Рекламные тенденции в трэвел-медиатексте /
Т.Ю. Редькина // Медиатекст как полиинтенциональная система: сб. статей /
под ред. Л.Р. Дускаевой, Н.С. Цветовой. – СПб: СПбГУ, 2012. – С. 183–190.
272. Ремезов, В.А. Сущность и структура современного медиакультурного пространства / В.А. Ремезов, А.Н. Коробкина // Вестник МГУКИ. –
2015. – № 2 (64). – С. 83–86.
273. Репкова, Т. Новое время: как создать профессиональную газету в демократическом обществе / Т. Репкова. – М.: IREX ПроМедиа, 2004. – 468 с.
274. Рогоза, В. Как «Война миров» Герберта Уэллса вызвала в США
массовую панику? [Электронный ресурс] / В. Рогоза // Школа жизни.ру,
2008. – Режим доступа: http://shkolazhizni.ru/archive/0/n-19443/ (дата обращения: 7.04.2018)
275. Рогозина, И.В. Медиа-картина мира: когнитивно-семиотический
аспект: дисс. ... докт. филол. н.: 10.02.19 / И.В. Рогозина – Барнаул, 2003а. – 430 c.
276. Рогозина, И.В. Функции и структура структура медиа-картины мира / И.В. Рогозина // Методология современной психолингвистики:
сб. статей. – Москва; Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2003б. – С. 121–137.
277. Романов, А.А. Векторная направленность переформатирующего
погружения в дискурсивное пространство информационных атак / А.А. Романов, Л.А. Романова // Мир лингвистики и коммуникации. – 2017. – № 5. –
С. 1–32. – Режим доступа: http://tverlingua.ru
278. Россошанский, А.В. «Новостные ценности» российских СМИ /
А.В. Россошанский // Известия Саратовского университета. Новая серия.
Серия: Социология. Политология. – 2013. – Т. 13. – Вып. 4. – С. 89–92.
279. Савчук, В.В. Медиафилософия: формирование дисциплины /
В.В. Савчук // Медиафилософия: основные проблемы и понятия /
Под ред. В.В. Савчука. – СПб.: Санкт-петербургское Философское общество, 2008. – С. 7–40.
280. Савчук, В.В. Медиареальность. Медиасубъект. Медиафилософия /
В.В. Савчук // Медиафилософия II: Границы дисциплины (Мат-лы междунар.
науч. конф. «Медиафилософия. Границы дисциплины») / под ред. В.В. Савчука. – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2009. – С. 226–241.
281. Салимовский, В.А. Жанры речи в функционально-стилистическом
освещении (Русский научный академический текст): автореф. дис. ... докт.
филол. н.: 10.02.01 / В.А. Салимовский. – Екатеринбург: Уральский гос. ун-т,
2002. – 28 с.
– 169 –

282. Санжаревский, И.И. Политическая наука: словарь-справочник
[Электронный ресурс] / И.И. Санжаревский. Изд.6-е, испр. и доп. Тамбов.
2016. – Режим доступа: http://glos.virmk.ru/
283. Санников, В.З. Конъюнкция и дизъюнкция в естественном языке /
В.З. Санников // Вопросы языкознания. – 1990. – № 5. – С. 50–61.
284. Сарафанникова, Е.В. Дискурсивные маркеры соотнесения сообщаемого с действительностью: автореф. дисс. … докт. филол. н.: 10.02.19 /
Е.В. Сарафанникова. – Воронеж, 2006. – 41 с.
285. Селезнева,
Л.В.
Прагмалингвистические
характеристики
PR-дискурса: монография / Л.В. Селезнева. – М.: Издательство РГСУ,
2018. – 298 с.
286. Семченкова, А.В. Музыкальная цитата в структуре медиатекста:
направления анализа / А.В. Семченкова, Т.Ф. Шак // Вестник Адыгейского
государственного университета. Серия 2: Филология и искусствоведение. –
Майкоп: изд-во АГУ. – 2010. – Вып. 2 (58). – С. 217–224.
287. Скребцова, Т.Г. Когнитивная лингвистика: Когнитивная лингвистика: курс лекций / Т.Г. Скребцова. – СПб.: Филологический факультет
СПбГУ, 2011. – 256 с.
288. Скрипник, К.Д. Семиотика: учеб. пособие / К.Д. Скрипник. –
Ростов-на-Дону: Изд-во Южного федерального ун-та, 2017. – 200 с.
289. Сладкевич, Ж. Правда и фейк в аксиологическом ракурсе (на примере цифровых ресурсов) / Ж.Р. Сладкевич // Przeglad rusycystyczny. – 2020. –
№ 1 (169). – С. 119–144.
290. Сладкевич, Ж.Р. Заголовки-анонсы в сетевых медиасервисах: между информированием и кликбейтингом / Ж.Р. Сладкевич // Медиалингвистика. – 2019. – № 6 (3). – С. 353–368. https://doi.org/10.21638/spbu22.2019.306
291. Слышкин, Г.Г. От текста к символу: лингвокультурные концепты прецедентных текстов в сознании и дискурсе / Г.Г. Слышкин. –
М.: Academia, 2000. – 128 с.
292. Слюсарева, Н.А. Проблемы функционального синтаксиса современного английского языка / Н.А. Слюсарева. – М.: Наука, 1981. – 205 с.
293. Соболь, Я.И. Метакритическая цель фейковых новостей в условиях post-truth / Я.И. Соболь // Век информации. – 2018. – Т. 1. –
№ 2. – С. 332.
294. Соколов, А.В. Общая теория социальной коммуникации: учеб. пособие / А.В. Соколов. – СПб.: Изд-во Михайлова В.А., 2002. – 461 с.
– 170 –

295. Солганик, Г.Я. К определению понятий «текст» и «медиатекст» /
Г.Я. Солганик // Вестник Московского университета. Серия 10. Журналистика. – 2005. – № 2. – С. 7–15.
296. Соловьев, Г.М. Феномен социальной коннотации факта в медиатексте / Г.М. Соловьев // Вестник Майкопского государственного технологического университета. – 2012. – Вып. 1. – С.91–94.
297. Соловьева, Ю.О. Право и популярная культура: аспекты и тенденции
взаимодействия / Ю.О. Соловьева // Вестник Московского университета. Серия
19: Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2019. – № 1. – С. 149–157.
298. Стексова, Т.И. Комментарий как речевой жанр и его вариативность / Т.И. Стексова // Жанры речи. – 2014. – № 1-2 (9-10). – С. 81–88.
299. Степанов, В.Н. Провокативный дискурс социально-культурной
коммуникации / В.Н. Степанов. – СПб.: Роза мира, 2003. – 263 с.
300. Степанов, В.Н. Провоцирование в социальной и массовой коммуникации: монография / В.Н. Степанов. – СПб.: Роза мира, 2008. – 268 с.
301. Стернин, И.А. Фактор адресата в речевом воздействии / И.А. Стернин. – Воронеж: «Истоки», 2012. – 51 с.
302. Сутужко, В.В. Оценки и модели реальности в когнитивных науках /
В.В. Сутужко // Прикладная информатика. – 2009. – № 4 (22). – С. 52–62.
303. Суходолов, А.П. СМИ и виртуальная реальность: новые возможности и перспективы / А.П. Суходолов, С.В. Тимофеев // Вопросы теории
и практики журналистики. – 2018. – Т.87 – № 4. – С. 567–580.
304. Таратута, Е.Е. Философия виртуальной реальности / Е.Е. Таратута. – СПб.: СПГУ, 2007. – 147 с.
305. Терентьева, Е.Д. Прагматические аспекты цитирования в испанских медиатекстах / Е.Д. Терентьева // Вестник РУДН. Серия: Лингвистика. –
2016. – Том 20. – № 3. – С. 42–55.
306. Тертычный, А.А. Жанры периодической печати: учеб. пособие /
А.А. Тертычный. – М.: Аспект Пресс, 2006. – 312 с.
307. Тестелец, Я.Г. Введение в общий синтаксис / Я.Г. Тестелец. –
М.: Издательство РГГУ, 2001. – 798 с.
308. Техтмайер, Б. Диалог: проблемы анализа / Б. Техтмайер // Общение. Текст. Высказывание. – М.: Наука, 1989. – 175 с.
309. Тимошенко, Л.О. Когнитивные основы формирования картины мира / Л.О. Тимошенко // Вестник Нижегородского университета
им. Н.И. Лобачевского. – 2015. – № 2. – С. 206–209.
– 171 –

310. Ткачев, В.С. Медиареальность: коммуникативистский и постмодернистский подходы / В.С. Ткачев // Проблемы теории и истории журналистики: сб. науч. тр. – Иркутск: Изд-во БГУЭП, 2007. – 107 c.
311. Трофимова, О.В. Исследование сетевого просветительского жанра
на примере медиапроекта Newtonew / О.В. Трофимова, Е.А. Набиева // Медиалингвистика. – 2018. – № 5 (3). – С. 314–329.
312. Трофимова, Ю.А. Проблема соотнесения понятий «научная картина мира» и «научная реальность» / Ю.А. Трофимова // Вестник Челябинского государственного университета. Философия. Социология. Культурология. – 2010. – Вып. 17. – № 16 (197). – С. 122–125.
313. Тягунова, Т.В. Академическая лекция (о некоторых чертах университетской практики в ее повседневном осуществлении) / Т.В. Тягунова //
Академическая лекция: преподавание и исследование: сб. науч. ст. / под ред.
Т.В. Тягуновой, А.А. Полонникова. – Минск: БГУ, 2010. – С. 40–84.
314. Уайтхед, А.Н. Избранные работы по философии / А.Н. Уайтхед. –
М.: Прогресс, 1990. – 718 с.
315. Ученова, В.В Полифония текстов в культуре. / В.В. Ученова,
С.А. Шомова. – М.: Омега-Л, 2003. – 392 с.
316. Ушакова, Д.С. Конвергенция средств массовой коммуникации
в условиях медиатизации (на примере TWITTER и ГАЗЕТА.RU) / Д.С. Ушакова // Мультимедийная журналистика Евразии – 2015: Медиатизация социально-культурного пространства и медиакратия в условиях новой медиа­
реальности востока и запада. Евразия молодая – 2015. Казань, 10-11 декабря
2015 г. – С. 454–460.
317. Фаликман, М.В. Виды прайминга в исследованиях восприятия
и перцептивного внимания / М.В. Фаликман, А.Я. Койфман // Вестник Московского университета. Серия 14. Психология. – 2005. – № 3. – С. 86–97.
318. Федосеева, Е.В. Когнитивные механизмы дискурсивного конструирования действительности в медиадискурсе (на материале статей
о России в современных англоязычных средствах массовой информации):
дисс. … канд. филол.н.: 10.02.19 / Е.В. Федосеева. – Иркутск. 2016. – 190 с.
319. Федотова, А.А. Рецептивные стратегии в прозе Н.С. Лескова:
автореф. дисс. … докт. филол. н.: 10.01.01 / А.А. Федотова. – Ярославль,
2018. – 56 с.
320. Филатова, О.Г. Социология массовой коммуникации: учебное пособие / О.Г. Филатова. – М.: Гардарики, 2006. – 303с.
– 172 –

321. Фомин, А.П. Дискурс и металискурс виртуальности / А.П. Фомин //
Метадискурсы коммуникации и проблемы общественного диалога: сб. статей. – СПб.: Изд. Политехнического ун-та. 2011. – С.36–43.
322. Фомичева, И.Д. Социология интернет-СМИ: учеб. пособие / И.Д. Фомичева. – М.: Факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова, 2005. – 79с.
323. Фомичева, И.Д. Основные этапы процедуры эмпирического исследования / И.Д. Фомичева // Исследования СМИ: методология, подходы, методы: учебнометодическое пособие. Материалы лекций для аспирантов факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. – М.: Изд-во Моск. ун-та;
Факультет журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова, 2011. – С. 26–53.
324. Фортунатов, А.Н. Взаимодействие субъектов социальной коммуникации в медиареальности: автореф. дисс. …докт. филос.н.: 09.00.11 /
А.Н. Фортунатов – Н.Новгород, 2009. – 37 с.
325. Хазагеров, Г.Г. Мышление, принесенное в жертву убеждению
[Электронный ресурс] / Г.Г. Хазагеров // Георгий Хазагеров. Авторский
сайт. 2009. – Режим доступа: http://www.khazagerov.com/cultural-languagesituation/75-convince (дата обращения: 14.05.2018).
326. Хангельдиева, И.Г. Эдьютеймент как социокультурное явление
и теоретическое понятие / И.Г. Хангельдиева // Сборник конференций
НИЦ Социосфера. – Прага: Vedecko vydavatelske centrum Sociasfera-CZ s.r.o.,
2016. – С. 151–153.
327. Хаустов, Д.С. Теорема Томаса и особенности конструирования
социальной реальности через массовые коммуникации / Д.С. Хаустов //
СОЦИС: социол. исслед. – 2012. – № 7. – С. 29–37.
328. Хорольский, В.В. Медийность в текстах СМИ и понятие медийного модуля / В.В. Хорольский // Вестник Моск. Ун-та. Серия 10. Журналистика. – 2013а. – № 4. – С. 75–89.
329. Хорольский В.В. «Событие» в журналистике и теории массовых
коммуникаций / В.В. Хорольский // Вестник НГУ. Серия: История, филология. – 2013б. – Том 12. – Вып. 10: Журналистика. – С. 32–29.
330. Хорольский В.В. Медийность и научность: сиамские близнецы
или дальние родственники? / В.В. Хорольский // Вестник Волгоградского
гос. ун-та. Сер. 8, Литературоведение. – 2015. – № 1. – С. 42–51.
331. Чаплыгина, А.О. Особенности трансформации традиционных
информационных жанров журналистики в федеральных Интернет-СМИ /
А.О. Чаплыгина // Медиасреда. – 2017. – № 12. – С. 302–307.
– 173 –

332. Чейф, У. Данное, контрастивность, определенность, подлежащее,
топик и точка зрения / У. Чейф // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 11. –
М.: Прогресс, 1982. – С. 277–316.
333. Чекунова, М.А. Политико-административный сетевой медиа­
дискурс: генезис, контент, речь: автореф. дисс.… докт. филол.н.: 10.01.10 /
М.А. Чекунова. – Москва, 2017. – 50 с.
334. Челышева И.В. Социокультурное поле медиа: реальность, коммуникация, человек: монография / И.В. Челышева. – М.: МОО «Информация
для всех», 2016. – 178 с.
335. Черевко, Т.С. Новости в условиях интернетизации: анализ новостного потребления студентов / Т.С. Черевко, Д.В. Дунас, А.В.Толоконникова //
Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. – 2018. –
№ 1. – С. 3–25.
336. Чусов, А.В. Факт [Электронный ресурс] / А.В. Чусов // Энциклопедия. Фонд знаний «Ломоносов». 2014. – Режим доступа: http://www.lomonosovfund.ru/enc/ru/encyclopedia:0127073:article (дата обращения: 28.05.18).
337. Шаев, Ю.М. Визуальное восприятие6 между присутствием
и смыслом [1] / Ю.М. Шаев // Теория и практика общественного развития. –
2012. – № 12. – С. 45–48.
338. Шакиров, А.И. Трансформация журналистского текста в условиях
глобализации общества / А.И. Шакиров // Ученые записки Казанского университета. Сер. Гуманититарные науки. – 2014. – Т. 156, кн. 6. – С. 17–25.
339. Шаронов, Д.И. О коммуникативном смысле медиатизации /
Д.И. Шаронов // Вестник ВГУ. Серия: Филология. Журналистика. – 2008. –
№ 2. – С. 234–239.
340. Шевелева, А.И. Топикализация как средство передачи эмоционально-экспрессивного фактора в американском газетно-публицистическом
дискурсе: на материале статей о России [Электронный ресурс] / А.И. Шевелева, А.В. Колтунова // Новые российские гуманитарные исследования:
[электрон.-период. изд.]. – 2006. – Режим доступа: http://www.nrgumis.ru/
articles/article_full.php?aid=41 (29.01.10).
341. Шевякова, В.Е. Инверсионные структуры английского языка :
Пособие по экспрессив. синтаксису / В.Е. Шевякова, М.А. Павликова;
Рос. акад. наук, каф. иностр. яз. – М.: Наука, 2001. – 69 с.
342. Шейнов, В.П. Скрытое управление человеком (Психология манипулирования) / В.П. Шейнов. – М.: АСТ, Харвест, 2006. – 431 с.
– 174 –

343. Шестерина, А.М. Писихология журналистики / А.М. Шестерина;
Воронеж. гос. ун-т, Фак. журналистики. – Воронеж: Изд-во ВГУ (фак. журналистики). Ч. 1. – 2011а. – 188 с.
344. Шестерина, А.М. Психология журналистики / А.М. Шестерина;
Воронеж. гос. ун-т, Фак. журналистики. – Воронеж: Изд-во ВГУ (фак. журналистики). Ч. 2. – 2011б. – 214 с.
345. Шибаева, Л.В. Жанры в теории и практике журналистики [Электронный ресурс] / Л.В. Шибаева // Ростовская электронная газета. Журналистика. – 2000. – № 17 (47). – Режим доступа: http://www.relga.rsu.ru/%20n47/
jur47.htm (дата обращения 12.04.2008).
346. Шмелева, Т.В. Семантический синтаксис: текст лекций /
Т.В. Шмелева; Красноярский университет, Комитет по высшему образованию РФ. – Красноярск: Красноярский университет, 1994. – 47 с.
347. Шмелева, Т.В. Модель речевого жанра / Т.В. Шмелева // Жанры
речи. – Саратов: Колледж, 1997. – Вып.1. – 212 с. – С. 88–99;
348. Шмелева, Т.В. Публицистика с позиций медиалингвистики /
Т.В. Шмелева // Публицистика в кризисный период: проблемы истории,
теории, языка: Материалы научно-практической конференции (7-8 октября 2010 г.). – Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2010. –
С. 262–273.
349. Шмелева, Т.В. «Уплотнение жанров» как тенденция медиасферы /
Т.В. Шмелева // Жанры речи. – 2018. – № 4 (20). – С. 270– 276.
350. Щурина, Ю.В. Интернет-мемы в структуре комических речевых
жанров / Ю. В. Щурина // Жанры речи. – 2014. – № 1–2 (9–10). – С. 147–153.
351. Эпштейн, М.Н. Философия возможного / М.Н. Эпштейн. –
СПб.: Алетейя, 2001. – 262 с.
352. Яковлев, А.А. «Языковое сознание» и «языковая картина мира»:
совместимость понятий / А.А. Яковлев // Вестник НГУ. Серия Лингвистика
межкультурная коммуникация. – 2018. – Том 16. – № 2. – С. 57–69.
353. Bartashova, O.A. Manipulating the Mechanism of Epistemic Vigilance
in Political and Legal Discourses / O.A. Bartashova, S.E. Polyakova // Journal
of Siberian Federal University. Humanities & Social Sciences. – 2018. –
No. 5 (11). – Pp. 707–715. DOI: 10.17516/1997-1370-0263
354. Beaver, D.I. Sense and Sensitivity: How Focus Determines Meaning /
D.I. Beaver, Z.C. Brady; S. Rothstein et al. (eds.). – Wiley-Blackwell Publishing,
2008. – 328 р.
– 175 –

355. Brewer, D. The importance of fact-checking for journalists [Electronic resource] / D. Brewer // Media Helping Media. – 2011. – Mode of access:
http://www.mediahelpingmedia.org/training-resources/journalism-basics/640-fact-checking-separates-journalism-from-rumour-and-gossip (дата обращения: 10.04.2018).
356. Bryant, J. Fundamentals of Media Effects / J. Bryant, S. Thompson,
B.W. Finklea; 2nd ed. – USA: Waveland Press, Inc., 2013. – 410 p.
357. Bülow-Möller, A.M. Conditionals: your space or mine? / A.M. BülowMöller // Approaches to Cognition through Text and Discourse / T. Virtanen (ed.). –
Berlin; New York: Mounton de Gruyter, 2004. – Pp. 149–176.
358. Chafe, W.L. Givenness, contrastiveness, definiteness, subjects, topics,
and point of view / W.L. Chafe // Subject and topic / C.N. Li (ed.). – N.Y.: Academy
Press, 1976. – Pp. 25–55.
359. Cristal, D. Language and the Internet / D. Cristal. – Cambridge University Press, 2001. – 272 p.
360. Deuze, M. The web and its journalisms: considering the consequences
of different types of newsmedia online / M. Deuze // New Media & Society. – London; CA; New Delhi: SAGE Publications, Thousand Oaks, 2003. – Vol. 5 (2). –
Pp. 203–230. DOI: 10.1177/1461444803005002004
361. Dominick, J.R. The Dynamics of Mass Communication / J.R. Dominick. –
New York: McGraw-Hill, 1993. – 315 p.
362. Fairclough N. Critical Discourse Analysis in Researching Language
in the New Capitalism: Overdetermination, Transdisciplinarity and Textual
Analysis / N. Fairclough // Systemic Linguistics and Critical Discourse Analysis /
C. Harrison, L. Young (eds.). – London: Continuum, 2004. – Pp. 103–122.
363. Fitzpatrick, N. Media Manipulation 2.0: The Impact of Social Media
on News, Competition, and Accuracy / N. Fitzpatrick // Athens Journal of Mass
Media and Communications. – 2018. – Vol. 4. – Is. 1. – Pp. 45–62.
364. Gerbner, G. Growing up with television: Cultivation processes /
G. Gerbner, L. Gross, M. Morgan, N. Signorielli, J. Shanahan // Media effects:
Advances in theory and research 2nd edition. / J. Bryant, D. Zillman (eds.). –
Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum, 2002. – Pp. 43–67.
365. Chen, Y. Missing Online Content: recognizing clickbait as «False
News» / Y. Chen, N.J. Conroy, V.L. Rubin // International Conference
on Multimodal Interaction (ICMI2015). – USA, Washington, Seattle, WA, 2015. –
Pp. 15-19. DOI: 10.1145/2823465.2823467
– 176 –

366. Graham, G. Value activities and newspapers / G. Graham, A. Greenhill //
Content is King: News management in the digital age / D. Shaw,
Ch.J. Vargo, (eds.). – New York: Bloomsbury Academic, 2015. – Pp. 89–106.
367. Greenhill, A. Self-organizing digital news / A. Greenhill //
Content is King: News management in the digital age / D. Shaw,
Ch.J. Vargo (eds.). – New York: Bloomsbury Academic, 2015. Pp. 107–126.
DOI: 10.5040/9781501312731.0012
368. Hall, E.T. The Hidden Dimension / E.T. Hall. – New York: Anchor,
1969. – 201 р.
369. Hassan, A. Language, Media, and Ideology: Critical Discourse Analysis of Pakistani News Bulletin Headlines and Its Impact on Viewers [Electronic resource] / A. Hassan // SAGE Open. – 2018 (July–September). – Pp. 1–15. – Mode
of access: https://doi.org/10.1177/2158244018792612
370. Hellwig, M. Mediated Authenticity: How the Media Constructs Reality /
M. Hellwig // The journal of Media Innivations 4.1. – 2017. – Pp. 82–84.
371. Hodkinson, P. Media, culture and society / P. Hodkinson. – London:
SAGE, 2011. – 320 p.
372. Harcup, T. What is News? / T. Harcup, D. O’Neill // Journalism Studies –
2017. – No. 18 (12). – Рр. 1470−1488. DOI: 10.1080/1461670X.2016.1150193
373. Henne, H. Einfuhrung in die Gespachsanalyse / H. Henne, H. Rehbock. –
Berlin, New York: Walter de Gruyter, 2001. – 336 p.
374. Hepp, A. The communicative figurations of mediatized worlds: Mediatization research in times of the mediation of everything / A. Hepp // European
Journal of Communication. – 2013. – Vol. 28. – Is. 6. – Pp. 615–629. https://doi.
org/10.1177/0267323113501148
375. Holan, A. Lie of the year: fake news [Electronic resource] / A. Holan.
2016. – Mode of access: goo.gl/aCSB02 (дата обращения: 14.10.2019).
376. Ilyinova, E.Yu. Diachronic perspective in Text and Discourse studies:
review of approaches / E.Yu. Ilyinova, O.S. Volkova // Science Journal
of Volgograd State University. Linguistics. – 2016. – Vol. 15. – No. 4. –
Pp. 18–25.
377. Jones, P. News media strategic visions and speculative futures /
P. Jones, Ch. Vargo, G. Graham, A. Greenhill // Content is King: News management in the digital age / G. Graham, A. Greenhill, D. Shaw, Ch.J. Vargo, (eds.). – New York: Bloomsbury Academic, 2015. – Pp. 177–195.
DOI: 10.5040/9781501312731.0017
– 177 –

378. Johnson-Laird, P.N. Mental models and human reasoning [Electronic
resource] / P.N. Johnson-Laird // PNAS. Neuroscience. Psychological and cognitive sciences. – 2010. – Is. 26. – Mode of access: http://mentalmodels.princeton.
edu/papers/2010mms%26human-reasoning.pdf
379. Kavanagh, J. Facts Versus Opinions: How the Style and Language
of News Presentation Is Changing in the Digital Age [Electronic resource] /
J. Kavanagh, W. Marcellino, J.S. Blake, Sh. Smith, S. Davenport, G.T. Mahlet. –
Santa Monica, CA: RAND Corporation, 2019. – Mode of access: https://doi.
org/10.7249/RB10059
380. Kim, Y.M. The convergence of politics and entertainment: The politics
of personal concern / Y.M. Kim // Content is King: News management in the digital
age / G. Graham, A. Greenhill, D. Shaw, Ch.J. Vargo (eds.). – New York: Bloomsbury
Academic, 2015. – Pp. 53–69. DOI 10.5040/9781501312731.0008
381. Krauz, M. Zatrzymać uwagę widza. Językowe i pozajęzykowe
środki perswazji w telewizyjnych programach informacyjnych / M. Krauz //
Medialinguistics. – 2018. – No. 5 (3). – Pp. 380–393. https://doi. org/10.21638/
spbu22.2018.311
382. Kress, G. Applied linguistics and a social semiotic account
of mulyimodality / G. Kress // AILA Review. – 2015. – No. 28. – Pp. 49–71.
DOI 10.1075/aila.28.03kre
383. Kress, G. Multimodal Discourse. The Modes and Media of Contemporary
Communication / G. Kress, T. van Leeuwen. – London: Arnold, 2001. – 142 p.
384. Lasswell, H.D. The structure and function of communication in society /
H.D. Lasswell // The Communication of Ideas / L. Bryson (ed.). – N.Y.: Harper
and Brothers. 1948. – Pp. 37–51.
385. Lee, W.Y. Authenticity Revisited: Text Authenticity and Learner
Authenticity / W.Y. Lee // ELT Journal. – 1995. – Vol. 49. – No. 4. – P. 323–328.
386. MacKuen, M.B. Social communication and the mass policy agenda / M.B. MacKuen // More than news: Media power in public affairs /
M.B. MacKuen, S.L. Coombs (eds.). – Newbery Park, CA: Sage, 1981. – Pp. 19–144.
387. Marchi, R. With Facebook, blogs, and fake news, teens reject journalistic «objectivity» / R. Marchi // Journal of Communication Inquiry. – 2012. –
Vol. 36. No. 3. – Pp. 246–262.
388. Mast, J. Hybridity and the news: Blending genres and interaction patterns in new forms of journalism / J. Mast, R. Coesemans, M. Temmerman // Journalism. – 2017. – No. 18(1). – Pp. 3–10. p. doi.org/10.1177/1464884916657520
– 178 –

389. McBeth, M.K. Is the Fake News the Real News? The Significance
of Stewart and Colbert on Democratic Discourse, Politics, and Policy [Electronic
resource] / M.K. McBeth, R.S. Clemons. – 2011. – Mode of access: https://works.
bepress.com/mark_mcbeth/37/
390. McEvers K. Stanford Study Finds Most Students Vulnerable To Fake
News [Electronic resource] / K. McEvers. 2016. – Mode of access: http://www.npr.
org/2016/11/22/503052574/stanford-study-finds-most-students-vulnerable-to-fake-news.
391. McGregor, J. Restating news values: Contemporary criteria for selecting the
news [Electronic resource] / J. McGregor // Communication: Reconstructed for the 21 century – Proceedings of the ANZCA / M.R. Power (ed.). Conference. Goolangatta. – Australia: Bond University, 2002.– Mode of access: http://mmc.twitbookclub.org/MMC911/
Readings/Week%2003/Judy%20McGregor%20-%20Final%20Paper.PDF.pdf
392. McKey, S. Media and language: Overview / S. McKey // Encyclopedia of language and linguistics, 2nd ed.; Yu.I. Alexandrov et al. (eds.). – Oxford:
Elsevier, 2006. – Vol. 8. – Pp. 597–602.
393. McLuhan, M. Understanding Media: The Extensions of Man /
M. McLuhan. – Routledge, London, 1964. – 378 p.
394. McQuail, D. Mass Communication Theory / D. McQuail; 6th edition. –
London: Sage, 2010. – 632 p.
395. Meier, S. Multimodal Online Communication: Through the Lens
of Practice Theory. Unpublished article [Electronic resource] / S. Meier, Ch. Pentzold. – Germany: Chemnitz University of Technology. 2011. – Mode of access:
https://www.tu-chemnitz.de/phil/imf/mk/online-diskurse/pdf/Multimodal%20
Online%20communication_Meier_Pentzold.pdf
396. Mena, P. Principles and Boundaries of Fact-checking: Journalists’ Perceptions / P. Mena // Journalism Practice – 2019. – No. 13 (6). – Pp. 657–672.
DOI: 10.1080/17512786.2018.1547655
397. O’Keeffe A. Media and discourse analysis / A. O’Keeffe // The Routledge Handbook of Discourse Analysis / J. Gee, M. Handford (eds). – London:
Routledge, 2011. – Pp. 441–454.
398. O’Neill, B. New perspectives on audience activity: ‘prosumption’
and media activism as audience practices / B. O’Neill, J.I. Gallego, F. Zeller //
Audience Transformations: Shifting Audience Positions in Late Modernity /
N. Carpentier, L. Hallett (eds.). – London: Routledge. 2013. – Pp. 157–171.
399. Perelman, Ch. The New Rhetoric. A Treatise on Argumentation / Ch. Perelman, L. Olberchts-Tyteca. – London: University of Notre Dame Press, 1969. – 566 p.
– 179 –

400. Perelman, Ch. The New Rhetoric / Ch. Perelman // Pragmatics
of Natural Languages. Synthese Library (Monographs on Epistemology, Logic,
Methodology, Philosophy of Science, Sociology of Science and of Knowledge,
and on the Mathematical Methods of Social and Behavioral Sciences) / Y. Bar-Hillel (ed.). – Dordrecht: Springer, 1971. – Vol. 41. – Pp. 145–149.
401. Perniss, P. Why we should study multimodal language? [Electronic
resource] / P. Perniss // Frontiers in Psychology. – 2018. – No. 9 [1109]. – Mode
of access: https://doi.org/10.3389/fpsyg.2018.01109.
402. Picard, R. Value creation and the future of news organizations:
why and how journalism must change to remain relevant in the twenty-first century /
R.G. Picard. – Lisbon : Editora Media XXI, 2010. – 152 p.
403. Picone, I. When News is Everywhere / I. Picone, C. Courtois,
S. Paulussen // Journalism Practice. – 2014. – Vol. 9. – Is. 1: Theories of Journalism
in a Digital Age. – Pp. 35–49. DOI: 10.1080/17512786.2014.928464
404. Pingree, R.J. Checking facts and fighting back: Why journalists should defend
their profession [Electronic resource] / R.J. Pingree, B. Watson, M. Sui, K. Searles,
N.P. Kalmoe, J.P. Darr, M. Santia, K. Bryanov // PLoS One. – 2018. – No. 13 (12). – Mode
of access: https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0208600
405. Ramanathan, R. Application of Critical discourse Analysis in Media
Discourse Studies / R. Ramanathan, T.B. Hoon // 3L: The Southeast Asian Journal
of English Language Studies. – 2015. – Vol. 21(2). – Pp. 57– 68.
406. Riesel, E. Deutsche Stilistik / E. Riesel, E. Schendels. – Moskau:
Verl. Hоchschule, 1975. – 316 S.
407. Riordan, K. Accuracy, Independence, and Impartiality: How legacy
media and digital natives approach standards in the digital age / K. Riordan. –
University of Oxford, 2014. – 70 p.
408. Ritzer, G. The Coming of Age of the Prosumer / G. Ritzer , P.J.
Dean, N. Jurgenson // American Behavioral Scientist. – 2012. – No. 56 (4). –
Pp. 379–398. DOI:10.1177/0002764211429368
409. Rouse, R. Media of Attraction: A Media Archeology Approach
to Panoramas, Kinematography, Mixed Reality and Beyond / R. Rouse // Interactive
Storytelling: 9th International Conference on Interactive Digital Storytelling,
ICIDS. November 15–18, 2016, Proceedings / F. Nack, A.S. Gordon (eds.) –
Los Angeles, CA, USA, 2016. – Pp. 97–107. DOI: 10.1007/978-3-319-48279-8_9
410. Schmitz, U. Sehflächenforschung / U. Schmitz // Bildlinguistik. Theorien –
Methoden – Fallbeispiele / H. Diekmannshenke, M. Klemm, H. Stöckl (eds.). –
Berlin, 2011. – Pp. 23–42.
– 180 –

411. Siefkes, М. How Semiotic Modes Work Together in Multimodal Texts:
Defining and Representing Intermodal Relations / М. Siefkes // 10plus1: Living
Linguistics. – 2015. – Is. 1. Media Linguistics. – Pp. 113–131.
412. Shils, E.A. Janowitz M. Cohesion and Disintegration in the Wehrmacht
in World War II / E.A. Shils, M. Janowitz // The Public Opinion Quarterly. – 1948. –
Vol. 12. – No. 2. – Pp. 280–315.
413. Shrum, L.J. Media consumption and perceptions of social reality:
Effects and underlying processes / L.J. Shrum // Media effects: Advances in theory
and research. LEA’s communication series / J. Bryant, D. Zillmann (eds.). –
Mahwah, NJ, US: Lawrence Erlbaum Associates Publishers, 2002. – Pp. 69–95.
414. Stevens, J.S. Pragmatics of Focus / J.S. Stevens // Oxford Research
Encylopedia. Linguistics. – 2017. DOI:10.1093/acrefore/9780199384655.013.207
415. Sundar, S.S. Explicating Web Site Interactivity: Impression Formation
Effects in Political Campaign Sites / S.S. Sundar, S. Kalyanaraman, J. Brown //
Communication Research. – 2003. – No. 30 (1). – Pp. 30–59.
416. Sweetser, E. From Etymology to Pragmatics: Metaphorical and Cultural
Aspects of Semantic Structure / E. Sweetser. – Cambridge: Cambridge University
Press, 2001. – 174 p.
417. Thorson, E. Changing patterns of news consumption and participation /
E. Thorson // News recommendation engines. Information Communication
and Society. – 2008. – No. 11 (4). – Pp. 473–489.
418. Van Dijk, T.A. News as discourse / T.A. van Dijk. – Hillsdale;
New Jersey: Lawrence Erlbaum Associates, Inc., Publishers, 1988. – 200 pp.
419. Van Dijk, T.A. Principles of Critical Discourse Analysis / T.A. Van
Dijk // Discourse and society. – 1993. – Vol. 4. – Is. 2. – Pp. 249–283. https://doi.
org/10.1177/0957926593004002006
420. Van Dijk, T.A. Ideology: A multidisciplinary approach / T.A. Van
Dijk. – Thousand Oaks, CA, US: SAGE Publications, Inc., 1998. – 390 p.
421. Van Dijk, T.A. Discourse, context and cognition / T.A. Van Dijk //
SAGE Journals. – 2006. – Vol. 8. – Is. 1. – Pp. 159–177.
422. Van Dijk, T.A. Discourse and knowledge / T.A. Van Dijk // Handbook
of Discourse Analysis / Gee J. P. & Handford M. (eds.). – London: Routledge,
2012. – Pp. 587–603.
423. Van Dijk, T.A. Epistemic News Discourse Analysis / T.A. Van Dijk //
Media Linguistics. – 2013. – Is.2. – Pp. 10–12.
– 181 –

СПИСОК ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИХ ИСТОЧНИКОВ
И ПРИНЯТЫХ СОКРАЩЕНИЙ
Абрамов, Н. Словарь русских синонимов и сходных по смыслу выражений / Н. Абрамов. – М.: АСТ: Астрель,1999. – 450 с.
Ахманова, О.С. Словарь лингвистических терминов / О.С. Ахманова. –
Изд. 3-е, стереотипное. – М.: КомКнига, 2005. – 576 с.
Глоссарий по информационному обществу / под общ. ред. Ю.Е. Хохлова. – М.: Институт развития информационного общества, 2009. – 160 с.
Крысин, Л.П. Толковый словарь иноязычных слов / Л.П. Крысин. –
М.: Рус. яз., 1998. – 848 с. (Библиотека словарей русского языка)
КСКТ – Краткий словарь когнитивных терминов / Е.С. Кубрякова,
В.З. Демьянков, Ю.Г. Панкрац, Л.Г. Лузина; под общ. ред. Е.С. Кубряковой. –
М.: Филол. ф-т МГУ им. М. В. Ломоносова, 1997. – 245 с.
Кузнецов С.А. Большой толковый словарь русского языка / С.А. Кузнецов. – СПб.: Норинт, 2000. – 1536 с.
Левада-центр. Аналитический центр Юрия Левады [Электронный ресурс]. 2016. – Режим доступа: http://www.levada.ru/2016/11/18/doverie-smii-tsenzura/ (дата обращения: 7.02.2019).
ЛЭС – Лингвистический энциклопедический словарь / гл. ред. В.Н. Ярцева. – 2-е изд., доп.. – М.: Большая Российская энциклопедия, 2002. – 709 с.
МАС – Малый академический словарь [Электронный ресурс]. – М.: Институт русского языка Академии наук СССР Евгеньева А.П. 1957–1984. –
Режим доступа: http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc/01/ma105013.htm (дата обращения: 6.04.2018).
Москвин, В.П. Выразительные средства современной русской речи.
Тропы и фигуры. Терминологический словарь / В.П. Москвин; изд. 3-е,
испр. и доп. – Ростов н/Д: Феникс, 2007. – 940 с.
НФС – Новейший философский словарь / под ред. А.А. Грицанова. –
Минск: Изд. В.М. Скакун, 1998. – 896 с.
НФЭ – Новая философская энциклопедия [Электронный ресурс]. Электронная библиотека ИФ РАН. – Режим доступа: https://iphlib.ru/greenstone3/
library/collection/newphilenc/document/HASH0194de7c48398e265b864994
(дата обращения: 10.04.2018).
Ожегов, С.И. Словарь русского языка / С.И. Ожегов. – М.: Издательский дом ОНИКС 21 век; Издательство «Мир и Образование», 2004. – 896 с.
ОТСП – Оксфордский толковый словарь по психологии [Электронный
– 182 –

ресурс] / под ред. А. Ребера: в 2-х тт: Т.2. / пер. с англ. Чеботарева Е.Ю. –
М.: Вече АСТ, 2003. – 592 с. – Режим доступа: https://psychology_dictionary.
academic.ru/ (дата обращения: 7.01.2014).
Политология. Словарь-справочник / М.А. Василик, М.С. Вершинин
и др. – М.: Гардарики, 2001. – 328 с.
Психологическая энциклопедия / под ред. Р. Корсини, А. Ауэрбаха;
2-е изд. – СПб.: Питер, 2006. – 1096 с.
Словарь русского языка: В 4-х т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; под ред. А.П. Евгеньевой. 4-е изд., стер. – М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999; (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека
http://feb-web.ru/feb/mas/mas-abc/default.asp (дата обращения: 19.03.2018).
СЭС – Стилистический энциклопедический словарь русского языка. –
М., 2003.
Толковый словарь русского языка: в 4 т. / под ред. Д. Н. Ушакова. –
Репринтное издание. – М., 2000. – 545 с.
Философия: Энциклопедический словарь / под ред. А.А. Ивина –
М.: Гардарики. 2004. – 1072 с.
Философский энциклопедический словарь / гл. ред. Л.Ф. Ильичев,
П.Н. Федосеев, С.Н. Ковалев, В.Г. Панов. – М.: Советская энциклопедия,
1983. – 840 с.
ФОМ – Фонд «Общественное мнение» [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: https://fom.ru/SMI-i-internet/12140 (дата обращения: 10.02.2019).
Фонд медиа исследований и развития стандартов журналистики
(Фонд «Медиастандарт») [Электронный ресурс]. 2018. – Режим доступа:
http://www.msindex.ru/wp-content/uploads/2018/10/Obraz-zhurnalistav-massovom-sozdanii-rossiyan_doklad.pdf (дата обращения: 7.02.2019).
Энциклопедия интернет-маркетинга [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: https://www.seonews.ru/glossary/ (дата обращения: 6.04.2018).
American views: trust, media and democracy [Electronic resource]. A GALLUP/KNIGHT foundation survey. Gallup Inc., 2018. 71 p. – Mode of access:
https://kf-site-production.s3.amazonaws.com/publications/pdfs/000/000/242/
original/KnightFoundation_AmericansViews_Client_Report_010917_Final_Updated.pdf (date of access: 7.02.2019).
Collins Thesaurus of the English Language [Electronic resource] / 2nd Edition, complete and unabridged. – HarperCollins Publishers, 1995, 2002. – Mode
of access: https://www.collinsdictionary.com/dictionary/english-thesaurus
– 183 –

Edelman trust barometer [Electronic resource]. Global Report, 2019. 66 p. –
Mode of access: https://www.edelman.com/sites/g/files/aatuss191/files/2019-2/
2019_Edelman_Trust_Barometer_Global_Report_2.pdf
(date
of
access:
7.02.2019).
Encyclopedia Dramatica [Electronic resource]. – Mode of access: http://dramatica.com/dictionary/fact (дата обращения: 6.04.2018).
Macmillan Dictionary [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
macmillandictionary.com/ (дата обращения: 6.04.2018).
Merriam-Webster [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.merriam-webster.com/ (дата обращения: 6.04.2018).
Oxford Academic Dictionary [Electronic resource]. – Mode of access: https://
www.oxfordlearnersdictionaries.com/ (дата обращения: 6.04.2018).
Stanford Encyclopedia of Philosophy [Electronic resource]. – Mode of access: http://plato.stanford.edu/entries/events/ (Retrieved on: 9.11.17).
Vocabulary.com Dictionary [Electronic resource]. – Mode of access: https://
www.vocabulary.com/dictionary/
Wikipedia [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.wikipedia.
org/ (дата обращения: 6.04.2018).
ИСТОЧНИКИ ПРИМЕРОВ
1. Аргументы и факты [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://aif.ru/
2. Ведомости [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.
vedomosti.ru/
3. Газета.Ру [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.gazeta.ru
4. География [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://geo.1sept.ru/
5. Городские вести. Волгоград [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://gorvesti.ru/
6. Интерфакс [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.
interfax.ru/
7. Канал ТНТ [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://tnt-online.ru/
8. Коммерсантъ [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.
kommersant.ru/
9. Коммерсантъ Weekend [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://www.kommersant.ru/weekend
10. Комсомольская правда [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
www.kp.ru
– 184 –

11. Культура [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://portalkultura.ru/
12. Независимая газета [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://
www.ng.ru/
13. Новая газета [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://
novayagazeta.ru/
14. Новости mail.ru [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://
news.mail.ru/
15. Правмир [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.pravmir.ru/
16. Прайм [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://1prime.ru/News/
17. Радио Эхо Москвы [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://
echo.msk.ru/
18. РБК [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.rbc.ru/
19. РИА Новости [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://ria.ru/
20. Российская газета [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://rg.ru/
21. Русское оружие [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://
rg.ru/sila/
22. Сайт хоккейного клуба «Торпедо» [Электронный ресурс]. – Режим
доступа: http://www.hctorpedo.ru/
23. Собеседник.ru [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://
sobesednik.ru/
24. СС – Советский Спорт [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://m.sovsport.ru/
25. Страна [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://strana.ua/
26. СЭ – Спорт-Экспресс [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://www.sport-express.ru/
27. Телеканал Новин 24 [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://24tv.ua/
28. ТАСС [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://tass.ru/
29. Ярославль он-лайн [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
https://76.ru/
30. BBC [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.bbc.com/
31. BBC News [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.bbc.
com/russian
32. Bild [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.bild.de
– 185 –

33. Bloomberg [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
bloomberg.com/europe
34. Deutsche Welle [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
dw.com/ru
35. Euronews [Electronic resource]. – Mode of access: https://ru.euronews.com/
36. fbi.gov [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.fbi.gov/
37. Financial Times [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.ft.com/
38. Forbes magazine [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
forbes.com/
39. FAZ – Frankfurter Allgemeine Zeitung [Electronic resource] .– Mode
of access: https://www.faz.net/aktuell/
40. GOV.UK [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.gov.uk/
41. Handelsblatt [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
handelsblatt.com/
42. Journal of Peace Research [Electronic resource]. – Mode of access:
https://journals.sagepub.com/home/jpr
43. lapsha.ru [Electronic resource]. – Mode of access: http://lapsha.ru/
44. Meduza [Electronic resource]. – Mode of access: https://meduza.io/
45. MK.RU [Electronic resource]. – Mode of access: https://volg.
mk.ru/?noredirect=1
46. N+1 [Electronic resource]. – Mode of access: https://nplus1.ru/
47. OSW [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.osw.waw.pl/pl
48. Radio Free Europe [Electronic resource]. – Mode of access: https://
www.rferl.org/
49. Reuter [Electronic resource]. – Mode of access: https://ru.reuters.com/
50. Sunday Express [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
express.co.uk/
51. Spiegel [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.spiegel.de/
52. The Atlantic [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
theatlantic.com/world/
53. The Dallas Morning News [Electronic resource]. – Mode of access:
https://www.dallasnews.com/
54. The Guardian [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
theguardian.com/international
55. The Onion [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
theonion.com/
– 186 –

56. The Telegraph [Electronic resource]. – Mode of access: https://www.
telegraph.co.uk/
57. Vademecum [Electronic resource]. – Mode of access: https://vademec.ru/
58. White Square Journal Russian [Electronic resource]. – Mode of access:
https://wsjournal.ru/the-white-square-journal/
59. Wikireality.ru [Electronic resource]. – Mode of access: http://wikireality.
ru/wiki/

Пром Наталья Александровна

ФАКТУАЛИЗАЦИЯ РЕАЛЬНОСТИ
В МЕДИАДИСКУРСЕ:
ХАРАКТЕРИСТИКИ, ТИПЫ,
СПОСОБЫ ВЫРАЖЕНИЯ

Корректор М. В. Филимонова
Дизайн обложки и компьютерная верстка М. В. Вейман

Подписано в печать . .2020 г.
Формат 60х84 1/16. Печать офсетная. Бумага офсетная.
Усл. печ. л. 10,07. Тираж 500 экз. Заказ №

Отпечатано в типографии ООО «Печатный двор»
400120, г. Волгоград, ул. Чембарская, д. 16
(8442) 90-49-76
www.pr-dvor.ru