Демократия и политические партии - Острогорский М.Я.

А.Н. Медушевский. Проблемы современной демократии
Глава IV. Окончательное торжество нового порядка
Глава IV. Кандидаты и избирательная кампания
Глава VII. Рабочие и социалистические организации
Глава II. Возникновение системы конвентов
Глава VIII. Внеконституционное правительство в законодательном собрании
Author: Острогорский М.Я.
Tags: политические партии политическая история демократия политология политические системы
ISBN: 5-86004-077-6
Year: 1997
Similar
Партии, профессиональные союзы, женские организации во Франции, Германии, Великобритании (1815-1914)
Общественная мысль России XVIII — начала XX века. Энциклопедия
Просветительские идеи и революционный процесс в Северной Америке
Модели общественного переустройства России. ХХ век
Text
                    история
политической
мысли
М.Я.Острогорскнй
Демократия
и
политические партии
Москва
РОССПЭН
1997

M. Я. Острогорский
Демократия и политические партии. — М.: «Российская
политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1997. — 640 с.
Классический труд Острогорского впервые раскрыл механизм власти и
управления в современном обществе, показав противоречие принципов
демократии и реального функционирования политических партий. Быстрый
переход от традиционного общества к демократии, превративший массы в
реальный фактор политического процесса, создал возможность нового
авторитаризма — демократического цезаризма, использующего демократические формы
для утверждения антиправового режима, обоснования власти меньшинства
партийной олигархии над большинством. Острогорский первым установил
связь таких параметров современного развития как переход к массовому
обществу и возможность манипуляции волей избирателей, взаимоотношение
масс и политических партий, бюрократизация и формализация самих этих
партий в условиях жесткой конкуренции в ходе борьбы за власть. Все эти
тенденции эволюции партий выражаются в возникновении Кокуса — особой
политической машины, позволяющей лидерам сосредоточить власть над
партийными структурами. Пророчески указывая на чрезвычайную опасность этих
негативных тенденций современной демократии, Острогорский в то же время
наметил пути их преодоления.
Книга Острогорского принадлежит к классике политической науки, она
заложила основы современной политической социологии и оказала
существенное влияние на мировую политическую мысль XX в.
© «Российская политическая энциклопедия»
(РОССПЭН), 1997
© А.Н.Медушевский. Вступительная статья,
комментарии, 1997
ISBN 5-86004-077-6

Оглавление
А.Н. Медушевский. Проблемы современной демократии 5
От автора 43
КНИГА ПЕРВАЯ
Глава I. Полное единство 45
Глава П. Разложение старого общества 50
Глава III. Попытки контрреволюции 60
Глава IV. Окончательное торжество нового порядка 64
КНИГА ВТОРАЯ
Глава I Происхождение политических ассоциаций 78
Глава II. Начало партийных организаций 81
Глава III. Возникновение Кокуса 91
Глава IV Развитие Кокуса 99
Глава V. Кокус у власти 107
Глава VI. Кокус у власти {окончание) 113
Глава VII. Организация консерваторов 122
Глава VIII. Организация консерваторов (окончание) 132
Глава IX. Кризис 1886 года 137
Глава X. Упадок партий 144
КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава I. Механизм Кокуса 168
Глава II. Деятельность Кокуса 181
Глава III. Деятельность Кокуса (окончание) 197
Глава IV. Кандидаты и избирательная кампания 203
Глава V. Центральные организации 230
Глава VI. Вспомогательные организации 242
Глава VII. Рабочие и социалистические организации 253
Глава VIII. Выводы 262
3

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Глава I Первые партийные организации
в Соединенных штатах 297
Глава II. Возникновение системы конвентов 305
Глава III Эволюция системы конвентов 319
Глава IV. Эволюция системы конвентов (продолжение) 328
Глава V. Эволюция системы конвентов [окончание) 340
КНИГА ПЯТАЯ
Глава I Местные организации 361
Глава II Конвенты 368
Глава III Национальный конвент 377
Глава IV. Избирательная кампания 393
Глава V Избирательная кампания (окончание) 413
Глава VI Политика и машина 428
Глава VII. Политика и машина (окончание) 442
Глава VIII Внеконституционное правительство
в законодательном собрании 460
Глава IX. Борьба за эмансипацию 466
Глава X. Борьба за эмансипацию (окончание) 482
Глава XI. Выводы .... : 506
КНИГА ШЕСТАЯ
Заключение 540
Послесловие 618
Комментарии 629

А.Н.Медушевский
Проблемы современной демократии
Переход от авторитаризма к демократии стал доминирующей
тенденцией мирового развития на исходе XX в. В последнее
десятилетие мы имели уникальную возможность видеть быстрое
крушение наиболее амбициозных авторитарных режимов в
истории человечества, поиск иных путей социально-политического
развития, которые были найдены в идеологии демократии,
парламентаризма и многопартийности. При этом выяснилось, что
быстрый переход к демократии в мало подготовленных для этого
обществах не только не означает решения всех социальных
проблем, но создает новые, подчас не менее трудные. Это, с одной
стороны — навязывание воли большинства меньшинству
общества (что является угрозой правам индивида),^: другой —
возможность качественно нового демократического цезаризма,
использующего демократические принципы и формы социальной
организации для утверждения антиправовой власти. Главной из
этих опасностей, на которую указывали еще древние мыслители,
начиная с Аристотеля, является постоянная тенденция новой
тирании, возникающей благодаря манипуляции волей и сознанием
избирателей, монополизации (с помощью новых коммуникаций,
особенно средств массовой информации) их волеизъявления
политическими партиями и партийными демагогами. Осознание этого
принципиального факта в новое время такими крупнейшими
европейскими мыслителями как Монтескье, Токвиль, Вебер
создало совершенно новую перспективу развития общественных наук.
Переломным этапом в интерпретации феномена современной
демократии стало появление концепции М.Я.Острогорского,
впервые связавшего воедино такие вопросы как переход от
традиционного общества к демократии, значение всеобщих выборов для
политической мобилизации населения, механизм
взаимоотношения масс и политических партий, наконец, процесс
бюрократизации самих этих партий, находящий выражение в создании особой
политической машины — кокуса1. Очевидно, что все эти
проблемы чрезвычайно актуальны "сегодня в условиях перехода к
демократии. Главный вопрос, на который следует дать ответ, состоит в
следующем: возможна ли вообще демократия как реальный
организационный принцип, или это миф, иллюзия, в очередной раз
сменившая длинную вереницу предшествующих утопий,
служащих простой легитимации новой властвующей элиты? Для ответа
на эти вопросы целесообразно сегодня обращение к творчеству
5

Острогорского, который стоял у истоков современной
демократии и одним из первых показал ее сложность на рубеже двух
веков.
Конец XIX—начало XX вв. представляют собой важный
качественно новый этап в истории человечества. Его отличительными
чертами стали: резко возросшее участие масс населения в
политической жизни; преобразование механизма политической
жизни, которая не может существовать, не учитывая этот
принципиальный теперь фактор политического процесса; небывалые
технические средства, создающие качественно иную ситуацию во
взаимоотношениях масс и власти. Эти тенденции, набирающие
силу на протяжении всего XX века, ведут к ряду важных
следствий. Прежде всего возникает необходимость новых способов
легитимации власти, которая апеллирует теперь не к
божественному освящению или наследственным привилегиям, а к
волеизъявлению масс. Во-вторых, появляются специфические
организационные приемы завоевания и удержания политической власти,
следствием чего становится создание массовых партий,
борющихся за влияние на избирателей. В-третьих, возникают
предпосылки для чрезвычайно эффективного воздействия власти на
общественное сознание в политических целях.
Уже в конце XIX в. многие социальные мыслители
констатировали неэффективность существующих теорий для объяснения
новой политической реальности. С другой стороны, в их трудах
были сделаны попытки понять эту новую реальность или, во
всяком случае, обратить внимание на те тенденции развития,
которые вызывали у них наибольшую тревогу. Часто поражает, как
верно были угаданы многие черты политической
действительности, нашедшие свое достаточно полное выражение значительно
позднее. На исходе XX столетия очевидной оказывается их
глубокая правота в самой постановке проблемы отношения
демократии и тирании как главного вопроса нашего времени. Каким
образом демократические преобразования, часто
предпринимавшиеся с самыми лучшими намерениями, оказывались источником
более авторитарного правления, нежели то, с которым они
боролись? Каким образом реализация идеалов гуманистической
мысли прошлого имела своим результатом разрушение самих этих
идеалов? Ответ на эти вопросы состоит в анализе социального
механизма перехода демократических институтов и процедур
управления в свою противоположность2. Для проведения таких
исследований, в свою очередь, важно переосмыслить идеи тех
ученых, которые ставили эти проблемы и пытались их решить.
В исследовании социальной реальности новейшего времени
особая роль принадлежит представителям русской социологии.
Движение России по пути модернизации ставило перед
общественной мыслью проблему определения перспектив развития
мировой системы отношений, выбора перспективных путей
ускоренного догоняющего развития, анализа специфики перехода от
6

традиционных отношений к рациональным. Путь реформ и
революций, соотношение центра и периферии, движение по пути
правового государства и развитие прав личности — все эти
проблемы имели не чисто теоретическое, но и актуальное политическое
значение, вплоть до проблемы выбора личной позиции. Русская
социология, выступая как часть мировой науки, в то же время
была поставлена перед необходимостью осмысления той
проблемы, которая для западного конституционализма определилась на
более раннем этапе и по существу была уже решена самой
жизнью. Это был вопрос о том, как происходит переход старого
порядка абсолютистского режима к современным формам
демократии.
«Как историку для более точного уяснения вопроса, так и
политику, чтобы полнее его охватить, — пишет М.Я.Острогор-
ский, — нужно, прежде всего, отдать себе точный отчет во всех
данных проблемы в ее последовательном развитии». Какой же
видит проблему один из выдающихся социологов новейшего
времени, русский ученый М.Я.Острогорский? В центре его
внимания, как он сам объясняет, не случайно оказывается ситуация
социального конфликта современной ему Британской империи. Это
проблема перехода от старого порядка к правовому государству,
от феодального общества к гражданскому. В этом отношении,
объясняет он, современная Англия представляет несомненные
преимущества. Еще два поколения назад она была
аристократической и феодальной: «Непрерываемая в своем течении,
происшедшем на коротком протяжении, демократическая эволюция в
Англии развертывается перед зрителем как последовательный
логический процесс с его предпосылками и вытекающими из
него следствиями». Сформулированная таким образом, мысль
ученого обращает нас к центральной идее политической философии
русского конституционализма. Именно для России конца XIX—
начала XX вв. был характерен поиск модели политических форм
в рамках права. Русские конституционалисты клали в основу
своих политических решений сравнительный анализ русского
абсолютизма с его естественными связями, политической системой и
исторически сложившейся ролью государства3.
Как удалось показать в настоящее время, политическая
философия русского конституционализма выступает как философско-
политическая парадигма, интерпретирующая отношения общества
и государства вообще и в России — особенно. Речь шла об
обосновании возможности выхода из фундаментального социального
конфликта не путем революции, а радикальных
социально-экономических и политических реформ, целенаправленно
осуществляемых государством. В центре внимания теоретической мысли
находилась модель перехода от авторитарного правления к
современной плюралистической демократии при сохранении
преемственности власти и легитимности правления, установление
специфики теоретических оснований, стратегии и тактики конституци-
7

онализма в условиях ускоренной политической модернизации. В
построении данной теоретической модели М.Я.Острогорский
занимает свое особое место. Оно может быть понято лишь в общем
контексте развития русской социологии предреволюционного
периода.
Цельная философская и социологическая концепция русского
исторического процесса была дана юридической школой
(Б.Н.Чичерин, К.Д.Кавелин, А.Д.Градовскии). В юридической мысли это
нашло выражение в новой концепции социологической школы
права (В.И.Сергеевич, С.А.Муромцев, Н.М.Коркунов).
Сравнительный анализ западного конституционализма и русской
политической практики был основан М.М.Ковалевским, выдающимся
знатоком западноевропейского конституционализма.
Сравнительно-исторический метод для анализа общих закономерностей и
специфики русского и западноевропейского исторического
процесса в эпоху перехода от абсолютизма к обществу нового
времени занимает видное место в трудах Н.И.Кареева, Н.П.Павлова-
Сильванского, В.О.Ключевского, П.Г.Виноградова. В это время
были заложены основы русской социологии4.
В этой перспективе развития магистральной линии русской и
европейской мысли следует рассматривать труды Острогорского.
Мыслители России, внесшие существенный вклад в современную
политическую теорию, выступали и как философы, и как
специалисты в области правовой науки, и как политики. Каждая из
сторон их деятельности обогащала другие, создавая особый синтез.
В деятельности Острогорского эти типологические черты находят
вполне конкретное биографическое выражение.
М.Я.Острогорский (1854—1919) окончил юридический
факультет Санкт-Петербургского университета. В течение ряда лет
он работал в Министерстве Юстиции. Он окончил Свободную
школу политических наук в Париже, где написал диссертацию на
тему «О происхождении всеобщего равенства» (Les origines du
suffrage universel, 1885). Основной предмет исследований этого
времени — распространение принципов равноправия на
различные категории общества. В связи с этим обращает на себя
внимание интерес к проблеме женского равноправия (La femme au
point de vue du droit public, 1891). Однако магистральной темой
творчества Острогорского оказались проблемы западной
демократии, к изучению которой он подошел с точки зрения
механизма ее функционирования, прежде всего — политических партий,
которым посвящена уже одна из первых работ5. Именно это
направление исследований, связывающее воедино философию,
право, социологию и политику ведущих западных демократий,
позволило Острогорскому сделать принципиально новый шаг в
науках об обществе. На рубеже двух веков он заложил основы
политической социологии как самостоятельной научной
дисциплины, сформулировав выводы, получившие в науке характер
парадигмы. Это стало возможным благодаря чрезвычайно широко-
8

му охвату проблемы, изучавшейся в значительной степени путем
личных наблюдений. Острогорский изучал политические науки не
только в России, но и в ряде стран Запада, особенно во Франции,
получив европейское образование. В ходе своих многочисленных
поездок в Соединенные Штаты и Великобританию он изучал
механизм функционирования политических систем западной
демократии и особенно — роль политических партий и их лидеров.
Фундаментальный труд Острогорского — «La démocratie et
l'organisation des parties politiques» («Демократия и политические
партии») был впервые издан в Париже в 1898 г. на французском
языке6. Уже с рукописи он параллельно переводился на
английский язык для одновременного издания в Лондоне и Нью-Йорке.
Выход этой книги в свет вызвал большой интерес и полемику в
западной научной прессе. Ученый вскоре получил предложение
о занятии кафедры в Кливлендском университете США, однако,
это предложение не было им принято, поскольку именно в это
время он был избран депутатом Первой Государственной думы
(1906). Таким образом, теоретический интерес к западной
демократии сочетался с практической деятельностью по ее
созданию в России. В дальнейшем труд Острогорского прочно вошел
в классику политической науки, выдержал ряд изданий на
основных европейских языках и по сей день пользуется заслуженной
популярностью.
Для характеристики общего мировоззрения ученого важно
отметить его вклад в русскую науку права и историографию.
Пристальный интерес к русской истории в сравнительном освещении
не оставлял Острогорского на всем протяжении его творчества.
Он подготовил и издал особый труд для средних учебных
заведений — сравнительные хронологические таблицы всеобщей и
русской истории, которые выдержали не менее 18-ти изданий
(1878—1903)7. М.Я.Острогорский является автором
систематического курса русской истории, выдержавшего также много
изданий8. В этой перспективе сравнительного исследования
выдержаны его курсы хронологии всеобщей и русской истории эпохи
средневековья и нового времени9. Важно отметить вклад ученого
в исследование русского права. Он был одним из крупных
знатоков русской юридической практики, издавшим
систематические справочники для правоведов и юристов-практиков10. Для
этих трудов Острогорского характерно рассмотрение России в
контексте мирового и, прежде всего, европейского
исторического и политического процесса нового времени. Несомненна связь
этих его работ с общей теоретической парадигмой всего
творчества — становлением гражданского общества и правового
государства, поиском оптимального пути трансформации
традиционалистских структур в условиях распространения демократии. В
отличие от других крупных русских социологов, таких, как
М.М.Ковалевский, он не был создателем особой научной школы,
не был он и крупным политическим деятелем, как П.Н.Милюков.
9

Его вклад в науку носит, главным образом, теоретический
характер. Сам Острогорский, по-видимому, не предполагал, что
совершил крупнейшее научное открытие, значение которого станет
ясно лишь значительно позднее. Вернувшись в Россию, он
принимал участие в конституционном движении, занимался
депутатской работой в первой Думе от партии кадетов и умер вскоре
после революции 1917 г.
В отечественной науке творчество Острогорского долгое
время было мало известно. Основной его труд был переведен на
русский язык достаточно поздно. Правда, его книга была
переведена на русский язык и издана в конце двадцатых годов,
однако, воспринималась она не столько как труд по политической
социологии, сколько как, более или менее, удачная критика
буржуазной демократии. Книга Острогорского была замечена как
сочинение, дающее острую критику буржуазной демократической
системы, что позволило осуществить ее публикацию в условиях
консолидации однопартийного режима. Книга вышла под грифом —
«Коммунистическая Академия. Секция права и государства» и даже
была допущена «Научно-политической секцией Государственного
Ученого совета в качестве учебного пособия для высших учебных
заведений». Автор предисловия, известный советский правовед —
Е.Б.Пашуканис (1891 —1937) писал, что издаваемая книга «ценна
богатейшим конкретным материалом и своей критикой
буржуазной демократии, критикой, которая до сих пор сохраняет полное
значение и силу»1*. Трудно, однако, отрешиться от мысли, что в
условиях становления сталинского режима, борьбы с
внутрипартийными оппозициями и чисток, книга воспринималась
исключительно как назидательная критика недостатков западной
демократии. Ее разделы о манипулировании массами, превращении
партий в машины по фабрикации готовых решений, монополизации
власти партийной бюрократией, несомненно, содержали для
мыслящих читателей неконтролируемый подтекст, с которым трудно
было совладать в условиях острой внутрипартийной борьбы,
дискуссий о термидорианском перерождении партии, появлении
особого слоя партийного жречества. Серая тень Кокуса надолго
заслонила от общества выводы мыслителя, однако не сделала их
менее убедительными. Разумеется, в последующее время книга
Острогорского не только не стала учебным пособием, но была
тщательно изъята из научного оборота. Сами упоминания о ее
существовании становятся крайне редки.
На Западе, напротив, новизна и оригинальность теории
Острогорского были отмечены сразу по выходе книги. Наряду с
М.Вебером и Р.Михельсом, он признан одним из основателей
политической социологии, прежде всего такой ее специфической
области как учение о политических партиях. В чем же причина
такого необычного успеха? Ответ заключается, вероятно, в том,
что Острогорский первым увидел проблему там, где другие
считали все решенным. «Он, — пишет современный французский ис-
10

следователь его творчества и издатель П.Розанваллон, —
показал, что демократия — это скорее проблема, чем решение»12.
Демократия не есть для Острогорского статическое состояние
общества, но его развитие, выражающееся в непрерывном
столкновении противоположных интересов, социальных слоев, групп,
наконец, партий. Эти последние представляют собой формальные
организации, имеющие свои особые законы возникновения,
развития и функционирования. Поэтому понять всякую демократию
оказывается возможным лишь путем анализа политического
поведения масс и индивидов, представляющих их формальных
политических институтов, находящихся за пределами
правительственной сферы, т.е. различных общественных организаций или,
собственно, политических партий, борющихся за власть13. Эти
новые образования стали возможны лишь в условиях развития
демократических процессов нового времени, всеобщего
равенства, необходимости мобилизации и организации масс на решение
стоящих перед обществом проблем. В этом смысле политические
партии стали новой реальностью общественной жизни конца
XIX — начала XX вв., отразив выход на историческую арену
широких народных масс, их неоднородность, рост социальных
противоречий, раскол общества на слои с различными, а то и
противоположными интересами, которые нуждались в особом
представительстве. Конечно, неоднородность общества, наличие в нем
различных тенденций, а также партийных организаций имело
место и ранее, например, в виде политических клубов, групп и т.п.
В современном смысле, однако, партии как постоянные массовые
организации, предназначенные для борьбы в условиях
парламентской демократии, оформились лишь в XIX в. Именно поэтому в
сочинениях Монтескье, Токвиля, Милля мы находим лишь весьма
общее представление о данной проблематике. Рассматривая
специально историю учения о политических партиях в новое и
новейшее время, известный французский политолог МДюверже
выделяет в ней несколько основных этапов. Во второй половине
XIX в. партии, считает он, рассматривались еще скорее как
идеологические течения. Под влиянием Маркса и Ленина их стали
рассматривать преимущественно с точки зрения их социального
фундамента — как выражения определенных социальных
классов. Острогорский и Михельс, а также ряд их последователей,
внесли принципиальный вклад в данную проблему, раскрыв
механизм образования и деятельности партий. Наконец, после
второй мировой войны начинается новый (современный) этап в
изучении партий, когда предметом анализа становится уже не
столько проблема того, что есть политические партии, сколько вопрос
об их месте и функционировании в обществе, а также характере
их восприятия сторонниками и противниками14. Таким образом,
Острогорский оказывается важнейшим связующим звеном
классических политических доктрин прошлого и политической
социологии XX века в дице Вебера, Михельса и современных запад-
11

ных политологов, на которых он оказал значительное влияние.
Тот факт, что идеи Острогорского сформировались и нашли
развитие преимущественно на Западе, не должен ставить под
сомнение влияние на него всей предшествующей русской либеральной
традиции, а также той политической практики, которую сделала
возможной эпоха революций и войн. Более того, на наш взгляд,
есть все основания заключить, что теория Острогорского,
разработанная исключительно на западном материале, представляет
собой в то же время тонкий синтез как западной, так и русской
политической практики. Она может быть поэтому
интерпретирована как своеобразная попытка путем анализа европейских
политических партий найти ответы на те вопросы, которые
поставила русская политическая жизнь с ее традициями народнических
и марксистских подпольных революционных организаций,
феномен которых получил впоследствии характерное название партии
нового типа. В этом отношении Острогорский лишь более
последовательно формулировал те идеи, которые в той или иной
форме можно найти у других ведущих представителей либерального
движения России, таких, как, например, Н.А.Бердяев,
В.И.Вернадский, М.М.Ковалевский, С.А.Муромцев, П.Н.Милюков,
Л.И.Петражицкий, П.И.Новгородцев и другие лидеры
конституционализма, политические единомышленники ученого15. Подход
Острогорского отличался, собственно, большей социологично-
стью, четкостью постановки проблемы, а также использованием
сравнительно-исторического метода для ее решения. Хотя
Острогорский, как отмечает американский политолог и исследователь
его творчества С.М.Липсет, не был социологом в современном
смысле слова, он подошел к существу проблемы гораздо ближе,
чем многие последующие политические аналитики1 °. Его вклад в
политологию объясняется во многом именно тем
обстоятельством, что он подошел к изучению в сравнительной перспективе.
Острогорский не спрашивал, что представляют из себя
американские партии или как работает английская политическая система.
Эти вопросы ставились и до него, например, в классических
трудах об американской и английской политических системах Ток-
виля, Брайса, Вильсона, Дайси, Ковалевского и т.д.17. Его
интересовал скорее вопрос о том, каковы общие характеристики
политических партий в условиях демократии и политического
равенства. Он стремился, следовательно, сформулировать
систематическую теорию партийной организации. В этом состоял основной
вклад Острогорского в политическую социологию и этим
объясняется современный интерес к его идеям.
В новое время в социальных отношениях происходят
качественные изменения, связанные с переходом от традиционной
(феодальной) его организации, к новой, более рациональной,
воплощенной в институтах гражданского общества и правового
государства. Этот процесс последовательно охватывает духовную,
социальную и экономическую жизнь, радикально изменяя условия
12

существования людей. Важнейшими его проявлениями в
политической сфере становится утверждение демократических
институтов власти и политических свобод. Вследствие этого, широкие
массы населения, ранее являвшиеся лишь объектом политики,
становятся ее субъектом. Впервые в истории они получают в
таком масштабе возможность непосредственно влиять (через
систему выборов) на политический процесс и даже принятие
политических решений. В эпоху борьбы с абсолютистскими монархиями
и вообще всей системой старого порядка в различных странах
Европы, демократы могли лишь мечтать о достижении этой цели.
Однако, когда она в отдельных государствах Западной Европы и
США стала реальностью, с введением всеобщих выборов к
концу XIX в.18 стало ясно, что решив одну проблему, человечество
столкнулось с другой, возможно более трудной. Она состояла в
растущем противоречии между огромным влиянием масс на
политический процесс, с одной стороны, и низким уровнем их
общей и, особенно, политической культуры — с другой.
Следствием этого стала угроза разрушения самой демократической
политической системы, установление новой тирании, более
жестокой, чем прежняя. Особую актуальность эта проблема
приобрела, однако, не в странах с развитыми демократическими
традициями и институтами, а в тех регионах мира, которые не имели их
вовсе или развили в недостаточной степени, но в то же время, в
силу специфики своего исторического развития оказывались перед
необходимостью быстрых социальных изменений. Не случайно
большой вклад в ее рассмотрение внесли ученые как раз тех стран —
России, Германии, Италии и Испании, которые в XX веке шли по
пути ускоренного догоняющего развития — модернизации.
Осознание и научное объяснение указанной закономерности
в странах Западной Европы происходит позже. Одним из первых
в социологическом плане интерпретировал этот феномен Х.Орте-
га-и-Гассет в знаменитой книге «Восстание масс», где он
констатирует как непреложный факт, что «вся власть в обществе
перешла к массам», и указывает на негативные следствия этого
факта — падение культурного уровня и нравственности населения,
следствием чего является эрозия либеральных установлений и
принципов19). Отметим, однако, что Ортега-и-Гассет пришел к
этому выводу в начале 30-х гг., в преддверии наступления
фашизма и мировой войны. Некоторые мыслители, как, например,
Х.Арендт, справедливо указывали на связь движения масс в
отсталых странах с установлением тоталитарных государств20. По
ее мнению, тоталитарное государство отличается от обычного
авторитарного или тиранического правления именно тем, что его
господство в обществе осуществляется не извне, а изнутри.
Структура власти напоминает не пирамиду, а луковицу, в центре
которой находятся вожди. Все окружающие структуры,
проводящие их волю (различные массовые организации, профсоюзы,
члены партии и даже партийная бюрократия и элитные формирова-
13

ния) соотносятся между собой таким образом, что каждая
составляет фасад в одном направлении и центр в другом. Данная
система основана на подразделении общества на жестко
разграниченные слои, различающиеся степенью удаления от власти, своей
психологией, выполняемыми функциями. Эта луковичная
структура, таким образом, дает уникальные возможности
манипулирования массами, использования их энергии в интересах данной
политической системы, делает ее необычайно цельной и
устойчивой по отношению к различным деструктивным воздействиям
внешнего мира.
Весьма характерно, что в России негативные явления
массовой культуры были замечены значительно раньше, еще на
рубеже веков, что объясняется, вероятно, остротой социальных
противоречий кануна революции. В этом отношении особый интерес
представляет, в частности, развернувшаяся в России дискуссия о
соотношении нравственности и права, в ходе которой были
высказаны взаимоисключающие суждения на этот счет.
Установившейся традиции правового нигилизма, выразившейся наиболее
полно в учении Толстого, отрицавшего право с позиции
нравственного идеала, была противопоставлена теория возрождения
естественного права и, в частности, доктрина Л.И.Петражицкого,
отстаивавшего приоритет права над нравственностью, что
практически означало возможность проведения социальных реформ
только при условии соблюдения незыблемых правовых гарантий
и свобод индивида21. В защиту права выступили и другие видные
юристы, такие, как, например, П.И.Новгородцев, С.И.Гессен, а
также Б.А.Кистяковский, написавший об этом специальную
статью в сборнике «Вехи»22. Эти взгляды могут быть поняты
лишь в контексте русского политического процесса, поскольку
объективно они представляли собой либеральную критику как
крайне правых неославянофильских, так и крайне левых —
социалистических и анархистских течений, отрицавших право во
имя либо христианских добродетелей» либо классовой борьбы и
проповедовавших популистские лозунги массового действия,
решительных насильственных перемен, слепого повиновения
властям или анархического бунта*3. М.Я.Острогорский оказался в
этой перспективе первым мыслителем, сумевшим осознать
масштаб проблемы, поставленной торжеством демократии, и увидеть
грозящую обществу опасность коллективизма — тирании
большинства.
Рассматривая распад традиционного общества в новое время,
Острогорский видит его важнейшее следствие в нивелировании
общества, разрушении старых сословных перегородок,
изменении положения групп и индивидов по отношению к власти. Это
социальное движение проявлялось в двух направлениях —
разрушая прежние рамки, оно освобождало индивида, освобождая,
оно его изолировало. Данное противоречие служит отправной
точкой последующих изменений. Острогорский констатирует
14

расширение общественного горизонта, выражавшееся в более
абстрактном восприятии общества, унификации институтов, лиц и
правил поведения. Мы, вслед за Вебером, могли бы определить
данную тенденцию более точно как рационализацию, с ростом
капитализма, социальных отношений, институтов и процедур,
выражающуюся в отчуждении, дегуманизации и деперсонификации
общества. Процесс сопровождался формализацией как самих
элементов общества, так и психологии индивидов.
Трансформация социальной системы, имевшая своим основным результатом
наступление эпохи политического равенства и избирательного
права, не могла не повлиять на организацию всей политической
структуры общества и ее основных компонентов. Острогорский
показал, как с расширением избирательного корпуса в ходе
парламентских реформ в Великобритании 1832, 1867 и 1884 гг.
происходила эволюция всей политической системы. Важнейшим
результатом этого процесса было появление и быстрое развитие
особых политических ассоциаций — партий, которым суждено
было приобрести решающую роль в политической системе. В
отличие от Великобритании, где расширение избирательных прав
населения шло постепенно, путем ряда реформ, в Соединенных
Штатах всеобщее равенство представляло собой исходное
условие американской политической системы, своего рода ее
конституирующий элемент. Однако, несмотря на специфику
национальных условий, формирование политических партий проходило
здесь сходным образом. Возникнув как временные организации,
имеющие целью мобилизацию масс для проведения выборов,
партии приобрели затем устойчивый характер, став постоянным
и неотъемлемым компонентом политической системы.
Смысл исследования Острогорского состоял в том, что он
сделал этот новый механизм власти и управления обществом
предметом специального анализа и открыл общие тенденции и
даже перспективы его развития. Прослеживая вместе с ученым
основные этапы формирования современных партий, мы видим, что
его основное внимание привлекает проблема политических сил и
их постепенной институционализации в новейшее время. Рост
социальной дифференциации, сопровождающийся усилением
социальных противоречий, находил выражение в стремлении
различных групп к усилению своего влияния в обществе. Средством для
этого становилась мобилизация сторонников путем
целенаправленных усилий. С расширением избирательных прав населения и
включением в политическую жизнь новых слоев, эта практика
приобретает систематический характер, становится постоянной.
Возникает необходимость в ее рационализации, унификации и
институционализации, что приводит к созданию специальных
центров по проведению предвыборной кампании в интересах той
или иной партии. Так возникает кокус — первоначальная
организационная ячейка партии нового типа, обеспечивающая связь
центра (или политического руководства) с массами. Сам факт об-
15

разования такого центра, именуемого главным кокусом,
выступает в концепции Острогорского как решающая стадия
консолидации партии, начало ее бюрократизации и централизации власти в
ней. Большую роль играет в данной концепции сравнение партии
современного типа с машиной.
Эти идеи Острогорского имеет смысл рассмотреть в более
широком контексте тех теорий, которые оформились несколько
позднее. Одной из характерных черт общественных наук с
начала XX в. и, особенно, после первой мировой войны, становится
пристальное внимание к проблеме социальной организации и тех
ее проявлений, которые несут опасность утраты свободы
личности. Достаточно напомнить в этой связи многочисленные
дискуссии о дегуманизирующем влиянии техники, тейлоризме, а также
«социальном машинизме», как называл его Острогорский.
Увлечение разработкой организационных проблем находилось в
тесной связи с теми концепциями, которые связывали
поступательное движение общества с направленной социальной
инженерией, планируемым движением к цели. Одним из наиболее
последовательных теоретиков этого направления был, как известно,
русский ученый А.А.Богданов, создавший особую науку об
управлении. В своем известном труде — «Всеобщая
организационная наука. (Тектология)» — он определяет жизнь как борьбу
организационных форм, проявляющуюся в их последовательной
организации и дезорганизации. Речь шла об очень широком
понятии, которое включало организацию внешних сил природы,
человеческих сил и даже организацию опыта. Можно констатировать,
что данный подход оказался весьма перспективен для науки
последующего времени, а такие понятия как система, структура и
функция стали центральными в современной социологии. Они
нашли выражение в теории систем, структурно-функциональной
школе, хотя были, по признанию ее представителей (Редклифф-
Браун, а затем Парсонс), заимствованы непосредственно из
естественных наук, прежде всего, биологии, что не могло не
обернуться некоторым упрощением социальной действительности.
Сравнение воззрений Острогорского и Богданова на роль
организации в обществе и политических партиях показывает их
удивительное сходство, которое, однако, заканчивается там, где
они начинают давать качественную оценку этих явлений. То, что
Острогорский считает крайне опасным для общества, Богданов,
наоборот, оценивает как проявление социального прогресса.
Исходя из представлений о системном характере любого
организованного единства (будь то машина, живой организм или
социальная система), Богданов уделяет особое внимание
целенаправленной общественной деятельности, формам и методам ее
оптимизации. «Всеобщую организационную науку, — говорит он в этой
связи, — мы будем называть «тектологией». В буквальном
переводе с греческого это означает «учение о строительстве». —
«Строительство» — наиболее широкий, наиболее по^хо/^щитл си-
16

ноним для современного понятия «организации»24. В этом
организационном строительстве особую функцию выполняет
идеология. Именно она приносит во всю эту деятельность идею
целесообразности. Социальная функция идеологии состоит в
следующем: «в организованной системе каждая часть или сторона
дополняет собою другие части или стороны, и в этом смысле нужна
для них, как орган целого, имеющий особое назначение»25.
Распространяя системный подход на общественные явления,
Богданов своеобразно объясняет механизм их регулирования. Если
система находится в неблагоприятных внешних условиях,
угрожающих ее целостности и сохранению ее структуры, то ее
ответной реакцией оказывается мобилизация энергетических
ресурсов, структурная перегруппировка в направлении централизации.
Нетрудно заметить здесь влияние энергетической теории
материи Э.Маха и Р.Авенариуса, интерпретировавших подобным
образом закон сохранения энергии в физике. Но не исключено
также влияние достижений социологии, например, теории
железного закона олигархии Михельса или концепции кокуса
Острогорского, которые именно на этих философских основаниях создали
теорию формальных организаций современной социологии. Во
всяком случае, Богданов, перенося эти подходы на
интерпретацию политических отношений, приходит к весьма сходным
выводам, проводя прямую аналогию с тем, как партия реагирует на
ухудшение общей ситуации. «Для политических партий, —
говорит он, — обнаруживаются такие же соотношения: тяжелые
внешние условия легче переносятся при более слитном строении,
— например, разделение на фракции тогда особенно вредно, о
чем свидетельствует и опыт российских партий за времена
реакции»26. При особом ухудшении обстановки, когда связи
центральных и местных организаций неизбежно рвались, а партия
превращалась в ряд разрозненных группировок, — вспоминал
Богданов, — единственной цементирующей силой выступала
догма или единая партийная программа, которая в этих условиях
становилась особенно строгой. «Это — тоже слитный тип, но
другого рода, именно — идейно слитный». Как видим,
организационная наука Богданова, будучи спроецирована на социальные
процессы, несколько неожиданно бросила свет на одну из наиболее
тревожных тенденций — обозначившийся приоритет организации
над обществом и идеологических институтов над организацией.
Это была именно та тенденция, которую имел в виду
Острогорский, сравнивая партию с машиной.
Представляя собой сложный механизм, предназначенный для
трансформации рассредотрченной политической энергии
выборов в организованную парламентскую работу, партия может
функционировать лишь при условии определенного постоянства
состава и профессионализма политиков. Однако, парадокс состоит
в том, что чем более четко, бесперебойно и гладко
функционирует данная машина, тем более ясно дают себя знать признаки
17

дисфункции, негативные явления27. Прежде всего это эффект
унификации мышления, превращение его в более стереотипное,
когда в обращение идут обобщенные категории, в которых
растворяется конкретное содержание, индивидуальные черты.
Логика партийной борьбы ведет к упрощению, схематизации
общественного мнения, поглощая или маскируя разнообразие,
нивелируя различные мнения в рамках общей партийной идеологии.
Данный феномен создания особой «партийной религии»,
выражающийся в схоластических дискуссиях и постоянной борьбе за
чистоту линии, стал особенно заметен в тоталитарных партиях
XX века и получил отражение прежде всего в художественных
произведениях, таких как книги Оруэлла, Хаксли, Замятина и Ке-
стлера, отлично показавших влияние идеологии на сознание
общества. Ряд мыслителей, как К.Маннгейм, ХАрендт, К.Поппер,
сосредоточил внимание на таком принципиальном факте, как
необычайно возросшая роль идеологии в процессе социальных
изменений вообще и в политическом процессе в особенности28.
А известный социолог Д.Сартори, классифицируя диктаторские
режимы по различным признакам, в качестве одного из основных
выделяет их отношение к идеологии. Соответственно, они
выстраиваются в линию, начинающуюся с тех авторитарных
режимов, которые опираются только на насилие, продолжающуюся
теми, которые сочетают его с различными формами
идеологического контроля, и завершается теми тоталитарными режимами,
которые немыслимы без определенного идеологического
содержания — религиозной, социальной или политической доктрины,
носителем которой является правящая партия или узкая элита29.
Наконец, ряд политологов справедливо подчеркивает
автономность существования идеологии в современном государстве,
особенно тоталитарном. «Современные интерпретации феномена
тоталитаризма, — отмечает, например, Дж. Бодуэн, — едины в
констатации обособленного функционирования идеологии, которая,
будучи частично независимой от других социальных детерминант,
руководит деятельностью властей и определяет, тем самым, лик
общества»30. Основными компонентами этой идеологии явились,
во-первых, представление о том, что создание идеального
общественного устройства в принципе возможно; во-вторых, то, что в
истории существуют определенные законы или тенденции,
открытие и сознательное использование которых делает
возможным достижение этого идеала в обозримом будущем; в-третьих,
целенаправленное принесение в жертву реальных благ во имя
общественного идеала31. Объективную основу распространения
этой идеологии в общественном сознании составляет
действительная необходимость радикальных изменений общественного
устройства.
Однако низкий уровень политической культуры масс
приводит к крайнему упрощению идеологических постулатов,
сведенных к лозунгам общественного движения. Появляется уникаль-
18

ная возможность манипулирования всеми материальными и
духовными ресурсами общества в интересах правящей партии, а,
точнее, ее руководства. Таким образом, Острогорский на
конкретном материале политических партий уже в самом начале
XX в. смог сформулировать ряд положений, нашедших
впоследствии полное и неоднократное подтверждение в политической
практике современности, нарисовать образ партийной машины.
«Жизнь партии, — писал Острогорский, имея в виду эту
тенденцию, — сведена к хорошо разыгранным представлениям.
Никакой гибкости, эластичности в движениях, по всей линии строгая
игра, причем, все заранее срепетированно, исключаются всякие
проявления самопроизвольности. Распространение идей,
конфликты мнений, демонстрации политического чувства,
возбуждаемого ими у публики, даже взрывы негодования и гнева — все
является предметом производства, как на какой-нибудь
Манчестерской фабрике или на Бирмингемском заводе»32.
Хорошо показан Острогорским процесс превращения
традиционной партии в консолидированную организацию, не
имеющую никакой другой цели, кроме собственного роста. Лидеры
сами оказываются пленниками организации, которую они создали,
они превращаются в рупор партийной машины или, по
терминологии ученого, в ее фонограф. «Кокус, группировавший вокруг
себя всех передовых и горячих членов партии, — писал он, —
скоро становился фракционной крепостью для группы, полной
сектантского духа, и кокус был тем более нетерпим и
притязателен, что народная форма его организации давала ему повод
выдавать себя за единственного и законного представителя
либеральной партии. Этот дух кокуса не замедлил сказаться в
осуществлении им своей первой задачи: в назначении кандидатов для
парламентских выборов»33.
Данное наблюдение Острогорского М.Вебер в известном
труде «Политика как призвание и профессия» положил в основу
своей концепции плебисцитарной демократии новейшего
времени. Формально в обществе имеет место широкая демократия, но
фактически власть находится в руках тех, кто непрерывно ведет
работу внутри партийного предприятия или же тех, от кого его
функционирование находится в финансовой или личной
зависимости. «Главное здесь то, — подчеркивает Вебер, — что весь
этот человеческий аппарат — «машина» (как его примечательным
образом называют в англосаксонских странах) — или, скорее, те,
кто им руководит, в состоянии взять за горло парламентариев и
в значительной мере навязать им свою волю. Данное
обстоятельство имеет особое значение для отбора вождей партии. Вождем
становится лишь тот, в том числе и через голову парламента,
кому подчиняется машина. Иными словами, создание таких машин
означает наступление плебисцитарной демократии»34.
Внутрипартийный механизм власти, действительно, является в труде
Острогорского самостоятельной и подробно разработанной проблемой.
19

С большой проницательностью он раскрывает специфику власти
кокуса, делающую его совершенно непохожим на других
носителей власти. В отличие от традиционных носителей власти, ко-
кус (по крайней мере в развитом своем виде) не только не
стремится афишировать свое влияние в обществе и партии, но,
напротив, тщательно камуфлирует его. Возникнув первоначально как
специализированный орган, обеспечивающий связь
парламентских партий с массами избирателей, кокус со временем
становится институтом, ведающим мобилизацией масс в поддержку
той или иной программы, координацией всей партийной работы
в массах, подбором и назначением функционеров на
руководящие должности в местном и центральном аппарате, и, наконец,
осуществлением пропаганды партийной идеологии. С самого
начала своего существования кокус заявил о себе (например, в
Либеральной партии Англии) как о грозной силе, которая для
укрепления своей власти и престижа не считается с традициями и
может устранять даже весьма авторитетных политических деятелей.
Сам характер власти кокуса состоит в манипулировании
материальными ресурсами, кадрами, информацией, не поддается
точному определению и может быть раскрыт лишь путем тщательного
анализа инфраструктуры партийно-административной машины.
Рассматривая эти выводы Острогорского с позиций нашего
современного исторического опыта, трудно отрешиться от мысли об
их пророческом характере. Однако отмеченные Острогорским
черты деятельности партийного кокуса проявились наиболее
полно не в тех странах, о которых он писал, а в странах, где
установился тоталитарный строй, важнейшим признаком которого и
является монопольное положение в обществе одной партии и
идеологии35.
Растущий разрыв между либеральной идеологией и реальной
политикой политических партий был признан и стал предметом
анализа европейской социальной и политической мысли
несколько позднее. Первоначально он проявился наиболее полно в
радикальных течениях как левой, так и правой направленности,
выступавших против демократических институтов. Марксисты и
социалисты повсеместно осуждали парламент как инструмент
господствующего класса, в то время как консервативные теоретики
(например, Г.Моска и Р.Михельс) доказывали, что парламент не
является представительством народных интересов, поскольку сам
управляется элитами или кокусами основных представленных там
партий. Они рассматривали политические партии как машины,
функционирующие для осуществления интересов возглавляющих
их олигархических групп. Кроме того, растущее внимание к
иррациональному элементу политического поведения масс ставило
под сомнение либеральный принцип рациональности поведения
индивида как основы его участия в самоуправлении. Такие
мыслители, как В.Парето, Ж.Сорель, М.Вебер и различные теоретики
анархизма, немало сделали для того, чтобы подчеркнуть ирраци-
20

ональное начало в природе человека, его неспособность к
самостоятельному политическому самоопределению и необходимость
быть ведомым с помощью партийной идеологии, какого-либо
мифа или харизматического лидерства. С другой стороны, стала
весьма проблематичной способность либеральных институтов
противостоять натиску примитивных толп. В противоположность
либеральному идеалу мирного компромисса различных
социальных интересов парламент все более превращался в поле боя
между массовыми политическими партиями и их кокусами.
Кризис демократии, о котором писал Острогорский, стал
реальностью там, где свержение абсолютизма в ходе народных
революций начала XX в. привело не к созданию либеральных
режимов в форме конституционной монархии или парламентской
республики, а к господству массовых монолитных политических
партий с вождистской структурой власти. Типичным и наиболее
ярким примером такого рода служит в литературе, как правило,
Веймарская республика, ситуация в которой накануне прихода к
власти фашистов характеризовалась крайней слабостью
законодательной власти парламента и, как следствие — политической
нестабильностью, выражавшейся в борьбе экстремистских сил за
преобладание в государстве. Теоретическим выражением этого
стал известный спор между Х.Кельзеном и К.Шмиттом, который
на основании приведенных выше аргументов отвергал
традиционный для либерализма взгляд на конституцию и парламент,
доказывал неэффективность этого учреждения и необходимость
сильной исполнительной власти в лице президента36.
Интересно, что эти размышления консервативного
германского юриста в значительной степени совпадают с наблюдениями
Острогорского, который несомненно стал бы, как и Кельзен, его
либеральным оппонентом. Определяя парламентаризм как
существенный элемент рационалистической идеологии Просвещения,
состоящий в признании обществом необходимости «публичной
дискуссии», Шмитт констатирует, что в новых политических
условиях парламент утратил эту свою основную функцию. Вместо
открытых парламентских дискуссий, судьбы страны определяют,
считает он, партийные коалиции или даже узкие партийные
комитеты, фактически сводящие участие общества в управлении к
пустой формальности37. Отсюда вытекала его позиция по
вопросу о президентской власти и, в частности, ее прерогативах в
экстремальных ситуациях. Подобно М.Веберу, исходившему при
решении этого вопроса из своей теории плебисцитарной
демократии, Шмитт также считал, что власть президента должна быть
нейтральной силой, стоящей над партиями, регулирующей
конфликтные ситуации между ними и способной вводить
чрезвычайное положение и использовать войска в случае необходимости.
Основой такого подхода становилось отрицание традиционного
либерального подхода к праву как способу регулирования
социальных отношений, самостоятельной и неприкосновенной ценно-
21

сти и замена его чисто социологической трактовкой права,
изображающей его исключительно как формально — юридический
институт, являющийся лишь одним из инструментов поддержания
социальной стабильности, который становится неэффективным в
эпохи смуты и гражданской конфронтации. Таким образом,
противоречие между демократией и политическими партиями,
которое впервые осознал Острогорский, последующая
консервативная мысль решала преимущественно в пользу партий.
Подходя к проблеме с этой точки зрения, следует, однако,
признать, что наиболее отчетливо данный феномен представлен
в марксистской политической традиции, где он получил
развернутое теоретическое обоснование. Еще Маркс, как известно, был
подвергнут критике Бакуниным за теорию диктатуры
пролетариата, которая, по его мнению, неизбежно обернется диктатурой
руководящего меньшинства над пролетариатом. Ленин,
фактически, сделал еще один важный шаг вперед в этом отношении,
обосновав в работе «Что делать?» необходимость создания
особой партии профессиональных революционеров, приход к власти
которых автоматически превращает их в правящий политический
слой. С этим тесно соприкасается другая его идея о
необходимости внесения в рабочий класс социалистического сознания извне
с помощью особого политического авангарда. Возражая критикам
большевизма из немецкой социал-демократии, Ленин, который,
кстати, знал и использовал в полемике книгу Острогорского, в
работе о детской болезни левизны в коммунизме весьма
последовательно разделял все общество на массы, представляющие их
политические партии и их вождей, ставших основателями нового
класса38. Наконец, Сталин завершил этот процесс, превратив
партию в «Орден Меченосцев» с четко выделенным партийным
аппаратом, верхушка которого вполне соответствовала тем
признакам, которые Острогорский считал типичными для всякого ко-
куса39. Данный феномен стал своего рода универсальной
закономерностью, получив развитие в авторитарных режимах Мао,
Тито, Ходжи и т.д.40. Нельзя сказать, что современники этого
процесса в России смогли сразу осознать его в полной мере.
Ллшь те из них, кто, как, например, Бухарин, были знакомы с
сочинением Острогорского и другой, западной, литературой по
социологии партий, начали постепенно ощущать возможность
применения ее выводов к анализу советской системы41. Позднейшие
критики этой системы, такие как Троцкий, Джилас, а затем
многие представители еврокоммунизма, по-разному определяли
данную политическую реальность, выдвигая такие понятия как
«политическая бюрократия», «новый класс», «номенклатура»,
«партократия»42.
Современная социологическая наука, стремясь объяснить
этот феномен, рассматривает структуру политических партий как
важнейший критерий их типологии. Наиболее распространенным
является предложенное М.Дюверже подразделение всех партий
22

на два основных типа. Это кадровая партия и массовая партия.
Первая характеризуется общей аморфностью структуры:
отсутствием жесткой регламентации членства в партии, регулярной
процедуры взимания взносов, отсутствием перспективного
планирования. Вторая составляет прямую противоположность первой и
характеризуется, напротив, включением в нее всех сторонников,
взиманием взносов, автономным финансированием
избирательных кампаний. К первому типу партий относятся все
традиционные «буржуазные» партии, ко второму — партии авторитарного
типа (социалистические, коммунистические, фашистские),
которые претендуют на тотальный контроль над массами и стремятся
к максимальной их мобилизации для достижения своих
политических целей — захвата и удержания политической власти,
осуществления соответствующей программы социальных
преобразований43. Как видим, эта типология политических партий весьма
напоминает то их разделение, которое стало предметом
теоретической дискуссии между меньшевиками и большевиками об
уставе партии в период образования РСДРП в начале XX в.
Конечно, типология Дюверже не лишена недостатков. В их
числе специалисты указывают на ее одномерный характер,
исходящий из представления о существовании повсюду, несмотря на
различие культур, некоторых объективных сил, неизбежно
ведущих к одинаковым следствиям; бинарный характер типологии,
оставляющий за пределами анализа ряд промежуточных форм
партийных организаций (как, например, различные католические и
христианско-демократические партии, рабочие партии,
созданные на базе синдикализма или кооперативного движения,
аграрные партии и т.д., характеризующиеся большим разнообразием
организационных принципов), их исторических форм (как,
например, различные архаические типы партий в истории), и вообще
партий с неустойчивыми организационными формами (как,
например, различные маргинальные партии, имеющие много общего
с группами давления, поддержки, центрами агитации на выборах
и т.д.); наконец, недоучет такого важнейшего признака как
функционирование партий в обществе44.
Однако, несомненны и достоинства данной типологии, по
существу представляющей собой развитие общего взгляда
Острогорского на проблему политических партий. Главное из них
состоит в возможности системного анализа организации партий,
которые с этой точки зрения могут быть классифицированы на
открытые, плюралистические, с гибкой структурой, партии
демократического общества и унитарные, закрытые, жестко иерархич-
ные партии тоталитарного общества. При таком подходе, далее,
открывается возможность лучшего понимания инфраструктуры
партий, их устройства, а следовательно, и механизма
функционирования. Обычно различают три основных составных части
всякой партии: это электоральный корпус партии или та часть
граждан, которая ассоциируется с ней обществом; часть партии, со-
23

ставляющая правительство или участвующая в реализации
властных функций государства — так называемая «party in office»
(парламентарии, министры и т.д.). Каждый из этих слоев имеет, в
принципе, свои собственные интересы и свою особую стратегию
политического поведения. Поэтому, как отмечает ПАвриль,
партия не может быть сведена к структуре пирамидального
характера или наслоению концентрических кругов, но должна быть
определена как гибкое сочетание, взаимодействие всех трех
уровней, обеспечивающее связь общества (или по крайней мере его
представительной части) и государства^5.
В соответствии с этим, современная социология партий,
опять-таки вслед за Острогорским, указывает на существование
трех основных типов конфликтов, возникающих на этой основе.
Это, прежде всего, фундаментальное противоречие между
обществом в целом и политической партией, отстаивающей интересы
какой-либо одной его части. Это, затем, противоречие между
партийными массами (или электоратом) и партийным аппаратом,
т.е. той частью профессиональных функционеров, которые, в
силу своего руководящего положения, монополизируют средства
коммуникации, прессу, контролируют возможности участия масс
в политическом процессе, наконец, весьма ощутимо отличаются
от них по своему культурному, социальному и
профессиональному положению в обществе. Третья линия противоречий
характеризует отношения между партийным аппаратом и той частью
партии, которая (в случае ее победы на выборах) находится у
власти, занимая руководящие правительственные должности.
Отношения между этими двумя группами функционеров часто
характеризуются значительным напряжением и конфликтами,
связанными с ролью, занимаемой теми и другими, а также желанием
изменить ее. Интенсивность конфликта определяется рядом
факторов, среди которых существенное значение имеют тип
партийной организации, жесткость ее идеологии, возможности
приобретения власти в обществе, характер отношений избранных к
массе партийных коллег, а разрешение этого конфликта
осуществляется гораздо эффективнее в партиях с гибкими структурами
и менее жесткими идеологическими императивами. В то же
время, в партиях тоталитарного типа данный конфликт, не исчезая
полностью, может быть на время приглушен, поскольку
партийная и государственная власть фактически концентрируется в
одних руках. В этом случае линии противоречий значительно
упрощаются. Решающее значение приобретает конфликт между
партийными массами (рядовыми членами партии) и партийным
аппаратом — властвующей элитой или кокусом.
Кокус представляет собой механизм, позволяющий
небольшому числу людей контролировать и направлять поведение масс.
Как говорит Острогорский, достаточно горсточки людей, чтобы
создать могучую организацию, охватывающую тысячи
избирателей. Данную тенденцию можно проследить уже на уровне квар-
24

тала, где местный партийный комитет во главе с секретарем
осуществляет функции проведения партийной политики. Эти
функционеры занимаются исключительно реализацией партийных
установок. Он убедительно показывает, что сила партийной
организации значительно меньше зависит от числа ее членов, чем от
числа работников. Неформальный центр на деле определяет
исход многочисленных собраний, дебатов, выборных кампаний.
«Ввиду того, — отмечает Острогорский, — что он включает всех
коноводов местных секций, влияние которых испытывают на
себе делегаты «сотен», он фатально увлекает за собой все
собрание, впрочем, чересчур многочисленное, чтоб поискать своего
собственного пути»46. Вероятно, Острогорский был в курсе
достижений социальной психологии своего времени, которая
(например, в трудах Г.Тарда, Г.Лебонна, а несколько позднее З.Фрейда)
раскрыла существенные особенности коллективного поведения
и, в частности, такое его свойство как неспособность большой
группы людей или толпы к самостоятельному принятию решений,
большую подверженность значительных коллективов людей (по
сравнению с индивидами) организованному и направленному
воздействию примитивных идеологических постулатов и социальной
демагогии всякого рода47. Совершенствование техники
идеологического воздействия на массы, возможности которой стали
практически неограниченны в XX веке, привело к качественному
скачку в развитии этой опасной тенденции, угаданной
Острогорским. Ученый совершенно точно, поэтому, констатирует
появление при наличии кокуса на арене политической жизни
формальной силы, противополагающей себя силам реальным, живым.
Создавая иллюзию реальности, условные силы воздействуют на
сознание и волю людей. За ними, пишет он, соглашаются признать
самостоятельное существование, их учитывают, с ними
считаются, сообразуют свое поведение. Неформальный центр руководит
организацией политических кампаний в обществе, прессе и
парламенте, позволяющих повернуть общественное мнение сразу в
диаметрально противоположном предшествующему направлении.
Это свидетельство могущества демонстрируется на примере
многочисленных избирательных кампаний, приводивших к власти
попеременно либералов и консерваторов.
Разработанная Острогорским концепция кокуса была по
достоинству оценена последующей наукой и продолжает играть
важную роль в современной социологии политических партий.
Само это понятие, «кокус», часто употребляется в литературе о
политических партиях, а его содержание продолжает
дискутироваться и уточняться в новейших исследованиях. Так, если
рассматривать партию как политическую систему общества в
миниатюре, то можно выделить в ней определенные границы,
структуру, каналы коммуникаций, порядок ориентации во внешней
среде и реакций на ее воздействия, правила распределения
власти, отметить существование особой системы выборов, предста-
25

вительства и рекрутирования лидеров, указать на процесс
разработки стратегии, принятия решений и преодоления внутренних
конфликтов48.
Функционирование партии как единой системы по всем этим
направлениям предполагает наличие единого управленческого
центра. Им является, согласно современной политической
социологии, ядро партийной организации, которое обеспечивает
единство действий всей партии по завоеванию определенного
статуса в обществе. Это ядро (или кокус), формирующееся в
ходе избирательной кампании, отнюдь не сводится к формальной
партийной иерархии избирательных участков и вышестоящих
структур, но представляет собой группу людей, объединенных
единой стратегией поведения в обществе и предпринимающих
для этого целенаправленные усилия49. Данный феномен
особенно характерен для революционных партий, по существу,
подчиняющих свою деятельность одной цели — сделать революцию
возможной. Они выступают, с одной стороны, в качестве
направляющей стратегической силы общества, инструмента
идеологической мобилизации и революционной агитации, а с другой —
оказываются вынужденными постоянно защищать революционный
импульс от покушений контрреволюционных сил50. В
соответствии с этим видоизменяется их инфраструктура и способы
функционирования. Решающее значение приобретает партийный
авангард, стабилизирующийся затем в жестко отграниченный от
остальной массы партийцев кокус.
В современной литературе мы находим и другой,
нестандартный подход к проблеме кокуса. Гений массовой партийной
демократии, получивший развитие в XX в., отмечает американский
ученый Р.Катц, позволил средним гражданам общества,
объединившись, добиться того, что они не могли получить по
одиночке — благосостояния и влияния в обществе. Система выборов и
других форм участия масс в политике, о которой Острогорский
мог только мечтать, сделала партии более зависимыми от
общественного контроля и заставила политиков считаться с
настроениями людей. Казалось бы, тем самым решается проблема
кокуса, который, хотя и продолжает существовать, становится уже не
столь автономным и независимым от общества и партии, которой
он руководит. Однако, как показывает Катц, кокус возрождается
снова в новом обличий — системе внутрипартийных фракций,
которые весьма напоминают «кокусные партии начала XIX
столетия, в которых общественный контроль был более чем
сомнителен»51. Деятельность партийных фракций в отношении других
партий носит, поэтому, часто тот характер, который был
свойственен для политической борьбы эпохи допартийной демократии.
Контроль над деятельностью фракционных кокусов со стороны
общества затрудняется нежеланием профессиональных
политиков уменьшить шансы своей партии на выборах, ее финансовые
возможности или каналы влияния в правительственных сферах,
26

популярность у избирателей. В ходе соревнования партий на
выборах происходит мобилизация их ресурсов, оптимизация и
рационализация структуры и функций. В этих условиях решающее
значение имеет ориентация партийной элиты, способность
центрального кокуса предотвратить центробежные тенденции.
Прослеживая анатомию политических партий, Острогорский
обращает внимание на то, что с образованием кокуса процесс
концентрации власти и бюрократизации не останавливается, но
идет значительно дальше. Поскольку исполнительный комитет
чересчур многочисленен, чтобы действовать, в его среде
образуется «интимный кружок», концентрирующий всю власть. Особое
значение имеют два лица, которые являются столпами храма:
генеральный секретарь и президент ассоциации. Наиболее
существенна роль первого из них: он направляет секретарей кварталов,
контролирует их деятельность, организует демонстрации,
собрания и митинги, получает информацию и дает инструкции,
регулирует повседневную работу партийных комитетов. Механизм
воздействия на депутатскую деятельность в парламенте стал
предметом специального рассмотрения ученого, показавшего, каким
образом неформальный центр и его эмиссары контролируют
парламентские фракции. Неизбежная при этом эволюция в
направлении бюрократизации выступает, таким образом, в качестве
общей тенденции развития партий, ведет к их моральной
деградации.
Процесс этот прослеживается на материале стран
классической западной демократии, прежде всего, Великобритании и
Соединенных Штатов. В США, в частности, ученый обращается к
анализу деятельности двух основных партий — республиканской
и демократической. Интересно, что уже тогда Острогорский
увидел связь ускорения консолидации власти с развитием средств
сообщения и информации. В этом он является предшественником
многих системных подходов в политологии, развиваемых в
настоящее время структурно-функциональным направлением. Он
подчеркивал, что, опираясь на необычайное развитие
железнодорожной и телеграфной сети, усилившаяся централизация крепче
связала между собой различные части организации и укрепила
связь партии с ее членами. Неизбежным следствием этого,
однако, явилось то, что жизнь организации больше, чем когда-либо,
была лишена непосредственности и искренности. В политической
практике Соединенных Штатов кокус, как неограниченная власть
маленькой группы дельцов, играл особенно большую роль, и сам
этот термин стал применяться в демократической системе
организации партий, вошел в политический язык эпохи. Но уже тогда
он стал вытесняться другим не менее выразительным
термином — «машина», получившим широкое распространение. В
США, в отличие от Великобритании, большое распространение в
политической жизни получила коррупция всякого рода как
средство регулирования отношений внутри элиты. Острогорский под-
27

робно останавливается на примерах этой коррупции, раскрытие
которой явилось причиной политических скандалов. Среди них
фигурируют подтасовка выборов, подкуп избирателей,
разграбление государственной казны, подкуп прессы и т.д. Особенно
важно описание неформальных каналов влияния тех или иных групп,
как-то: лоббизм, инфильтрация своих людей в центральные и
местные органы власти, боссизм. Останавливается он и на таком
явлении, как перераспределение должностей победившей партии,
трактуя ее как вознаграждение сторонникам и активным
помощникам партии по мере их вклада в поддержку ее избирательной
кампании. Становится ясно, что все те явления, которые Р.Миллз
открыл в современной американской властвующей элите, имеют
достаточно крепкие корни в прошлом страны52. Таким образом,
анализ Острогорского, основанный, в основном, на английском и
американском вариантах политических систем, создал в то же
время первые элементы подлинной социологии политических
организаций.
В современной западной науке выдвинутую Острогорским
концепцию образования кокуса часто рассматривают как
специфический вариант отношений общества и политической власти,
который, в принципе, может быть интерпретирован в рамках
более общей теории властвующей элиты. Для такого подхода
несомненно есть основания, хотя, как мы увидим в дальнейшем, их
не следует абсолютизировать. Прежде всего, теория элиты,
являющаяся, на наш взгляд, одним из важнейших (если не самым
важным) открытий политической социологии конца XIX—начала
XX вв., сформировалась как раз в то время, когда проводил свои
исследования Острогорский, и вполне могла в известной мере
повлиять на него. Далее, ее основные представители — Г.Моска,
В.Парето и Р.Михельс выступили как раз в тех странах (Италия
и Германия), где, подобно России, всего острее стояли проблемы
соотношения демократии и тирании в новых условиях быстрой
трансформации традиционных институтов53). Наконец, в центре
внимания указанных мыслителей, как и Острогорского, не
случайно оказывались проблемы социологии политических партий,
которые стали наиболее важными в преддверии установления в
этих странах тоталитарных однопартийных режимов. Обратимся,
поэтому, к более полному сопоставлению взглядов этих
мыслителей и Острогорского. Еще в начале 80-х годов прошлого века,
когда Моска завершил свой труд о парламентском правлении,
политическая социология получила свое основание в особом
учении о власти54. Моска впервые констатировал непреложный
социальный закон: существование во всяком обществе (независимо
от времени и места его развития) фундаментального разделения
на два политических класса. Первый из них представляет собой
правящий класс, который всегда составляет меньшинство
общества, выполняющее все политические функции,
монополизирующее власть, а также те блага и преимущества, которые она дает.
28

Второй, более многочисленный, класс, контролируется и
направляется первым, путем, который носит более или менее
насильственный (или правовой) характер.
Данная теория покоилась на том логическом основании, что
массы или большинство населения могут управлять не иначе, как
выделив из своей среды организованное меньшинство —
привилегированный слой или, по терминологии Моски — «социальную
элиту». В условиях парламентаризма этот процесс отделения
правящего меньшинства от управляемого большинства происходит
во время выборов в какое-либо учреждение. Таким образом,
демократия в чистом виде (т.е. как правление всего народа) вообще
невозможна и представляет собой миф, не имеющий ничего
общего с реальностью политической жизни. В свою очередь и
правящий класс не остается совершенно монолитным. В процессе
реализации им своих функций управления, происходит
дальнейшая концентрация власти. Она выражается в подразделении
правящего класса на два слоя — очень маленькую группу высших
лидеров, которые распределяют между собой ключевые позиции
в обществе; и значительно более широкую группу вторых фигур,
которые составляют как бы средний класс общества и
занимаются текущими вопросами управления. От подготовленности,
культурности, социальной активности и политической гибкости
правящего класса (и особенно его основной массы — средних слоев)
и зависит в конечном счете судьба данного общества в целом, а
также его место в истории. Эта роль правящего класса
выражается всего полнее в идеологии общества, его, по словам Моски,
«политической формуле», которая, несмотря на различия своего
характера в разных обществах (где она может иметь
религиозный или светский характер) повсюду имеет одно
функциональное назначение — обоснование легитимности правящего
класса55.
Несмотря, однако, на общую пессимистическую
направленность учения итальянского мыслителя, ставившего под вопрос
возможность существования демократии в принципе, он в своих
политических трудах выступал скорее сторонником
плюралистического общества, парламентской системы правления и принципа
разделения властей, считая демократию высшей формой
правления в истории Европы56. Существенно иную интерпретацию
теории элиты находим у последующих мыслителей, в частности, Па-
рето. Исходя в своей социологической доктрине из той же
парадигмы, что и Моска, и в этом отношении развивая его взгляды,
Парето, в то же время, дает более динамичную и четко
стратифицированную концепцию элиты57. Тот факт, что индивиды,
составляющие общество, различаются между собой по многим
параметрам, составляет основу социального распределения по этим
направлениям. Используя специальную шкалу признаков, можно
выделить, далее, тех людей, которые достигли наибольшего
успеха в определенной области. Они и составляют элитные группы
29

общества (политическую, экономическую, военную,
артистическую и т.д.). Наибольшее значение среди них имеет властвующая
элита, определяющая преимущественно характер общества.
Согласно Парето, элита любого общества не является статичной:
напротив, ее структура, композиция, отношения с обществом
находятся в постоянном изменении. На этом основан принципиальный
вывод Парето — концепция циркуляции элит, имевшая
существенное значение для социологии политических партий. С
изменением условий развития общества в ходе истории, элита также
должна трансформироваться за счет пересмотра своей
структуры, принципов функционирования и включения в свой состав
представителей новых социальных типов. Если элита носит
открытый характер (подобно рынку при капитализме), т.е. по мере
необходимости вбирает в себя наиболее талантливых людей из
других слоев общества, то и само общество имеет более
динамичный характер, автоматически исправляя допущенные ошибки.
Напротив, закрытый характер элиты, не допускающей (как,
например, в случае господства аристократического принципа) в
свой состав новых людей, ведет в конечном счете к дегенерации
элиты и ее свержению в ходе социальной революции.
Двум типам элит соответствует два основных типа лидеров,
которых Парето образно называет лисами (отличающимися
большей хитростью, гибкостью и склонностью к ненасильственным
рациональным способам управления, основанным на здравом
смысле, а также отсутствием приверженности к традиционным
институтам и представлениям), и львами (которые более
консервативны, опираются, главным образом, на насилие и склонны к
традиции). Оптимальный вариант Парето усматривает в
смешанном типе элиты, характеризующемся господством лис, которое,
однако, для массового сознания предстает как господство львов.
Балансирование между двумя этими принципами составляет
основу здорового общества. Взгляды Парето привели его в стан
принципиальных противников демократии и сделали сторонником
итальянских фашистов. Суммируя взгляды сторонников теории
элиты на роль политического руководства, можно отметить в
целом ее антидемократический характер. Для понимания
политического процесса наиболее важным оказывается разделение между
массами и правящим классом или даже еще более узкой элитой.
При этом (несмотря на некоторые нюансы) для сторонников
теории элиты характерен весьма романтический, в стиле Карлейля,
Ницше или Михайловского, взгляд на массы и вождей, толпу и
героев, согласно которому, лишь эти критически мыслящие
личности имеют существенное значение для истории. При такой
логике политическая наука является прежде всего изучением
элиты, ее состава, структуры, способов отношений с неэлитной
частью общества. Первая и главная цель всякой элиты, как думал
еще Макиавелли, состоит в удержании своей собственной власти
и привилегий. Власть элиты основана на силе и обмане, более или
30

менее скрытых и проявляющихся с течением времени. Борьба за
власть, во всяком случае, предполагает создание и эффективное
использование инструментов захвата и удержания власти. В
новейшее время таким инструментом становятся политические
партии. Однако, применение теории элиты при разработке
социологии политических партий, приводило исследователей не только к
сходным наблюдениям, но и к противоположным выводам.
Примером этому может служить сравнение воззрений немецкого
ученого Р.Михельса и М.Острогорского.
Как известно, теория Острогорского была положена Михель-
сом в основу его концепции политических партий, однако
претерпела в ней существенную трансформацию, будучи
синтезирована со взглядами М.Вебера и учением об элите Моски и Парето.
Кроме того, круг его наблюдений был существенно отличен от
того, который позволил Острогорскому сформулировать его
теорию. В результате Михельс пришел к еще более радикальной,
чем они, критике демократии и стал последовательным
сторонником однопартийного диктаторского режима. Сам Р.Михельс
родился в семье богатого торговца в Кельне, получил образование
в Германии, Франции, Италии, а потому являлся представителем
смешанной романо-германской культуры, имел, как и
Острогорский, хорошие возможности для сравнительных исследований^8.
Но в отличие от последнего, Михельс, активно участвуя в начале
XX в. в социалистическом движении, отдает преимущество этому
направлению, а не либерализму. Он сближается, в частности, с
представителями революционного синдикализма — А.Лабриолой,
Ж.Сорелем и Х.Лагарделлем59. В 1901 г. он стал членом
итальянской социалистической партии и одновременно —
профессором различных университетов Германии и Италии. Отсюда его
тесные контакты как с германской (М.Вебер), так и с
итальянской (В.Парето) научной мыслью. Книга Острогорского во
многом стимулировала его интерес к социологии политических
партий, а отчасти обусловила и характер общего подхода, тем более,
что этого требовала практическая политическая деятельность
мыслителя. Еще в Германии у Михельса возникли расхождения
с центральным руководством германской социалистической
партии (в частности, с Бебелем), что в определенной мере объясняет
критическое отношение к ней, а также последующую сложную
эволюцию его взглядов, приведшую его в конце концов к
сближению с итальянскими фашистами.
Главный его труд — «К социологии партий в современной
демократии» (1910 г.) был посвящен непосредственно проблеме
олигархических тенденций в массовых партиях нового типа60.
Концепция Михельса исходит из того, что демократия в
современном обществе находится в состоянии глубокого кризиса.
Более того, он считает, что демократия вообще есть нереальный и
недостижимый идеал. Это вызвано не только теми внешними
препятствиями, которые связаны с положением демократических
31

институтов в обществе, но и особенностями самого механизма ее
развития. Вслед за Острогорским Михельс обосновал новый
подход к социологии политических партий, представляющий собой
систематическое наблюдение за изменением их структуры,
внутренней иерархии и способов функционирования в обществе. Это
определило, в частности, ренессанс взглядов Михельса в
современной западной (как англо-американской, так и германской,
французской) социологии, появление новых трудов о нем и
сравнении его идей с теми, которые ведут начало от Острогорского
и Вебера61. Главной проблемой был для Михельса вопрос об
отношении массовых движений и тех социал-демократических и
вообще революционных партий, которые выдвигают своей целью
представительство их интересов. Основное противоречие при
этом Михельс усматривает в том же, в чем и Острогорский
(открывший его, однако, на материале другого типа политических
организаций — демократических партий). Оно состоит в том, что,
выдвигая своей целью борьбу с неравенством, такими его
проявлениями как аристократизм или олигархизм (чего вовсе не
делают буржуазно-либеральные партии), революционные партии в
своей внутренней структуре воспроизводят как раз эту
тенденцию, причем еще более определенно, чем те партии, с которыми
они борются. Ключевым при анализе этой тенденции становится
для Михельса (как и для Острогорского) понятие организации
как единственно возможной формы эффективной деятельности
любой социальной силы, преследующей определенную цель.
Функционирование всякой организации в свою очередь также
подчинено своим внутренним законам. К таким организациям
Михельс относит, прежде всего, политические партии, а также
некоторые другие общественные организации (например,
профсоюзы). Именно на их материале Михельс, наряду с Острогорским,
и сформулировал основные принципы социологии формальных
организаций, ставшей (во многом благодаря Веберу) одним из
центральных направлений современной науки62. Под влиянием
внешних условий и вытекающей из них необходимости
оптимизации структуры и функций, экономии ресурсов, организация
испытывает последовательный ряд перестроек, направленных на
повышение ее действенности и конкурентоспособности.
Следствием этого и становится тенденция перехода от
демократического ее устройства к иерархическому, выделению особого
профессионального руководящего слоя — олигархии, который
сосредотачивает власть и управление в своих руках. Закономерность
этой тенденции подчеркивается основным выводом исследования
Михельса — тезисом о существовании «железного закона
олигархии»63. Данный вывод вполне соотносится с представлениями
Острогорского о превращении политической партии
единомышленников в машину, управляемую кокусом или партийной элитой.
Анализируя далее природу власти этого типа, Михельс сходным
образом обращает внимание на центральный вопрос — отноше-
32

ния масс и вождей. Расслоение некогда однородной и единой
массы участников движения на руководящее меньшинство и
руководимое большинство ученый считал объективной
неизбежностью всякой организации. Кто говорит об организации, отмечал
он, подразумевает тенденцию к олигархии. В самой сущности
организации заключается тяга к аристократизму. Чем более
развитой структурой обладает организация, тем более существенные
изменения происходят в отношении вождей и масс. Логика
развития социальной структуры превращает исходные,
демократические в своей основе, отношения в их противоположность. Ми-
хельс выводит даже своего рода правило о том, что рост власти
вождя пропорционален степени развития организации. Различия
в степени власти вождей, которые можно наблюдать в отдельных
партиях или профсоюзах разных стран, объясняются в конечном
счете уровнем их организационного развития. Во многом
развивая наблюдения Острогорского, Михельс анализирует процесс
создания партийного аппарата, бюрократизацию его структур,
характер власти вождя. Однако, в отличие от русского ученого, он
пришел к совершенно однозначному выводу о невозможности
демократии в принципе, неизбежном превращении всякой
демократии в тиранию. Сравнение их взглядов показывает, на наш
взгляд, не столько сходство, сколько различие выводов этих
мыслителей. Действительно, констатировав объективный факт новой
эпохи — появление политических партий и устойчивую
тенденцию к их олигархизации, они пошли далее совершенно
различными путями. Михельс стал фактически одним из апологетов этой
тенденции, приняв ее не только как неизбежное зло, но и как
желательное направление изменений. Что же касается
Острогорского, который в соответствии с либеральной традицией
воспринимал эту закономерность как исключительно опасную для
общества, то его интересовал, главным образом, вопрос о том, как
можно парализовать или вообще прекратить ее действие.
Здесь необходимо отметить, что те основные аргументы,
которые политическая наука XX в. в разное время выдвигала
против учения об элите и, в частности, против концепции Михельса,
во многом восходят к Острогорскому или являются развитием
его взглядов. В современной литературе, в частности, встречаем
следующие три аргумента против буквального понимания
«железного закона олигархии». Во-первых, считают критики, Ми-
хельсом и его последователями не определена природа и
движущая сила процесса олигархизации, во-вторых, основные
рассматриваемые категории (вождь, масса, организация)
рассматриваются слишком абстрактно, внеисторически. В-третьих (и это самое
главное), многое зависит от трактовки самого понятия
демократии. Так, те черты организации (иерархия, формализация
отношений, функциональная специализация), которые Михельс
трактовал как критерии олигархизации, могут рассматриваться и с
противоположной точки зрения — как критерии развития и рацио-
33

нализации демократии. Это же относится к специализации и
разделению труда, которые возможны и при демократии в тех
случаях, когда бюрократия выполняет функции связующего звена
между местными, региональными и центральными партийными
группами. В современной науке, поэтому, преобладает иная,
нежели у Михельса, трактовка железного закона олигархии,
который понимается скорее как некоторая объективная тенденция,
имеющая вероятностный характер6*. Наиболее подробное
рассмотрение этой проблематики находим в трудах крупного
французского либерального мыслителя — Р.Арона, который в этом
отношении продолжал традицию Острогорского. В его работах по
социальной стратификации можно найти своеобразную
интерпретацию теории элиты с неолиберальных позиций. По его
мнению, теория элиты Моски и Парето сыграла в социологии XX в.
положительную роль в двух отношениях. С одной стороны, она
дала критику формальной демократии, с другой — разоблачила
миф об общей воле, одной из модификаций которого является
учение о диктатуре пролетариата. Сторонникам первой она
продемонстрировала железный закон олигархии, а приверженцам
второй напомнила о постоянстве существования власти и
политики, невозможности существования общества без власти и
полного размывания границ между обществом и государством65.
Констатировав этот бесспорный тезис, Арон задается более сложной
проблемой того, насколько совместима теория элиты с
демократией? Для ответа на него он предлагает своеобразный синтез
учения Маркса и теории элиты Парето по вопросу о природе
высшего класса. При этом вопреки тому, как использовали основные
ключевые понятия их создатели, Арон дает им свою
интерпретацию. Он различает, собственно, три понятия — элиту,
политический класс и правящий класс (elite, classe politique, classe
dirigeante), причем каждое из них не только имеет отличный от
предыдущего смысл, но и охватывает различные и
последовательно сужающиеся по мере приближения к кормилу власти
реальные социальные группы. Элита представляет собой наиболее
широкое понятие: она объединяет всех тех, кто в различных
областях деятельности достиг высоких ступеней иерархии, занимает
привилегированное положение, дающее статус, престиж и
благосостояние. Политический класс охватывает гораздо более узкое
меньшинство, которое непосредственно осуществляет
политические и правительственные функции. Наконец, правящий класс
располагается между элитой и политическим классом. В него
входят те привилегированные элементы, которые, не выполняя
собственно политических функций, не могут, однако, уже в силу
своего положения (морального авторитета, экономического и
финансового могущества в обществе и т.д.) не оказывать влияния на
тех, кто правит, и тех, кем правят66. Анализируя далее анатомию
этих слоев, ученый специально останавливается на
неоднозначности (а порой и противоречивости) их интересов, являющихся ис-
34

точником конфликтов и борьбы между ними. Эта постоянная
борьба элитных групп современного западного общества между
собой не позволяет им сконцентрироваться в одну монолитную
элиту типа той, которая существует в тоталитарных обществах и
организуется особенно концентрированно в однопартийных
режимах. Решающее значение имеют при этом отношения между
двумя слоями — политическим классом и правящим классом. Они
в сущности, регулируют отношения между обществом (в лице его
наиболее привилегированной и влиятельной части) и
политической властью (в лице того меньшинства, которое непосредственно
занимается ее реализацией). В этой перспективе проясняется
значение различия между демократическим и тоталитарным
режимом: оба они имеют правящий класс (или власть имущее
меньшинство), однако возможность его контроля со стороны
политического класса (или выдающихся сил общества) есть только в
демократическом обществе. А это, в свою очередь, значит, что
железный закон олигархии Михельса не является таким уж
незыблемым, его действие, если и не может быть прекращено
полностью, то отчасти может быть поставлено под общественный
контроль. Плюрализация элит, следовательно, является условием
сохранения демократии в современном обществе. К этому выводу
Острогорский пришел одним из первых в политической мысли
новейшего времени.
Острогорский (в отличие, например, от Михельса) не
ограничился анализом механизма политической партии и его
функционирования, ведущего к генезису бюрократии. В этом смысле он
пошел значительно дальше других политологов своего времени,
стремясь анализировать данный феномен в его отношении к
глобальной политической системе, предложить выход из кризисной
ситуации. Важным положением является для него отрицание
самого принципа, по которому шло разделение общества на
противостоящие друг другу постоянные политические партии. Он
иронически называл такие партии «омнибусами», обвиняя их в
претензии дать ответ на все вопросы, стоящие перед обществом.
Они предстают как своего рода интегральные ассоциации,
причем раскол общества на борющиеся партии ведет к тому, что в
центре оказываются проблемы, являющиеся предметом
разногласий между ними. При этом целая гамма других и, возможно, в
большей степени поддающихся решению проблем оказывается
отодвинутой на задний план. В ходе политической борьбы
происходит нивелирование, обобщение, стирание разнообразия и
богатства внутри каждого из противоборствующих друг другу
лагерей. Острогорский подчеркивал, что в реальном обществе нет
универсальных расколов и что все конфликты отнюдь не
сводятся к единой формуле. В этом отношении он формулировал тот
подход к анализу социальных противоречий, который, благодаря
Э.Дюркгейму и Г.Зиммелю, составил основу современной
социологии конфликта. Во всяком случае, современная наука также
2*
35

исходит из представления о множественности конфликтов
(которые возникают по всем линиям социальной стратификации) и
возможности, исходя из этого, их перекрещивания, наложения
друг на друга, ведущего в плюралистическом обществе к их
выявлению, институционализации, взаимному ослаблению и
затуханию67. Обратная ситуация возникает в обществе с жесткой
структурой и авторитарной властью, стремящейся не столько к
преодолению противоречий, сколько к их консервации,
замораживанию, как правило, путем насилия и принудительного
государственного регулирования социальных отношений. С этой
точки зрения, следует признать, что Острогорский вполне
основательно предостерегал общество от создания
партий-монополистов, не только не помогающих разрешению имеющихся
противоречий, но фактически концентрирующих их в рамках единой
достаточно примитивной структуры, следствием чего может стать
лишь их усиление.
Фундаментальным недостатком политической системы
парламентской демократии Острогорский считает отчуждение
общества от управления и государственной власти. Он показал, каким
образом при наличии равного избирательного права основная
масса населения вытесняется, тем не менее, из активной
политической жизни, становится объектом манипулирования со
стороны партийной элиты — кокуса. Особенно опасными для общества
в целом, считает он, являются такие последствия этой практики,
как отчуждение общества от политической жизни, разрыв между
политикой и моралью, формирование конформистского сознания
и гражданской индифферентности. Ликвидация всех этих
опасных тенденций составляет главную цель автора «Демократии и
политических партий». Большое место в этом труде занимает
поэтому обоснование позитивной программы выхода из тупика
партийной системы власти.
Основные положения политической программы
Острогорского могут быть суммарно изложены в следующем виде. Прежде
всего следует преодолеть распространенный стереотип
восприятия общества как изначально расколотого одним основным
конфликтом на две непримиримые части. Напротив, в обществе
существует многообразие противоречий, конфликтов и интересов,
которые перекрещиваются между собой в различных сочетаниях.
Поэтому следует отказаться от политических партий старого
типа, противостоящих друг другу в борьбе за власть и влияние на
общество, имеющих постоянную структуру и организацию.
Опасным следствием этого противоборства он и считает отчуждение
от политической жизни большей части населения и
формирование кокуса. На место этих партий с жесткой организацией
должны быть, по его мнению, поставлены свободные общественные
ассоциации, движения, лиги и т.п., ставящие перед собой более
конкретные и выполнимые задачи разного рода, причем участие
в одной из них не должно исключать участия в других, так, чтобы
36

два человека, оказавшиеся противниками по одному вопросу,
стали затем союзниками по другому. Речь идет о том, что
современная политология обозначает интегрирующим понятием —
«политическое участие», т.е. те способы, которыми реализуются
интересы, желания и требования обычных граждан68. Сюда
относится прежде всего та деятельность частных лиц, которая
более или менее непосредственно направлена на то, чтобы повлиять
на выбор правительственного персонала и решения, которые он
принимает. Современная политология выделяет следующие
основные проявления политического участия — голосование,
деятельность в ходе избирательных кампаний, контакты,
устанавливаемые по инициативе самих граждан, и кооперативная
деятельность69. С появлением и развитием такого рода общественных
ассоциаций Острогорский связывал большое будущее. Участие в
таких подвижных политических образованиях должно, по его
мнению, явиться мощным стимулом для подъема общественного
сознания и индивидуальной ответственности граждан, роста их
моральной свободы. Очень важным в этой связи представляется
Острогорскому переосмысление известной теории Руссо об
«общей воле» или суверенитете народа как простом большинстве.
Следствием практической реализации этого представления стал
мистический страх индивида перед большинством голосов,
невозможность противопоставления ему своего собственного
индивидуального мнения. Общая воля не должна поэтому
рассматриваться как нечто единое и постоянное, существующее вне
времени и пространства. Мнение народа, по Острогорскому, есть
живое воплощение реальных, меняющихся, высказываемых по
разным поводам убеждений. Высвобождение сознания от этого
мистифицированного образа «общей воли» чрезвычайно важная
ступень развития политической культуры. Эти мысли
Острогорского являются дальнейшим развитием политической философии
либерализма, в частности, Д.С.Милля. Истинная демократия,
считал он, возможна лишь при отказе общества от тирании
большинства, навязывания им своих взглядов остальной части населения,
обеспечении интересов и представительства тех групп, которые
сегодня оказались в меньшинстве, но могут стать большинством
при других обстоятельствах70. Современным выражением этого
принципа является в определенной мере плюрализм
общественных движений и индивидуальных мнений.
Существующие политические партии видят основную цель
своего существования в борьбе за власть, завоевании
парламентского большинства. С этой целью они идут на унификацию
мнений внутри партии, установление в ней жесткой дисциплины и
отсечение инакомыслящих. Это ведет к запрограммированности
поведения депутатов определенной фракции в парламенте,
которые становятся не столько выразителями мнения своих
избирателей, народа, сколько рупором партийной идеологии.
Острогорский предлагает поэтому отказаться от выдвижения депутатов по
37

признаку принадлежности к определенной партии (выборы
«списком»), и практиковать выдвижение их от различных
общественных движений, более гибко выражающих разнообразные
интересы населения. Жесткая связь между принадлежностью к
определенной партии и деятельностью в парламенте имеет, как
показывает ученый, ряд негативных следствий. С одной стороны,
практически нивелируется личная ответственность за
порученную работу, с другой — потеря партией своего ведущего
положения ведет к отставке тех министров, которые вполне
профессионально выполняли свои обязанности. Острогорский
предлагает, поэтому, отказаться от принципа коллективной партийной
ответственности, ведущей к отставке кабинета, и заменить его
индивидуальной ответственностью министров и депутатов. Это тем
более важно, считает он, потому, что личная компетентность,
профессионализм, принципиальность и другие индивидуальные
качества играют в сфере управления огромную роль.
Острогорский с большой надеждой отмечает, что предрассудок о
способности любого или первого встречного управлять страной
начинает, наконец, изживаться. Анализируя политический механизм
западной демократии, Острогорский ясно представлял себе
специфику русской общественной жизни его времени. Отмечая, что
Россия или даже Германия находятся на низшей или
промежуточной стадии политического прогресса (по сравнению с
западноевропейскими странами), в силу чего перед ними стоят другие
задачи, он и здесь видит главный путь прогресса в гражданском
просвещении, развитии общественной жизни, правовой культуры
населения. «Задача, которую нужно выполнить, — говорит он, —
колоссальна: надо вернуть гражданину власть над государством и
восстановить действительные цели этого государства; надо
уничтожить разделение между обществом и политической жизнью и
аннулировать разрыв между политикой и моралью; нужно, чтобы
гражданская индифферентность уступила место бодрому и
бдительному общественному сознанию; нужно, чтобы сознание
гражданина было освобождено от формализма, который его
поработил, чтобы избиратели и высшие обладатели власти
подчинили свою политическую деятельность существу дела, а не
условности фраз; нужно, чтобы превосходство характера и ума, иначе
говоря, истинное управление лидеров, вытесненное
политическим машинизмом, было восстановлено в своем праве
возглавлять собою управление республики; в политическом обществе
необходимо восстановить авторитет так же, как и свободу,
узурпированную людьми, которые торгуют общественным благом под
флагом партии и именем демократии»71.
Таким образом, основная магистральная идея творчества
Острогорского состояла в отыскании путей возникшего в новое
время разрыва между гражданским обществом и государством. Его
сочинения, которые могли казаться долгое время
несвоевременными, результатом кабинетной работы оторванного от жизни уче-
38

ного, оказались важнейшим вкладом в политическую науку, во
многом определив ее развитие в XX веке. Они особенно
актуальны в нашей стране на исходе столетия, когда вновь встал вопрос
о природе демократии и многопартийной системе. Успех
развития по этому пути во многом определяется тем принципиальным
заключением, которое можно вывести из сочинений
Острогорского. Политическая жизнь не терпит вакуума власти. Если
общество не выработало устойчивых механизмов социального
регулирования и контроля над властью, то возникает реальная угроза
установления тирании меньшинства над большинством. Данная
тенденция может стать реальностью в условиях резко возросшей
роли политических партий и, особенно, тех из них, которые с
самого начала задумывались и целенаправленно создавались как
военизированные организации — инструменты завоевания и
удержания власти. Благодаря своей структуре, идеологии,
принципам организации и функционирования, а также использованию
современной техники, эти партии превратились в машины,
управляемые узкой группой вождей — партийной элитой (или коку-
сом), вся задача которых сводилась к захвату власти. Вот почему
учение Острогорского так хорошо объясняет многие наиболее
характерные черты тоталитарного государства XX века и, вместе
с тем, намечает пути выхода из этого тупика. Основным из них
становится замена закрытых партий тоталитарного типа
широкими общественными движениями, объединенными конкретными
целями. Важнейшей предпосылкой этого должен стать рост
гражданского общества, отличающегося богатым спектром
социальных отношений, противоречий и интересов. Развитие
общей культуры населения, его социальной активности,
выражающейся в появлении социальных структур различных типов и
уровней, становится залогом грядущего торжества либеральной
демократии.
Ostrogorski M. La démocratie et les parties politiques. Paris, 1898.
Медушевский A.H. Демократия и тирания в новое и новейшее время //
Вопросы философии, 1993, № 10.
Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России. Сравнительное
историческое исследование. М., 1994.
Медушевский А.Н. История русской социологии. М., 1993.
Ostrogorski M. De l'organisation des parties politiques // Extrait des
Annales de l'Ecole libre des Sciences politiques. Janvier, avril et octobre 1888,
Janvier 1889.
Ostrogorski M. La démocratie et les parties politiques. Paris, 1898.
Острогорский M.Я. Хронология всеобщей и русской истории. Пособие
и справочная книга при изучении истории в средних учебных
заведениях. СПб., 1878.
Острогорский М.Я. Учебник русской истории. Элементарный курс. Для
средних учебных заведений и городских училищ. 31-е изд. (без изм. с
поел. 30-го изд.). Одесса, 1919.
39

9 Острогорский M.Я. Хронология всеобщей и русской истории.
Систематический курс. Составлен по новой примерной программе. СПб., 1873.
Вып. 1 (Средняя история); Вып. 2 (Новая история).
Ю Острогорский М.Я. Кассационная практика за год. СПб., 1881.
1 1 Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. С предисл.
Е.Б.Пашуканиса. Т. 1. Англия. Пер. с франц. А.М.Горовиц. М., Изд. Ко-
макадемии, 1927; Т.2. Соединенные Штаты Америки. Пер. А.М.Демья-
новой. М., 1930. Эти переводы использованы для настоящей
публикации.
12 Rosanvallon P. Lire Ostrogorski // Ostrogorski M. La démocratie et les
parties politiques. Paris, 1979. P.7.
13 Медушевский A.H. Острогорский и политическая социология XX века
// Социологические исследования, 1992, № 8 (Часть I); 1993, № 1
(Часть II).
14 Duverger M. Party Politics and Pressure Groups. A Comparative
Introduction. N.Y.. 1972. P.5.
15 Медушевский A.H. Французская революция и политическая
философия русского конституционализма // Вопросы философии, 1989,
№ 10.
16 Lipset S. M. Moisei Ostrogorski and the Analitical Approach to the
Comparative Study of Political Parties // Revolution and
Counterrevolution. Change and Persistence in Social Structures. N.Y., 1968. P.411.
17 Ковалевский M.M. Происхождение современной демократии. М., 1895.
Т.1-2.
1® Политический строй современных государств. СПб., 1905-1906. Т.1-2.
19 Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии, 1989, № 3-4.
20 Arendt H. Between Past and Future. Six Exercises in Political Thought.
N.Y., 1961. P.99-100.
21 Петражицкий Л.И. Введение в изучение права и нравственности.
Основы эмоциональной психологии. СПб., 1908.
22 Кистяковский Б.А. В защиту права (интеллигенция и правосознание) //
Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909.
23 Walicki A. Legal Philosophies of Russian Liberalism. Oxford, 1987.
24 Богданов А. Всеобщая организационная наука (Тектология). M.-Л.,
1925. 4.1. С.80.
25 Там же. С.110.
26 Там же. С.249.
27 Феномен дисфункции бюрократии хорошо показан в кн.: Crozier M. Le
phénomène bureaucratique. Essai sur les tendences bureaucratiques des
systèmes d'organisation modernes. Paris, 1963.
28 Popper K.R. The Open Society and Its Enemies. L., 1957. Vol. 1-3.
29 Sartori G. Dittatura // Elementi di teoria politica. Bologna, 1987. P.78-79.
3^ Baudouin J. Introduction à la science politique. Paris, 1989. P.99.
31 Новгородцев П.И. Об общественном идеале. М., 1991.
32 Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. М., 1927. Т. 1.
С.245.
33 Там же. С.71.
34 Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С.675.
3^ Totalitarismus und Faschismus. Eine wissenschaftliche und politische
Begriffskontroverse. München, 1980; Totalitarismes. Paris, 1984. P.249.
36 Bendersky J.W. Carl Schmitt. Theorist for the Reich. N.Y., 1983. P.68.
37 Schmitt C. Die geistesgeschichtliche Lage des heutigen Parlamentarismus.
Berlin, 1926.
3** Восленский M. Номенклатура. Господствующий класс Советского
Союза. М., 1991. С.55-58.
40

39 о сравнении партаппарата с церковной иерархией см.: В ah го R. Die
Alternative. Zur Kritik des real existierenden Sozialismus. Frankfurt am
Main, 1977.
40 Furtak R.K. The Political Systems of the Socialist States. An introduction to
Marxist-Leninist Regimes. N.Y., 1986. P.ll.
41 Подробнее см.: Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888-1938.
М., 1988. С.47.
42 Djilas M. Die Neue Klasse. Eine Analyse des kommunistischen Systems.
München, 1957. S.61-102.
43 Duverger M. Les parties politiques. Paris, 1981. P.46.
44 Meny Yv. Politique Comparée. Les démocraties: Etats-Unis, France, Grande
Bretagne, Italie, R.F.A. Paris, 1987. P.86-87.
45 Avril P. Essai sur les parties. Paris, 1986. P.69.
46 Острогорский M.Я. Демократия и политические партии. M., 1927. T.l.
С.144.
47 Оценку этих теорий в русской социологии см.: Ковалевский М.М.
Современные социологи. СПб., 1905. Характерно, что труд Лебона —
«Психология толпы» — стал затем настольной книгой Ленина: Бажа-
нов Б. Воспоминания. М., 1990. С. 117.
48 Political Parties of the World. L., 1980; A Comparative Study of Party
Organization. Columbus, 1971. P.73.
49 Schlesinger J.A. The Nucleus of Party Organization // A Comparative
Study of Party Organization. Columbus, 1971. P.55-56.
50 DeNardo J. Pover in numbers: The Political Strategy of Protest and
Rebellion. Princeton, 1985. P.21-22.
51 Katz R.S. A Theory of Parties and Electoral Systems. Baltimore, 1980.
P.120.
52 Миллс P. Властвующая элита. M., 1958.
53 Burnham J. The Machiavellians. Defenders of Freedom. N.Y., 1943.
54 Mosca G. Elementi di scienca politica. Torino, 1923.
55 Mosca G. Storia delle Dottrine Politiche. Bari, 1945. P.10.
56 Albertoni E.A. Mosca and the Theory of Elitism. Oxford, 1987.
^' Pareto V. Trattato di Sociologia Generale. Introduzione di Norberto Bobbio.
Milano, 1964. Voi. 1-2. См. также французское издание книги: Pareto V.
Traité de sociologie generale. Paris, 1917.
58 Pfetsch F.R. Einführung in Person, Werk und Wirkung // Michels R. Zur
Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie. Stuttgart, 1989.
S.XVII-XLI.
59 Сорель Ж. Размышления о насилии. M., 1911. Критику этих воззрений
см.: Arendt H. Du mensonge à la violence: Essais de politique
contemporaine. Paris, 1989. P. 134.
°0 Michels R. Zur Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie.
Untersuchungen über die oligerchischen Tendencen des Gruppenlebens.
Stuttgart, Vierte Auflage, 1989
6 1 Atti del Convegno su Roberto Michels nel 50 anniversario della morte //
Annali di Sociologia. 1986. № 2.
62 Блау П.М. Исследования формальных организаций // Американская
социология. Перспективы. Проблемы. Методы. М., 1972. С.93-105.
63 Michels R. Op. cit., S.25, 76, 346, 348-371.
64 Rohrich W. Politische Soziologie. Stuttgart, 1977. Особое значение эта
проблематика приобретает, однако, для стран с нестабильным
политическим процессом: Vega Garcia P. Estudios politico constitucionales.
Mexico, 1980. P.308.
65 Aron R. Etudes Sociologiques. Paris, 1988. P. 189.
6^ Aron R. Classe sociale, classe politique, classe dirigeante // Ibid. P. 150.
41

67 Dahrendorf R. Conflict and Contract. Industrial Relations and the Political
Community in Times of Crisis. Liverpool, 1975.
68 Kweit M.G., Kweit R.W. Concepts and methods for political Analysis. N.Y.,
1981. P.76-77.
69 Verba S., Nie N.H., Jae-On Kim. The Modes of Democratic Participation.
A Cross-National Comparison. Beverly Hills, 1971. P.9, 11.
70 Милль Дж. Ст. Представительное правление. СПб, 1907. Гл. VII. «Об
истинной и ложной демократии». С. 128
71 Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. М., 1930. Т.2.
С.274.

От автора
Пришествие демократии разрушило существовавшие рамки
политического общества. Иерархия классов и их внутреннее
соотношение были уничтожены, и традиционные социальные узы,
соединявшие индивида с коллективом, порвались. Встал вопрос,
какие новые рамки создать для общества, чтобы обеспечить его
существование. Воцарение численного большинства в
государстве еще более усложнило проблему, так как возникал вопрос, как
эти люди, старые и молодые, образованные и невежественные,
богатые и бедные, как-то случайно соединившиеся,
провозглашенные все вместе распорядителями своей политической
судьбы, будут выполнять новую функцию «суверена»? Принятый
новейшими демократиями представительный образ правления
только внешне разрешает этот вопрос. Он совершенно не изменяет
существа вопроса, так как не из народных ли масс выходит
национальное представительство?
Некоторые демократии, не поставивши, может быть, никогда
проблемы во всей ее полноте, не выяснивши всех ее положений,
под давлением обстоятельств, при помощи скорее эмпирических
приемов попытались разрешить ее. Решение состояло в
необходимости планомерной организации избирательных масс
вне-парламентским путем, при помощи постоянных, строго
определившихся партий. Этот опыт, получивший широкое распространение
в англо-саксонских странах Европы и Америки, имеет большое
значение. В каких условиях он был предпринят? Каковы были
этапы его развития? Какое влияние имел он на политическую
жизнь? Приближает ли он нас к воссозданию в новом синтезе
политического общества, вышедшего из демократической
революции? Наконец, каковы достигнутые им результаты и
намечающиеся перспективы?
Ответ на эти вопросы не менее интересен для историка, чем
для политического мыслителя и для мыслящего политика. Как
историку для более точного выяснения вопроса, так и политику,
чтобы полнее его охватить, нужно прежде всего отдать себе
точный отчет во всех данных проблемы в ее последовательном
развитии. Из всех стран с демократическим правлением, не
исключая Франции, Англия представляет наилучший материал для этого
исследования. При французском демократическом правлении,
вышедшем из революции, новый порядок несколько раз "вновь
пересматривался и резко прерывался; таким образом, эволюция
нового общества не всегда проходит перед исследователем как
43

прямое и ясно отличимое от причин и следствий преемство. В
этом отношении современная Англия представляет несравненные
преимущества. Еще два поколения назад она была
аристократической и феодальной, в настоящее время она целиком вовлечена
в демократическое течение настолько, что совершенно бесцельно
было бы доказывать это, оспаривать достигнутые результаты.
Непрерываемая в своем течении, происшедшем на коротком
протяжении, демократическая эволюция в Англии развертывается
перед зрителем, как последовательный логический процесс с его
предпосылками и вытекающими из него следствиями.
Так, в частности, стоит вопрос в отношении проблемы,
намеченной нами к исследованию. Начиная изучение ее по этим
соображениям с Англии, мы, по указанному плану, сначала
рассмотрим единство старого английского общества с его
естественными связями и с его, так сказать, органическим сцеплением.
Потом мы обрисуем его разложение, чтобы перейти к попыткам в
политическом отношении привести его к былому единству; мы,
таким образом, исследуем процесс последовательной
организации избирательных масс и проследим в особенности его
эволюцию до возможно более позднего периода. Придя к концу, мы
вернемся к отправному пункту, чтобы охватить открывшийся
перед нами горизонт и с этой высоты изучить, куда ведут
пройденные пути, и выяснить по возможности то направление, которое
приведет к желанной цели.

КНИГА ПЕРВАЯ
Глава первая
ПРЕЖНЕЕ ЕДИНСТВО
I
Политическое положение английского общества накануне его
преобразования может быть выражено кратко: абсолютное
господство класса аристократии1. Власть этого класса покоилась
почти целиком на его экономической и социальной мощи, ни в
какой мере не на кастовых привилегиях. Владея землей, он
сосредоточил в своих руках все общественное достояние, владение
же движимостью в то время имело далеко не то значение, как
впоследствии. Благодаря своим богатствам, аристократия
сосредоточила в своих руках всю власть. Публичные должности были
преимущественно почетными, не оплачиваемыми. Мало того,
нужно было доказать наличность значительного дохода, чтобы получить
назначение на эти должности. Требовался высокий ценз для
участия в выборах депутатов, занятия депутатского кресла в палате,
назначения мировым судьей, участия в качестве жюри, назначения
в армии и даже в милиции. Законодательная власть, местная
администрация, вооруженная сила были, таким образом, исключительно
предоставлены людям, располагающим досугом и средствами.
Городов было немного, обычно они не имели большого
значения и были заселены, главным образом, торговцами и
ремесленниками; людьми же, располагавшими досугом и средствами, был
крупный землевладелец, squire2. Столица и двор не имели для
него той притягательной силы, как для французского дворянина
старого режима. Он большую часть года проводил в своем
поместье. Его богатство обеспечивало тяготение к нему всего
окрестного населения. В качестве лэндлорда, отдававшего свою землю
в аренду без договора большему или меньшему числу
арендаторов, он держал их в полной зависимости. К этому личному
влиянию примешивалась, у squire значительная власть публичного
характера в виду того, что он участвовал в местной администрации,
самоуправлении графства, вообще занимал почетные должности,
доверяемые короной только лицам из местной знати. Только
землевладельцы считались действительно заинтересованными в
благосостоянии страны, они одни ставили ставку в этой игре, имели
чем рисковать (a stake in the country). Только они и были
45

джентльменами — звание, не поддающееся точному
определению, но высоко квалифицирующее человека. Таким
образом, землевладельцы, лэндлорды, составляли отдельное
общество, или, вернее, «общество». Деловой человек и даже банкир
не был принят в обществе. Но если человек среднего класса
выделялся своим умом, работой или родственными связями и если
он жил по-джентльменски, как подобает
джентльмену, ничто не мешало ему быть принятым в обществе
правящего класса, так как законом не были установлены никакие
перегородки между классами.
Это общество, игравшее исключительную роль в стране, в то
же время не было замкнутым. При этом условии оно
безраздельно господствовало, не встречая противодействия, как это имело
место во Франции в восемнадцатом веке, ни среди буржуазии,
малосостоятельной и еще не осознавшей себя, ни среди юристов,
нуждавшихся по своей профессии в аристократической клиенте-
ле, ни в коммунальном самоуправлении, лишенном жизненности,
ни среди духовенства, которое по происхождению3,
стремлениям и вкусам своих членов принадлежало к gentry и было только
филиалом правящего класса.
II
Политический строй, во главе которого стоял этот класс,
вносил, со своей стороны, другой элемент единства. В сельском
обществе мировой судья, главное должностное лицо в
самоуправлении, одновременно и администратор и судья. Его компетенция
простирается на все стороны публичной жизни округа.
Самоуправление, независимое от центральной бюрократии, заключает
само в себе иерархию, но каждая высшая инстанция содержит в
себе только в более полной мере те же существенные элементы,
которые образуют основу: мировые судьи каждые две недели
собираются на малые сессии (petty sessions) и каждые три месяца
в большем количестве на четвертьгодичные сессии (quarter
sessions). И, несмотря на восходящую лестницу, они остаются на
каждой ступени в равном расстоянии от людей и вещей,
которыми они управляют. Получается такое впечатление, как будто
ступени этой лестницы тянутся до самой государственной власти.
Три четверти членов парламента прошли через самоуправление
графства или продолжают в нем состоять. Пэры королевства,
главные представители аристократии, образующие при короле
палату лордов, занимают в графствах пост лорда-наместника,
управляют милицией или исполняют другие почетные функции в
местном самоуправлении. И даже управление церковью также
попадает в это непрерывное сплетение. Главные представители
духовенства, епископы, собираются с высшими представителями
аристократии в палате лордов и там решают вместе вопросы как
светские, так и духовные.
46

Способ отправления различных публичных функций только
усиливает характер единства, которым проникнут весь
политический и социальный строй в целом. При победе парламентского
строя значение короля сводится к нулю. Центр тяжести
правительства перенесен с короля в совете (king in council) к королю
в парламенте (king in parliament), но это все тот же король (king).
Министры, назначенные соизволением палаты, являются его
частными советниками. В местном управлении все почетные
должностные лица, представляющие общество, действуют по мандату
от короля, а не от народа. Таким образом, королевская власть
является как бы единым фокусом, в котором собираются все
политические лучи. Парламент обладает всей полнотой власти,
причем санкция короны установлена как обязательная предпосылка.
Прямой представитель нации, парламент сам осуществляет
суверенную власть во всей ее полноте. Власть законодательная и
исполнительная соединены в нем, слиты. То, что получило название
кабинета, в сущности только комитет палаты. Законы,
регламенты, декреты, не разграничены по линии их компетенции. Всякий
верховный акт публичной власти исходит от палаты лордов и
общин в соединении с короной, от короля в парламенте, т.е. от
общества и государства, слившихся в единое существо. Чтобы
завершить единство, государство присоединяет и духовную
область, превращая религию в государственный институт.
Публичные функции, избирательные мандаты в парламенте, как и в
местных органах, доступны только членам установленной церкви.
Университеты открыты только для тех, кто заранее заявит об
исповедании ими государственной религии. Отождествляя себя,
таким образом, с церковью, государство накладывает на общество
печать высшего духовного единства.
III
Что происходит с индивидом в этом государстве и этом
обществе? Из изложенного уже нами легко догадаться, что он не
играл большой роли. Действительно, публичный строй старой
Англии во всех его областях отмечен подчинением индивида
коллективу. Везде и всегда индивид только ничтожная частица
целого, покорный анонимный служитель коллектива, идет ли речь о
почестях или публичных обязанностях, пользовании
гражданскими или частными правами. Даже частная жизнь подвержена той
же тенденции к подчинению индивида вопреки блестящему
выражению Чатама4: «Буря и ливень могут проникнуть в хижину
английского рабочего, но король туда не войдет» и
рассуждениям Блэкстона5 о «естественных свободах» первобытного
человечества, которые сохранились только в Англии. Несомненно, эти
«естественные свободы» индивида существуют, и они
соблюдаются до тех пор, пока в какой-либо мере не противоречат
интересам коллектива. Но как только намечается конфликт интере-
47

сов, выступает закон, и человеческая личность попирается часто
даже с утонченной жестокостью. В общественной жизни индивид
играет еще меньшую роль, чем в публичной области. Здесь человек
никогда не может быть «самим собой». Общество налагает на него
тысячи обязанностей, от которых он не может уклониться без
того, чтобы не встал вопрос о его праве на звание джентльмена.
Понятие джентльмена, невидимое и повсюду в жизни
распространенное, заставляет каждого члена общества склоняться перед
общими однообразными правилами, подчиняться неумолимой
дисциплине; оно, не считаясь с его личными наклонностями,
нормирует все: от его религиозных убеждений до прически.
Но если в английском политическом обществе индивид
представлял только атом среди коллектива, то он не всегда являлся
уединенным атомом в пространстве. Не говоря уже о
представительном образе правления, многие
англичане были тесно связаны при посредстве местного
самоуправления с каким-нибудь делом, имеющим в виду общие интересы.
При этом постоянном сотрудничестве на почве основных
потребностей населения люди узнавали друг друга, сходились и
научались действовать совместно, преследуя цели, лежавшие вне
личных интересов. Так образовывалось как бы нечто вроде
общности социальных интересов. Исходя из верхушек политического
общества, она спускалась достаточно низко для того, чтобы хоть
в менее полном виде дойти до народа; она ведь не знала на своем
пути преград, которые во Франции, путем привилегий, разделяли
всю нацию на небольшие отдельные группы. Даже при
отсутствии полного духовного единства между различными элементами
общества, общественное течение, беспрепятственно пересекая
всю английскую общину с одного конца до другого,
группировало их вокруг тех, которых привыкли видеть во главе. Главари
общества, лидеры, были тем самым руководителями людей в
государстве. Их политическая власть была только формой их
социальной власти, покоившейся на зависимости людей друг от
друга совершенно так же, как и в раннем средневековье,
породившем синьора и вассала.
IV
В этих условиях функционирование политического механизма
совершалось чрезвычайно просто. Для парламентских выборов
наиболее видные в графстве squires собирались в небольшом
количестве и выбирали кандидата. Все представители их класса
принимали его по доверию или из приличия. Остальным
избирателям, число которых, ввиду повышенного ценза, было
незначительно, привыкшим всю жизнь тяготеть к крупным лэндлордам,
ничего не оставалось, как следовать своим обычным
склонностям. Городские избирательные коллегии также подпадали под
влияние земельной аристократии. В некоторых поместьях круп-
48

ные собственники в качестве собственников земель, из которых
были возведены в большом количестве городские поселения,
оказывали непосредственное влияние. Тем или иным способом,
почти все избранные принадлежали к аристократическому
классу: сыновья лордов, близкие родственники лордов или такие
лица, на которых аристократы, открывшие им двери парламента,
могли рассчитывать. По списку, составленному в 1815 г., в
палате общин был 471 член, которые заняли свои места по
милости 144 пэров и 123 членов палаты общин; 16 членов было по
назначению правительства, и только 17 1 депутат был избран
путем народного голосования. Почти все они, принадлежащие к той
же социальной среде, достигнув парламента, благодаря тому же
влиянию, вносили одинаковые склонности ума, одинаковые
настроения. Чувство социальной солидарности выдвигало перед
каждым членом обязанность следовать своей группе, своей
партии. Отделиться от нее хотя бы на миг было бы изменой или,
даже хуже, было бы поступком неджентльменским. «Вы будете
голосовать, милостивый государь, с вашей семьей, вы не должны
считаться с вашими взглядами, как это сделал бы философ или
авантюрист», — говорит лорд Монсмут своему внуку в романе
Дизраэли6. Таким образом, независимые члены в Палате были
редким явлением.
Разделение на политические партии нисколько не нарушало
однородности целого; оно только облегчало группировку и
способствовало поддержанию связи в рядах. Подразделения той же
социальной среды, разъединенные соперничеством, распрями, а
отчасти также принципами, виги и тори в парламенте
объединялись под влиянием тех же взглядов и чувств. Общественная
дисциплина превращала каждую партию в живую цепь, которою
ничто не могло разорвать: приток идей, давление общественного
мнения, восстание индивида — все это было бессильно. Значительное
число членов палаты было менее всего «философами». Даже среди
интеллигентного меньшинства палаты идеи не могли внести
особенного опустошения. Спорные вопросы были немногочисленны и не
новы: в то время медленно возбуждались вопросы и долго
разрешались. Тот, кто выходил на политическую арену, мог составить
себе программу на всю жизнь. Редко случалось, чтобы перед ним
вставал какой-нибудь непредвиденный вопрос, грозивший ему
необходимостью совершенно новой ориентации.
Давление общественного мнения, за исключением редких
случаев, было еще менее значительным для политика. За пределами
парламентского мира и примыкающих к нему салонов едва ли
существовало общественное мнение. Ему не хватало проводников:
платформы (platform)*, митинги не существовали; сообщение было
трудным; печать, подавленная тяжелыми налогами, имела незна-
* Термин « платформа» применяется теперь вообще к политическим ре
чам, произносимым вне парламента.
49

чительное распространение. Широкая публика мало
интересовалась политикой.) Последняя увлекала только избранных, была
спортом для аристократии. Появлялись скудные и неверные
сведения о том, что делалось в парламенте; отчеты о заседаниях
были чрезвычайно краткими; результаты голосования никогда не
публиковались, за исключением крупных событий, когда в
обращение поступали неофициальные отчеты. Таким образом,
избиратели даже при желании с трудом могли следить за избранными
ими депутатами. Последние же вовсе не склонны были быть
контролируемы и восставали против обнародования результатов
голосования. Они рассматривали тайну как необходимое условие
своей независимости.
Чем менее они были подвергнуты контролю общественного
мнения, тем более суживались их обязательства в отношении их
партии и лидеров. Бессильные попытки единичных восстаний
сами собой прекращались. Что оставалось мятежнику, как не
перейти во вражеский стан? Где бы он нашел, по крайней мере,
моральную поддержку, раз общественное мнение было
бессильно? Таким образом, две большие партии оставались всегда
устойчивыми в условиях твердой дисциплины. Кабинет, опиравшийся
на партию большинства, был уверен в своем ближайшем
будущем, правительство спокойно, последовательно осуществляло
свою власть, и государство не испытывало никаких колебаний.
Глава вторая
РАЗЛОЖЕНИЕ СТАРОГО ОБЩЕСТВА
I
Как ни прочен был в своем единстве политический и
социальный строй Англии, он не мог охватить всю национальную жизнь
полностью. До народных масс едва доходили редкие лучи света
и тепла, исходившие от этого общества джентльменов, от этой
аристократической церкви, от этой государственной религии,
уложенной в параграфы, от этого исключительного
политического строя. Индивид, действительно, не был здесь объектом
нежных забот, как в континентальных странах, экономическое
положение народа было и до промышленной революции не особенно
бедственным, отношения правящего класса к низшим классам не
были враждебными. Но этот правящий класс не делал ничего,
чтобы вывести народ из невежества, в котором он коснел, чтобы
возвысить его, дать ему почувствовать, что он тоже имеет ставку
в игре, имеет чем рисковать (a stake in the country), чтобы от-
50

крыть перед ним возможность общественной деятельности, в
которой личность может получить свободное развитие.
Но в середине XVlII-ro века христианский призыв Джона Вес-
лея7 к человеческой душе раздался на англо-саксонской земле и
вывел народ из летаргического состояния. Обративши свой
призыв об отказе от привычек дурной жизни к индивидуальной
совести человека, он объявляет совесть арбитром веры и, отделяя
ее от установленной церкви с ее догмами и дисциплиной, дает
сигнал к эмансипации индивида. Религиозное возрождение,
вызванное Веслеем в глубоких народных слоях, находит отклик в
средних и высших классах. Там евангелисты, не
отделяясь от установленной церкви, задаются целью вернуть к ней,
торжествующей, евангелическую веру, религию сердца.
Холодной и строгой морали церкви они противопоставляют личное
благочестие, индивидуальную ответственность каждой души перед
создателем. Переходя от чувств к делам, они создают в
английском обществе второй половины восемнадцатого века серьезное
филантропическое течение. Евангелисты не только основывают
много благочестивых учреждений, миссионерских обществ,
библейских ассоциаций для вящей славы Христа, но проявляют
большое внимание к язвам социального строя. Горячо стремясь
оздоровить его, они, всюду и всегда апеллируя к человеческой
совести, указывают на тяжелую действительность. Они
заставляют видеть в преступнике человека, в негре — брата. В
социальный и политический мир аристократической Англии сверху
введено новое лицо: fellow creature (человек—брат твой) —
«человек». Он больше не уйдет со сцены.
Одновременно с расширением филантропического течения
навстречу ему, с противоположной стороны, появляется другое
течение, вливается в него и как бы его увеличивает. К религиозной
эмоции присоединяется отраженная эмоция. Хорошее общество,
утомленное условными чувствами, хочет испытать живое
ощущение, серьезное волнение, подлинную эмоцию. Появляется
чувствительный человек. Его приветствуют.
«Можно было бы назвать большую литературу, целую
библиотеку о чувствительном человеке», — говорит Тэн8. С другой
стороны, раздаются страстные, прочувствованные гимны природе
Руссо9. Кругом чувствуется какая-то умиленность. Начинают
вздыхать о «возврате к природе». Наслаждаются, когда
открывают в себе чувство, сердце, и в воображении покидают родной
остров, чтобы поискать объекта для умиления. Общественная
чувствительность направляется на дикарей, язычников, караибов,
подвергаемых дурному обращению на острове святого Винцента;
народное сознание объявляет достойным уголовного преследования
Уоррена Гастингса за вред, который он причинил индийским
царькам. И это потому, что они тоже fellow creature. Те политические
и социальные выводы, которые сделала из понятия «человек»
идеология во Франции, сначала не возникают у англичан. Но и в
51

Англии приходят к тем же положениям, что и во Франции. Там
достигают этого другим путем или, вернее, избирают боковую
тропинку, чтобы вскоре выйти на большую идеологическую дорогу.
II
Религиозное возрождение и сентиментализм,
заставляя человека заглянуть себе в душу, Ставят перед ними
проблему об его обязанностях. Но ограничиваются ли эти
обязанности поведением в частной жизни? «Нет, — отвечает наиболее
видный моралист того времени Палей, — они относятся также и
к общественным делам, которые в той же мере затрагивают
человеческую совесть». «Люди, — говорит Пристлей1(\ — живут в
обществе для их взаимной выгоды». Следовательно, при решении
всех вопросов, касающихся государства, надо руководствоваться
пользой и счастьем членов этого общества. А кто является судьей
того, что полезно членам? Но это все равно, что спросить, кто
лучше разбирается в своих собственных интересах. Ответ ясен:
сами члены, каждый член. Это совершенно неизбежное
заключение. События способствовали тому, что оно изменило весь
политический и социальный облик Англии. Прошло полвека, пока от
теории перешли к практике. В течение этого времени английская
мысль беспрестанно работала над уточнением и развитием
положений Пристлея и старалась извлечь из них следствия как в
области умозрительной, так и практической.
Несколько других факторов способствовали тому же
результату. Это была, прежде всего, новая наука политическая
экономия, ставшая истолковательницей новых интересов, созданных
значительным подъемом торговли и промышленности, которыми
выделялась Англия в середине восемнадцатого века. Из
духовных недр англо-саксонской расы вышли наружу накоплявшиеся
веками упорная воля, несокрушимая энергия, смелая инициатива.
Только бы дать людям свободно пробивать себе дорогу локтями,
и мир будет им принадлежать: это требование, возникшее в
процессе созревания национальных сил, вылилось в определенную
формулу под пером Адама Смита11. Хотя Смит и не
воспользовался французской формулой «laissez faire, laissez passer»12, он
развивал ее во всех своих сочинениях, требуя для индивида
свободы действий.
Установление американской республики и французская
революция с ее Декларацией прав человека и гражданина фактически
осуществляют и превозносят идею свободы индивида. Книги Пэ-
на*3 и Годвина14, «Права человека», и «Политическая
справедливость», комментируют ее, делают общедоступной: одна — при
помощи страстной диалектики, другая — с несокрушимою
логикой, которая без колебаний доходит до последних выводов,
дальше даже самого Руссо. Эти писатели, несмотря на некоторые
преувеличения, приковывают общественное внимание своей не-
52

навистью ко всяким преградам на пути к расцвету человеческой
личности, своей верой в человека и разум. Крайности
французской революции пробуждают в английском обществе жестокую
реакцию против французских идей. Но
«французские идеи», идеи свободы находят себе прибежище в самом
сердце Англии; они скрываются за утилитарной философией,
родственной английскому позитивному гению в принципе, но
неизбежно революционной в своем приложении. Тщетно представители
этой философии, начиная с Палея, отвергают общественный
договор и отрицают естественные права; их утилитаризм открывает
большую брешь в старой социальной крепости. Пристлей и
Палей начали это, Бентам15 окончил. Нападая со своим редким
даром анализа на законно существующий порядок, полный несог-
ласованностей, прилагая к каждому институту критерий
полезности, Бентам обнаруживает всю гниль этого строя и призывает
людей «освободиться от тирании авторитета и мудрости предков».
Потом он пытается перестроить социальный порядок на новом
фундаменте. Моральное сознание человека или естественное
право, на которое ссылались французские философы, не могут
служить основанием; это все — только произвольные концепции
или фикции, метафоры. Отвергая рационализм a priori, Бентам
полагает установленным на основании опыта,' что самой природой
человек отдан во власть удовольствия и страдания; что им мы
обязаны всеми нашими идеями; что с ними мы связываем все
наши суждения, все определения в жизни. Эта вечная и
непреодолимая тенденция стремления к удовольствию и избегания
страдания, как физического, так и духовного, составляет норму нашего
поведения: нужно, чтобы каждый следовал своим интересам,
руководствовался бы полезностью как критерием
поступков, оценивая их последствия путем простого подсчета,
составления баланса удовольствий и страданий. Каждый, обладая
общей меркой полезности, является судьей того, что
ему полезно. Надо только ему не мешать. Опасаться bellum
omnium contra omnes (всеобщей войны), это значит не понимать
действительных мотивов человеческих поступков: взаимная
зависимость людей в обществе не только при удовлетворении своих
материальных потребностей, но также и при естественном
наслаждении уважением и привязанностью ближних обусловливает
переход эгоизма в альтруизм. «Организация общества такова, что
стремление к личному счастью приводит также и к общему
благополучию».
Вмешательство государства, правящих, было бы, таким
образом, бесполезным и даже опасным. Закон должен вступать
только для того, чтобы помешать людям вредить друг другу.
Но так как правящие, вследствие естественной склонности к
эгоизму, пользуются публичной властью только в личных
интересах, в ущерб общим интересам, эта власть должна из рук
нескольких перейти в руки большинства людей. Только
53

таким образом можно было бы обеспечить наибольшее
счастье наибольшего числа людей, что
является целью морали и политики.
III
Политическая экономия, эмпирический утилитаризм, доктрина
прав человека в ее французском облике или под английской
личиной утилитарной философии Бентама — все сходятся в одном
фокусе, стремясь образовать как бы новую социальную
космогонию, где исходным пунктом и целью является индивид, а не
целое, где уже не коллектив отражает свое тепло и свет на
индивида, но сам индивид является очагом.
Эта концепция, настолько противная духу традиционного
порядка, не могла вдруг сама собой возникнуть в умах, если бы в
то же время в этом порядке в разных пунктах не образовалось
бреши. Социальная идея, как бы ни сильна была скрывающаяся
в ней власть, может подвигаться вперед только по мере того, как
перед ней образуется пустота вследствие психологического
действия материальных или психологических явлений. Английское
общество первой четверти девятнадцатого века претерпело как
один, так и другой род воздействия. Материальное действие
было произведено промышленной революцией, о которой речь
впереди. В духовном же отношении опять-таки Бентам больше всего
содействовал образованию умственного течения, способного к
восприятию новых идей. Подвергши подробному исследованию
английские учреждения и обнаружив всю гниль, накоплявшуюся
веками, разрушив очарование исторической преемственности, он
подорвал в сердцах веру в совершенство английских
учреждений, заставил склониться надменных островитян. Бентам достиг
этого результата не одним своим личным влиянием, но еще, и,
главным образом, благодаря своим ученикам, которые
распространяли взгляды своего учителя, малоизвестные широкой публике
в их первоисточнике. Эти ученики, небольшая группа
замечательных людей, которые сами себя называли Philosophical Radicals
(философами-радикалами), систематически и беспощадно
боролись с общеустановленными взглядами, как говорил наиболее
известный из них Д.С.Милль16. Они нападают на земельную
аристократию, почетную магистратуру, господствующую церковь, на
всякий институт, который является способом обеспечить
господство класса, счастье некоторых в ущерб счастью большого числа
людей. Они восхваляют богатство в его движимой форме и
носительницу их — буржуазию. Ограничивая задачи государства
охраной личных и имущественных интересов, они, неустанно
расходясь со всеми, требовали личной свободы во всех областях.
Вместе с экономистами они страстно боролись против
протекционистской системы и требовали свободы торговли. Наконец, и
54

это был главный пункт их политической веры, они провозглашали
демократическое избирательное право.
Эти идеи пробили в общественном сознании брешь, которая
все больше и больше расширялась. Сношения с заграницей,
участившиеся после войны, еще усиливают это движение. К этому
прибавилось еще влияние литературы, где господствовал уже
мятеж, романтизм. Там принципы классицизма уже отвергнуты, там
стараются почерпнуть вдохновение в глубине собственной души,
а не в этом внешнем мире, однообразный закон которого
подобно свинцу висит над индивидом. Каждая из песен Байрона17,
достигающая Альбиона из его далекого добровольного изгнания,
пропитывала все вокруг сомнениями, возбуждала мятеж в
сердцах и умах.
IV
В то самое время, как совершалась революция в области
идей, созревала другая революция в области фактов. Последняя
происходила параллельно первой, начиная со второй половины
восемнадцатого века. Это было промышленное преобразование
страны вследствие крупных механических изобретений —
прядильный станок с многочисленными усовершенствованиями и
паровая машина. Это преобразование потрясло сверху донизу все
здания старой Англии. Деревни и земледелие были заброшены
ради городов. На севере Англии, богатом углем для снабжения
машин, образовались громадные скопления людей, занятых в
промышленности. Сырье перерабатывалось там как бы при
помощи волшебного жезла, фабрики производили беспрерывно.
В этом сказочном подъеме промышленности, путем личных
усилий, предприимчивости, достигались беспримерные успехи,
множество людей повысилось в социальном положении:
фабриканты, директора заводов, коммерсанты, предприниматели,
разбогатевшие представители либеральных профессий. У них
появились новые вкусы, новые идеи и, в особенности, новые желания,
новые стремления. Некоторым удалось проникнуть в «общество»,
и в рядах его произошло смятение. Тщетно оно пыталось
отгородиться своим исключительно аристократическим положением.
Оно подверглось нападению также и в отношении его позиции
правящего класса в государстве. Оно держало власть путем
монополии парламентского избирательного права, определенно
предоставленного только известной группе лиц. Все новые люди,
особенно жители больших городов, созданных и развившихся
благодаря подъему промышленности, были лишены
избирательных прав. Идеи, которые бродили в Англии начиная со второй
половины восемнадцатого века, нашли теперь поддержку в
реальной силе городских масс, и прежний правящий класс
капитулировал. Биллем 183 2 г. избирательное право было предоставлено
каждому городскому жителю, указавшему известный доход; та-
55

ким образом, аристократия была лишена монополии
парламентского представительства.
Реформы, следовавшие за биллем 1832 г., шли в том же
направлении, они уничтожали прежние рамки и рвали
традиционные связи в обществе. Связь государства с церковью была
ослаблена с 1828 г., и из года в год она становилась все слабее.
Отмена Corporation et Test Acts в 1828 г. дала возможность
диссидентам занимать публичные должности и открыла им двери
парламента. Эмансипация католиков в 1829г. открыла дорогу также
ненавистным папистам. Муниципальная реформа 1835 г.
упразднила олигархическое правление городов и передала его всей
массе налогоплательщиков. Реформа общественного призрения на
началах представительства путем закона о бедных и другие
реформы местного управления свели на нет роль джентри в
наиболее важных отраслях местного самоуправления. Уничтожение
протекционизма, завершившегося в 1846 г. отменой хлебных
законов, нанесло последний удар влиянию лэндлордов не только в
области экономической, но и в общественной. Сократившиеся
доходы не давали им возможности оказывать гостеприимство,
проявлять былую щедрость к бедным, и они больше не имели той
притягательной силы. Новые способы передвижения и сообщения,
появившиеся в 1830-1840 гг., еще больше изменили прежние
сношения. В том состоянии относительной изолированности, в котором
жили до эры железных дорог, все местные интересы вращались в
орбите крупных лэндлордов. Железные дороги разрушили
существовавшие материальные связи. То идейное влияние, которое
оказала легкость сообщения путем открытия новых миров, новых
горизонтов, являлось еще более разрушительной силой.
V
Наследником же порядка вещей, который уничтожался,
распадаясь по кускам, как того требовали в течение полувека
идейные представители, был не кто иной, как тот самый
индивид, защитниками которого они выступали.
Религиозное оживление внушило ему, что у него есть собственная душа;
законы о свободе религиозной совести доказали ему это.
Политическая экономия и философия провозгласили, что у него есть
собственные интересы, а следовательно, и права. Билль 1832 г.
признал их за ним, придав подвижный и разумный характер
званию избирателя, и, тем самым, сделав из избирательного права
право на «предъявителя». Упразднение фискальных ограничений
предоставляет человеку свободу деятельности и вовлекает его в
бешеную свободную конкуренцию. Железные дороги, телеграф
и почта с письмами в один пенни, по произволу свободно
сближая и отдаляя людей и вещи, завершают освобождение
индивида. Ему стоит только пожелать — и он перенесется на сотни
миль; он говорит с находящимся на другом конце мира и получает
56

ответ; силы природы, подобно рабам, всегда готовы выполнять
его приказания.
Правда, эта экзальтация индивида наблюдалась, главным
образом, в среднем классе, и некоторые явления, способствовавшие
освобождению индивида, начинали уже влиять на закрепление
его связей. Подъем промышленности много способствовал
открытию путей перед индивидом, но то же движение создало раба
рядом с властелином промышленности. Железные дороги,
уничтожившие отношения местной вассальной зависимости, заменили
ее новым видом подчинения путем централизации рынков и
циркуляции богатств. Почта и телеграф, способствуя централизации,
в то же время способствовали вовлечению индивида, подобно
спутнику планеты, в движение, центром которого была столица
или большой город. Как бы то ни было, новые связи, чисто
механические, не имевшие того сцепления, которым
цементировалось прежнее общество, не только не задерживали распадения,
но даже усиливали его. Традиционные отношения людей
прервались, социальный горизонт расширился, и в этом
преобразованном обществе индивид стал еще более изолированным. Когда
промышленность из кустарной, какой она была, превратилась в
фабричную, непосредственные отношения между владельцами
фабрик и подвижными массами рабочих стали невозможными.
Собранные толпами на заводах, рабочие были связаны только
случайным пребыванием в одном месте. Новые условия торговли
также способствовали изменению отношений между людьми,
заменив прежних покупателей и продавцов, между которыми были
определенные связи, текучей клиентелой.
Таким образом, движение, разлагавшее старое английское
общество, проявлялось в двух направлениях: разрушая прежние
рамки, оно освобождало индивида; освобождая, оно его
изолировало. Но революция на этом не остановилась: процесс,
который изолировал и отделял, в свою очередь порождал новое
развитие индивидуалистического движения, которое являлось как
бы синтезом: оно нивелировало. Логика фактов, так же, как и
идей, разлагая конкретное, открывала пути к общим категориям.
И здесь индустриализм показал путь. В человеческой толпе,
которая работала на заводе, фабрикант видел только
рабочего, и работавший не представлял себе иначе
владельца фабрики, как капиталиста, патрона. По
мере того, как, благодаря новым условиям существования,
общественный горизонт расширялся, в жизни, как и в области идей,
процесс абстракции охватывал все общественные отношения.
Совершалась деконкретизация лиц в умах и создание
для них общих категорий. Изменение концепции влекло за собой
изменение правил поведения. И, действительно, трудно быть
привязанным к многочисленным рабочим, которых едва знаешь по
виду; нельзя быть дружественным со всеми своими спутниками
на железной дороге; можно быть добрым в отношении к индиви-
57

дуальным бедным, но это невозможно по отношению к классу
бедных. Сохраненные только для частных случаев чувства
привязанности, дружественности и доброты, путем обобщения свелись
к склонности быть корректным, справедливым в отношении всех
и относиться с уважением к человеку, вплоть до самых жалких
и несчастных членов общества. Отношения в обществе должны
были теперь регулироваться общими принципами, может быть, не
столько значительными, но достаточно понятными, чтобы быть
применимыми ко всей изменчивой массе единиц, из которых
составлялись теперь абстрактные социальные категории, и,
несмотря на их рассеяние, при помощи этих принципов можно было
подыскать новую плоскость сближения.
VI
По самой своей природе тесно связанное с обществом,
государство переживало тот же кризис распада. Его отделение от
церкви и общества обособило его, но лишило его внутренней
цельности. Не представляя больше из себя одного нераздельного
существа с обществом, которое служило ему фундаментом и
цементом, государство, с другой стороны, само перестало быть
цельным, неделимым. Местное самоуправление не было больше
связано с парламентским правлением непрерывной цепью
единого цельного правящего класса. Каждое из них уже жило
собственной жизнью, имело свою физиономию, свои способы и
методы действий. Отделившись друг от друга, они, каждый в свою
очередь, распадались на части. Самоуправление систематически
дробилось. Реформы в .местной администрации, продиктованные
новым духом или новыми потребностями и проведенные согласно
английским законодательным приемам частично, без общего
плана, приводили каждый раз к новым избирательным единицам, с
новыми округами, которые совершенно не совпадали с другими
делениями местного управления. Каждая власть в особом
порядке определяла налоговые ставки, имела свой отдельный бюджет
и сводила отдельный баланс. Местная администрация не
представляла больше определенных кадров, в которых
концентрировалась бы вся энергия, вся деятельность. В то же время, желая
выполнить со дня на день все более усложняющиеся требования
цивилизации, законодатель счел своей обязанностью назначить в
местных отделениях многочисленных служащих на жалованьи, и
для большего порядка он подчинил их наблюдению власти в
Лондоне. Чиновничество и начала централизации вошли в самую
толщу местной администрации и отделяли от нее представителей
общества. Потому ли, что преобразованное самоуправление, как мы
уже видели, не предоставляло последним удобной почвы для
деятельности, потому ли, что они не очень за него держались, они
не препятствовали этому. Действительно, когда буржуазия взяла
политическую власть, ее гражданский энтузиазм быстро охладел,
58

и Дизраэли мог с полным основанием возвещать о «новом
правящем классе, который не правит».
В главном очаге политической жизни, в парламенте, старая
пружина также ослабела. Тот же зловещий 1846 год, которым
отмечен закат старого общества, полностью осветил это явление.
Сэр Роберт Пиль18, допустивши, чтобы его единомышленники
согласились на отмену хлебных законов, тем самым разрушил
историческую партию тори. Последняя представляла оппозицию
«земельного интереса», которая воплощала старую Англию,
противополагавшуюся новому промышленному обществу. Отмена
хлебных законов, а также много других реформ стерли этот
антагонизм. В то же время значительная фракция партии тори,
верная своим традициям и стремлениям, отказалась следовать за Пи-
лем в его эволюции и образовала независимую группу, бывшую
в оппозиции как к Пилю, так и к вигам. Дуализм сразу потерял
свое историческое основание и свой материальный фундамент. С
этого времени не было больше большинства в палате. Оно все
больше размельчалось. Вскоре по всей парламентской линии
традиционные партийные связи ослабли; исчезла дисциплина, нельзя
было уже положиться на партийных единомышленников. В
1855 г. Гревий19 отмечает: «Нет никого, кто бы признавал долг
верности или хотя бы партийной связанности и вообще имел бы
такой вид, как будто он держится за кого-нибудь или за
что-нибудь». Индивид эмансипировался в парламентской области, как и
в других областях.
Политические ветераны скорбели об извращенности
этих новых нравов и не жалели негодования на то, чтобы
заклеймить непостоянство и неискренность (inconsistency and insincerity)
членов всех партий. Этим цензорам, как и всем laudatores
temporis acti, и в голову не пришло при прочности их
традиционных понятий, что они применяли старую мораль к новому миру
или, во всяком случае, к миру в процессе преобразования.
Парламент не являл былой стойкости, потому что ею не отличалось
и общество. Как ни узок был проход к палатам, дробление
общественных направлений, дифференциация новых тенденций
проникли и туда. Верность вассала, бывшая основой партийного
управления, потеряла характер добродетели для политического
деятеля; определенные рамки классических партий, основанных на
этом принципе, задачей которого было выявить в обоих
подразделениях все политические тенденции и стремления, стали
чересчур тесными, не могли уже вместить разнообразные, изменчивые
течения политической жизни. Таким образом, естественно, что
распадение старого английского общества должно было
завершиться падением этого партийного правительства, полного
воплощения политического строя. Этот строй, скрывавшийся
парламентаризмом, требовал отныне, наравне с общественным порядком,
более понятного принципа управления и более широкой арены
действия.
59

Глава третья
ПОПЫТКИ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ
I
То новое направление, которое проявилось в обществе под
влиянием индивидуалистической философии и промышленного
переворота, возбудило вскоре тревогу в различных кругах и
породило попытку возвращения назад.
Первая попытка реакции исходила от церкви. Против нее
произошло первое восстание угнетенного индивида, индивидуальная
совесть искала поддержки в отношениях с богом. С тех пор, как
само государство, начиная с 1828 г., было вынуждено порвать
одну за другой те законные связи, которые соединяли
гражданина с церковью, исчезла даже иллюзия внешней согласованности.
Тогда подвижники церкви поднялись в Оксфорде, чтобы
восстановить былое единство. Они стремились, придав ей
романтический характер, вернуть ее к первобытным временам, к
христианству первых веков, к традициям католической
универсальной церкви. Проповедуя возврат к старым
дореформенным догмам, инициаторы Оксфордского
движения20 ввели в культ пышность, обряды, которые льстят
чувствам, убаюкивают их и тем покоряют душу. Они заменили
разум чувством; внутренней вере, требующей оправдания, они
противопоставили видимую церковь, причем для спасения души
достаточно было соединиться с нею путем исполнения внешних
единообразных обрядов; между индивидуальной совестью и
богом, которого она созерцает перед собой, они поставили
священников, носителей традиций и авторитета церкви, и великодушно
освободили человека от рассуждений и угрызений совести. Но
для того, чтобы внушить свои идеи, они сами были вынуждены
обратиться к общественному мнению. Когда посыпались нападки,
они потребовали публичного обсуждения вопроса. Контраверза
подняла целую бурю и только еще более отдалила общество от
религиозного единства. Но в то же время она сделала более
интенсивной религиозную жизнь различных кругов, между
которыми разделились верующие, и секта людей из Оксфорда первая
черпала в них жизненную силу. Поднявши восстание за
авторитет и традиции, они доказали только то, что в современном
обществе самым прочным жизненным принципом является все-таки
свобода.
II
Вслед за романтиками церкви появились романтики замков
для того, чтобы восстановить былую политическую веру,
соединявшую классы с индивидами. Во главе этого движения стал Диз-
60

раэли21, который тогда только начинал свою карьеру. Он
повсюду в Англии усматривал социальное расчленение. Все кругом
было проникнуто дезорганизацией и деморализацией. «Английская
королева правит двумя нациями: богачами и бедняками. Классы
восстановлены друг против друга. В промышленных округах нет
больше общества, чем отдельные агрегаты». «Как могут быть
снова соединены элементами нации?» Новым распределением
политической власти? Это было бы повторением ошибки, согласно
которой счастье народа основывается на политических
учреждениях. Политическое учреждение — только машина; двигательная
же сила — это национальный характер. Со времени заключения
мира превозносилось переустройство общества на рациональных
началах, на основе материальных интересов и расчетов, на
принципе утилитарности. Попытка, как и следовало ожидать,
потерпела крушение, потому что власть разума весьма ограничена.
Страсти и воображение несравненно более могущественны.
«Наиболее верный способ возвысить национальный дух, это
обратиться к его чувствам». Вот почему Дизраэли считал, что надо
зажечь в сердцах пламя прежних чувств, преданность трону и
церкви, общественные симпатии народа к его естественным вождям.
Для того, чтобы приступить к выполнению этой программы,
образовалась партия под названием Молодая Англия,
где рядом с Дизраэли было несколько знатных молодых людей,
охваченных романтическими мечтаниями. Под их воздействием
заботливое отношение к бедным стало модой в среде земельной
аристократии. Лэндлорды щедро приходили на помощь своим
крестьянам, улучшали их положение, устраивали народные
праздники; девушки знатных семей совершали «путешествия
благотворительности» по деревням, молодые лорды играли в крикет с
крестьянами. В благодарность за такое хорошее обхождение,
крестьяне должны были быть покорны и во всем послушны лэн-
длордам. Движение не пошло дальше этих идиллических
проявлений. Пламя прежних чувств, которое хотела зажечь
Молодая Англия, оказалось просто фейерверком.
Чувство не могло противиться фактам, воображение было бессильно
изменить реальность.
Английское общество вышло уже из того феодального
периода, когда между классами существовали отношения,
восстановить которые хотела Молодая Англия.
III
Гораздо больший успех выпал на долю другого борца против
нового общества, вышедшего из бентамизма и индустриализма —
Томаса Карлейля. Как Дизраэли, Карлейль22 скорбел по поводу
разрушения былого доверия в обществе; как и тот, он усматривал
в конституционных реформах только паллиатив и видел спасение
только в социальном руководительстве (leadership), основанном
61

на сознании долга у вождей и у руководимых. Страстно обличая
материализм механического века и анархию «laissez faire», он
проповедовал необходимость идеала для всякого общества,
которое хочет существовать, и заклинал своих компатриотов
проникнуться чувством долга. «Остальное», т.е. практическое
разрешение социального кризиса, «приложится само собой», как в
евангелии. Он призывал к власти новую аристократию не по
рождению, но по духу; потому что люди нуждаются в том, чтобы быть
руководимыми, направляемыми добровольно или насильно
стоящими над ними людьми, вопреки лживым учениям о
демократии, которая «сводится к нулю», которая «состоит из теней, из
бентамовских формул, бесплодных, как восточный ветер». Но
как выделить эту аристократию духа, по какому признаку узнать
настоящих аристократов, которым можно было бы поручить
управление, на это у Карлейля нет никакого ответа. Он
довольствовался тем, что изливал свои сарказмы на избирательное право
и клеймил презрением и ненавистью демократию.
Проповедь Карлейля имела громадное влияние. Английская
душа, в основе которой лежат сдерживаемые эмоции и
религиозное чувство, никогда не остается нечувствительной к
обращенным к ней призывам, надо только с ней говорить твердо,
убежденно и произвести впечатление, что сам чувствуешь то, что
говоришь ей. Не вскрывая даже внутреннего содержания слова, не
указывая пути достижения, новый пророк всегда волновал
сердца. Он сильно действовал на воображение, почти не затрагивал
разума, и от этого натянутые нервы как-то успокаивались.
Выяснилось, что для того, чтобы приостановить движение, увлекавшее
умы на путь индивидуализма, недостаточно было громогласно
объявить, что бентамовские формулы «бесплодны, как восточный
ветер».
IV
Единственное практическое решение вопроса о воссоздании
органической формы общества исходило от некоторых
реформаторов, глубоко пораженных тем влиянием, которое имел
промышленный режим на материальное существование рабочих. Они
видели, как принцип свободной конкуренции, столь
излюбленный политической экономией, увеличивал власть сильных и
ослаблял слабых, как этот принцип отдавал последних на милость
первых, не знавших ни справедливости, ни жалости, — и у них
зародилась идея вступить в борьбу с «конкуренцией» в
практической области. Первыми начали ее Фр.Морис и Шарль Кинг-
лей23, священнослужители господствующей церкви, однако,
люди великодушного сердца и широких взглядов. Они хотели
противопоставить конкуренции, которая разделяет людей,
вооружает против ближнего, промышленное объединение, одухотворение
христианской верой. Ведь объединение никогда не могло бы по-
62

бедить конкуренции без братского сотрудничества, без духа
самопожертвования, без подчинения своего «я», а этот стимул
могло дать объединению только христианство, не догматическое
христианство, а христианство Христа.
С этой целью христианские социалисты — как называли себя
сами Кингслей, Морис и их друзья — основали в Лондоне
кооперативное объединение портных, в котором доходы делились
между всеми на равных началах. Успех этого объединения
побудил образовать несколько других. Центральное Общество под
руководством Кингслея и его друзей мечтало постепенно охватить
всю страну кооперативными объединениями; оно хотело
провести в жизнь принцип, начертанный им на своих уставах:
«Человеческое общество является организмом, состоящим из
нескольких членов, а не коллекцией борющихся между собой атомов».
Но вскоре общества начали приходить в упадок: свойственный
человеческой природе эгоизм проявился здесь как и везде; среди
членов появилось соперничество, зависть, каждый тянул в свою
сторону. Объединения распались.
Эти четыре течения реакции против индивидуализма,
вытекающие из различных источников и действующие на различные
круги общества, были чрезвычайно сходными не только по
преследуемой ими цели, но также по духу и методам действий,
применяемых ими и приведших их к тому же отрицательному
результату. Все они могут быть охарактеризованы оторванностью
от действительности, стремлением к абсолюту, тем же, чем
отличался и бентамизм, с которым они вступили в борьбу; одни
видели спасение в возврате к теократии, в то время как свобода
религиозной совести стала уже совершившимся фактом, другие,
проповедуя чувства феодальных времен, хотели вернуться к еще
не распавшемуся обществу, в то время как феодальный дух
исчез; некоторые не жалели проклятий по адресу демократии и
объявляли ее ничтожной величиной, в то время как она «текла
широким потоком», были и такие, которые, игнорируя
естественные склонности человека, с целью добиться социального
равновесия, противопоставляли принципу интереса принцип, не
менее абсолютный — самопожертвования и самоотречения.
Предполагая, что они дают противоядие против зла, они
обосновывали только антитезы. Синтеза все еще нужно было
искать. Продиктованные сердцем призывы Карлейля, Кингслея и
Диккенса24, обратившего свои романы в трибуну, а также
многих других, нашли отклик в сердцах. Они затронули чувства
общества, но они не могли повернуть их мысли, попавшие в русло
индивидуализма.
63

Глава четвертая
ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ТОРЖЕСТВО
НОВОГО ПОРЯДКА
I
Сентиментальное движение, порожденное крайностями
индустриализма, оставило в глубине души какое-то нездоровое
ощущение; как ни смутно и неопределенно оно было, оно все-таки
изо дня в день, из часа в час подтачивало старые взгляды, чтобы
заменить их новыми, может быть, еще неизвестными. Однако
человек больше всего желает получить подтверждение своих
взглядов, и ему достаточно услышать одно слово, только одно слово,
сказанное авторитетно, чтобы отбросить сомнения. Английское
общество 1848-1860 гг. услышало больше чем слово, оно
получило или думало, что получило, полное доказательство. За
отменой хлебных законов в 1 8 4 6 г. и другим значительным
мероприятием в области свободной торговли, отменой законов о
навигации в 1849 году, последовал необычайный подъем торговли и
промышленности. Энтузиазм, вызванный этим мощным
движением экономических сил в Англии, значительно повысившим
благосостояние всех классов общества, не исключая и рабочих масс,
сгладил неудовольствия и воочию показал преимущества
свободной игры интересов.
Теория со своей стороны придала фактам доктринальное
освещение. Манчестерская школ а25 занялась этим
для буржуазии. Манчестерцы были людьми,
принадлежащими к торговому и промышленному классам, которых
меньше всего интересовали абстрактные вопросы, но экономическая
структура теории «laissez faire» привлекла их. Надеясь найти в ее
положениях общее разрешение проблем, поставленных
практическими потребностями, они почерпали из нее философию, всю
свою философию. Согласно манчестерской школе, интервенции
в области производства и распределения богатств, безразлично в
пользу ли богатых или бедных, наконец, free trade (свободная
торговля) между гражданами и нациями, представляли как бы
божественный закон («международный закон Всемогущего», по
выражению Кобдена)26, распространяющий свое благодатное
влияние на материальный моральный порядок вещей, на внутреннюю
жизнь страны и международные отношения. Предоставляя
каждому возможно более выгодно использовывать свои
возможности, свободная конкуренция разовьет в индивиде веру в свои
силы, дух мужественной независимости, уважение к самому себе.
Направив человеческие силы к мирному соревнованию на
промышленной арене, свободная торговля обеспечит мир между
народами для вящей славы цивилизации и ее непрерывного про-
64

гресса. Эта доктрина была не в чем иным, как переводом для
пользования коммерсантов и промышленников, вульгатой*
евангелия рационалистического индивидуализма.
II
В тот же период появилась новая версия этого евангелия,
которая показалась новым откровением. С высот философии было
провозглашено в форме, которая как бы исключала на будущее
время возможность всяких сомнений, что понятие свободного
индивида — вечная истина, основанная на разуме. Стоящие во
главе интеллектуального общества, несколько поколебленные
Карлейлем и другими, вернулись к своей вере, укрепились в ней
и приветствовали того, кому они этим были обязаны, Джона
Стюарта Милля. Доктрина Милля, по существу, была той же Бента-
мовской доктриной. Он исходил из той же утилитарной
концепции и пользовался тем же методом наблюдения и опыта. Для него
также человек может желать и добиваться только того, что ему
приятно. Но в виду того, что личное счастье может быть
полностью осуществимо только при общем благополучии, эгоизм
логически должен превратиться в альтруизм. Милль делает из этого
тот вывод, что общество должно предоставить индивиду свободу
во всем, что его касается. «Индивид властен над самим собой,
над своим телом и духом, и не только в отношении государства,
но и в отношении общественного мнения, не менее
тиранического, чем государство. Свободный в своем моральном и
общественном существовании, он должен быть, по крайней мере, на том же
основании свободен и в экономической области, где laissez faire
должно быть общим положением, нарушать которое разрешается
только в случае, если этим достигается какое-нибудь большое
благо».
Воспроизводя, таким образом, доктрину Бентама, Милль внес
в нее некоторые смягчающие поправки, которые, незначительно
повлияв на ее сущность и практическое значение, не избавив ее
от недостатков, придали ей более либеральный, широкий
характер, и это оказало большое влияние, обеспечило ей успех в
общественном мнении. Взявши исходным пунктом человеческих
действий чувство удовольствия, Милль оценивает удовольствие
не только в отношении качества, но и количества,
обосновывает его «чувством достоинства, которым
обладают все человеческие существа», и в конце концов выставляет
критерием утилитарной морали не наибольшее счастье
действующего индивида, как Бентам, а наивысшее общее счастье.
Универсальный наследник индивидуалистической политической эко-
Вульгата (vulgate) — перевод на латинский язык библии, принятый
католической церковью (Прим. пер.)·
3 — 1445
65

номии. Милль ознаменовывает свое вступление во владение тем,
что широко открывает двери своим противникам, не давая,
однако, им утвердиться: он отказывается от непоколебимости
принципа laissez faire; более, чем кто бы то ни было из его
предшественников, он признает исключения из догмы ортодоксальных
экономистов и сам занимает положение теоретика. Он доходит даже
до того, что приемлет ересь, отрицающую абсолютный характер
собственности, и, наконец, он проявляет предел
снисходительности по отношению к своим противникам, социалистам, признавая,
что индивидуальная собственность — только один из возможных
видов распределения богатств, вид, который может когда-
нибудь исчезнуть.
Более категорично Милль высказывается относительно
идеальной формы правительства; для всякого народа, вышедшего из
первобытного состояния, лучшей формой правления является
демократический представительный образ правления. Но он сам
признает за ним некоторые «недостатки и опасности» и ищет
средств против этого.
Даже непоследовательностями своей доктрины он усиливает
свой успех, привлекая общественное мнение одновременно
объективностью и искренностью, смелостью и широтой ума. Однако,
после всех сделанных Миллем уступок, критерием порядка
морального, социального и политического для него все же
оставался индивид; все политические и социальные отношения
рассматриваются Миллем с точки зрения влияния их на индивида , но
интересы индивида им рассматриваются под другим углом зрения,
более привлекательным, чем у Бентама; нет того одиума эгоизма,
который как бы составлял его сущность. Основа доктрины, таким
образом, изменена, как бы обвеяна особым духом великодушной
любви к массам, к малым и ничтожным. Везде, в основе всех
произведений Милля, под покровом ровной и спокойной логики,
подобно бурной реке, протекает тот же мягкий
человеколюбивый дух.
Все творчество Милля целиком примыкало к формуле
Французской революции: Свобода, Равенство, Братство. Но оно ее
выражало по старому английскому способу, без патетических
жестов, громких восклицаний, сентиментальных излияний. Ничего,
кроме рассуждений, изложенных со всей видимостью строгой
Индивидуальная свобода должна быть высшим принципом в обществе,
потому что «только культивирование индивидуальности произведет или
может произвести высоко развитые человеческие существа». Милль
предоставляет господствовать в экономическом порядке свободной конкуренции,
потому что «быть защищенным от конкуренции, это значит поощрять
леность ума». Формы правительства оцениваются по тому же принципу.
«Первый вопрос в отношении всех политических учреждений состоит в
том, чтобы установить, в какой степени они ставят себе целью
культивировать у членов общества интеллектуальные и моральные качества».
Ответом на этот вопрос и устанавливается превосходство демократии.
66

научности. Язык поразительный по ясности и точности, без
всякой тени метафизики, общие положения, всегда связанные с
соображениями, основанными на самой жизни, с изобилием фактов
в обосновании, причем никогда не упускается из виду
практическая действительность, результаты. В обществе, которое
гордится или, во всяком случае, гордилось превосходством разума над
чувствами и умением контролировать разум опытом, язык Милля
был лучшим проводником нового социального и политического
течения. Милль ввел в русло научной логики чувства,
пробужденные в душах Карлейлем, Диккенсом и многими другими. Этим он
сделал большое дело. И именно поэтому он стал властителем
общественного мнения, в особенности у молодежи, побудил
английское общество возобновить заключенный им договор с
радикальным индивидуализмом для того, чтобы двинуть общество по его
пути — пути отрицания всего, что связано с традиционным
порядком вещей, пути политического и социального нивелирования.
III
Все как бы сговорилось для того, чтобы способствовать этому
идейному течению. Современная мысль не породила других
доктрин, которые вступили бы в борьбу с доктриной Милля, и
индивидуализм не имел конкурентов в спекулятивной области.
Обладая монополией в области мысли, индивидуализм не знал также
противодействия в практической действительности: слабо
развитая общественная жизнь после победы среднего класса и
недостаток политического воспитания в стране не только не были
препятствиями к поступательному движению
рационалистического индивидуализма, как можно было бы думать с первого взгляда,
a наоборот, скорее благоприятствовали ему: та моральная
пустота, которую они оставляли после себя, освобождала место для
абстрактных идей.
Действительно, политическое воспитание масс недалеко ушло
от времени, предшествовавшего Биллю о реформе27. Буржуазия,
проявившая в отношении этого акта больше сообразительности и
великодушия, чем аристократия, придя к власти, однако, после
1832 г. ничего не изменила. Массы были лишены самых
элементарных знаний. В королевстве было немного школ, которые
содержались господствующей церковью или частными лицами.
Государство не проявляло интереса к общественному обучению;
оно с 1833 года только давало субсидии, не превышавшие
двадцати тысяч ливров в год. В тех немногих школах, которые
существовали, оборудование и обучение были совершенно
неудовлетворительны. Практическая школа гражданственности —
учреждения — также были недоступны широкой публике и не были
посещаемы теми, кто имел к ним доступ. Старое местное
самоуправление, как мы видели, было разобрано на
части, но не было перестроено, переделано согласно новому по-
з*
67

рядку вещей. Средний класс скорее чуждался общественной
жизни. Не только муниципальные дела, но даже парламентские
выборы слабо его интересовали. Это особенно проявлялось в
верхних слоях нового правящего класса, высшей буржуазии.
Абсентеизм, вообще очень заметный в избирательных кругах,
правильно возрастал вместе с богатством. Полные веры в
правительство лорда Пальмерстона28, «консервативного главы
министерства вигов», правящие классы Англии спокойно пребывали в своих
виноградниках, под фиговыми деревьями. Палата вела мирное и
безмятежное существование. Дебаты никого не волновали, и
часто заседания отменялись за недостатком кворума.
Подобные периоды апатии и безразличия в жизни обществ
как раз и являются наиболее благоприятными для «философов и
теоретиков». В той пустоте, которая образуется перед ними, они
заполняют пустое пространство своей философией и своими
теориями, какова бы ни была их внутренняя ценность; horror vacui
так же действителен в мире идей, как в мире физическом.
Избранное английское общество середины XIX века, лишенное
возможности действовать, нашло прибежище в мысли. Так что,
когда Д.С.Милль выступил со своими крупными работами,
внимавшая ему и одобрявшая его публика представляла из себя нечто
более значительное, чем та аудитория, к которой могли
обращаться philosophical radicals двадцать пять или тридцать лет тому
назад. Образовалась Молодая Англия, но не та, о
которой мечтал Дизраэли: ее стремления относились не к
прошлому, а к будущему; она верила в живительную силу, но не
социальных традиций, а «разума человека». Над старыми
университетами пронеслось новое веяние. Через их готические окна
вливался дух философии, критики, истинной науки. Оксфорд, бывший
крепостью ортодоксальности, стал теплицей новых идей. К
влиянию философии присоединилось также естествознание с его
методами наблюдения и точным анализом, переходящим за пределы
всякого авторитета. Иностранные влияния и в особенности
позитивизм оказали поддержку. Новый исследовательский и
критический дух проникал в такие области, которые, казалось, должны
были быть для него навсегда закрыты, как, например, теология.
Вскоре ничто уже не могло укрыться от сомнений. Все стало
предметом обсуждения, спора. Британская флегматичность
вносила в этот интеллектуальный процесс нечто вроде бесстрастной
суровости, наблюдающейся в анатомическом театре. Вопрос о
существовании бога спокойно ставился на голосование, и при этом
не раздавалось горячих, красноречивых речей. Небывалая
терпимость проникла в общество, всякие смелые, дерзновенные мысли
свободно циркулировали. Насмешливый, веселый тон
Пальмерстона, ставший модным благодаря ему в парламенте,
переносившийся во вне, способствовал со своей стороны тому, что
общество как бы было окружено атмосферой легкого скептицизма,
бывшего очарованием переходных эпох, о которых Талейран29
68

сказал: «Тот, кто не жил в последние годы старого режима, не
знал сладости жизни».
В то время, как скептицизм все больше охватывал общество,
и растущее богатство буржуазии раздражало правящие классы,
радикальное течение становилось все сильнее. Недочеты и
ошибки Крымской войны усилили нападки на существующий строй и
воплощавший его дух. Газеты нападали с необычной
ожесточенностью на все и на всех, не щадя никого. Отмена налога на
бумагу в 1860 г. способствовала значительному развитию дешевой
прессы, а вместе с этим духу оппозиции и критики. В литературе
отражался тот же дух. Сознание, что Англия была много позади
других наций, что вся она была какой-то отжившей, отдававшей
плесенью, пробралось в душу, как шипы проникают в тело.
Радикальной молодежи казалось, что большинство английских
учреждений годны только на то, чтобы быть разрушенными. Эти
чувства все крепли и опьяняли надеждами наиболее горячих. Это
было тем легче, что дело не шло о том, чтобы немедленно
приступить к разрушению и таким образом измерить силу
сопротивления, которая могла обнаружиться. Только огромный престиж в
парламенте и в стране Пальмерстона, который и слышать не
хотел о реформах, заранее обрекал на неуспех попытки к
преобразованиям.
IV
Но в 1865 г. наступила смерть Пальмерстона, и, наконец,
можно было вступить на путь прогресса. В каком направлении?
Без долгих колебаний радикализм горячо выдвинул вопрос о
парламентской реформе. Со времени чартизма30, простодушно
верившего в возможность излечить все народные беды всеобщим
избирательным правом, эта реформа была самой важной в
общественном мнении. Правящие классы, состоявшие из
удовлетворенных людей, были враждебны всякому новому расширению
избирательного права. Но реформистский пыл, подавляемый годами
в спекулятивной области, значительно окреп, и теперь, когда
срок ожидания, как казалось, истек со смертью Пальмерстона,
он потребовал уплаты по счету. Пребывавшие в застое правящие
классы ничего не могли ему противопоставить: у них не было
руководящих идей, глубоких убеждений, а следовательно, они
были бессильны. Голое сопротивление само по себе никогда не
является силой. Объявить себя враждебным какой-либо идее при
невозможности сражаться с ней равным оружием, это значит
только еще сильнее ее разжечь. Но не более целесообразным
является и игнорирование ее. Игнорируя ее, удаляются от нее, —
тогда она выступает вперед. Можно остановиться перед ней в
позиции нейтралитета: она сосредоточивает на себе внимание,
гипнотизирует. Ей оказывают платоническое почтение, приветствуя
ее — немедленно становятся ее рабом. Многие политические де-
69

ятели из партии вигов, охваченные веянием легкого скептицизма
эпохи, забавлялись тем, что оказывали «реформе» внимание
платоническим признанием ее, полагая, что это не влечет за собой
никаких последствий. Но по мере того, как требования
народного избирательного права становились все более громкими, самые
упорные виги старого толка увидели, что будет трудно или даже
невозможно избежать новой парламентской реформы.
Тори, деморализованные невзгодами своей политической
фортуны, также не могли сопротивляться реформистскому
напору. После катастрофы 1846 г.31 они предались глубокому
унынию и мучительному страху. Консерваторы, при виде все
растущего прилива новых идей, думали, что все уже кончено, что
неумолимый фатум увлекает Англию в пропасть радикализма и
демократии. Действительно, кадры консервативной партии даже
несколько расширились, значительное благосостояние страны
после 1846 г., имевшее следствием увеличение числа довольных
людей среди городской буржуазии, толкнуло многих из них в
консервативный лагерь. Все эти фабриканты, коммерсанты или
разбогатевшие лавочники, называвшие себя консерваторами, не
имели традиций, за которые они могли бы уцепиться и защищать
их со страстью. Но взамен они принесли с собою торговый,
деловой дух.
Между этими двумя настроениями — деморализацией, с
одной стороны, и агрессивным энтузиазмом, с другой — встал
арбитр под тем предлогом, чтобы вынести правильное решение, а
на самом деле для того, чтобы завладеть спорной вещью на
правах третьего лица — плута, перехитрившего обе стороны. Это
были политические партии. После того, как в 1846 году они
истощили все крупные вопросы, разделявшие их, они жили со дня на
день, проводя время в бесплодных спорах кондотьеров.
Истощенные, почти разорившиеся, они жили в течение последних лет
в кредит на счет Пальмерстона. Чем будут жить они теперь?
Почувствовав, наконец, несмотря на недостаток чуткости —
свойство всех ультраумеренных партий — что «реформа в воздухе»,
виги подумали, что расширение избирательного права может иметь
и хорошую сторону, что новые избиратели, обязанные им своим
правом вотума, могут увеличить их ряды и влить в истощенную
партию как бы новый источник молодости. Но именно эта
вероятность и наполняла отчаянием консерваторов, тем временем
пришедших к власти: она была как бы похоронным звоном над
ними. Их изобретательный лидер Дизраэли принял тогда
серьезное решение для того, чтобы вырвать почву из-под ног своих
конкурентов: он предложит массам реформу от имени партии
консерваторов, предварительно обработав ее в консервативном
духе, «в духе национальных привычек и традиций», а не
«абстрактных принципов и общих доктрин». Народные демонстрации,
вызванные вскоре после прихода к власти консервативного
министерства, были достаточны для того, чтобы запугать членов пар-
70

ламента, враждебно относившихся к расширению избирательного
права, хотя страна, в целом, оставалась спокойной и даже
равнодушной. Полагая, что торжество радикализма неизбежно, тори
и виги бешено помчались к нему, соперничая друг с другом в
быстроте.
Выступив со своим биллем реформы, Дизраэли торжественно
заявил, что парламент должен быть представительством не
численного большинства, а интересов; для того, чтобы дать
правильное отражение настроений в стране, нужно, чтобы
отличительным свойством избирательного права было не единообразие, а
разнообразие избирательных квалификаций. Он утверждал, что
Англия была и будет страной классов, служащих противовесом
один другому, и что каждый из них должен был иметь в
парламенте влияние не пропорционально количеству голосов, им
представляемых, а соответственно его социальной ценности,
культурному уровню, материальному достатку для того, чтобы ни один
класс не мог подавить другой исключительно своей
численностью.
Для того, чтобы оформить эти идеи, Дизраэли в своем проекте
хотя и понизил избирательный ценз, признавая право вотума
независимо от условий ценза за различными группами избирателей,
выдвинувшихся в научной или практической деятельности, и
предоставляя двойной голос некоторым налогоплательщикам, но
установил другие условия, ограничивающие право вотума. В то же
время билль, отвергая всякую «искусственную симметрию» в
образовании округов, предоставил места в парламенте только
некоторым крупным городам, оставшимся без представительства, и
сохранил по одному депутату за важнейшими городами,
владевшими уже этим правом.
Ни один из этих «тормозов и противовесов» против
демократии не устоял против натиска партий. Либералы, у которых не
было вовсе желания тащиться в хвосте, высказались против
реформы в предложенных условиях, объявив все «ограничения»
билля несправедливыми и оскорбительными. Тори боялись
оттолкнуть от себя новых избирателей нетерпимостью, и,
«приспособившись к обстоятельствам», по выражению Дизраэли, они, под
руководством своего ловкого вождя, шли от уступки к уступке.
Все ограничения принесены были в жертву. Избирательное право
просто было предоставлено всем квартирным хозяевам в
городах, а также и жильцам, нанимающим комнаты с годичной
арендной платой в 250 франков. При распределении парламентских
мест между округами принцип населенности получил гораздо
более широкое применение, чем это предполагалось по биллю,
возражавшему против «искусственной симметрии».
Каковы бы ни были взаимно перекрещивающиеся мотивы и
расчеты у консерваторов и либералов, вдохновлявшая их идея
была целиком идеей упрощения, нивелирования. Принесены
были в жертву избирательные квалификации для того, чтобы, по
71

возможности, достигнуть единообразия; вместо того, чтобы
поддерживать традиционное «равновесие властей», точно определяя
составные элементы избирательного корпуса, их не
разграничивали. Для избирательного права в городах имущественный ценз
был почти упразднен, и голосом пользовались даже жильцы
меблированных комнат; при этих условиях парламент уже
определенно из представительства интересов превращался в
представительство масс: городские массы становились носителями,
главным образом, политической власти, и Англия становилась
демократией. «Абстрактные принципы и общие доктрины», которым
Дизраэли хотел противопоставить «национальные привычки и
традиции», являлись, таким образом, победителями по всей
линии.
V
В момент, когда Билль о реформе 1867 г.32- должен был
стать законом, бентамизм мог сказать себе: Nunc dimittis servum
tuum. Наиболее видные его представители, ДС.Милль и Г.Грот,
увидели наступление торжества рационалистического
индивидуализма в политическом строе. Однако их радость была далеко
неполной. Уже в течение продолжительного времени они оба, в
особенности Милль, были охвачены серьезной заботой о
будущих судьбах индивида в обществе. Они требовали политического
освобождения индивида; но если в силу того права, на котором
они основывались, это освобождение на равных основаниях
произойдет в отношении всех членов общества, если свобода будет
предоставлена всей массе индивидов, то каким образом
отдельный индивид сможет отстаивать против них свою автономность?
Не явится ли она западней и не будет ли отдан индивид во власть
тирании, может быть, еще более тягостной, чем та, от которой
его освобождали? «Я пережил, — говорил Грот в 1867 г. по
поводу Северо-Американских Штатов, — свою веру в способность
республиканского правительства служить уздой для низких
страстей большинства нации, и я полагаю, что республиканский строй
может быть столь же деспотическим, как власть Наполеона I».
Милль не ждал конца своей жизни, чтобы предаться
подобным размышлениям. Их первоисточником для него явилось
чтение Демократии в Америке Токвилля33. «В этом
замечательном труде, — рассказывает сам Милль, —
преимущества демократии были выявлены способом более убедительным,
потому что он был более аргументированным, чем все те,
которые я встречал в писаниях даже наиболее горячих демократов; и
в то же время специфические опасности, угрожающие
демократии, рассматриваемой, как правительство численного
большинства, также были вполне освещены и искусно проанализированы».
Чем более Милль эмансировался от узости бентамизма, тем
более его беспокоила мысль о положении индивида по отношению
72

к массам. «Там, где общественные силы действуют в одном
только направлении, справедливые требования индивида в крайней
опасности. Власть большинства благотворна, поскольку она носит
оборонительный характер, а не наступательный, поскольку она
умеряется уважением к человеческой личности и к
превосходству культивированного разума». Но как достичь того, чтобы
большинство было вооружено для обороны и бессильно для
нападения? Милль думал, что, «при познаниях нашего века Монтескье34
нашел бы разрешение проблемы и что возможно, что нам
предназначено получить ее от Монтескье нашего времени, от г. Ток-
вилля».
Годы протекали, а из Франции все не поступало рецепта
исцеления. Наконец, Милль решил, что он нашел его в проекте
своего соотечественника Томаса Хэра (Thomas Hare) «о личном
представительстве». «Это новое открытие в искусстве политики,
потому что план г. Хэра есть не что иное, как открытие, —
говорит Милль в своей Автобиографии, — внушило мне,
как и всем рассудительным людям, принявшим его, новые
надежды и больше доверия в будущее человеческого общества, потому
что оно освобождает форму политических учреждений, к
которой явственно с непреодолимой силой стремится
цивилизованный мир от основного порока, грозившего свести на нет его
преимущества или даже, в конце концов, сделать их сомнительными.
Меньшинство, поскольку оно остается меньшинством, не значит
ничего и не должно значить при избрании; но, если допустить те
поправки, в силу которых всякая группа голосующих,
достигающая определенного числа, может послать в представительное
собрание представителя по собственному выбору, меньшинство
уже может приниматься в расчет. Независимое мнение, таким
образом, проложит себе путь в национальные советы и заставит
себя выслушать, что часто является совершенно недостижимым
при теперешних формах демократии. Законодательное собрание,
состоящее теперь исключительно из людей, являющихся просто
представителями значительных политических и религиозных
партий, в котором совершенно не встретишь независимых умов,
включит в себя наиболее выдающихся, известных людей,
которые будут туда посланы, помимо партии, избирателями,
ценящими их личные заслуги».
Идея Хэра не была совсем новой, но в том виде, как он ее
воспринял и формулировал и как Милль ее изложил, она
действительно являлась крупным событием в истории мысли и
искусства политики. Это была первая и наиболее серьезная и, по
настоящее время, практически единственная попытка организации
численного представительства в демократии. В этом
предложении впервые проявилось сознание новых условий, в которых
должен был отныне функционировать представительный режим;
выяснилась необходимость заменить прежние социальные связи,
уже распавшиеся, свободными, добровольными узами: охранить
73

индивида от нового господина, суверенного народа, обосновать
политический строй на этической базе с соблюдением
справедливости в распределении власти между членами суверенитета и
освобождения избирательной жизни от узости и коррупции,
господствующих в традиционных партиях. К сожалению,
наблюдалась диспропорция между предложенным средством и целью.
Как ни изобретательно было проектируемое усовершенствование
избирательного механизма, оно само по себе не обеспечивало
того морального действия, в котором нуждалось новое
политическое общество; та справедливость в политических отношениях,
которую он как будто обеспечивал, была, главным образом,
арифметической справедливостью; как бы ни было вероятно и
благотворно психологическое воздействие, которое новый
избирательный способ должен был оказать на избирателей, оно могло
быть только косвенным, а следовательно, весьма ограниченным,
во всяком случае достаточно ограниченным, чтобы не охватить
само по себе всей политической жизни. Но, не учтя этого, Милль
схватился за систему Хэра со всей силой своего гения, вынес ее
в общественную жизнь, привлек к ней внимание престижем
своего имени и, в конце концов, ввел ее с собой в парламент, куда
он тем временем вступил.
Когда обсуждение билля о реформе приближалось к концу,
Милль предложил прибавить к нему статью о личном
представительстве. Согласно поправке, представленной им в заседании 30
мая 1867 г., общее число поданных во всем королевстве голосов
в те же выборы, деленное на 658 (количество подлежащих
избранию депутатов), определило бы необходимый для избрания
одного кандидата минимум голосов, причем, все количество
голосов, поданных за одного кандидата даже в нескольких округах,
складывалось и записывалось на его счет, и в том случае, если
оно равнялось указанному частному голосов, полученных в своей
избирательной коллегии или в нескольких путем сложения,
кандидат получал звание депутата.
Избиратели имели бы возможность указать нескольких
кандидатов по степени их предпочтительности для них, но голос
каждого избирателя был бы зачислен за одного кандидата; если
же он уже получил количество голосов, превышающее
необходимое частное для того, чтобы быть избранным, излишние голоса
были бы занесены на кандидатов, не достигших сразу частного,
все время соблюдая порядок указанной предпочтительности, до
тех пор пока не было бы избрано 658 депутатов. В речи,
которую произнес Милль в обоснование этой поправки, он очень
убедительно доказал, что предложенная мера не преследует никаких
партийных целей, что она не только не имеет целью допустить
одну партию к подавлению другой, но что она спасет тех,
которые рискуют быть уничтоженными; что она будет средством
против природного порока всякого представительного образа
правления, заключающегося в том, что потерпевшее поражение мень-
74

шинство остается без представительства и даже большинство на
местах не получает правильного представительства, так как
избиратель поневоле должен выбирать между кандидатами двух
больших партий, выдвинутых интригой или навязанных коррупцией.
Исключение меньшинства под предлогом, что мнение
меньшинства, потерпевшего поражение в одном избирательном округе,
победит в другом, противоречит представительной системе,
имеющей целью обеспечить представительство не партий, но граждан.
Нужно, чтобы каждое мнение значительного количества
избирателей имело своих прямых представителей. Предложенная мера
вполне удовлетворила бы консерваторов, стремящихся к тому,
чтобы все оттенки мнения нашли свое отражение в
представительстве; она также соответствует демократическим принципам,
требующим, чтобы каждый был представлен и притом на равных
началах. Эта система сделала бы возможным представительство
рабочего класса, но она в то же время явилась бы
предохранительной мерой против господства этого класса, как и всякого
другого, и таким образом принципам ложной демократии были
бы противопоставлены принципы истинной демократии. Это
выступление Милля прошло мимо ушей его коллег, не исключая и
либералов, и палата при общем молчании уже собиралась
похоронить размышления величайшего мыслителя своего века, когда
со скамей тори встал с целью поддержать Милля молодой
депутат, пользовавшийся уже значительным парламентским
положением. Это был виконт Грэнборн35, занявший впоследствии пост
первого министра Англии под именем маркиза Солсбери. Он
признавал, что зло, указанное Миллем, существует, что масса,
наделенная избирательными правами, поглощает всякое местное
влияние и заменяет его влиянием комитетов и профессиональных и
избирательных; однако он не мог не указать, что зло не в
меньшей степени, чем этот рецепт, должно быть приписано Миллю и
школе, к которой он принадлежал.
Как ни пикантно было соглашение последовательного тори,
каким был виконт Грэнборн, с апостолом радикализма, оно было,
тем не менее, логично. Милля беспокоила участь абстрактного
индивида, которому грозило быть подавленным численным
большинством, тори же думали о своих старых избирателях, т.е. о
конкретных индивидах, которые будут поглощены при новой
избирательной системе. С тех пор, как вопрос об избирательной
реформе был в повестке дня, они употребляли всю свою
изобретательность, чтобы найти средства в известной мере обезвредить
расширение избирательного права. Их усилия были направлены
на два пункта: разнообразие оснований избирательного права и
особенно однородность избирательных округов, чтобы таким
образом спасти то, что можно было, от прежнего единства и
социальной связи, которые были фундаментом власти прежнего
правящего класса. «Если бы народу оставили его естественных
лидеров, если бы избирательные округа были правильно образова-
75

ны, не было бы основания опасаться со стороны избирателей
скверного выбора, и не было бы надобности в специальном
представительстве меньшинства». Виконт Грэнборн ясно видел, что
все эти намерения были только благочестивыми пожеланиями в
распавшемся обществе, где традиционные связи были навсегда
разрушены, где прежнее политическое оружие заржавело; тогда-
то он мужественно схватился за вновь изготовленные Миллем
доспехи для абстрактного индивида с целью вооружить ими
своих людей.
Речь виконта Грэнборна произвела впечатление, его
поблагодарили за то, что он своим вмешательством спас Палату от
большого поражения; но Милль, в виду враждебного настроения
парламента, взял обратно свое предложение.
Через месяц этот вопрос снова встал в Палате по инициативе
Роберта Лоу, внесшего поправку, согласно которой, в каждом
избирательном округе, выбирающем больше, чем одного депутата,
избиратель, голосуя по количеству мест, может все голоса отдать
за одного кандидата или распределить их между несколькими.
Дебаты на этот раз развернулись. Встретив горячих противников
в лице Дизраэли и Джона Брайта36 — знаменитого оратора,
одного из вождей развившегося в ту пору либерализма, поправка
была отвергнута. Но сторонники представительства меньшинства
были более счастливы в Палате лордов. По инициативе лорда
Кэрнса (Cairns) Верхняя Палата прибавила к биллю о реформе
статью, в силу которой в двенадцати избирательных округах,
посылавших по три депутата (three cornered), избиратель не мог
голосовать более, чем за двух кандидатов, а в городе Лондоне,
избирающем четырех депутатов, более, чем за трех кандидатов;
последний мандат должен был обязательно достаться меньшинству,
если считать его за треть (или за четверть для города Лондона)
всей избирательной массы. Когда билль вернулся в Палату
общин, новая, введенная лордами статья, встретила сильное
сопротивление. Джон Брайт опять выступил со свойственным ему
талантом и внес предложение об отклонении ее. Речь вовсе не шла
о том, утверждал он, чтоб дать представительство меньшинству,
но обуздать демократию, отобрать у населения больших городов
часть его представительства; обеспечивая заранее место
меньшинству, делают бесполезной борьбу за большинство, и в
политической жизни образуется застой, задеваются права партии в
отношении большинства, подрывается жизненность
избирательной системы.
В 1832 г., когда собирались упразднить «гнилые местечки»,
Веллингтон37 спрашивал с наивным изумлением (how will the
king's government be carried on) «как будет функционировать
королевское правительство?» Брайт говорил теперь то же самое:
как можно получить в палате солидное большинство, если так
упорно заботятся о меньшинстве? Это было постоянным
предметом жалоб традиционного правления партий, с 184 6г. поражен-
76

ного серьезным внутренним злом, на которое личное
представительство повлияло, как раскаленное железо.
После оживленных дебатов Палата общин согласилась
принять поправку, голосованную лордами. Принцип
представительства меньшинства получил законную санкцию, хотя и в очень
смягченной форме и в незначительных размерах. Но оппозиция
против него не прекратилась. В частности, Брайт остался
непримиримым. Он снова поднял вопрос в избирательном собрании.
«Гнусная, позорная статья», «наиболее унизительная для народной
избирательной системы, ересь, которая когда-либо имела место в
законодательстве», — в таких выражениях Брайт говорил своим
бирмингемским избирателям о статье, предоставляющей права
меньшинству. Этот город был одним из тех, где новая система
голосования должна была быть применена. «Во всем Соединенном
королевстве, — говорил Брайт, — каждый либерал спрашивает
себя: что будет делать Бирмингем со статьей о меньшинстве?»
Бирмингем вскоре ответил. Он создал Кокус*, постоянную
избирательную организацию, поставившую себе целью сражаться
за дело большинства под демократическим знаменем
либеральной партии. Новое внепарламентское учреждение,
распространившееся вскоре на всю страну, стало отправным пунктом
значительного течения, которое и сейчас еще далеко не потеряло
силы. Это течение, возникшее на почве желания не давать
движения статье о меньшинстве, фактически выполнило задачу
организации избирательных масс. В виду того, что это происходило как
раз в тот момент, когда значительное расширение избирательного
права особенно остро потребовало этого, было найдено
разрешение проблемы, поставленной в начале этого исследования,
исторические предпосылки, которого нами сейчас уже выяснены.
Каковы значение, сила и важность этого решения? Для того, чтобы
правильно их оценивать, надо приняться за изучение возникшего
в Бирмингеме течения и проследить последовательно его
эволюцию.
* По мнению некоторых, термин caucus происходит от слова kaw-
kawwas индейцев туземцев Северной Америки, что означало на их
языке — говорить, советовать. Согласно другой гипотезе, caucus —
производное от английского слова calker или caulkers — конопатчик, caulkers —
митинг или caulkers — клуб, причем слово при произношении было
исковеркано. Название собрания конопатчиков было применено к политикам
Бостона в ругательном смысле, а возможно, и потому, что они собирались
в том же помещении, где раньше происходили собрания конопатчиков.

КНИГА ВТОРАЯ
Глава первая
ПРОИСХОЖДЕНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКИХ АССОЦИАЦИЙ
I
Внепарламентская политическая организация стала привычной
формой английской публичной жизни. Следует хотя бы вкратце
познакомиться с ее прецедентами для того, чтобы полнее
охватить современное развитие. Первые попытки подобных
организаций наблюдались при Георге III38. Общественное мнение,
возмущенное коррумпированным парламентом, пыталось свободно
организоваться, чтобы изложить свои жалобы и пожелания.
Негодование, вызванное делом Уилкса (Wilkes), этого лондонского
депутата, изгнанного из парламента, несмотря на законное
избрание, послужило к основанию в 1769 г. первой политической
ассоциации под именем «Общества поддержки билля о правах».
Волнение в экономической сфере и требование реформы
парламентского представительства, происшедшие несколькими годами
позже, были причиной образования «комитетов
корреспонденции», возбудивших все общественное мнение против олигархии
парламента. Потом, под влиянием французской революции,
образуются многочисленные демократические общества в защиту
всеобщего избирательного права. Их шумные театральные приемы
дискредитируют их и побуждают правительство к репрессиям.
Обширная тайная организация в форме клубов возобновляет
свою деятельность, несмотря на правительственные строгости. В
1830 г. буржуазия, лишенная политической власти, несмотря на
непрерывное торжество ее в экономической области,
соединяется с массами и открыто вместе с ними образует организации для
агитации за реформы — Политические союзы. Билль 1832 г.
оставляет выигрыш за средним классом. Рабочие массы, не
получившие избирательных прав, изголодавшиеся, снова ведут
агитацию за всеобщее избирательное право, которое им
представляется панацеей от всех зол. Эта агитация через народные
организации выливается в движение, получившее известность под
именем чартизма. Провал чартизма не останавливает
образования новых реформистских обществ, и, более или менее жиз-
78

ненные, они продолжают существовать до Reform Act 1867 г.,
лишившего их всякого смысла.
Реакционное течение также постаралось завладеть оружием,
представляемым ассоциациями. Со времени французской
революции образовались многочисленные общества для борьбы с
демократическими тенденциями, появившимися в Англии.
Религиозная страсть побудила через некоторое время к образованию
организаций, направленных против католиков; эти организации
распространялись и существовали в Англии и Ирландии под
названием «оранжистских лож». Ирландские католики попытались
защищаться тем же средством, и после многочисленных попыток
организации, которым постоянно препятствовало английское
правительство, они создали громадную «католическую ассоциацию».
Пустив разветвления во всей стране, она стала столь
могущественна, что могла соперничать с правительством и в конце концов
вырвала у него акт эмансипации, вотированный парламентом в
1829 г.39
II
Это была первая законодательная мера, принятая под
давлением политической организации. Но этот результат был достигнут
только посредством демонстрации живых сил, которые
организация сумела мобилизовать: английское правительство уступило
перед перспективой гражданской войны. Через три года, во время
агитации за Билль о реформе, Политические союзы приняли
меры к склонению весов в свою пользу запугиванием и
демонстрированием количества голосующих за них. Только во время
волнений, которые кончились третьей крупной реформой, отменой
хлебных законов, политическая ассоциация, управлявшая
движением, Anti Corn Law League, сражалась, главным образом, при
помощи моральной силы, силы убеждения умов. Лига
действительно поставила себе задачей широкую агитацию путем
убеждения. Она послала для пропаганды свободной
торговли группу ораторов, которые изъездили страну во всех
направлениях. Кобден, Брайт и другие вожди Лиги не жалели своих сил:
они непрерывно переезжали с одного конца страны на другой и
побывали всюду, где можно было завоевать умы и сердца. По
почину Лиги во всех промышленных центрах были образованы
ассоциации делегатов, вопросы обсуждались во всех видах и по
всякому случаю. В то же время заботами Лиги проводилась
обширная экономическая анкета, которая была вполне
использована для пропаганды. Лэндлорды, засевшие позади большинства в
Палате, все еще сопротивлялись, но в стране уже благодаря Лиге
составилось простое убеждение, и нужен был только толчок,
чтобы плод упал с дерева. Таким толчком послужил неурожай в
Ирландии. Неизбежный голод и решение Лиги ликвидироваться
только после отмены хлебных пошлин поколебали протекциони-
79

стов, и мера, уже воспринятая национальным сознанием,
получила и законодательную санкцию.
Таким образом, три крупные реформы, обновившие Англию,
свобода религии, парламентская реформа и свобода торговли,
были достигнуты под давлением внепарламентских организаций.
Их вмешательство в законодательную область каждый раз
являлось исключительным актом, диктуемым обстоятельствами.
Каждое выступление имело целью устранение какого-либо
недовольства; объектом его было нечто определенное, ограниченное, и
образовывавшаяся для этого организация была временной. Следует
отметить, что ни одна из этих внепарламентских организаций не
стремилась стать постоянной властью в государстве. Их агитация
не столько была направлена против представительного
правительства, сколько против эгоистических партий, подчинивших его
себе. Действительно, при первом же пробуждении общественного
мнения при Георге III делается попытка путем ассоциации
образовать патриотическую партию с целью призвать к чувству долга
котерию, имевшую большинство в парламенте и обладавшую
властью. Коррупция исчезает из парламента: путем акта о реформе
1832 г. основа национального представительства расширяется,
но все дороги к власти в руках партий, не отражающих
общественного мнения, являющихся как бы традиционными
категориями, застывших в кругу своих узких идей и ограниченных
стремлений, о которые разбивается всякое новое течение.
Борьба за экономическую свободу ясно выдвинула это
положение, и все усилия Лиги с первого же дня были направлены к
тому, чтобы вынести всякий вопрос за пределы парламентских
партий, поставить его над ними. Орган Лиги (Anti Corn Law
League) без всякой пощады объявлял, что все политические
фракции одинаково бесчестны и подлы и что сторонники отмены
хлебных пошлин не потерпят, чтобы их великое дело было
обращено в боевого коня, на котором бы выезжали партии, две
«фракции кляузников (pettifoggers), от которых страна
поочередно страдает». «Я не усматриваю никакого преимущества, —
говорил Кобден, — но я предвижу большую опасность для нашего
дела от восстановления прежнего различия в партиях». Когда был
принят закон о полной отмене хлебных пошлин, Лига, достигнув
своей цели, собиралась закрыться. Но Кобден не без боли видел,
что источник зла, с которым он боролся, сохранится, если
традиционный режим партий останется в силе. Он обратился к Пилю,
своему вчерашнему врагу. Он к нему обратился впервые в
жизни. В отчаянном воззвании он просил его покончить с режимом
партий, став во главе среднего класса: «Нужно покончить с
жонглированием партий, существующим только по традиции»*.
J.Morley. Life of Cobden, vol.1, p.395.
80

Глава вторая
НАЧАЛО ПАРТИЙНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ
I
Между тем партии схватились за то же оружие, которым
боролись с ними: внепарламентские организации. Движение
началось с опозданием. В течение долгого времени партии
существовали собственно только в парламенте; в стране они едва ли
существовали помимо лиц и фамилий, их воплощавших. Избиратели
являлись только личной свитой соперников, объявивших друг
другу дуэль, они были их вассалами или продавались им в день
вотума за деньги. В графствах держатель следовал за своим лэнд-
лордом. Мелкие земельные собственники (freeholders), более
независимые, вращались обычно в орбите крупного феодала,
простиравшего свое влияние на всю округу. Многие из местечек
были в непосредственной зависимости от территориальных
магнатов, последние или владели ими на правах собственности, или
оказывали наследственное влияние. Большинство других городов
продавалось на выборах целиком или частями. Лица,
заставлявшие себя избирать в депутаты благодаря своему
территориальному влиянию или влиянию своих патронов или покупавшие свои
места на наличные, были действительно независимыми от
избирательного корпуса. Парламентские партии потеряли бы свое
время, пытаясь воздействовать на избирателей. Прежде всего —
и это было самое важное — правительство и оппозиция должны
были обеспечить себя депутатами. Когда парламентские котерии
не доставляли достаточно сторонников правительству или
оппозиции, последние подкупали непосредственно за свой счет
парламентские местечки или поддерживали из своих средств
политических друзей, участвующих в избирательной борьбе. Этими
операциями управляли whip, которые были в парламенте в
каждой партии и тогда, как и в настоящее время.
Этимологическое значение слова whip — хлыст, кнут; на
охотничьем языке оно означает охотников, вооруженных хлыстами и
направляющих стаю собак за зверем. Применяемый по аналогии
к бегу партий на парламентской арене, этот охотничий термин
приобрел в политическом употреблении более сложное значение.
Вероятно, более кратким и точным определением было бы
следующее: режиссеры трупп, играющих поочередно
парламентскую комедию, — режиссеры, не директора. Эта последняя роль
выполняется лидерами, премьер-министром или одним из его
коллег, если он не заседает сам в Палате Общин, и лидером
оппозиции. Оба вождя действуют открыто и ответственны перед
обществом. Кнуты, назначаемые лидерами, работают в тени и
неизвестны широкой публике. Лидеры определяют в главных чертах
круг деятельности, а в значительных случаях выступают лично.
81

Кнуты, посвященные лидерами во все тайные планы намеченной
деятельности, обеспечивают выполнение ее и неотступно следят
за артистами, чтобы каждый был на своем месте и своевременно
исполнил выпавшую ему роль, безотносительно к тому, важная
это или неважная роль, или даже роль статиста. Пролагая себе
путь в разных кругах вне парламента, кнут может следить за
настроением умов в партии; он дает об этом отчет лидеру,
подавляет в самом начале попытки к бунтарству, сообщает членам
партии виды лидера и те его планы, в которые последний полагает
возможным или нужным его посвятить. Авторитет кнута только
моральный, он зависит от его положения и такта. Он должен
знать каждого члена партии, его сильные и слабые места, как его
задобрить хорошими словами, улыбкой, увещаниями,
дружескими предостережениями или другими приемами. Он каждый день
проделывает чудеса любезности, терпения, стойкости с
единственной целью осуществить мечту каждого кнута: сохранить
партию единой, спаянной, в состоянии боевой готовности.
Выполнение этих функций требует чрезвычайно большой
гибкости, но в наши дни оно совместимо с абсолютной честностью.
Вначале, наоборот, это свойство было бы совершенно
неприемлемым, так как эта должность была создана с целью коррупции
депутатов в криминальном смысле этого слова. Министры
покупали членов большинства своей партии, передавая им деньги из
рук в руки; у них была даже в Палате касса, куда депутаты
приходили получать плату за свой вотум после голосования. Первый
лорд казначейства, будучи обременен работой, учредил в 1814 г.
должность политического секретаря казначейства, который
должен был помогать ему в этих финансовых операциях. Этот
секретарь получил наименование the Patronage secretary, потому что
в качестве агента коррупции он распоряжался patronage, т.е.
назначением на правительственные должности. Должности на
таможне, почте и по взиманию косвенных налогов были той мелкой
монетой, которую правительство по требованию депутатов
раздавало их избирателям. Распределяя между членами партии их пайки,
Patronage secretary вел их на голосование, как стадо, подгонял их и
стал для них человеком с хлыстом, whipper in. Противной партии
ничего не оставалось, как установить у себя ту же дисциплину и
завести whip или whipper in. Patronage secretary должен был
обеспечить правительству большинство по возможно более дешевой
цене. Довольно долго, во всяком случае до вступления в парламент
Питта40, он непосредственно вступал в сношения с депутатами и
подкупал их индивидуально. Когда очищение парламентских нравов
значительно ограничило, хотя и не совсем отменило эти
соглашения, Patronage secretary и его vis-a-vis в другой партии — кнут
оппозиции покупали избирательные коллегии, чтобы обеспечить
парламентские места для своих друзей, которые должны были
голосовать по приказу. Вот как функционировала парламентская
партийная организация, представленная кнутами вне парламента.
82

II
Только после реформы в стране образовались постоянные
партийные организации. Причиной этого был акт 18 3 2 г. и в
особенности его положения, касающиеся избирательных листов. До
18 32 г. совершенно не было регистров избирателей. Чиновник,
председательствующий при избирательных операциях, проверял
при баллотировке даже звания граждан, приходивших
голосовать. Таким образом, баллотировка для выборов одного депутата
в парламент тянулась месяцы. Но так как с увеличением числа
избирателей вследствие реформы эта процедура становилась
невозможной, законодатель, санкционировав расширение
избирательного права, в то же время принял меры к составлению
избирательных списков. Актом 1832 г. обязанность хранения этих
списков возлагалась на попечителей над бедными в приходах
(overseers of the poor), которые ежегодно избирались мировыми
судьями из местных жителей для распределения и взимания
налога на местное общественное призрение. Ввиду того, что
каждая недвижимость, расположенная в приходе, облагалась в
пользу бедных, арендаторы с наемной платой не менее десяти
ливров, которым билль о реформе предоставил право голоса,
обязательно должны были фигурировать в списке overseers. Что
касается лиц, пользовавшихся избирательным правом на других
основаниях, overseers должен был публично вызвать их записаться.
Каждый избиратель имел право обратиться к overseers с
требованием (claim) вписать свое имя, если его пропустили, или
заявить протест (objection) против включения граждан, не имеющих
на то соответствующего права. Споры, возникавшие таким
образом, переносились на рассмотрение судьи по выборам (revising
barrister), адвоката из сословия, назначаемого ежегодно
верховным судьей округа, чтобы руководить палатой регистрации, в
которой стороны выступали, как в суде при рассмотрении
гражданского процесса. Revising barrister имел право закрыть
избирательный список по принятии всех обоснованных заявлений и
протестов. Решение revising barrister можно было обжаловать в
парламентский комитет, ас 1843 г. в палату в общее судебное
заседание.
Эта система, в значительной мере основанная на частной
инициативе, была рассчитана на то, что будет проявлен значительный
интерес, который и обеспечит правильность избирательного
регистра. В действительности избиратели проявляли полное
безразличие. Интересовались регистром только депутаты или
кандидаты, оспаривавшие друг у друга округ. Понятно, ведь им не стоило
обращать в свою веру, рекрутировать сторонников, если те
своевременно не установили своих прав избирателей.
Соперничающие кандидаты были заинтересованы в том, чтобы помочь
избирателям переступить через формальности, лишающие их права
голоса. Это новое положение, созданное актом 1832 г., вскоре
83

стало очевидным, и с этого времени партия выступила против
избирательного регистра. Заброшенная публичной властью,
регистрация стала как бы брешью, через которую организованные
партии, до того ограниченные пределами парламента, проникли в
округа и распространили постепенно на всю страну сеть своей
организации.
Партийные приемы, установившиеся с этой целью после
1832 г., не были единообразными. В некоторых местах
регистрация еще долго должна была зависеть от частной инициативы,
проявлявшейся случайно, в зависимости от местных условий,
обычно под давлением и за счет заинтересованных депутатов или
кандидатов. Но в нескольких округах появились «общества
регистрации». Уже в 1832 г. они существовали в разных местах. Эти
общества состояли из сторонников партии, делавших взносы с
целью помочь в расходах по регистрации. Понятно, в первую
очередь фигурировали там люди, известные в партии, и они-то и
вносили наибольшие суммы. Служащие в Registration societies
собирали сведения относительно данного избирателя, сносились
с overseers и выступали перед revising barrister, чтобы поддержать
требования своих единомышленников и опровергнуть требования
политических противников. Количество членов первых
Registration societies было, кажется, незначительным. Некоторые
избиратели, особенно из коммерсантов, не склонны были
афишировать свои политические симпатии, чтобы не оттолкнуть от себя
клиентов, не разделяющих их взглядов. Угроза по адресу
лавочников лишить их клиентелы, если они будут вотировать за
другую партию, была в то время одним из наиболее
распространенных и действительных способов пропаганды. Вследствие
этого в Registration societies были тайные члены, которые делали
взносы, но не фигурировали в списках. По той же причине
многие избиратели отказывались быть внесенными в избирательный
регистр и заранее лишали себя права голосования.
III
В первые годы после издания Билля о реформе создались
также центральные организации партий, влияние и деятельность
которых распространялись из Лондона на всю страну. В первую
очередь это Carlton club, основанный консерваторами.
Политические клубы существовали в Англии и раньше. Их происхождение
восходит к XVII веку. Но довольно долго они не оформлялись
официально. Это были более или менее открытые собрания в
кафе или тавернах, где беседовали о политике, предаваясь
чревоугодию с обильными возлияниями. Настоящие клубы, как мы их
понимаем теперь, т.е. имеющие собственное помещение и
официально зарегистрированных членов, появились только в
девятнадцатом веке. Основанные с целью постоянного удовлетворения
84

потребности в общении и комфорте, клубы, в их новой форме,
вскоре должны были стать операционной базой для политиков.
В ходе агитации за Билль о реформе, когда в Бирмингеме и в
других местах видные сторонники реформы образовали свои
«политические общества», тори почувствовали потребность
теснее сомкнуть свои ряды. С этой целью они основали в 1831 г.
Carlton club, который одновременно должен был быть клубом и
центром объединения и политической деятельности. План клуба
удался. Члены парламента одной и другой Палаты, начиная с
лидеров и кончая совершенно неизвестными членами, встречались
в Carlton, совещались друг с другом, давали или получали
директивы. Местные лидеры, провинциальные нотабли, приезжавшие
из Лондона и желавшие видеть крупных партийных деятелей,
были уверены, что найдут их в Carlton, и там они могли с ними
беседовать на началах равенства и даже интимности.
Зарождавшиеся таким образом отношения и бывшее их результатом влияние
устанавливали связь избирательных округов с Carlton, тем более
крепкую, что она была невидимой. Политический комитет,
образованный в недрах клуба, поддерживал правильные сношения с
ассоциациями или местными агентами; он стимулировал
избирательную регистрацию. Либералы не замедлили уяснить себе ту
роль, которую играл Carlton club, и в 183 6 г. они учредили
Reform club, который, в свою очередь, вскоре стал
штаб-квартирой либеральной партии. Партия имела также свой политический
комитет с теми же функциями, как и в Carlton club.
Кнуты держали все нити как в одном, так и в другом клубе.
Там у них было под рукой все их парламентское стадо, и оттуда
они могли обрабатывать провинцию. Они не могли теперь этого
делать так, как во времена, когда они покупали парламентские
местечки; не было открытого рынка; но в клубах установилось
нечто вроде избирательной «биржи труда». Жаждущие
парламентских почестей обычно входили в состав Carlton или Reform club;
людей, склонных к политике, в стране было немного, и кнуты
знали не только всех, но знали их политические стремления и
возможности. Люди из провинции, которым не хватало кандидатов,
могли их набрать в Лондоне, в клубах, при посредстве кнута.
Около кнута был главный агент партии, который особенно
следил за избирательным положением в округах. У этого
главного агента были корреспонденты во всем королевстве. Благодаря
получаемой им информации, он был в состоянии даже помочь
своими указаниями кнуту и в общем также лидерам партии. В то
время, когда провинциальная пресса не имела особенного
значения, местная жизнь была мало известна, и избирательная
ситуация в различных частях страны была как бы слегка в тумане даже
для политических деятелей. Главный агент партии должен был в
этом разбираться, и поэтому на него смотрели как на нечто вроде
избирательного оракула.
85

IV
Со временем почувствовалась необходимость в более
методических приемах, и, кроме того, стало неудобно заниматься
партийными делами в самом клубе, так сказать, под веселую руку.
Либеральный кнут Бранд тогда (в 1861 г.) образовал
независимую центральную организацию под названием Liberal registration
association, состоявшую из членов, принятых комитетом и
плативших взносы в несколько ливров. Ее главной задачей, как
указывало ее название, была избирательная регистрация. Она
способствовала образованию Registration societies, посылала им
инструкции, формуляры, давала им советы по деликатным правовым
вопросам и занималась разысканием по всему королевству не
имеющих местожительства (outvoters)* и направлением их для записи
в избирательный список соответствующих округов.
Весьма многочисленные, составляющие не менее 15% к
общему числу избирателей, избиратели, не имеющие
местожительства, были всегда серьезной поддержкой в избирательных
кампаниях. До 183 2 г., при значительно ограниченном
избирательном праве, когда относительная ценность одного голоса была
гораздо более значительной, иногда прибегали к поискам outvoters
за границей, их заставляли приезжать из Голландии и Франции.
Кроме регистрации outvoters, ассоциация также
рекомендовала парламентских кандидатов. У нее было их много — всяких
оттенков и на все вкусы; не оказывая давления на избирательные
округа, она играла роль честного маклера. Ассоциация не тратила
ничего не выборы, кандидат нес все издержки. Если он был
беден, но его избрание в депутаты было в интересах партии, кнуты
его снабжали всем необходимым, у них были суммы, полученные
от набобов партии, и они ими располагали безотчетно.
Консервативная партия образовала центральную ассоциацию
на тех же основаниях. Учитывая значение общественного
влияния, главного избирательного рычага консервативной партии,
центральное бюро тори поддерживало тесные отношения с
Carlton club; если они не являлись единым организмом, у них
была одна душа.
Движение, начавшееся после издания Билля о реформе, за
образование местных партийных организаций продолжалось
неравномерно, в зависимости от места и времени. Пример был дан
либералами. Консерваторы, как только они вышли из оцепенения,
в которое их ввергла реформа, последовали за ними. Наиболее
Ценз по местожительству определяется в Англии равно для
избирателей местечек и графств. В то время как первые, для того чтобы
использовать свое избирательное право, должны жить в районе не далее семи миль,
лица, пользующиеся избирательным правом в графствах, могут
участвовать в выборах даже в том случае, если они никогда не проживали в
графстве. Они могут жить за границей, и тем не менее, если им пожелается,
они могут участвовать в выборах.
86

известный государственный деятель партии, сэр Роберт Пиль,
несколько раз обращал внимание партии на важность регистрации.
«Борьба за конституцию, — говорил он, — будет развертываться
в палатах регистрации». Это означает, как сказал он однажды,
что девизом должно быть: «Регистрироваться, регистрироваться,
регистрироваться», т.е. требуйте, чтобы вас записали,
записывайтесь. Послушные этому совету консерваторы позаботились
также о том, чтобы создать общество наблюдения за регистрацией
для того, чтобы обеспечить единство в своих рядах. Либеральные
организации носили обычно название Liberal registration societies
или иногда Liberal associations. Организации консервативной
партии пышно именовались «Лояльные и конституционные
ассоциации». Агитация против хлебных законов значительно
способствовала образованию регистрационных обществ. Когда кампания
пропаганды, предпринятая Кобденом и его друзьями, сильно
развилась, Лига, с целью переработки идейной силы в силу
политическую, начала проводить мобилизацию избирательного корпуса
для намеченных общих выборов. Она приняла меры к
образованию в избирательных коллегиях комитетов или обществ
регистрации, которые, при помощи официальных и иных указаний
партийного центра, позаботились о том, чтобы внести в регистр
сторонников Лиги. После 1846 г. уже не было таких горячих
сражений в бюро регистрации. Некоторые ассоциации прозябали из-
за безразличия избирателей и недостатка фондов. Случалось
также, что между партиями происходили соглашения, и тогда они
распускали своих людей, ликвидировали Registration societies и
бросали на произвол судьбы избирательные регистры. Бывало и
так, что, когда партия имела в округе подавляющее большинство,
другая партия отказывалась от борьбы, и существование
Registration societies становилось бесполезным. Но там, где
влияние партий колебалось или где шансы противника повышались,
ассоциации той и другой партии усиливали бдительность.
V
В стадиях, следующих в избирательном движении за
изготовлением регистра, — выборе кандидатов, деятельности,
разворачивающейся при выборах для того, чтобы провести своего
кандидата, значение ассоциаций неравномерно. При выборе
кандидатов оно ничтожно. Ассоциации или их комитеты знакомились с
кандидатами, представляемыми центральной лондонской
организацией, или частными лицами, или, наконец, самими кандидатами,
которые предлагали свои услуги, и делали о них представления
избирателям. Ассоциации и комитеты, состоящие из лиц,
нашедших нужным объединиться, не имели мандата и не добивались
его. Их рекомендация имела то же значение, что и личное
влияние их членов. Это влияние определялось их социальным
положением, состоянием, степенью образованности или ловкости.
87

Хороши ли они были или плохи, они были естественными
вождями своего времени. Их малочисленность, понятно, делала из
них нечто вроде олигархии, способствовала образованию коте-
рий и всяким хитрым махинациям.
Но, несмотря на это, выбор, хотя и подвергавшийся более или
менее часто суровой критике, был далеко не скверным. Эти
лидеры не были лишены чувства ответственности. Отклоненный
ассоциацией кандидат ни в чьих глазах не являлся связанным этим
решением, комитет не ставил себя на место избирательного
корпуса. Не получивший одобрения кандидат мог предстать перед
избирателями, поддерживаемый своим комитетом. Чтобы
обеспечить единство партии перед лицом противника, иногда заранее
запрашивали весь партийный корпус относительно
соперничающих кандидатур. Арбитраж также был средством избегнуть
многочисленных кандидатур, которыми могла бы воспользоваться
противная партия. Арбитры рассматривали шансы противников и
указывали, кто должен отстраниться.
Деятельность, разворачивающаяся в течение избирательного
периода для проведения своих кандидатур, велась по старым
традициям и выливалась, главным образом, в форму canvass. В
старом английском избирательном языке этот термин обозначал
добывание голосов (brigue de votes). Canvass* состоял из визитов,
которые кандидат и его влиятельные друзья делали каждому
избирателю округа накануне выборов. В сельских округах, где
местное влияние было очень сильно и заранее предрешало исход
выборов, canvasser не был особенно необходим. Но в городских
коллегиях избирательные визиты были правилом. От этой
обязанности не были освобождены даже и знатные лица. Тогда, когда
политические убеждения не имели никакого или очень малое
значение среди массы избирателей, искусство canvasser'a,
искусство хорошими словами повернуть избирателя в какую угодно
сторону имело громадное значение для исхода избирательных
сражений. Как всяхое искусство, canvassing имело своих великих
учителей. Но они получали выучку не в какой-нибудь школе, они
рождались, подобно поэтам. Среди наиболее
замечательных canvassers, которых знал восемнадцатый век, самым
знаменитым был маркиз Уэртон (Wharton). Его биограф рассказывает,
как он совершал canvass для того, чтобы провести одного из
своих кандидатов: «Уэртон в сопровождении друзей обходил город,
чтобы обеспечить голоса своей партии... Войдя в лавку
сапожника, он спросил: «Где Дик**?» Женщина ответила, что ее муж
ушел за две или три мили отнести сапоги, но его милость может
не беспокоиться о нем, она ему не позволит отступить. «Я
Canvass — предвыборная агитация на дому, сокращенно — вербовка
(прим. пер.).
* Дик — уменьшительное от Ричард.
88

знаю, — ответил лорд, — но я хотел бы повидать Дика, выпить
с ним стаканчик». Женщина была в отчаянии, что Дика нет.
«Да, — сказал его милость, — как поживают дети? Молли, я
уверен, уже прекрасная молодая девушка». — «Да, благодарю вас,
милорд», — ответила женщина. Его милость продолжал: «А
Джемми уже носит штаны?» Друг кандидата противной партии,
проскользнувший в свиту Уэртона, больше не мог выдержать; он
побежал сказать своим друзьям, что всякая борьба бесполезна,
что ничто не может устоять перед большим барином, который так
твердо помнит возраст Молли и Джемми».
Женщины иногда тоже принимали участие в canvass и были
не менее предприимчивы, когда дело шло о завербовании
голосов. Известна история красавицы герцогини Девонширской,
которая, делая canvass за Фокса, дала себя поцеловать одному
мяснику за его обещание вотировать в пользу знаменитого оратора
вигов.
По мере развития избирательного права, в особенности после
его расширения, canvass утерял свою поэзию, колоритность; но
он тем не менее остался значительным избирательным приемом.
И до сих пор, вероятно, правильно, больше рассчитывают на
непосредственное воздействие человека, чем на всякие" принципы
и программы. Единственно, ввиду увеличения количества
избирателей, надо было внести больше системы в эту деятельность, для
этого понадобилась организация. Общества регистрации
представляли готовые кадры. Проникнув в национальную
политическую жизнь через брешь несовершенства закона об
избирательных списках, общества и ассоциации путем canvass снова
попытались покрепче овладеть избирательным корпусом.
Система ухищрений в форме canvass всякий раз пускалась в
ход в начале избирательного периода в форме комиссий и
подкомиссий, члены которых посещали на дому всех избирателей.
Canvassers кандидатов соперников совершали свои обходы
одновременно, одни — по одной улице, другие — по соседней; по
всем правилам лояльной войны, в день открытия охоты за
избирателем они вступали в соглашение, и обе армии canvassers
одновременно пускались в путь. Canvassers отмечали все ответы и
еще до выборов могли определить вероятные результаты вотума.
Кроме canvass, другой большой заботой комитетов было повести
избирателей на выборы. Кроме этих официально установленных
функций, комитеты также принимали более или менее
непосредственное участие в операциях по избирательной коррупции.
VI
Во всем этом партийные ассоциации только являлись
продолжателями прежних приемов. Только операции по регистру
являлись как бы оригинальными для ассоциаций, и тут они не
замедлили подвергнуться серьезной ответственности. Из партийно-
89

го духа, и часто с вполне сознательной злой волей, ассоциации
старались вычеркнуть из регистра своих противников, имеющих
на то законное право, или помешать им записаться и вносили
имена своих сторонников, не обладающих правом голоса.
Общества регистрации ежегодно предъявляли тысячами протесты
(objections) против просьб избирателей о внесении их в списки,
Их расчет, вполне оправдываемый, состоял в том, что
значительное количество лиц противной партии (opposées) не смогут или
не захотят предстать перед судом регистрации для защиты своего
права вотума или что они даже не получат уведомления о
протесте из-за перемены местожительства и т.д. В то же время
общества возбуждали необоснованные просьбы о внесении в регистр.
Орудуя таким образом, можно было легко рассчитывать на
перемещение большинства.
Это верно, что общества противных партий, взаимно
наблюдая друг за другом, контролируя, способствовали, как они это
утверждали, правильности регистра. Но среди массы протестов
(objections) и требований (claims), которыми забрасывали друг
друга партии, проходило много необоснованных, а обоснованные
оставались без последствий. При более внимательном анализе
надо признать, что деятельность ассоциаций значительно более
извращала избирательный механизм, чем регулировала его
движение. Таково именно было заключение специального
парламентского комитета, назначенного в 1868 г. для расследования
регистрации избирателей в местечках. Интересно то, что это мнение
разделялось и представителями самих этих организаций. Среди
них были просвещенные умы, не поколебавшиеся открыто
указать на вмешательство ассоциаций в политическую жизнь. В
больших парламентских анкетах 1860-1870 гг. по
избирательным вопросам они заявляли, что предоставление регистрации
ассоциациям было большим политическим злом... При расширении
избирательного права выборы еще в большей степени зависели
бы, и теперь уже чересчур зависят, от политических
организаций. Это усилило бы власть политических ассоциаций и
извратило бы pro tanto естественное выражение общественного мнения.
Однако деятельность партийных ассоциаций, возбуждавшая
критику, являлась только началом вклинивания между
политическим корпусом и конституционным порядком. Расширение сферы
деятельности и влияния партийных организаций часто
встречалось с опасением. Это было одним из углов зрения, под которым
рассматривались вероятные последствия различных
избирательных реформ, волновавших общественное мнение с середины
века: расширение избирательного права, представительство
меньшинства, введение тайного голосования (ballot). То усиление роли
партийных организаций, которого опасались, действительно
произошло. Движение протекало под покровительством радикальной
бирмингемской демократии, в результате предпринятой кампании
против представительства меньшинства.
90

Глава третья
ВОЗНИКНОВЕНИЕ КОКУСА
I
Бирмингемские радикалы считали статью Билля о реформе
1867 г. о меньшинствах антидемократической и испытывали
живейшее желание парализовать ее действие. Они думали, что
этого, может быть, удастся достигнуть при помощи предвыборных
соглашений. Но для таких соглашений им казалась необходимой
сложнейшая подготовка выборов. Старая организация
либеральной партии представлялась им неудовлетворительной: Registration
societies, Reform или Liberal Association, возникшие после 1832 г.,
были объединениями жертвователей, политических дилетантов, и
находились во власти традиционных лидеров, неспособных
установить общение с массами, выдвинутыми на политическую арену
расширением избирательного права.
Бирмингем получил тридцать тысяч новых избирателей. Для
того, чтобы победить, говорили противники статьи о
меньшинствах, партия должна вовлечь в дело организации выборов всех
избирателей, являющихся ее сторонниками, должна заставить их
почувствовать, что они борются pro ans et focis. На эти указания
один из радикальных лидеров, В.Гаррис, ответил проектом
организации, которая должна была приобщить к руководству партией
всю массу ее сторонников: в каждом участке живущие там
либералы объединяются и избирают делегата в общегородское
представительное собрание партии; избранные непосредственно
народом и поддерживающие постоянную связь с населением
своих участков делегаты в состоянии одинаково авторитетно
определять общее направление деятельности партии и разрешать
важнейшие текущие вопросы, в частности, вопросы, связанные с
кандидатурами, которые следовало выдвинуть на ближайших
выборах.
Этот проект, неустанно излагавшийся в одном участке за
другим, на одном митинге после другого, был, наконец, принят.
Образовавшийся затем либеральный комитет, ввиду приближения
общих выборов 1868 г., выдвинул кандидатов на все три
депутатские места. Но так как, в силу статьи о меньшинствах, каждый
избиратель имел право голосовать не более чем за двух
кандидатов, то комитет прибег к следующему приему: при помощи
предварительного подсчета центральный комитет установил точное
число либеральных избирателей в каждом участке и минимум
голосов, который обеспечивал большинство на выборах. Затем
каждому избирателю данного участка было предложено
голосовать за указанных ему двух кандидатов, так что каждый кандидат
должен был получить не больше голосов, чем было необходимо
для обеспечения ему большинства на выборах, оставшиеся же
91

свободные голоса отдавались одному из двух других кандидатов
для того, чтобы в конечном итоге каждый из них получил
большинство голосов.
Один участок голосовал за А и Б; другой — за А и В;
третий — за Б и В; четвертый за А и В и т.д. Переложив на
центральный комитет заботу обо всех кандидатурах, избиратель
лишался также и права оказать предпочтение двоим из трех
выставленных комитетом кандидатов. «Голосуй, как тебе говорят», —
таков был лозунг. Этой ценой достигалась победа над врагами
демократии. Огромное большинство избирателей голосовало, как
им сказали, и все три кандидата либеральной партии были
избраны вопреки статье, включенной в избирательный закон в
интересах меньшинств. «Враги демократии» и «философы»,
установившие ограничения избирательного права, не пожелали
воспользоваться уроком, который им дал Бирмингем, и при первом же
случае расширили применение принципа представительства
меньшинств. Закон 1870 г. о низших школах, возлагавший
руководство школами, содержавшимися за счет плательщиков налогов,
на особые выборные советы, ввел для выборов этих советов
множественное голосование*.
Бирмингемские радикалы объявили кумулятивному (cumulatif)
голосованию такую же войну, как прежде ограниченному
избирательному праву. Но хитроумное распределение голосов между
кандидатами на этот раз оказалось слишком сложным и потому
не удалось, и вместо того, чтобы захватить в свои руки весь
совет, как они того желали, радикалы оказались в совете в
меньшинстве.
Престиж либеральной ассоциации оказался, таким образом,
подорванным, ее организация распалась — однако лишь для того,
чтобы возродиться в новых формах, с новой силой и открыть эру
блестящей деятельности, чреватой последствиями для
политической жизни страны в целом.
Два человека выступили в это время на сцену в Бирмингеме.
Люди весьма неравных достоинств, честолюбия и возможностей,
перед которыми открывалось различное будущее, они больше
чем кто-либо другой способствовали изменению характера
внепарламентской политической жизни. Одним из этих людей был
Шнедгорст (V.Schnadhorst), новый секретарь либеральной
ассоциации, другим — Джозеф Чемберлэн^1, ставший вдохновителем
организации. Избранный в 1873 г. мэром города Бирмингема,
Чемберлэн был блестящим представителем группы выдающихся
Система множественного голосования состоит в предоставлении
избирателю, имеющему право вотировать за нескольких кандидатов, за пять
или десять, например, возможности отдать пять или десять голосов одному
кандидату, так что маленькая группа избирателей, сконцентрировавшая
свои голоса на одном кандидате, может избрать его и вообще противостоять
господствующему большинству.
92

людей, по воле случая встретившихся в этом городе. Все они
были передовыми радикалами. Большей частью деловые люди,
умные и деятельные, они отнюдь не были переобременены
излишней начитанностью. Важное место занимали в этой группе
несколько священников-унитаристов, воодушевленных
великодушным избыточным энтузиазмом и возводивших каждый вопрос на
высоты морали и цивилизации. Гуманитарное рвение и
гражданские чувства одних, так же как стремление других, составивших
состояние, войти в общественную жизнь, нашли себе одинаково
благодарную почву в бирмингемском муниципалитете. Несмотря
на возраставшее благосостояние города, все в нем было
неудовлетворительно: от уличных мостовых до санитарного состояния
жилищ. Люди, объединившиеся вокруг Чемберлэна, возымели
честолюбивую мысль поработать над благоустройством города. Для
этого надо было стать хозяевами положения в муниципальном
совете. После энергичной избирательной кампании они этого
достигли. Водворившись в муниципалитете, Чемберлэн и его друзья
организовали целый ряд общественных работ для оздоровления
и украшения Бирмингема. Это была деятельность, подобная той,
которую Гаусман развернул в Париже42.
II
В этом деле Чемберлэна и его друзей поддерживало
сплоченное большинство, не раз уже подвергавшееся испытанию на
верность. Его создала организация либеральной партии, доведенная
до редкого совершенства трудами Шнедгорста, исключительно
даровитого организатора. Каждый житель города, хотя бы он и
не пользовался избирательным правом, мог вступить в члены
ассоциации. Не была обязательна и уплата членских взносов. В
каждом участке все члены партии выбирали на открытом митинге
комитет, который имел право кооптировать неограниченное
число новых членов. Над всеми участковыми комитетами находился
общегородской исполнительный комитет, в состав которого
входили по должности председатели и секретари всех участковых
комитетов, а также делегаты от участков, избранные ad hoc ка
общественных собраниях, и сверх того члены, кооптированные
обеими группами участников комитета. Наряду с этим
исполнительным органом существовало собрание с функциями
совещательными: генеральный комитет, состоящий из всех членов
исполнительного комитета и специально избранных представителей
от участков. Всего генеральный комитет насчитывал около 600
членов, и обычно его так и называли «шестьсот». Он как бы
воплощал бирмингемскую демократию. Говорили, что руководство
партией вверено ему потому, что партия доверяет народу.
Однако в действительности доверие было вовсе не так беспредельно,
как об этом говорилось. В самой сложности устройства
ассоциации крылись меры предосторожности против «народа». Власть
93

органов, управлявших ассоциацией, не исходила
непосредственно от народа. Из 11 членов распорядительного комитета всего 4
назначались «советом шестисот»; две трети составляли члены по
избранию исполнительного комитета; этот же последний, в свою
очередь, насчитывал в своей среде кооптированных членов, а в
выборной своей части состоял из членов, избранных комитетами,
часть участников которых кооптировалась остальными. Конечно,
если бы участковые комитеты, составлявшие основу этой
организации, избирали своими делегатами людей непреклонной
независимости, то всякая попытка управлять ими свыше была бы
обречена на неудачу. Но ловкость руководителей организации в том
и заключалась, что они становились хозяевами участковых
собраний и заставляли их избрать тех делегатов, на которых можно
было рассчитывать.
Став хозяевами ассоциации, Чемберлэн и его друзья не
превратили, однако, своего положения в орудие личного господства;
они вдохнули в ассоциацию живую кипучую жизнь. Вслед за
ними, и главным образом по настоянию Чемберлэна, лучшие
представители партии вошли в ассоциацию, приняв звание членов
«совета шестисот». Они установили постоянное общение с массами
при помощи митингов, собраний, личных разъяснений по
вопросам общественного значения и, т.о., поддерживали интерес к
общественной жизни. Та же группа, собравшаяся вокруг
Чемберлэна, отдавая общему делу свой личный труд, с не меньшей
готовностью предоставляла и свои денежные средства. Каждое
общественное начинание могло наперед рассчитывать на их
симпатию и поддержку. Таким образом, они блестяще доказывали, что
руководство общественной жизнью, составлявшее величие
старой Англии, могло осуществляться к общему благу не одними
лэндлордами и не только в духе отеческого снисхождения
аристократии ко всем остальным гражданам.
Так как Чемберлэн и его друзья действовали под фирмой
либеральной ассоциации, то приобретаемый ими, вполне законно и
справедливо, авторитет как бы принадлежал ассоциации и так
как люди, стоявшие за ассоциацией, были также во главе
каждого общественного начинания как в муниципальном совете, так
и за пределами его, то в сознании населения легко возникало
некоторое сомнение. Чемберлэн и его друзья не делали ничего для
того, чтобы рассеять это недоразумение, наоборот, они старались
укрепить представление о том, что ассоциация есть источник и
необходимое орудие общественного блага.
В политической области отождествление интересов
муниципальных с деятельностью ассоциации имело другое важное
последствие: ассоциация была организацией либеральной, значит, в
делах ее могли участвовать только те, кто разделял либеральные
идеи. Консерваторы оказались изгнанными из общественной
жизни Бирмингема. Они были выбиты со всех позиций в местном
самоуправлении, из всех выборных органов, даже тех, которым
94

был чужд какой бы то ни было политический характер, из
благотворительных учреждений и советов по усовершенствованию
школ. Либералы, входившие в состав ассоциации, отклоняли от
себя всякую ответственность за это: избиратели предпочитают
либералов консерваторам, можно ли требовать от либералов,
чтобы они поддерживали консервативные кандидатуры? И затем,
говорили они, дело преобразования города могло быть
осуществлено только муниципалитетом, который располагает подавляющим
большинством и не боится партийных интриг. В действительности
же подавляющее большинство на выборах в городской совет
нужно было вдохновителям ассоциации еще и для иных целей —
для законодательных выборов.
Приобщение консервативно настроенных сограждан к своим
муниципальным планам лишь наполовину удовлетворило бы
главарей ассоциации. Успокоение умов, как следствие этого
приобщения, должно было смягчить остроту политической борьбы за
места в парламенте, которые либералы намеревались целиком
оставить за собой. Изгнанные либералами консерваторы были
вынуждены уйти восвояси. Неизменно называя их «врагами»,
либералы разнуздали чернь. Банды приверженцев ассоциации
врывались на митинги консерваторов и производили там шум и
беспорядок. Это делалось так методически, что консерваторы были
принуждены отказаться от устройства общественных собраний в
Бирмингеме.
Расчет либералов на политические услуги ассоциации
оказался безошибочным. Ее кандидаты прошли на законодательных
выборах без сучка и задоринки. Сам Чемберлэн был избран в
18 76 г. Дисциплина среди избирателей была безупречная; «силы,
которыми располагает либеральная ассоциация, это не
какие-нибудь буйные вольнонаемники, это армия дисциплинированных
людей, привыкших идти сомкнутыми рядами», — так заявляли с
чувством удовлетворения главари ассоциации. Но не один
Бирмингем должен был воспользоваться благами этого совершенного
орудия. Бирмингемские деятели повели во всей стране кампанию
пропаганды, всячески восхваляя свою ассоциацию. В частности,
Чемберлэн и Шнедгорст посетили один за другим все главнейшие
города королевства, везде пропагандируя «Бирмингемский план».
После небольших частных собраний, состоявших из наиболее
влиятельных или наиболее активных людей, они излагали этот
план на публичных митингах. Пропаганда велась весьма
деятельно. Наряду с видными своими членами, ассоциация посылала в
разные места эмиссаров, которые скрывали свои титулы, чтобы
работать с большим успехом.
Почва была, впрочем, для этого достаточно подготовлена.
Тайная подача голосов, ballot, введенная в 1872 г., очень скоро,
после значительного увеличения числа избирателей,
предоставляемых, таким образом, в день выборов собственным склонностям,
сильно затруднила руководство выборами без предвыборных со-
95

глашений, без более или менее сплоченной организации. Но что
еще говорило в пользу «Бирмингемского плана», это поражение
либералов на общих выборах 1874 г., приведшее в Палату
впервые с 184 1 г. огромное консервативное большинство. Либералы,
которые считали вечным свой договор со страной, не могли
опомниться от изумления и, как это обыкновенно бывает с
побежденными партиями, искали причины избирательной катастрофы
отнюдь не в собственном поведении, а усматривали их главным
образом в том, что они были плохо организованы.
«Бирмингемский план» притязал на верное восполнение этого
недочета. Поэтому в целом ряде городов были спешно
организованы по примеру Бирмингема «сотни», «триста», «четыреста» и т.д.
III
Новые либеральные организации весьма шумно выступили на
сцену. Поводом к этому послужили события, развернувшиеся в
1876—78 гг. на Востоке и живо интересовавшие Англию.
Правительство Дизраэли43, следуя традиционной до того времени
политике Англии, склонялось на сторону Турции против России,
вступившейся за дело своих угнетаемых славянских
единоверцев. Известия о болгарских зверствах вызвали в Англии громкий
крик ужаса, и горячий протест против турецкого варварства
пронесся из одного конца страны в другой; новые либеральные
организации поспешили сделаться выразительницами этого
возбуждения, которое они тотчас же обратили против своих
политических противников, стоявших у власти. Они обвиняли
консервативное правительство в моральном соучастии с турками. Главари
либеральной оппозиции в Палате, которые, по правилам игры,
должны были руководить осадой враждебной партии, были более
сдержанны в нападках на правительство. Такое поведение
лидеров, принадлежавших к умеренному либеральному течению,
глубоко возмущало радикалов и энтузиастов. «Сотни», отражавшие
настроения этих последних, были неутомимы в организации про-
тивотурецких митингов, выносивших враждебные правительству
резолюции. Бирмингемская ассоциация поддерживала и даже
подстрекала их. По ее указанию, другие ассоциации созвали в
несколько дней более 150 «митингов негодования».
Стройность, с которой ассоциации вели все это движение,
давала отдаленное представление о том, чего их деятельность могла
бы достигнуть, если бы она была всегда скоординирована и
подчинялась единому импульсу. Идеи такого рода уже зрели в
сознании главарей бирмингемской организации. И когда «план»
оказался принятым достаточным числом городов, то Шнедгорст
нашел, что настал момент слить ассоциации в единую
организацию.
Циркуляр Бирмингемской ассоциации, обращенный ко всем
либеральным организациям, построенным на «представительных
96

началах», предложил этим организациям прислать в Бирмингем
делегатов для обсуждения проекта их объединения. Около ста
ассоциаций ответило на этот призыв, и 3 1 мая 1877 г. в
Бирмингеме открылась конференция под председательством Джозефа
Чемберлэна.
В хорошо построенной речи Чемберлэн доказывал пользу и
необходимость новой организации, указывая, что при данных
политических условиях стало необходимым «ввести массы (весь
народ — the people at large) в советы партии и дать им место в
управлении ею». «Отсюда новый строй Бирмингемской
ассоциации. Страна покроется сетью ассоциаций, построенных на
однородных основах, а все они будут объединены организацией,
которая образует подлинно либеральный парламент за пределами
законодательных учреждений, парламент, избранный не как эти
последние учреждения, а всеобщим голосованием. Его задачей
будет не столько утверждение нового либерального credo, как
сообщение либеральной политике большей определенности и
большей решительности действий. События последних лет
слишком ясно доказали, что официальные лидеры последними отдают
себе отчет в состоянии общественного мнения. Целью и заслугой
новой организации явится придание общественному мнению
силы и выразительности».
Оба центральные пункта этой речи: право «народа» на
непосредственную инициативу в выборе людей и мероприятий, с одной
стороны, и несостоятельность традиционных лидеров, с другой, были
еще более подчеркнуты в горячей речи следующего оратора —
В.Гарриса, автора «Бирмингемского плана». «После
распространения избирательного права на городские массы недопустимо, чтобы
лидеры продолжали выписывать на население провинции векселя с
оплатой их в форме агитации по определенному поводу через два
месяца. Народ должен сам решать, по какому поводу и когда
начинать агитацию. Вот это-то дело агитации «со всем авторитетом
голоса нации» и возьмет на себя предполагаемая федерация».
Таким образом, с образованием Бирмингемской федерации
внеконституционная организация, не раз выступавшая на
политической арене Англии, вступала в новую фазу: возникал в
качестве постоянной организации «парламент за пределами имперских
законодательных учреждений», противостоящий государственной
власти, установленной конституцией, и опирающийся на более
широкую базу, чем Палата общин, построенная на ограниченном
избирательном праве. То выразитель, то возбудитель
общественного мнения, свободный парламент брал на себя все дело
политической агитации по всем вопросам, как возникшим, так и
могущим возникнуть впредь; к органам власти исполнительной и
власти законодательной в политическом строе страны
присоединялся новый орган — агитационный. Этот проект организации,
который влек за собой столь глубокое изменение в
функционировании государственной машины, почти не подвергался обсуждению.
97

Демократический энтузиазм, воодушевлявший собрание,
заставил смолкнуть немногочисленные возражения и оговорки.
Проект был принят, и Национальная Федерация Либеральных
Ассоциаций, вскоре названная для краткости Национальной
Либеральной Федерацией, была учреждена.
IV
Формальная сторона учреждения Федерации была закончена,
но это было, так сказать, только поднятием занавеса. Самая
пьеса должна была быть разыграна в тот же вечер — это был
публичный митинг с участием Гладстона44 в качестве главного
оратора. Знаменитый государственный деятель приехал, чтобы
самому быть восприемником новой Федерации. Вскоре после
поражения либеральной партии на выборах 1874 г. Гладстон оставил
руководство партией, решив положить конец своей долгой
политической карьере и употребить остаток своих дней на
приготовление к великой минуте, когда он предстанет перед вечным судьей.
Ему назначили преемника лорда Гартингтона (Hartington),
который официально принял бразды правления партией. Но при
строгой организации парламентских партий, управляемых каждая
одним главою, и притом пожизненным, к которому непрестанно
обращаются все глаза, нелегко уйти в политическое небытие тому,
кто с блеском выполнял обязанности лидера целые годы. Уйдя,
он для партии и страны остался Гладстоном, как отрекшийся от
престола король остается его величеством. К тому же ему и
самому нелегко было привыкнуть к тому скромному
существованию, на которое он себя обрек, покаяние и молитва не больше
могли наполнить его существование, чем Карлу V жизнь его в
монастыре святого Юстина. Его бурная душа, волнуемая
воспоминаниями о сотнях битв, только ждала случая, чтобы снова
вспыхнуть: зверства в Болгарии заставили Гладстона выйти из
уединения. Полный гнева и негодования, он в ряде пламенных,
взволновавших глубокие слои английского народа речей обличал
жестокость Турции и гнусность правительственной системы,
обрекавшей христиан на насилия со стороны дикой орды. В этой
ораторской кампании Гладстон окончательно стал властелином
души английского народа, какому не было равного ни до, ни
после этого.
Благодаря покровительству, оказываемому Гладстоном
Федерации, последняя пожала плоды престижа его огромной власти,
и притом в момент, когда популярность его достигла апогея.
Участие Гладстона в открытии новой организации сообщало этому
провинциальному союзу национальное значение и, что было не
менее важно в то время, снабжало его печатью подлинного
либерализма. Учреждая организацию для общего руководства
либерализмом, основатели Федерации отрицали авторитет официаль-
98

ных лидеров партии, но, имея на своей стороне Гладстона, они
прикрывались авторитетом истинного главы либерализма.
Пред огромной аудиторией, численность которой определяли
в 30 000 человек, Гладстон восхвалял новую организацию и
народный принцип, принятый в Бирмингеме. Указав, что
либеральная партия нуждается в организации больше партии тори,
воплощающей начало политической неподвижности, Гладстон в
красноречивых словах говорил о роли города Бирмингема в деле
проведения Билля о реформе и приветствовал Бирмингем за то, что
он «поднял знамя порядка в либеральной партии». Ни о роли
Федерации, на открытие которой он приехал, ни о программе,
которую она ставила перед собой, ни о сфере влияния, на которую
она притязала, ни о тактике ее в отношении лидеров партии и
освященного традицией конституционного порядка вообще —
Гладстон не сказал ни слова. Он перешел к восточному вопросу, и
скоро все собрание было охвачено горячим энтузиазмом, какой
обычно вызывала каждая из его речей.
В жизни Федерации запечатлелся факт, что крещение она
получила от главы английского либерализма.
Общественное мнение не замедлило обратить внимание на
новую организацию, и вскоре завязалась оживленная дискуссия в
прессе и на «платформе».
Естественно, что прежде всего эта тема подверглась
партийной полемике. Бирмингемская система притязала быть орудием
победы для либеральной партии. Этого было достаточно для того,
чтобы консерваторы посмотрели на нее весьма неблагосклонно.
Лорд Биконсфильд, изливая на противников свой сарказм,
бросил по адресу их новой организации кличку «Кокус», которая в
истории американских партий давно связывалась с
представлением о маневрах и ухищрениях беззастенчивых избирательных
дельцов и о политической коррупции. Брошенная
премьер-министром, подхваченная эпиграммами кличка «Кокус» сразу стала
приобретать право гражданства в Англии и превратилась в
общепринятое название новой либеральной организации.
Глава четвертая
РАЗВИТИЕ КОКУСА
I
Стремясь к расширению влияния либеральной Федерации в
стране, бирмингемские деятели, возглавлявшие Федерацию, с
жаром вели пропаганду extra muros. Шнедгорст продолжал
поездки по стране для ознакомления населения, в самых лестных
выражениях, с образцовой ассоциацией и для указания на пользу
учреждения новых ассоциаций по ее образцу. Гладстон был, со
4*
99

своей стороны, неистощим в похвалах Бирмингемской системе.
Кокус распространялся на один город за другим, иначе говоря, в
этих городах возникали по всем правилам представительные
ассоциации. Очень часто эти ассоциации начинали свою карьеру
при полном равнодушии масс. Иногда массы просто не
интересовались ни непосредственным участием народа в делах партии, ни
прекрасными речами, в которых этого участия добивались; в
других случаях «план» казался им подозрительным, потому что они
не доверяли «буржуа», которые его пропагандировали. Но во
многих местах система была встречена массами хорошо, и ее
спешили применить на практике. Поведение традиционных
лидеров, принадлежавших к господствовавшим прежде классам, было
также очень различно. Одни, видя в новых ассоциациях
подлинное средство к усилению влияния партии, приняли их полностью.
Другие, хотя и не питали большого энтузиазма к
демократическим организациям, считали, однако, более благоразумным не
подымать шума; они вошли в новые ассоциации или даже
помогли их возникновению. В этих случаях они естественно оказались
во главе их. Третьим претил отказ от власти в пользу масс. Там,
где их влияние не было решающим, их недовольство обошли
молчанием и основали ассоциации по Бирмингемскому плану; но это
было не всегда достаточно для того, чтобы обезглавить «лидеров»
и заставить исчезнуть старые местные Registration societies или
Liberal Associations, и во многих местах оказались
существующими две соперничающие ассоциации, из которых у каждой была
своя особая клиентела. В центральной организации этот дуализм
был еще более явно выражен. Бирмингемская Федерация
притязала на руководство делами партии, но старое учреждение
парламентского кнута с его бюро (Central Liberal Association)
продолжало существовать. Как ни была велика его вера в свой
авторитет, оно принуждено было признать, что перед ним выросла
новая соперница, и инстинктивно оно отступало пред этой силой,
как перед морским приливом. По молчаливому соглашению, оно
отказалось в пользу этой новой силы от всех центральных
округов, столицей которых был Бирмингем; оно уступило также и
Лондон, но Федерация не намеревалась ограничиться этим, она
вторгалась в другие части королевства, водружала там свое
знамя и оставляла свои гарнизоны в виде представительных
ассоциаций. Все более теснимая Кокусом, организация парламентского
кнута уходила в себя и все более и более сжималась в качестве
организации с явно выраженным «вигским» характером, который
ей сообщила сама история английской либеральной партии.
Каждый шаг вперед, сделанный по Бирмингемской системе, был
шагом вперед по территории старого либерализма; каждый жест,
каждый акт новой организации был угрозой или нападением на
подлинный «вигизм». Бирмингемское движение везде
обнаруживало более или менее скрытый антагонизм между вигами и
радикалами и обостряло его.
100

II
В старом либерализме было два основных элемента:
парламентаризм и индивидуализм. Один был историческим вкладом
вигов, другой принесли с собой политическая экономия,
философия и промышленная революция. Борясь против неограниченной
власти короны, виги утвердили здание парламентаризма,
поддерживаемые своими аристократическими друзьями и вассалами,
стоявшими за ними в стройном порядке, основанном на
социальной дисциплине. Когда средний класс, желая вступить в
политическую жизнь, присоединился к вигам, им пришлось
приспособиться, примениться к характеру пришельцев и их умственным
склонностям, взращенным на идеях индивидуальной свободы и
свободы торговли. Аристократы-виги освежили в этих
«принципах» свои старые аристократические титулы, в то время как
либеральная буржуазия признала их право на традиционное
лидерство и, охотно полагаясь на их политический опыт и престиж,
незаметно втянулась и в круг их социального влияния. Из этого
слияния образовался комплекс политических взглядов и чувств,
которые, начинаясь в многочленных последовательных своих
оттенках почти у границ «торизма», с одной стороны, и доходя почти
до радикализма — с другой, в среднем представляли тип,
одинаково отдаленный от обеих крайностей, свободный от их
недостатков, но нередко чуждый и их достоинствам.
Основное положение «вигизма», выработанное в борьбе с
короной, а именно, что никому не должно быть дано
неограниченных прав, оправдывало в глазах либерала его преклонение перед
умеренным и координированным правлением, которое он
называл английской конституцией, и наполняло его отвращением к
якобинскому духу. Авторитарность во всех ее формах и со всеми
последствиями, безразлично, поражает ли она государство или
индивида, внушала ему ужас, оскорбляла не только его идеи, но
еще больше его чувствительность. Любовь к свободе была ему
привита воспитанием и привычками, он любил не как страстный
любовник, подобно классическому радикалу, а скорее как
дилетант. Свобода скорее ласкала его эстетическое чувство человека
хорошего вкуса, чем зажигала пламя в его сердце. Огонь,
согревавший его душу, горел ровно и хорошо поддерживался
прикрывавшим его слоем золы, но никогда не превращался в жгучее
пламя. Вдумчивый, хотя и не мыслитель в собственном смысле
слова, прежде всего уравновешенный, он нелегко поддавался
увлечениям. Спокойный и сдержанный, он часто казался холодным, а
нередко и прямо кичащимся вереницей своих дворянских предков
или грудами золота, заработанного коммерческими делами.
Питая при всем этом крепкую веру в здоровые принципы,
особенно политической экономии, «некоторые из которых
математически доказуемы», он соединял с аристократической спесью
101

или плутократической самоуверенностью интеллектуальную
гордость доктринера или тупое самодовольство полуученого.
Эти чувства, в соединении с духом личной независимости в
хорошем смысле этого слова, делали его мало доступным
изменчивым влияниям «мнения». Во всяком случае, он не признавал за
ним неограниченных прав, ибо не признавал неограниченных
прав вообще. Тем более претило ему искать или делать вид, что
ищет, вдохновения на улице, на общественной площади; к
удерживавшему его от этого чувству личного достоинства
присоединялось некоторое презрение, страх перед толпой, пред чернью.
С другой стороны, приученный к социальным условностям и к
компромиссам делового мира, он естественно применялся к
партийным комбинациям и легко подчинялся требованиям, которые
они выдвигали. Уравновешенность ума, хладнокровие,
умеренность, вкус или привычка к компромиссам — либеральный виг
слишком хорошо знал, что обладает всеми этими драгоценными
политическими качествами, и потому был слишком склонен
считать себя рожденным для дела управления, и понятно —
властвование было одновременно его правом и долгом. Ради
осуществления права он соглашался на уступки, которые охотно считал
жертвами долгу, и, естественно, стремясь избежать жертв, он
вкладывал в осуществление своего права особый дух ревности и
исключительности, державший на расстоянии втершиеся чуждые
элементы.
Однако барьер, который воздвигал вокруг себя вигский
либерализм, скорее, возбуждал нападавших и, вместо того чтобы
служить прикрытием, подвергал либерализм опасностям.
Бирмингемский радикализм, прорвавшийся словно сквозь брешь, атаковал
старый либерализм по всей линии. Провозглашая
несостоятельность каких бы то ни было традиционных лидеров и требуя для
«народа» права, в качестве первой и последней инстанции,
определять и устанавливать линию политического поведения, новый
либерализм отрицал всю доктрину вигов, он повергал в прах это
прекрасное и остроумное правительственное сооружение, где
все части, уравновешивая одна другую, совершали некоторое
планомерное и непрерывное движение. Вигской терпимости он
противопоставлял ревнивую и исключительную веру,
выражавшуюся формулой «вера в народ», и доказательством этой веры
для него служила единственно солидарность с численным
большинством народа или с теми, кто считал себя его
представителями. Мало любя дисциплину, которой требовала такая вера, виги
питали еще большее отвращение к энтузиазму, непрерывным
потоком изливавшемуся «сотнями» на своих митингах, например по
поводу восточных дел. Они не доверяли политическому
сентиментализму или, как говорили их враги, отрицали влияние
нравственного чувства в области политики. Самая резкость голосов,
шум, излишняя жестикуляция членов Кокуса оскорбляли их, они
102

были или считали себя слишком джентльменами, чтобы
переносить их.
Виги получили предложение очистить место; они занимали его
слишком долго; они были не чем иным, говорили им, как группой,
эгоистически стремившейся к власти; им перестали быть понятны
стремления и потребности нации. Они были неспособны
руководить ею. Напрасно умеренные протестовали, утверждая, что им
еще предстоит сыграть большую роль. Ничто не указывало на то,
чтобы развитие демократического духа достигло степени,
которая оправдала бы введение радикализма. Можно сколько угодно
водружать красное знамя демократии, говорили они, но старые
социальные условия от этого не исчезнут. Преступление
умеренных, или, как их называют, вигов, заключается в том, что они
твердо держатся принципов, игнорируют демократические
страсти данной минуты и учитывают постоянные интересы и свободу
нации. «Для нас вопрос не в том, что популярно, а что разумно
и справедливо, и мы считаем одной из обязанностей
государственных людей разбивать народные иллюзии хотя бы ценою
власти и положения». Все эти доводы защиты были в глазах
радикалов ни чем иным, как признанием собственной вины. И так как
умеренных, как и вигов, представляли их официальные лидеры,
то Кокус объявил войну традиционным лидерам и фатально
перенес ее с удвоенной силой на умеренных вообще.
III
Несомненно, что во многих местах новые организации и
помимо восточных дел, волновавших великодушные чувства масс,
вызвали большой гражданский энтузиазм и честный искренний
интерес к общественной жизни. Но не менее верно и то, что этот
порыв требовал руководства, а руководство часто отсутствовало.
Не трудно было воспроизвести бирмингемскую организацию,
гораздо труднее было найти людей, по достоинствам равных тем,
которые ею руководили, и тот общественный дух, который они
умели создать и поддержать. Вожакам радикального движения
обыкновенно не хватало основного достоинства лидеров: чувства
меры. С другой стороны, умеренным людям, поспешившим
присоединиться к Кокусу и принадлежавшим, главным образом, к
господствовавшим прежде классам, слишком часто не хватало
энтузиазма и искренности для того, чтобы оказывать
благотворное влияние на массы. При самых благоприятных условиях им
удавалось, благодаря умеренности и такту, сдерживать
энтузиастов и поддерживать мир среди представителей различных
оттенков в партии. Там, где таких людей не было или новые
политические слои были более непримиримы, Кокус, группировавший
вокруг себя всех передовых и горячих членов партии, скоро
становился фракционной крепостью для группы, полной
сектантского духа, и Кокус был тем более нетерпим и притязателен, что на-
103

родная форма его организации давала ему повод выдавать себя
за единственного и законного представителя либеральной партии.
Этот дух Кокуса не замедлил сказаться в осуществлении им
своей первой задачи: в назначении кандидатов для парламентских
выборов. Согласно Бирмингемской доктрине, ни один кандидат не
должен был быть выдвинут помимо Кокуса. Исключения не
составляли и депутаты, которые желали быть переизбранными на
новый срок. То обстоятельство, что Кокус часто представлял
лишь часть партии, и притом наиболее страстную, наиболее
горячую, не способствовало обеспечению ему общего сочувствия, и
притязания новых организаций вызвали живой протест. Одно из
выражений протеста, благодаря высокому положению лица, от
которого оно исходило, нашло себе громкий отклик во всей
стране. Конфликт произошел в Бредфорде между Кокусом и одним
из депутатов города В.Форстером, знаменитым либеральным
государственным деятелем. Форстер представлял город Бредфорд
в парламенте в течение восемнадцати лет. Но с некоторых пор
небольшая группа избирателей, вдохновляемая религиозной
страстностью, объявила ему непримиримую вражду. Она не прощала
ему роли, сыгранной им в создании системы народного
образования. Когда Форстер стал министром народного просвещения в
первом кабинете Гладстона (1868—1874 гг.), в Англии все еще
не было организовано начальное образование народа. Попытки
его организации разбивались о фанатизм различных религиозных
групп, которые не могли сговориться о постановке религиозного
образования. Форстер мужественно взял дело в свои руки и
провел, в качестве компромисса, закон, введший обязательное
Светское обучение везде, где на это соглашалось население.
Государственные субсидии продолжали выдаваться частным школам при
условии преподавания вероучений до или после других уроков,
причем ученики были свободны получать или не получать в
школе религиозное образование.
Едва закон был принят (в 1870 г.), как передовые радикалы
раскритиковали его за то, что он лишь допускал обязательное
обучение и не вводил его принудительно, независимо от воли
населения. Нормы закона, касавшиеся частных школ, в свою
очередь, вызвали негодование со стороны значительной части
либеральной партии — нон-конформистов, которые находили, что,
сохраняя за школами государственные субсидии и не воспрещая в
них религиозного обучения, закон был слишком благосклонен к
господствующей церкви. В сущности не антирелигиозное
настроение руководило оппозицией раскольников (dissenters), отнюдь
нет. По общему правилу, приверженцы различных нон-конфор-
мистских сект могут поспорить с сынами господствующей
церкви как в благочестии, так и в ханжестве; но, побуждаемые
непримиримой ревностью к великой сопернице и воспоминаниями
о гонениях, которым она подвергала их в прошлом, они не знают
более горячего стремления, чем «раздавить нечестивую». В союзе
104

с крайними радикалами нон-конформисты начали по всей стране
агитацию против закона 1870 г. и его инициаторов. Агитацией
руководили из Бирмингема те же люди, которые два или три года
спустя должны были стать во главе Кокуса. Отношения, которые
были в то время завязаны бирмингемскими деятелями,
сослужили им потом большую службу в деле Кокуса, потому что именно
нон-конформисты, мобилизованные против закона Форстера,
образовали почти везде кадры Кокуса. После отставки Гладстона
Форстер, наряду с новым главою партии45 лордом Гартингтоном,
был самым заметным человеком в главном штабе либералов и в
качестве такового примкнул к той полной сдержанности
политике, которой лидеры либеральной оппозиции в парламенте
держались во время восточного кризиса, что стоило им многих нападок
со стороны радикалов.
IV
Таково было положение Форстера, когда в Бредфорде возник
подлинный Кокус, объединивший тотчас же нонконформистов и
страстных радикалов. В статут, который он установил для себя в
1878 г., этот Кокус включил всю Бирмингемскую доктрину,
писаную и неписаную. Особенно был подчеркнут проект,
ставивший кандидатов в депутаты и депутатов в распоряжение Кокуса,
и Кокус поспешил потребовать от Форстера признания этого
последнего правила. Форстер отказался. «Я не могу признать, хотя
бы только теоретически, правило, которое позволило бы какой
бы то ни было ассоциации стать между мною и представляемыми
мною столько лет избирателями. Я — депутат города, и я не могу
считать правильным объявление меня представителем или
делегатом какой-либо одной организации, действующей в пределах
города, как бы она ни была влиятельна и как бы полно ни было
мое согласие с нею в политических вопросах». Председатель
Кокуса ответил в вызывающем тоне, что кандидат не имеет права
обращаться непосредственно к избирательному корпусу, что он
обязан повиноваться своей партии и ее комитету, установленным
порядком назначенному. Это выступление Кокуса было еще
усилено тем обстоятельством, что председатель его заявил, что в
данную минуту никаких расхождений в мнениях между
Форстером и ассоциацией нет. Но если так, то в чем же заключались
предмет и смысл испытаний, которым подвергали почтенного
депутата? Смысл мог быть только один: заставить Форстера
склониться перед игом комитета, который притязал на
представительство народа, утвердить власть комитета над каждым человеком,
желавшим участвовать в политической жизни, как бы высоко ни
было занимаемое им положение. Сам Шнедгорст, со всем своим
авторитетом в этом вопросе, изрек, излагая «Бирмингемский
план»: «Самому Джону Брайту пришлось бы домогаться чести
быть принятым в партийную организацию и рискнуть быть при-
105

нятым или отвергнутым ею». Понятно, что переписка между
председателем Кокуса и Форстером, по опубликовании ее в
газетах, произвела на всю страну сильное впечатление. Стало ясно,
что речь идет не о местном только инциденте, а что новая
тенденция стремится утвердиться в политической жизни Англии.
Между тем город Бредфорд был охвачен глубоким
волнением. Кокус прилагал все усилия к тому, чтобы отторгнуть от
Форстера его сторонников, лишить его любви масс и создать вокруг
него пустоту. Была открыта жестокая кампания, его обличали в
каждом доме, клеймили на митингах как изменника делу
свободы. Поведение Форстера в это время вызвало в стране большую
симпатию, политические деятели разных партий поздравляли и
благодарили его за честную борьбу. Гладстон счел нужным
вмешаться в конфликт и предложил своему бывшему министру свое
посредничество, чтобы уладить его. Форстер дал понять Гладсто-
ну, что он был бы счастлив услышать суждение Гладстона об
организации вообще, «потому что, — писал он, — я боюсь, что
защитники правил, вроде бредфордских, надеются иметь в вашем
лице сторонника». Бредфордский Кокус, который не рассчитывал
на то, что его притязания вызовут протест во всей стране, увидел
себя, наконец, вынужденным пойти на уступку, очень
небольшую, впрочем, которая разрешила, однако, конфликт, по крайней
мере на время. Знаменитый параграф об обязательстве, которое
должно было отбираться от каждого кандидата в депутаты, был
изменен в смысле факультативном; императивная формула:
«будет потребовано» (обязательство) была заменена словами:
«может быть потребовано» (may вместо shall). После этого
ассоциация согласилась принять Форстера.
Урок, данный ассоциациям делом Форстера, прошел почти
бесследно, и за пределами Бредфорда кандидаты или бывшие
депутаты, желавшие выставить свою кандидатуру на выборах,
должны были предварительно принимать на себя обязательство
подчиниться решениям Кокуса. В некоторых местах этот прием
прикрывал, может быть, как в Бредфорде, вражду определенной
партийной фракции к известным кандидатам и поддерживавшим
их группам избирателей. Но он мог применяться и вполне
добросовестно, ибо он логически вытекал из «плана» народной
организации, и были случаи, когда по просьбе заинтересованных
кандидатов главные вожди организации, например Чемберлэн,
вмешивались в дела Кокусов, чтобы посоветовать им несколько
отступить от суровости принципов и не настаивать на подчинении
кандидатов. При приближении общих выборов, когда все силы
либеральной партии должны были двинуться в последний бой и
выбить власть из рук тори, поведение главарей Кокуса стало менее
непримиримым.
106

Глава пятая
КОКУС У ВЛАСТИ
I
Вскоре после этого парламент был распущен, начался
избирательный период, и Гладстон открыл знаменитую избирательную
кампанию. Тори теряли одно место за другим, и в конце концов
консервативное большинство уступило место огромному
большинству либеральному. Тогда Чемберлэн испустил крик радости
и вызова: «По этому признаку судите о могуществе Кокуса и
склонитесь перед ним». Таков был смысл прокламации,
опубликованной им в форме письма в газете «Times». Хорошо это или
худо, говорил Чемберлэн, но организация (Кокус) пустила теперь
глубокие корни в стране, и политические деятели сделали бы
хорошо, если бы в будущем относились к ней со вниманием, более
свободным от предубеждений. Шнедгорст, в свою очередь,
заявлял, что «невозможно больше оспаривать, что Кокус крупное
явление».
Несколько дней спустя Чемберлэн вступил сразу в
министерство Гладстона с портфелем министра, не пройдя ни через один
низший пост по министерству и насчитывая в своем активе едва
четыре года парламентской жизни. Некоторые комментаторы
этой быстрой карьеры объясняли ее услугами, оказанными Чем-
берлэном либеральной партии учреждением Кокуса, которые
Гладстон желал вознаградить. В действительности же своим
возвышением Чемберлэн был обязан соображениям, посторонним
его избирательной деятельности. Что касается роли, сыгранной
Кокусом в выборах 1880 г., то она была значительно менее
важна, чем это хотелось представить Чемберлэну. Причины
поражения Биконсфильда были многочисленны и разнообразны.
Как бы то ни было, но смелость и шумная уверенность, с
которой подчеркивалось могущество Кокуса, не переставали
производить впечатление на общественное мнение и вызывали более
благоприятное, чем правильное суждение о Бирмингемской
системе. С негодованием приписывая свое поражение Кокусу, тори
наивно, самым верным способом содействовали рекламе,
которую бирмингемские деятели безустанно, отбросив скромность,
делали своей организации: реклама сделалась одним из самых
сильных средств в их руках. Если здесь подчеркивается эта
тактика лидеров Кокуса, то не столько для того, чтобы уличить их в
использовании средств, практикуемых в целях рекламы
современной промышленностью, сколько для того, чтобы отметить
появление с Кокусом на арене политической жизни Англии
формальной силы, противополагавшей себя силам
реальным, живым. Создавая иллюзию реальных сил, условные силы
действуют одинаково на сознание и волю; за ними соглашаются
107

признать самостоятельное существование, их учитывают, с ними
считаются, сообразуют свое поведение; таковы на финансовом
рынке бумаги без реальной ценности, которые, будучи пущены в
оборот, переходя из рук в руки и подвергаясь учету,
осуществляют все функции орудий обмена, по крайней мере, до
ближайшей несостоятельности или первого краха.
ii
Считая себя самой подлинной выразительницей воли и идей
английского либерализма, организация находила, что ей
надлежит осведомить правительство об этой воле и идеях и помочь
утверждению их господства. Первая часть этой миссии, которую
взял на себя центральный орган Кокуса National Liberal
Federation, первоначально была лишена практических
последствий: все законодательные реформы, рекомендованные
Федерацией, давно значились в порядке дня либеральной партии, и
соответствующие резолюции Кокуса, не раз выносившиеся с
большой помпой, имели лишь значение широкой рекламы. Иначе
было со второй миссией, которую Кокус себе приписывал.
Согласно традиционным взглядам английского парламентарного
правительства, сотрудничество министерства и большинства покоилось
на взаимном доверии, а если доверие отсутствовало, то никакая
сила в мире не могла его создать, и не оставалось ничего, кроме
апелляции к стране при помощи новых выборов. Кокус полагал,
что между деревом и корою есть место третьему телу.
Положение, сложившееся в парламенте вскоре после
образования министерства Гладстона, требовало, по мнению Кокуса, его
вмешательства. Либеральное большинство 1880 г. не было
однородно, и законодательные планы Гладстона, а именно его
проекты в отношении Ирландии, вызвали вскоре тревогу среди его
умеренных сторонников. Кокус нашел, что его «несомненным
долгом» было предложить местным партийным организациям
привести на путь разума неподатливых депутатов, которые не
следовали за правительством с достаточной покорностью. Бюро
Комитета Федерации разослало всем федерированным ассоциациям
циркуляр, в котором энергично обличало равнодушных членов
большинства. «Этот циркуляр произвел желательное для
Комитета действие», — объявил вскоре Комитет с чувством
удовлетворения. Телеграммы и письма местных ассоциаций дождем падали
на депутатов; в более или менее вежливых выражениях им
предлагалось голосовать за ирландский билль в том виде, в каком он
внесен в парламент правительством, не вносить и не защищать
никаких поправок к нему, оказывать правительству более
верную поддержку. На одном торжественном собрании Кокуса в
Бирмингеме было заявлено, что все неверные депутаты будут
лишены полномочий. Многие из них приняли это к сведению и с
покорностью пошли за правительством.
108

Ободренный этим успехом Кокус решительно взял в руки
вожжи, а главное — кнут. Как только министерство
наталкивалось на сопротивление или на выражение враждебных чувств в
одной или другой палате, режиссеры центрального Кокуса
«выпускали» ассоциации, предлагали им созывать митинги, массами
посылать в парламент петиции, выносить резолюции протеста или
негодования, делать представления соответствующим депутатам
или даже давать им прямые предписания. Достаточно было
простой телеграммы, чтобы привести в движение ассоциации по
всей стране; и народный лев кричал, рычал от радости или гнева,
смотря по обстоятельствам. Все это дело агитации, которую
планомерно разворачивали во всей стране, все эти резолюции,
циркуляры и т.д. исходили от трех или четырех лиц, участвовавших
в Бюро Федерации. Делались предположения, что рядом с этими
лицами или, вернее, за ними находился Джозеф Чемберлэн, что
он управлял все механизмом в интересах правительства, в состав
которого он входил. Но Чемберлэн защищался от этих
предположений.
III
Среди многочисленных поводов, которыми пользовался Кокус
для вмешательства в работу конституционного механизма, ни
один не позволил ему показать с большей очевидностью,
насколько это вмешательство может быть значительным, как
пересмотр наказа Палаты общин, предпринятый в 188 2 году.
Тактика парламентских партий давно ввела в дебаты обычаи
обструкций для того, чтобы мешать противникам власти,
затруднять им законодательную работу ненужными и
пустыми спорами, которые подымались только для того, чтобы
Палата теряла время. С тех пор как расширение избирательного
права привело в парламент более демократических народных
представителей, стремившихся быть как можно более на
виду у избирателей, многоречивость членов Палаты заметно
возросла и сильно содействовала ненужной
продолжительности заседаний. Этот обструкционизм, то преднамеренный, то
случайный, достиг апогея, когда сторонники ирландского
гомруля, руководимые Парнелем46, возвели его в систему и
стали применять с необычайным усердием и искусством. Не было
способа остановить их, ибо традиционный регламент заседаний
допускал обсуждение вопроса до тех пор, пока были ораторы,
желавшие говорить, и имелось налицо некоторое число коллег,
желавших их слушать и составлявших установленный кворум.
Если оратор заручился тридцатью девятью добровольными
слушателями, то не было способа закрыть ему рот. Для того чтобы
справиться с обструкционистами, Гладстон предложил проект нового
наказа, который существенно ограничивал неограниченную до
того времени свободу парламентского слова; главнейшим ограниче-
109

нием была возможность закрытия прений. Этот проект вызвал
живое волнение не только среди торийской оппозиции, но и в
рядах министров. Многие из либеральных членов парламента
думали, что недостаток дискуссии будет еще губительнее, чем
избыток, и, не отказываясь от учета новых условий, созданных
ирландской тактикой, считали необходимым обставить серьезными
гарантиями дискреционную власть, которой министерство
требовало для своего большинства.
Как только в парламенте образовалась оппозиция проектам
министерства, Кокус выступил со своим циркуляром.
Составленный в Бирмингеме в повелительных выражениях, этот циркуляр
обличал эту оппозицию перед федерированными ассоциациями и
предложил им заявить, кому надлежит, «в самой энергичной
форме и незамедлительно», что ассоциации надеются на то, что
при данных обстоятельствах правительству будет оказана
поддержка всей либеральной партией в целом. Все ассоциации
сообразовались с этим предложением, и отдельные депутаты, уже
объявившие себя публично противниками правила о закрытии
прений, поспешили взять свои заявления обратно. Обсуждение
частностей проекта заставило снова вспыхнуть разногласия в
рядах большинства, но всякий раз Кокус угрожал диссидентам, и
большей частью они отступали во время обсуждения,
последовательно, этап за этапом.
Постоянное вмешательство Кокуса в это дело показало его в
нехорошем свете. Созданный для борьбы с меньшинствами в
избирательных коллегиях, усвоив с первой же минуты правило о
том, что меньшинство создано для того, чтобы быть подчиненным
большинству, если не подавленным им, Кокус становился теперь
между большинством и меньшинством в парламенте и возбуждал
одно против другого.
В лоне самой партии есть колеблющиеся, многие ее члены
пересматривают свои мнения, вопрошают свою совесть, чтобы
решить, могут ли они следовать за главою партии. «Что за
бесполезный вопрос, — восклицает Кокус, — члены большинства, вы
обязаны повиновением главе, торопитесь, иначе я вас изгоню,
как неверных слуг». Таким образом, глава парламентской партии
превращается в диктатора. Но как может он утвердить свою
диктатуру над членами партии? Ведь мандаты вручены им свободным
выбором избирателей. «Да, выбором избирателей, но избиратели,
избирательная коллегия — это я, — возражает Кокус, — и вам
придется иметь дело со мною». Но не могут ли, наконец,
министерство и большинство, правительство и Палата прийти к
соглашению путем взаимных уступок, уступок, из каких состоит вся
парламентская жизнь? «Пустая трата времени, — замечает
Кокус, — на наших митингах мы уже приняли резолюции;
торговаться не место, надо сказать: да или нет». Отношения
большинства с меньшинствами, главы партии с ее членами, депутатов с
избирателями, парламента с общественным мнением за его пре-
110

делами — во все эти вопросы Кокус вмешивается, как судья,
чтобы не сказать, как господин.
Выступая во всех важных случаях для того, чтобы оказать
поддержку правительству, либеральные ассоциации
стушевывались, однако, в других случаях, когда не менее важно было бы
знать настроение общественного мнения, которое они призваны
были выражать. Это воздержание было особенно заметно во
время драматических событий во внешней политике министерства
Гладстона. Известно, что эта политика не была удачна. От
нерешительности переходя к колебаниям и от слабости к
отступлениям, кабинет нагромождал одно поражение на другое в
Трансваале, Египте, в Судане, в Афганистане. Либеральные ассоциации
и Бирмингемская Федерация, во время восточного кризиса
метавшие на страну гром и молнии и обличавшие туркофильское
поведение Дизраэли как оскорбление цивилизации и позор
христианства, теперь, пред лицом бойни, которую осуществляли
британские войска, хранили молчание для того, «чтобы не создавать
трудностей Гладстону». Федерация воспрепятствовала даже
устройству большой публичной манифестации, организацией
которой либералы хотели успокоить свою совесть, 'опять-таки «чтобы
не создавать трудностей Гладстону». Орган, созданный для того,
чтобы правильно и свободно выражать общественное мнение и
доводить до правящих голос страны, оказался не в состоянии
выполнить свои функции в самую критическую минуту. Он был
способен только стоять на часах около партии, державшей в руках
власть.
IV
Бирмингемская Федерация была не единственной
центральной организацией либеральной партии. Не считая организации
кнута с его провинциальными корреспондентами, была еще одна
народная организация с Манчестером в качестве генерального
штаба; она называлась National Reform Union. Основанная в 1864 г.
в целях агитации за расширение избирательного права и
оказавшая услугу этому делу, она стушевалась после принятия Билля
о реформе 1867 г. Но когда Бирмингем стал во главе
либеральной организации, многие ланкаширские либералы, все еще
полные воспоминаний о великой борьбе против хлебных законов, не
без боли увидели, что «дерево политической жизни, кажется,
пересажено в Бирмингем». Боясь, как бы для Манчестера не истек
срок давности, они решили вернуть к жизни National Reform
Union. Этот план сообщили Джону Брайту, имя которого, со
времени борьбы противохлебной лиги, было окружено в Ланкашире
легендой. Он одобрил идею союза, но настоял на том, чтобы
союз ограничил свою программу каким-нибудь одним пунктом,
одной реформой, и указал на реформу аграрную. Это была все та
же концепция народной организации, возникающей для достиже-
111

ния одной точно определенной цели, в стремлении к которой
оказались в состоянии объединиться люди, расходящиеся во
мнениях по всем другим вопросам, причем, раз достигнув этой цели,
они снова приобретают свободу действий. Большая
конференция делегатов нескольких ассоциаций, клубов и либеральных
обществ, созванная в Манчестере, санкционировала
реорганизацию союза, приняв в качестве его программы четыре пункта,
проведение четырех реформ*. Таким образом, новая организация
стала обществом пропаганды. Ее главным орудием было
распространение брошюр и книг, отправка в разные места страны
лекторов, устройство собраний для обсуждения вопросов,
относившихся к программе союза. Тем не менее, союз понемногу
позволил увлечь себя за пределы намеченной программы. Лавры
Бирмингема, видимо, тревожили его покой; по его примеру и вслед
за ним он поднял большую агитацию сначала по восточному
вопросу, а затем и по другим вопросам дня, пользуясь почти теми
же приемами, но с значительно меньшим результатом. Пока союз
занимался распространением в стране своих идей путем лекций,
он был в положении порядочной женщины, о которой не
говорят, но когда он начал производить шум, то стало ясно, что Кокус
шумит несравненно больше и гораздо больше импонирует толпе.
Понятно поэтому, что, вместо того чтобы достигнуть
популярности Бирмингемской Федерации и ее влияния на управление
партиями, Союз реформ скорее стушевывался перед ней.
В одно время с ним стушевывались и принципы, на которых
он был основан. И в этом заключается интерес, который его
судьба представляет для нас в истории организации партий.
Поставив себе целью осуществление нескольких точно
определенных законодательных мероприятий, а средством избрав
систематическое ознакомление с ними общественного мнения, Союз
реформ являлся как бы антиподом течений, воплощенных в Кокусе.
На одной стороне была концепция старого либерализма и старого
радикализма, твердо веривших в то, что в политической борьбе
объединяющим началом служат идеи, принципы, что все
соратники должны наперед и очень точно знать, за что они будут
сражаться и когда они сложат оружие, что истинная борьба
заключалась в том, чтобы проводить свои идеи в еще не воспринявшее
их сознание, в завоевании, быть может, медленном и трудном, но
тем более прочном, убеждения и сознания. Новый метод
стремился навсегда замкнуть общественное мнение в тесные рамки,
под единой и неизменной вывеской; укрепить его именно
устойчивостью этих рамок, неограниченной во времени силою
бессрочного обязательства; давлением большинства вернуть в строй
тех, кто уклонился из него, составить армию, которая шаг за ша-
Расширение избирательного права на сельское население, разделение
государства и церкви, аграрная реформа, народный контроль над
продажей спиртных напитков.
112

гом следовала бы за своими вождями, при условии, что эти
последние предварительно подчинились народной церемонии
подбрасывания их на щит; не научить эту армию ничему, кроме битв,
кроме нападений на врага по первому знаку, внушив ей лишь
общее сознание, что она борется и всегда будет бороться за
славное дело, кто бы ни был или ни должен стать ее врагом.
Постепенное отступление National Reform Union перед Кокусом, самые
попытки его примениться к методам и приемам Кокуса для того,
чтобы идти по его следам, означали, что течение, которое он
первоначально представлял, все более и более вытеснялось из
политической жизни Англии, чтобы уступить место новому потоку,
забившему из бирмингемской скалы.
Непрерывно занимая арену внепарламентской политической
жизни, Бирмингемская Федерация делала вид, что она является
главным действующим лицом. Всякая агитация в стране
начиналась по ее знаку, всякий крупный очередной вопрос служил ей
предлогом для манифестаций: она давала визу (imprimatur)
каждому правительственному мероприятию. Ее резолюции
сообщались urbi et orbi общими собраниями делегатов, которые должны
были представлять собою как бы ассизы английского
либерализма, по существу же были ни чем иным, как шумными
театральными представлениями. Все было наперед тщательно
подготовлено бирмингемскими людьми: резолюции, которые будут приняты,
ораторы, которые возьмут слово. Бирмингемские люди с
нетерпимостью встречали возражения или расхождения во взглядах.
Либеральная Национальная Федерация желала не только влияния
в партии, но и власти.
Глава шестая
КОКУС У ВЛАСТИ
(Окончание)
I
Проследив историю Федерации на политической арене,
перенесемся на минуту в среду местных ассоциаций. Мы не раз
замечали их в кортеже центрального Кокуса, стремящимися делать
большую политику, весьма успешно вмешивающимися в дела
парламента. Но проводить в парламенте свою волю они могли
только через своих депутатов. Поэтому вопрос о
взаимоотношениях депутата с партийной ассоциацией не замедлил встать во
весь рост. Мы уже видели, как организации Кокуса во время
агитации, поднятой Бирмингемом, обращались к своим депутатам с
сообщениями, резолюциями и даже с предложениями голосовать
определенным образом, поддержать ту или иную меру, высту-
113

пить против другой. Как и в вопросе о кандидатурах,
большинство депутатов для избежания столкновений предпочитало не
настаивать на принципиальных вопросах, которые выдвигались
поведением Кокуса. Одни спешили заверить свои организации в
полной готовности голосовать в указанном ими смысле, другие
голосовали, не говоря ничего, потому ли, что они уступили
предложениям Кокуса, потому ли, что эти предложения совпадали с
их собственными убеждениями. От депутатов, державших себя
независимо, властно требовали объяснений, или, чаще всего, не
выслушав провинившихся, ассоциация выносила резолюции
осуждения или порицания. В некоторых случаях такие
конфликты достигали большой степени остроты и вызывали
чрезвычайный шум. По этому поводу В.Форстеру суждено было еще раз
оказаться в первых рядах тех, кто требовал независимости от
Кокуса.
После конфликта с Кокусом Форстеру вновь представился
случай стать одним из официальных вождей либерализма; когда
Гладстон вернулся к власти, Форстер вступил в его кабинет в
качестве министра по делам Ирландии. Но два года спустя, в 1882
году, осуждая новую линию поведения, взятую в отношении
ирландского гомруля, он ушел из министерства. Это проявление
независимости сделало его одиноким в собственной партии, и,
хотя, вообще говоря, Форстер и не искал ее поддержки, он стал
«подозрителен». Тогда бредфордский Кокус принялся за него,
как инквизитор за осужденного. Он стал жестоко преследовать
Форстера, травить его на митингах и собраниях и осыпал его
градом порицаний, которые выносились ему по всякому поводу и
под любым предлогом. Форстер спокойно и бесстрастно выносил
эту бурю и отстаивал право каждого депутата говорить и
голосовать по совести. Но Кокус подстерег его на следующих выборах.
Когда момент выборов настал и Форстер пожелал отдать отчет
своим избирателям, Кокус сделал все для него возможное, чтобы
помешать встрече Форстера лицом к лицу с избирателями. Тем
не менее собрание состоялось, и Форстер закончил свою речь
там следующими словами: «За одно я благодарю вас больше, чем
за все остальное, за то, что все то время, когда я был вашим
депутатом, участвовал в управлении страной и в парламентских
прениях, я был не просто делегатом вашим, а вашим
представителем, поступавшим так, как казалось ему правильным; ни на
каких других условиях я не буду служить вам и в будущем». Крики
одобрения, энтузиазм огромной толпы, заполнившей место
собрания, доказали, что народ способен уважать тех, кто вместо
того, чтобы льстить массам, говорит им правду. Но скоро
оказалось, что народ не полный хозяин самому себе. Кокус задался
целью провалить кандидатуру Форстера, и влияние его оказалось
достаточно сильным для того, чтобы его нельзя было
игнорировать. Сраженный смертельной болезнью Форстер поручил своим
друзьям дело своих выборов. Друзья эти, стремясь оберечь Фор-
114

стера от горечи последней борьбы, вступили в переговоры с Ко-
кусом и пришли к компромиссу, который положил конец
военным действиям.
II
Но, в конце концов, была ли долголетняя война бредфордско-
го Кокуса с Форстером действительно войной против
независимости депутатов? Не была ли она, скорее, борьбой мнений, в
которой Форстер был умеренным, почти вигом, в то время как Ко-
кус представлял передовой радикализм, завоевывающий страну?
На эти сомнения был дан решительный ответ в Ньюкасле, где Ко-
кусу пришлось столкнуться с видным радикалом Джозефом Ко-
уэном. С юности телом и душою преданный делу народа, он
неустанно работал над его моральным и материальным
возвышением, расточая ему дары своей высокой культуры, приобретенной
усиленными научными занятиями, своей горячей
демократической веры, а также своего крупного состояния. Страстный
приверженец свободы, Коуэн стремился к ее торжеству и за
пределами своего отечества и содействовал ему всеми силами.
Юношей он завязал отношения с Мадзини47, через него и с другими
руководителями европейской революции, эмигрировавшими в
Англию после торжества реакции в 1848 г.48 и государственного
переворота 2 декабря: с Кошутом, Луи Бланом, Ледрю Роллэном,
Пьером Леру, Александром Герценом49. Воспитанный на
доктрине старых учителей рационалистического индивидуализма,
начиная с Годвина и Пэна, и вдохновляемый их эпигонами,
«философскими радикалами», Коуэн был страстным приверженцем
индивидуальной свободы, однако без узости манчестерской школы, и
поклонником «принципов» без доктринерского фанатизма. Он
чувствовал отвращение к оппортунизму, который питается
интересом момента, страстью или безумием сегодняшнего дня,
модным предрассудком или потворством ненависти, вражде или
лести. «Человек должен поступать согласно своим убеждениям, —
говорил он, — они самый надежный его руководитель, и они
должны были бы быть единственным его руководителем. Подчиняя
свое мнение мнению своих товарищей в частности, он должен
быть непоколебим в принципиальных вопросах, хотя бы он был
один против тысячи».
После четверти века работы на берегах Тайна (Тупе) ему
было предложено взять на себя представительство города
Ньюкасла, и в 1874 году Коуэн вошел в Палату. Вскоре он обнаружил
большое ораторское дарование. Но в то же время он оказался
неспособным следовать распоряжениям партии или кого бы то ни
было вообще. То он выступал против министерства Дизраэли, то
он оказывал ему всем своим огромным дарованием поддержку в
восточном вопросе. Когда ему казалось, что консерваторы
неправы, он говорил, что они неправы. Когда ему казалось, что они на
1 15

правильном пути, он говорил, что они правы. Чтобы одна сторона
в Палате была всегда права, а другая всегда ошибалась — это
казалось ему ложной условностью, и часто гибельной. После
падения тори он держал себя так же независимо в отношении
либерального правительства: он оказывал ему поддержку, но не
всегда. Всякий раз, как ему казалось, что оно нарушает принципы
либерализма в отношении ли Ирландии, в отношении ли Египта, или
где-либо в другой стране, Коуэн, не колеблясь, выступал против
него.
С тех пор как с выступлением в 1868 году широких масс на
политическую арену обе стороны теснее сомкнули свои ряды,
положение независимого депутата стала трудным.
Образовались две сильные армии с двумя могущественными
вождями: Гладстоном и Дизраэли, борьба между которыми
приняла характер дуэли, эпического сражения. И все-таки неужели
яркая личность, которая заняла бы особое положение в
парламентской среде, не могла бы сохранить его, опираясь на доверие
своих сограждан, заслуженное подлинной преданностью
народному делу, опираясь именно на массы, поставляющие пушечное
мясо, и апеллируя, так сказать, от слабости демократии к ее
силе? Поведение Коуэна ставило этот вопрос. Ответ был дан
отрицательный...
III
Ньюкаслская секция Кокуса начала с Коуэном беспощадную
борьбу. Коуэн без удовольствия встретил возникновение Кокуса,
у которого не было твердых убеждений, отчетливых принципов,
который требовал только «присоединения к организации». А
Коуэн игнорировал Кокус. Возможно, что сознание услуг,
оказанных им Ньюкаслу, внушило Коуэну преувеличенное
представление о его праве на руководство политической жизнью Ньюкасла.
Но Кокус поспешил полностью оправдать недоверие Коуэна.
Объявив себя с первой минуты хранителем ортодоксального
либерализма, Кокус был шокирован поведением Коуэна в
восточном вопросе. Тем не менее, зная его огромное влияние в области
Тайна (Тупе), Кокус не решился вступить в борьбу с ним на
выборах 1880 г. Но когда в новом парламенте Коуэн показал, что
он намерен, при либеральном правительстве, остаться таким же
независимым, как при правительстве Дизраэли, тогда вспыхнул
гнев, который таили в своих сердцах руководители ньюкаслского
Кокуса. Им удалось почти добросовестно уговорить себя, что
главным, единственным стремлением Дизраэли было ставить
палки в колеса либерального правительства. И ввиду этого ньюкасл-
ский Кокус превратился в своего рода святую инквизицию,
которая следила за каждым словом Коуэна и доискивалась его
мотивов, и неизменно его старались выставить перед избирателями
в весьма невыгодном для него свете. Старые граждане Ньюкасла,
116

свидетели всей жизни Коуэна и почти участники его дела, знали,
что им следует думать, но молодое поколение или пришельцы, те,
кто не знал прошлого Коуэна, более благосклонно
прислушивались к инсинуациям Кокуса. Претензии к Коуэну были
многочисленны: он не был предан (loyal) либеральной партии, в
отношениях с избирателями он не признавал авторитета местной
представительной организации либералов, он не считался с ней при
голосовании в Палате, и, наконец, он отвергал всякое участие
Кокуса в политическом руководстве журналом, который он выпускал в
Ньюкасле (The Newcastle chronikle, Ньюкаслская хроника).
Кокус считал, что ему в качестве признанного представителя
местного либерализма принадлежит высшее руководство всеми
политическими выступлениями либеральных депутатов округа
как на трибуне, так и в прессе.
На выборах 1885 года Кокус, внешне держась на
совершенно нейтральной в отношении Коуэна позиции, предпринял
решительное выступление против него. Приверженцы Кокуса подняли
на ноги весь город, взывали ко всем предрассудкам, к ненависти,
к уязвленному чувству самолюбия. На предвыборные собрания
они явились с сотнями заранее приготовленных вопросов, на
которые Коуэну предлагали отвечать немедленно в надежде на то,
что под градом вопросов он потеряет почву под ногами и обличит
сам себя. Он отвечал спокойно, с достоинством. Избегая всякой
полемики с ньюкаслским Кокусом, он подчеркивал все
принципиальные вопросы, которые скрывались в разыгравшемся
конфликте, — об отношениях депутата к избирателям, об обязанностях
партии, о политических организациях. Намекая на самого себя,
он говорил: «Я резюмирую наши разногласия в одной или двух
фразах: я ставлю на первое место либеральные принципы, они
либеральную партию; для меня важны мероприятия, для них
личности. В этом весь спор». «Партия есть лишь средство для
достижения цели, но не цель. Лидеры хороши на своем месте, но
никто из них не может быть признан непогрешимым, и высказывать
вместо меня суждения по принципиальным вопросам я не поручу
никому — ни одному человеку, как бы он ни был влиятелен, ни
о^иой группе людей, как бы она ни была многочисленна».
Организации Кокуса во всей северной области со страхом
ожидали исхода борьбы, начатой в Ньюкасле. Каждая из них
считала Коуэна своим личным врагом. Они оказывали ньюкасл-
скому Кокусу моральную поддержку, и не только моральную.
Для того чтобы помочь делу возбуждения избирателей, Кокус
города Сандерленда послал в Ньюкасл группу людей, энергичных и
достаточно грубых, которые обострили на свой лад ход
избирательной кампании. Дело дошло до того, что на Коуэна напали на улице
и забросали грязью и камнями. Узнав об этом нападении,
руководитель Кокуса, человек очень почтенный, был взволнован и
опечален. Он и его соратники, по крайней мере, наиболее близкие,
были очень далеки от того, чтобы вызывать не только физические
117

насилия, но и словесные эксцессы, жертвой которых был Коуэн,
но они разнуздали в массах партийный фанатизм, довели его
своей организацией до степени бешенства, и в конце концов он
захлестывал их. На выборах Коуэн прошел первым по списку, но
число избирателей, отказавших ему в своем голосе, было
огромно. Не было более никаких сомнений в том, что Коуэн в
значительной степени потерял почву под ногами. Он почувствовал удар
и, благодаря своих избирателей за возобновление его
полномочий, он заявил, что никогда больше не выставит своей
кандидатуры в Ньюкасле. В самом деле, когда парламент, избранный в
1885 г., был распущен (в 1886 г.), Коуэн не выставил своей
кандидатуры. В ответ на предложения выставить свою кандидатуру
на выборах он объяснил, что считает невозможным согласиться
на то положение, в которое Кокус ставит депутата. «Кокусу
нужны политические машины. Я не машина, а человек». Джозеф
Коуэн покинул политическую арену. Кокус победил.
IV
Поражение, нанесенное Кокусом Коуэну, было более чем
личным поражением, оно ярко знаменовало упадок политической
доктрины, представляемой Коуэном, — старого радикализма,
который не знал другого орудия политической борьбы, кроме
принципов, для которого личное мнение было не только правом, но и
обязанностью, в глазах которого всякое подчинение, всякая
зависимость как от сильных мира сего, так и от масс одинаково
заслуживали презрения и который, не соблазняясь властью,
слишком верил в могущество планомерно распространенных идей,
чтобы эксплуатировать материальную силу масс, и был слишком
полон интеллектуальной и моральной гордости, чтобы увлекать
массы лестью и ухаживанием. Представители старого
радикализма, уцелевшие после возвышения Кокуса, чувствовали и ясно
видели, что Кокус рассеивает на все четыре стороны их идеал, их
политические и моральные концепции, и они предупреждали об
опасности всех, желавших услышать их. Указание на то, что
Кокус работает на пользу либерализма, не уменьшали опасений
даже тех из этих радикалов, кто был тесно связан с официальным
либерализмом. Так, звание члена министерства Гладстона не
удержало Леонарда Куртней (вскоре лорда Куртней) от того,
чтобы предостеречь демократию против новых тенденций. Говоря
перед своими избирателями по поводу открытия одной
политической ассоциации рабочих, он указывал, что первой задачей
подобных союзов является научить своих членов мыслить.
Предостерегая своих слушателей против тех, кто сказал бы, что дело
рабочих ассоциаций — не воспитание, а использование сил,
которыми располагают рабочие, приведение их в такое движение,
при котором они будут не растрачены впустую, а использованы
с наибольшим результатом, Куртней обращал внимание на то, что
118

механизм бесполезен, если у него нет движущей силы, что
организация тщетна, если она не поддерживает и не развивает
индивидуальных сил; что она может даже стать опасной, если
превратит людей в автоматов. «Вы спросите, может быть, — прибавлял
Куртней, — почему я предлагаю все эти вопросы на ваше
обсуждение и грозит ли нам опасность, чтобы ассоциация, которую мы
сегодня открываем, или другие, только что возникшие во всей
стране, вступили на этот путь? Да, я думаю, такая опасность
существует. Я думаю, в нашей стране наблюдается тенденция
индивидуальность заменить механизмом, а также тенденция одной
части населения довериться механизму вместо того, чтобы
продолжать умственную работу».
Призывы этого рода не встречали в стране ни громкого
отзвука, ни большого числа людей, которые были бы готовы их
повторить. Те, кто обращался с такими призывами, те, кто еще
исповедовал и проповедовал веру старого радикализма, с каждым
днем все больше представлялись остатками исчезнувшей расы.
Меланхолически констатируя это, Коуэн говорил: «Радикализм,
как его излагали учителя веры, — теперь только традиция. То
здесь, то там можно еще встретить радикала старого типа, но он
живет среди людей, которые его не понимают. Эти люди считают
всякую независимую мысль ересью, всякое великодушие к
противнику как бы слабостью, и они удивлены и опечалены, когда
похвалы и осуждения раздаются с разбором, когда убеждения
человека не меняются со временами года и сообразно погоде,
когда больше значения придается делу, чем лицам, когда истина
ценится выше победы».
V
Классический радикализм дышал уже на ладан, когда
появился Кокус, и Кокус оказался подлинным его могильщиком. Не так
обстояло дело с умеренным либерализмом, который Кокус застал
еще на ногах и с которым он повел особенно упорную борьбу.
Вылитый из менее чистого металла, чем классический
радикализм, он был устойчивее его. Он был еще жив при втором
министерстве Гладстона (1880—1885 гг.), но и он был глубоко
поражен и к тому же в том, что в нем было лучшего.
Представителями старого либерализма были не только аристократические виги
с реакционными тенденциями и плутократы, выдвинутые
торжествующей буржуазией. Он насчитывал немало приверженцев,
правда, не достигающих моральной красоты классических
радикалов, души которых были закалены, как сталь, которые являлись
известными индивидуальностями, питали искренние симпатии к
народу и глубокую веру в человека и свободу и соединяли
мужественную независимость с мудрой умеренностью. Они
представляли не столько касту или класс, как подлинный
политический темперамент, умеренный в лучшем, т.е. в подлинном значе-
119

нии этого слова. Случай с Форстером доказал, что и им нет
пощады со стороны нового радикализма, и притом не вследствие
недостатков аристократически-плутократического вигизма, от
которых они были более или менее свободны, а по причине их
твердой и обдуманной умеренности и умственной независимости,
— черт, особенно ненавистных новому радикализму.
Равновесие умеренного и радикального элементов, которое
вначале с грехом пополам поддерживалось в «сотнях», было
нарушено после 1888 года50. Воодушевленные победой на
выборах и решительным направлением политики министерства Глад-
стона, которое указывало, казалось им, на усиление шансов
воинствующих элементов, передовые элементы «сотен» стали
теснить умеренных. В то же время их наступательные силы заметно
возросли благодаря факту, незначительному с виду, который
произошел во внешней жизни ассоциаций. Этим фактом было
упразднение обязательных членских взносов, Ассоциации были тотчас
же наводнены членами, которые ничего не платили, но много
говорили. Члены из числа старых политических деятелей были
оттеснены.
Кокус, или, что безразлично, воинствующие элементы,
превратившие Кокус в свою крепость, говорили от имени партии с
видимостью права на это, видимостью, которую особенно
подкрепляло то обстоятельство, что Кокус неизменно защищал
политику великого вождя партии Гладстона, пред которым
склонялись все либералы. Потому они и шли в большей или меньшей
степени за застрельщиками. Робкие и нерешительные брюзжали,
но все-таки шли по одному пути со своими представителями в
Палате. Другие, и таких было очень много, отдавались течению с
закрытыми глазами, сильные своей верой в Гладстона. Наконец,
третьи, с более критическим и смелым умом, хотели бы устоять,
но как это сделать? У них не было своей организации. Затем,
какое они могли водрузить знамя? Объявить себя единственными
подлинными хранителями начал исторического либерализма? Что
это именно так и было, может быть, могли бы доказать ученые
историки, но массы шли на вывеску, а вывеска над дверьми Ко-
куса, сверкая новенькими огненными буквами, гласила:
«Либеральный совет пятисот», или шестисот, или восьмисот, и все
«выборные», «строго выборные» органы либеральной партии. Правда,
у умеренных все еще оставалось средство, очень
могущественное в английском политическом мире средство, состоящее в
денежной поддержке и социальных связях. Но этим можно было
пользоваться лишь в редких случаях, ибо собственные
аристократические родственники умеренных, следуя своим
аристократическим склонностям, пошли за новой вывеской, чтобы иметь
двоякий шанс, как на бегах, когда ставят для большей верности
выигрыша одновременно на двух соперничающих лошадей. Значит,
раз умеренные не желали плыть по течению, они должны были
стушеваться. Тем или иным способом организации Кокуса, пото-
120

му что они были организациями либеральной партии,
возглавляемой Гладстоном, выводили их из строя, поскольку они были
либералами,
Но если вы хотите сохранить благосклонность современного
государства, — говорили им тори, — идите к нам. С тех пор как
министерство Гладстона51 (в 1880 г.) приступило к работе и, со
времени аграрной реформы в Ирландии, вступило на путь
радикальных реформ, тори не переставали предостерегать вигов,
указывать им глубокую пропасть, в которую их влекли их
радикальные союзники, увлекаемые демоном разрушения. «Перережьте
кабель». Такой совет легко дать, гораздо труднее ему
последовать. Пусть настроение сближает с консерваторами, но
насколько отдаляет от них воспоминание о долгих борьбе и
соперничестве, о злобе, передававшейся и переходившей по наследству,
насколько отдаляло от них самолюбие собственника, которому
легче расстаться с жизнью, чем на старости лет перейти из
своего дома на жительство в чужой. Потому-то виги, хотя и очень
нерешительные и деморализованные потоком радикализма,
уносившего их почтенные принципы и навыки, отвечали, не отвергая
редко делавшихся им предложений, что час еще не настал и,
может быть, никогда не настанет, что виги и радикалы могут еще
долгие годы бороться бок о бок. А если товарищи разойдутся, —
спрашивали они сами себя, — что станется тогда с фирмой?
Авторитет товарищей вигов сильно умален в предприятии и даже
вовсе не признается многими из клиентов, но все же они
сохраняют право подписи от имени фирмы; благодаря деликатному
вниманию Гладстона они имеют численное превосходство в
кабинете. Эта противоречивая позиция руководителей вигов
заставляла их загонять на дно души опасения и тревоги, вызывавшиеся
радикализмом, и даже побуждала их подавлять попытки
сопротивления со стороны своих сторонников.
Такие попытки были сделаны в нескольких местах в
провинции. Искренние либералы, но глубоко умеренного темперамента,
пришли к выводу, что игра не может больше продолжаться, и
хотели явно порвать с Кокусом, противополагая ему умеренную
организацию. Вожди вигизма в Лондоне, которым был сообщен
этот план, ответили, что они полностью разделяют чувства своих
умеренных друзей, но в конце концов рекомендовали не
образовывать новой организации, чтобы не разрушать единства
либеральной партии. Это была все та же забота о фирме. Удержанные
таким образом, несмотря на интимные свои чувства, в рамках
официального либерализма, умеренные отнюдь не были
успокоены, и вскоре, когда накануне выборов (1885 г.) главный
представитель нового радикализма и создатель Кокуса Чемберлэн
огласил свою «неутвержденную программу», в рядах либералов
произошла паника. Теперь уже не милосердные тори, а голоса из
своей среды говорили, что час пробил, что остается только одно:
перейти в лагерь консерваторов. Но надежен ли будет там при-
121

ют? Что скрывается за дверью, в которую постучатся беглецы?
Это-то мы и рассмотрим сейчас, вернувшись к организациям
консервативной партии, с которой расстались в момент, когда
должна была произойти великая демократическая реформа 1867 го-
Аа52.
Глава седьмая
ОРГАНИЗАЦИЯ КОНСЕРВАТОРОВ
I
Расширение избирательного права на городское население,
согласно акту 1867 г., являлось для консервативной партии
весьма угрожающим. Города, всегда бывшие цитаделями
либерализма, должны были решительно отодвинуть деревни в
политическом отношении на задний план. Тори, в частности Дизраэли,
совершая или, вернее, уже совершив «скачок в темноту»,
понадеялись на то, что городские массы могли бы для них послужить
поддержкой на выборах, что не смогут они остаться
нечувствительными к влиянию и принципам тори. Был ли этот расчет
химерой или нет, ясно было, что будущее консервативной партии
отныне зависело от городских избирателей. Сейчас же
консерваторы обдумали, как наложить на них руку. Они стали поспешно
организовываться для вербовки новых избирателей. В
нескольких промышленных городах были призваны к жизни прежние
«конституционные общества» или были образованы новые. Это
движение, являвшееся в некотором роде новым, дополненным
изданием течения, возникшего еще тридцать лет назад,
вследствие восклицания сэра Роберта Пиля: «Register, Register, Register»,
было, однако, отмечено новым и весьма значительным фактом:
разбросанные по всей стране ассоциации были объединены в
одну конференцию под именем «Национальный Союз
консервативных и конституционных ассоциаций», представленную собранием
делегатов, избираемых ежегодно.
В систему организации консервативной партии была, таким
образом, введена, наряду с назначаемым парламентским лидером
партии, новая центральная власть, наделенная избирательным
мандатом, представляющая, правда, косвенно и неполно,
консервативное мнение в стране. В данный момент это не имело
значения. Власть новой организации могла бы стать реальной только
при условии, если бы консервативное мнение вылилось в какую-
нибудь независимую форму. Ядро же консервативной партии,
представлявшее все, что сохранилось от прежнего распавшегося
общества, как-то: традиции, интересы, предрассудки, — все
скрепленное нитями социального подчинения, — продолжало,
122

как и раньше, ждать приказов сверху, приказов верховных
лидеров партии, и следовать им, так что кнуту и его сотрудникам
Central Conservative Office, управляющим избирательными
партийными делами, не было оснований опасаться Союза,
учрежденного в конце 1867 г. Они не без снисходительности
рассматривали его как вспомогательное учреждение, способное им при
случае оказать услугу.
Формирование местных ассоциаций сначала шло очень
медленно, и только с 1870 г., когда Дизраэли поручил организацию
молодому адвокату, ставшему впоследствии одним из наиболее
видных государственных деятелей тори, Джону Горсту (John
Gorst), оно пошло быстрым темпом. Приложены были все усилия
для привлечения масс в эти организации. Партийные деятели
признавали, что после 1832 г. кончилось время господства знатных
фамилий, так же как и последовавшая за этим с 1832 г. власть
среднего класса в городах; что наступил день, когда настала пора
обратиться к народу в форме более прямой, ясной и
определенной, чем это делалось до сих пор. И наконец, не были ли
проложены тропинки к новому пути великим партийным вождем
Дизраэли? Не он ли, и уже давно, водрузил знамя народного
торизма?
II
И действительно, народный торизм был тем мостом, который
Дизраэли построил для себя в начале своей карьеры, когда он
переходил от радикализма к консерватизму. Соединив свои судьбы
с консерватизмом, он постарался, в своих собственных
интересах, снять с торизма лежавшую на нем печать реакционной
партии. Его тонкая диалектика, подкрепленная могучим
воображением, помогла ему понять, что в исторической перспективе
враждебность прогрессу, гражданской и религиозной свободе была
следствием торизма, выродившегося и деморализованного
длительной властью в исключительных обстоятельствах; что
прежний торизм начала восемнадцатого столетия, не будучи вовсе
какой-либо исключительной партией, стремился охватить всю
нацию во всем разнообразии ее составных элементов, начиная с
трона и кончая наиболее глубокими слоями народа; что именно
вигизм захватил власть для аристократической олигархии.
Романтизм эпохи если не внушал, то, во всяком случае,
санкционировал теорию примитивного торизма. Подкрепленная чувством
негодования, вызванным в чувствительных душах торжеством
либеральной буржуазии в государстве и индустриализмом в
экономической области, эта теория упрочилась и нашла свое выражение
в движении Молодой Англии. Сентиментальный
аромат, распространяемый Молодой Англией, быстро улетучился, но
Дизраэли сохранил свою концепцию народного торизма. Это бы-
123

ло его девизом до конца его жизни, хотя он его никогда и не
применял.
Наряду с романтиком, одаренным живым воображением, в
нем жил также политический борец, умевший сражаться в
жизни. Изолированный гладиатор в течение долгих лет, потом, после
бесчисленных испытаний, главарь банды, наконец, великий
кондотьер, он знал только одно правило поведения — то, которое
вело к победе. Увлекая за собой партию, постепенно, шаг за
шагом, он привел ее к демократии. Но, желая оправдать свой
оппортунизм, Дизраэли проводил эту эволюцию под эгидой старой
аристократически-народной веры. По его мнению, предпринятые
им внешне рискованные мероприятия были в полном
соответствии с почтенными учреждениями Англии и концепциями
примитивного торизма, воплощавшими старый национальный дух.
Принципы, защитниками которых являются тори, потому что
только принципы свободы, порядка, законности и религии могут
обеспечить безопасность Англии, не могут быть доверены ни
индивидуальному суждению, ни капризам или страстям
большинства. «Свобода Англии покоится на том, что в ней имеется класс,
равно не приемлющий деспотов и толпы, вокруг которого народ
всегда может объединиться», — заявлял он, забывая, что автор
акта о реформе 1867 г. сам способствовал тому, чтобы
выдернуть почву из-под ног этих «естественных вождей народа».
Таким образом, «народный торизм» Дизраэли, как честная и
последовательная доктрина, не содержал в себе ничего истинно
демократического, и, когда в его политике это проявлялось, он это
отрицал. «Народный торизм» был, по существу, только
наименованием. Правда, в политике наименование часто важнее
содержания, и «народный торизм» был призван представить новое
доказательство этой истины.
III
Насколько смысл слова «народный торизм» был неясен и
неуловим, настолько было ясно объяснение, даваемое ему
организаторами партии. Народный торизм означал для них просто
изыскание среди народных избирателей голосов за партию тори;
обратиться к народу означало для них вербовать непосредственно
из избирательной армии в партию тори. В то время, когда
избирательное право было ограничено, накануне выборов
образовывались, по мере надобности, комитеты из местных нотаблей, в
которые, для привлечения народного избирателя, включали
одного или двух ремесленников или даже учреждали специальный
«комитет рабочих», не предоставляя ему, впрочем, ни малейшего
влияния ни на выбор кандидатов, ни на направление
избирательной кампании.
Эта традиция снова ожила, причем временная организация
была заменена постоянной, в которую набирали возможно боль-
124

шее количество рабочих, и не только отдельных лиц, на началах
представительства. Образовывающиеся таким образом
ассоциации представляли часто если не по наименованию, то фактически
клубы, политический характер которых состоял в том, что их
члены обязывались голосовать на выборах за кандидата тори. Нравы
английского общества, в частности фракции тори, не
соответствовали установлению равенства в обращении лиц разных классов
между собой, так что народный элемент в клубах был
предоставлен самому себе. Довольно часто, впрочем, организации партии
консерваторов придерживались исключительного положения,
установленного официальным уставом, согласно которому рабочие
формировали отдельные ассоциации или клубы —
«Консервативные рабочие ассоциации или клубы».
Это образование избирательных отрядов, составленных
исключительно из рабочих, людей из народа, не вполне отвечало
прекрасной теории Дизраэли, согласно которой партия тори
являлась национальной партией, как бы органически включающей
в себя все общественные элементы со всем разнообразием их
различных положений и стремлений, так что Дизраэли при
первом же случае в 1 8 7 3 г. в Глазго не мог удержаться от отказа
в применении «народного торизма», которое практиковалось
партией. Тем не менее, консервативные рабочие ассоциации
продолжали существовать, и были даже основаны новые. Организаторы,
понятно, думали, что теория — одно, а практика — другое, что
лучшим способом придать внутреннюю связь избирательным
массам было установить тот же порядок среди избирательных масс
в партии, как и в обыденной жизни. А там классы были
определенно разделены. Однако весьма настойчиво организаторы
утверждали, что между различными слоями общества наблюдается
солидарность интересов и даже политических чувств. Это был
весьма важный аргумент, выдвинутый Дизраэли, которым
устанавливалось, что реформа 1867 г., автором которой он был,
совершилась при убеждении, что большинство нации, и в частности
рабочие, были консерваторами. Он не уставал повторять, что рабочие
были безусловно консерваторами, что они поняли, «что величие
и могущество Англии обязано старинным учреждениям страны».
Либералы отнеслись к этим утверждениям с веселым
скептицизмом. Ассоциации, основанные тори с 1868 г., сумели, однако,
завербовать многих ремесленников, принявших горячее участие в
избирательной кампании 1874 г., где консерваторы одержали
блестящую победу. К великой радости тори и глубокому
изумлению либералов, казалось установленным, что
консерватор-рабочий не был мифом53.
Торжество консерваторов, естественно, сказалось на
местных партийных организациях и ускорило организацию
ассоциаций и клубов в местностях, где их еще не было. Но деятельность
и влияние организаций не увеличились с их ростом, а скорее
уменьшились. Они представляли собой избирательную машину,
125

лишенную самопроизвольной собственной жизни, и после того,
как победа отняла у них побудительный стимул к деятельности,
они начали чахнуть. «Национальный Союз конституционных и
консервативных ассоциаций» не отличался большой
жизненностью: его ежегодные собрания были тусклыми и
незначительными. Вслед за первыми, полными покоя, годами правления тори
возник восточный вопрос, который держал всю страну в
напряженном ожидании поступков и выступлений Дизраэли (ставшего
лордом Биконсфильдом). Он сам, поглощенный высокой
политикой, потерял из виду местную партийную жизнь и ассоциации.
Он вспомнил об этом только при своем триумфальном
возвращении с Берлинского конгресса, когда больше пятнадцати тысяч
делегатов «конституционных и консервативных ассоциаций» и
«рабочих-консерваторов» приехали в Лондон, чтобы принести ему
свои почтительные поздравления. Тот язык, которым он говорил
с ними, ярко осветил представление главарей партии о функциях
ассоциаций, призванных представлять свободное мнение
английского консерватизма, в котором правительство надеялось
почерпнуть вдохновение. Речь лорда Биконсфильда могла быть
резюмирована в одной фразе: «Ваша задача — доставлять нам
избирательное пушечное мясо, постарайтесь этого не забывать».
Выражения, которыми он пользовался, не отличались особенной
мягкостью. «Только придерживаясь старой дисциплины, вы сможете
удержаться у власти, которую вы завоевали», — утверждал он.
Наступил день сражения, и, несмотря на дисциплину, их войска были
разбиты и обращены в бегство при всеобщих выборах 1880 г.
IV
На следующий день после поражения перед тори встал
обычный вопрос: кто виноват? Наиболее простым объяснением,
пришедшим некоторым на ум, было, как ив 1874 г. для либералов,
что консерваторы потерпели поражение потому, что были плохо
организованы, в то время как у их противников была прекрасная
армия Кокуса. В это время — в 1884 г. — умер лорд Биконс-
фильд. Войска тори пришли в полное расстройство. Дисциплина
ослабела, и в арьергарде произошло восстание. Открыто порвав
со всеми условностями общества тори и с их традициями
почтительности к лидерам, мятежники всячески издевались над ними
и винили их в том состоянии упадка, в котором находилась
партия. Четверо из этих бунтовщиков образовали в Палате группу
вольных стрелков, прозванную «четвертой партией», и объявили
беспощадную войну одновременно и министрам-либералам и
официальным лидерам консервативной партии, начиная с сэра
Стаффорда Норскота. Смелость и резкость их возмещали, и
даже с излишком, их малочисленность. Положение
лидеров-консерваторов, непрерывно атакуемых со стороны их же фланга,
весьма походило на то положение, которое создали Чемберлэн
126

и его друзья лорду Гартингтону54, лидеру либеральной
оппозиции, после поражения 1874 г. Аналогия становилась все более
полной. Восставшие тори не удовольствовались нападками на
лидеров, руководивших партией, но направили свои обвинения
против самого партийного центра. Так же, как бирмингемские
радикалы обвиняли либеральных лидеров в природном грехе вигизма,
молодые тори предавали их народному гневу, публично объявляя
их аристократами.
Это обвинение, будучи формулировано тори и перед тори
имевшее весьма странный и почти непостижимый характер,
имело своим скрытым источником недавние события интимной
жизни партии. Последнее министерство Дизраэли, как и все
предыдущие кабинеты тори, состояло исключительно из крупной знати.
Партия насчитывала в палате только несколько членов
плебейского происхождения, в особенности между городскими
представителями. Но, по старой традиции, тори на них смотрели как
на вспомогательное войско великой армии консерваторов,
составляемой графствами, в которой избиратели,
немногочисленные до 1885 года, покорно голосовали за крупных лэндлордов.
Городские коллегии, которые не так легко было завоевать, были
оставлены «новым людям», в то время как сельские округа были
местом охоты, предоставленным аристократам, gentlemen of
England. Опять-таки они делили между собой обычно остатки
министерских постов; впрочем, это не вызывало даже скандалов, это
было в порядке вещей. Билль о реформах 1867 г. мог сколько
угодно задаваться целью уравнения политической власти между
городами и деревнями с преимуществом для последних, и
большинство 1874 г. могло сколько угодно быть обязанным частью своего
контингента городским округам, недавно только вырванным у
либералов усилиями организаторов, о которых мы выше говорили.
Несмотря на это, со времени образования министерств и
распределения второстепенных должностей все городские плебеи, даже те,
которые своей деятельностью способствовали победе, были
забыты. У некоторых из них зародилось острое неудовольствие против
«аристократической котерии, захватывающей места».
Именно недовольные плебеи или, во всяком случае, люди,
вполне разделявшие их чувства, основали четвертую
партию, «взявши в качестве вывески» молодого лорда,
только что вернувшегося к политической деятельности, Рандольфа
Черчилля5^. Сначала с помощью прессы кампания из Палаты
общин была перенесена в страну. Под довольно прозрачным
заглавием «Два консерватора» (это были Дрюммон Вольф и ДГорст)
недовольные опубликовали нечто вроде манифеста,
представлявшего в общем с начала до конца жестокий обвинительный акт
против лидеров тори. «Если партия тори желает оставаться
властью в государстве, надо, чтобы она стала популярной»... «К
несчастью для консерватизма, его лидеры принадлежат к одному
классу: они составляют котерию, состоящую из аристократов, зе-
127

мельных собственников и их сторонников, главным достоинством
которых является прислужничество... Они чувствуют к народу
нечто среднее между страхом и презрением». Ассоциации,
образовавшиеся по всей стране в течение 1868—74 гг., упорным
трудом организовали победу. «Как только был достигнут успех,
стоявшие во главе аристократы, державшиеся в 1868 г. в стороне,
бросились делить доходы. Было образовано министерство
исключительно из пэров и депутатов графств. Те, кто вели кампанию и
добились победы, были забыты... Различие между депутатами
графств и городов снова ожило... Сословное влияние приобрело
господствующее влияние. Всякое проявление независимой
политической мысли жестоко наказывалось... Следствием всего
этого было то, что ассоциации потеряли свою жизненность, что
место настоящих работников заняли шумливые партийцы,
единственный заботой которых было понравиться лидерам партии.
Вскоре наступило поражение... Вся организация партии тори
должна подвергнуться радикальной переработке, чтобы быть
удовлетворительной. В настоящее время она управляется Лондонским
комитетом, члены которого стране неизвестны даже по имени и
действуют без мандата избирательного корпуса. Целью
существования наибольшего количества ассоциаций является
организация периодических демонстраций, на которых какой-либо член
последнего министерства тори мог бы проявить перед
восторженной толпой свой ораторский талант. Как только это
кончается и местные нотабли насладились рукопожатием великого
человека, их усердие исчезает до тех пор, пока им не удается
разыскать новую знаменитость... В речи великой особы массы не
улавливают ни слова симпатии к ним, ничего, указывающего на
то, что ей дороги их права, привилегии, свободы. Это существо,
сделанное из другой глины, живущее в чуждой им атмосфере.
Если это те средства, при помощи которых лидеры
консерваторов рассчитывают вернуться к власти, им придется долго ждать».
Подобная речь в устах тори изумляла и даже, возможно,
очаровывала своей смелостью, но она была чересчур проникнута
язвительностью и личными выпадами, чтобы представлять собой
точное выражение истины. Фактически подавляющее
большинство тори в стране нисколько не было склонно откликнуться на
уравнительные чувства и выпады восставших плебеев, так что
воззвание не было равносильно набатному звону какого-нибудь
святого Варфоломея. Но оно также и не потерялось в
пространстве: вскоре другие голоса поспешили к нему навстречу, слились
с ним и усилили его значение.
V
То смещение лидеров-аристократов, которого требовали
члены «четвертой партии», влекло за собой, как естественное
следствие, «радикальную революцию» в организации партии, рефор-
128

му ее в народном духе. Этот пункт соответствовал тем
стремлениям, которые овладели умами на следующий день после 1880
года. Такое чувство появилось даже у членов партии
аристократов, хорошо понимающих, что «оборудование партии было
устаревшим, совершенно неприспособленным к духу времени». «Чем-
берлэн, — констатировали они, — ввел систему организации,
основанную на народном фундаменте, и этим он принес пользу
своей партии и себе самому. Верно также и то, что он принес
много зла народу установлением этой системы, но что виной
этому не сама машина, а, главным образом, способ приведения ее в
действие.
Идея хороша. Чтобы иметь успех, организация должна иметь
первоисточник в народе. Надо побудить народ интересоваться
политикой партии. Надо использовать активность и подвижность
местного жителя, надо дать выход его энергии, предоставить
свободное поле деятельности его талантам».
Поскольку это обращалось к партии в целом, эти увещевания
направлялись к людям, уже наполовину обращенным. В
некоторых промышленных больших городах тори уже собирались
расширить организацию партии или создать новую на" более
широком фундаменте, чтобы противопоставить ее радикальному Коку-
су. Родина последнего, Бирмингем, была среди первых городов,
давших партии толчок к этому движению. Разбитые организацией
Чемберлэна и Шнедгорста, тори города Бирмингема постепенно
оправились и с большим терпением принялись образовывать
армию при помощи методов своих противников.
И не только потребности партии, но также и общественные
соображения толкали тори по этому пути. Большие
промышленные города, бывшие всегда очагами либерализма, не имели
обществ тори, но только известную клиентуру тори, почти целиком
набранную среди простого народа, привлеченного двойным
могуществом пива и библии. По мере того, как буржуазия проводила
свои политические и коммерческие требования и должна была, в
свою очередь, обороняться против вновь наступающих, ее
либерализм испарялся, и она становилась консервативно настроенной.
Много было разделявших взгляды партии тори также среди
фабрикантов, врачей, адвокатов. Жители больших городов,
свободные от местных влияний, вокруг которых группировалась
обычная публика тори, более независимые или высокомерные
благодаря своему общественному положению, они, однако, не были
так расположены, как классические тори, покорно подчиняться
внешним влияниям. Их не могли удовлетворить рукопожатия
великих партийных деятелей, случайно появляющихся в городе, их
честолюбие направлялось к удовлетворениям не столь
мимолетным. Закулисные интриги и сделки в делах партии, так долго
практиковавшиеся у тори, как и у либералов, если и
обеспечивали серьезное и длительное влияние, то только нескольким лицам,
образовавшим правящую котерию. Словом, партия тори, состояв-
5 - 1445
129

шая до сих пор преимущественно из аристократии и простого
народа, отныне в больших городах имела «третье сословие»,
которое, как и всякое другое, хотело играть роль. Местная автономия
предоставляла «третьему сословию» тори сферу желанного
влияния. В то же время представительный аппарат новой
организации, с его выборами, публичными собраниями и речами,
несколько утолял жажду публичности, всегда наблюдающуюся в
больших агломерациях.
Повинуясь этим многочисленным стимулам, тори, иногда по
доброй воле, иногда против, заимствовали у либералов их
образец организации, тем не менее продолжая публично проклинать
Кокус. Этой эволюции, начавшейся в 1880—1885 годах,
суждено было все более усиливаться. Она столкнулась с движением
восставших из «четвертой партии», и эти два течения нашли друг
в друге значительную поддержку. Так как оно направлялось по
пути, куда никогда не ступала нога тори, то провинциальное
движение необходимо было приободрить, стимулировать,
подтвердить ему правильность пути. «Четвертая партия» и особенно один
из ее членов, лорд Рандольф Черчилль, и создали для него
необходимый стимул.
VI
Лорд Рандольф своим необычайным поведением в Палате
быстро затмил в глазах широкой публики своих сотрудников. Сын
герцога-тори, некоего Мальбору, он порвал со своей партией и,
открыто игнорируя всех, занял особое место. Полный
непоколебимой веры в себя, с сдержанно-страстной отвагой,
придерживающийся всегда крайних мнений, он рубил направо и налево с
жестокой решимостью Деция Муция, обрекая своих противников
подземным богам. Обладая живым умом, схватывающим
сущность вопроса, он соединял с сильной диалектикой резкий и
весьма сатирический язык. Молодой лорд, говорящий рыночным
языком, поражал воображение; защитник народного дела,
избравший себе эту роль, пленял сердца черни. Его темперамент
блестяще помог ему добиться почти добросовестно этого успеха;
он, несомненно, был одарен достаточно живым народным
инстинктом, чтобы приблизиться к массам, но инстинкт этот был
недостаточно выраженным, чтобы заставить его покинуть
традиционную среду торизма, бывшего его операционной базой.
Преследуемый воспоминаниями о блестящей карьере лорда Биконсфиль-
да, Черчилль, воспользовавшись приемами Дизраэли в молодости,
объявил своим credo «народный торизм». Но он отбросил
затемнявшие доктрину оговорки покойного великого вождя; мнимый
последователь внес в нее ясность на свой манер. В своих
многочисленных ораторских выступлениях в стране за 1883—1884 гг.
он непрерывно доказывал, что радикализм был просто
шарлатанством (humbug); что тори, представителем которых он, Черчилль,
130

являлся, были наиболее подлинными демократами в мире и
лучшими друзьями народа. «Для тори vox populi — vox Dei было
всегда обновляемой верой, живительным принципом, бессмертной
истиной, без которых их политика потеряла бы всякое значение и
не имела бы ни будущего, ни надежды. Я уже давно сделал
своим девизом выражение, недавно употребленное Гладстоном:
«Доверяйте народу». В партии консерваторов есть еще люди,
которых надо этому научить; но, — говорил Черчилль, — я уверен, что
все это скоро изменится. Я и мои друзья думаем, что партия тори,
как и английский народ, должна быть партией самоуправляющейся».
Эти речи разжигали молодых тори — жителей больших
городов. Лорд Черчилль и его друзья по «четвертой партии», в свою
очередь, чувствовали поддержку в стране; в своей борьбе против
лидеров партии тори они могли рассчитывать на организованное
мнение, представленное народными ассоциациями. Последние,
таким образом, были для неотори машиной, которая должна была
проломить брешь в крепости официальных лидеров, т.е.
выполнить ту же роль, которую для неорадикалов сыграл Кокус в
Бирмингеме. Это была та же игра, те же средства и те же приемы.
Впрочем, было прибавлено и оригинальное нововведение. В
политическом наследстве лорда Биконсфильда лорд Р.Черчилль и
его соратники нашли между другими образцами и указаниями
положение, по которому для того, чтобы достигнуть победы, нужно
действовать на воображение, чувства и эмоции народа. Дизраэли
сам попытался в своей «Молодой Англии», впрочем, без
большого успеха, воплотить эти идеи. Его последователи и
продолжатели взялись за это дело более основательно. Спустившись из
области мечтаний, где жил Дизраэли в молодости, они
приспособились к условиям современного общества. Отделившись от лэнд-
лордов, которые были на первых ролях в драме «Молодая
Англия», они, обратившись к народным чувствам, объединили все
классы в одни сентиментальный союз. Воздействием на
воображение они преобразовали чувства в политическую энергию.
Современный способ организации придал форму этому союзу,
обеспечил его кадры и игру сил. Благодаря широкой
национальной базе политическая энергия стала циркулировать в партии
тори, как кровь в организме, и таким путем лидеры, эти
высокомерные аристократы, эгоисты, захватывающие власть и
распределяющие все места между своими друзьями и родственниками,
должны были стать бессильны.
Веруя в ту же религию личной чести и национальной
гордости, члены новой ассоциации должны были бы образовать новое
рыцарство. Так же как средневековое рыцарство, одушевленное
чувством чести, посвящало себя защите всех справедливых дел,
так и члены братства тори предполагали отдать свои силы защите
консервативных принципов для поддержания религии,
королевских земель и могущественной власти Британской империи. Они
свяжут себя обетом, образуют орден, куда они будут вступать
5*
131

сначала как оруженосцы, чтобы быть потом принятыми с званием
рыцарей. Любимый цветок покойного знаменитого вождя лорда
Биконсфильда, белый подснежник, становится символическим
знаком их союза, получающего наименование «Лига
подснежника тори». План, составленный в полной тайне, был поддержан
некоторыми депутатами тори, не принадлежавшими к «четвертой
партии», а также нотаблями «третьего сословия» провинции.
Чрезвычайно скромное вначале движение в короткий срок
приняло необычайное развитие. Хотя Лига подснежника и
уклонялась от пути, намеченного ее основателями, она добилась
неслыханного успеха и вскоре стала, как мы увидим, одним из
наиболее могущественных факторов в организации партии тори.
Глава восьмая
ОРГАНИЗАЦИЯ КОНСЕРВАТОРОВ
(Окончание)
I
«Четвертая партия», ставшая проводником демократического
торизма, решила, что центральный орган местных ассоциаций,
Совет Национального Союза консервативных и конституционных
ассоциаций, мог бы служить в качестве рычага. Но в том виде,
как он существовал, этот Совет лишен был жизненности, у него
не было ни материальных ресурсов, ни морального авторитета; он
был чем-то вроде придатка к бюро официальных лидеров.
«Четвертая партия» поставила себе задачей освободить его от их
опеки и передать ему суверенитет партии. Растущее влияние лорда
Рандольфа Черчилля скоро сделало его главой ассоциаций, и, по
его предложению, на годичном собрании делегатов ассоциаций в
Бирмингеме в 1883 г. Совет Союза был уполномочен «закрепить
за собой законное участие в управлении организацией партии».
Избранный президентом при первом же обновлении состава
Совета лорд Черчилль потребовал признать за Союзом
исключительное право на управление делами партии. Официальные
лидеры принуждены были подать в отставку.
Однако лорд Солсбери и сэр Стаффорд Норскот, понятно, не
были особенно склонны уступить свою власть. Они вступили в
переговоры и, объявив себя сторонниками положений,
выдвинутых Союзом, потребовали, чтобы Совет Союза официально
включил кнутов, агентов лидеров, с совещательным голосом, но
лорд Р.Черчилль настоял на том, что Союз должен быть строго
представительным органом. Маркиз Солсбери в результате
довольно резко прервал переговоры. Лорд Рандольф ответил
маркизу весьма решительным, чтобы не сказать жестоким, письмом,
132

которое, по его требованию, было одобрено большинством
Совета; в нем он его упрекал в желании, чтобы «Совет Союза был
вполне и навсегда сведен к прежнему положению зависимости
и раболепства по отношению к некоторым безответственным
лицам, находящимся у него в милости (у Солсбери)». «Для нас
совершенно ясно, — указывал лорд Рандольф, — что нам не
удалось внушить вам правильную оценку значительности движения,
поднятого в Бирмингеме Национальным Советом в прошлом году,
а также дать представление о гибельных последствиях для дела
консервативной партии в том случае, если лидеры партии будут
игнорировать это движение или мешать ему. Возможно, что Ко-
кус неблагозвучное название и не предвещает ничего хорошего
для аристократов и лиц привилегированных сословий, но,
бесспорно, это единственная форма политической организации,
которая может объединять, руководить и направлять массу
избирателей». Намекая на имевшие место переговоры, лорд Р.Черчилль
говорил: «Совет Союза совершил грубую ошибку, поверив, что
Ваша Милость и Сэр Стаффорд Норскот действительно искренне
желаете установления настоящего авторитета в партии. Совет
был жестоко выведен из заблуждения».
Ортодоксальные тори были весьма шокированы таким
поведением лорда Рандольфа. Привычка тори к почтительности или,
пользуясь выражением Р.Черчилля, к раболепству в отношении
лидеров снова пробудилась даже у членов большинства Совета
Союза, и, желая загладить происшедшее, решено было найти
modus vivendi с лидерами. Истолковав это постановление как
вотум недоверия ему и почувствовав себя покинутым, лорд
Рандольф подал в отставку с должности президента Совета и
сообщил, что он на некоторое время уезжает. Отставка Р.Черчилля
вызвала сильное волнение в партии тори вообще и в частности
среди его поклонников, представителей народного торизма в
провинции. Ассоциации больших городов немедленно начали
кампанию. Их председатели собрались в Лондоне и составили
декларацию основных положений, которая должна была лечь в
основание соглашения между лордом Солсбери и Р.Черчиллем,
между традиционным руководством лидеров и волей народа,
стремящегося управлять непосредственно своими судьбами: всякой
ассоциации предоставлялось право вполне независимого
управления местными делами; национальный Союз должен был быть
реорганизован на более широких основаниях и во главе его
поставлен центральный избирательный и чисто представительный
Совет, в который будут включены двое представителей,
назначаемых лидерами; лидерам предоставляются в исключительное
ведение финансы партии, вопросы общей политики и назначение
кандидатов в том случае, если округа запросят. Лорд Солсбери,
понизив тон, весьма неохотно согласился на сделанное ему
предложение; лорд Рандольф Черчилль принял его с большой
готовностью и был единогласно переизбран председателем.
133

Закончившаяся примирением домашняя ссора доказала, что
отныне нужно считаться с ассоциациями и что вместе с ними в
будничное существование партии введен новый фактор. Однако
занимаемое ими место было еще довольно ограниченным, как это
доказывал предложенный представителями местных ассоциаций
компромисс: несмотря на все их недоброжелательство по
отношению к высшим лидерам, привыкшим управлять самодержавно,
они добровольно оставляли им достаточно широкую сферу
влияний; престиж аристократических лидеров играл еще большую
роль среди других социальных сил, которые сторонники партии
тори терпели, как силы природы. Не отдавая себе достаточно
отчета в этом положении и памятуя только Ганнибалову клятву,
которую они произнесли в отношении лидеров, соратники лорда
Р.Черчилля из «четвертой партии» были, казалось, очень
недовольны формой разрешения конфликта, они полагали, что можно
было добиться большего. Однако удар был настолько удачным,
что сторонники лидеров горели желанием взять реванш, и на
первом же годичном собрании делегатов ассоциации, имевшем место
в Шеффилде, они вступили в сражение с Р.Черчиллем и
демократической фракцией. Проявив отменную несообразительность,
они широко развернули свое знамя: «лояльность и единство
консервативной партии под управлением ее признанных лидеров».
Они были разбиты по всем пунктам, и принцип демократической
организации вышел из этих столкновений торжествующим как
никогда.
II
Теоретически, во всяком случае, было установлено, что
консервативная партия была самоуправляющимся организмом. Но
должен ли был новый торизм остановиться на этом? Достаточно
ли было придать партии тори народную организацию для того,
чтобы она стала народной партией?
Когда партия тори на следующий день после поражения
1880 г. приступила к добросовестному рассмотрению вопроса,
пришлось признать, что ей нужно было усвоить новую политику.
Существовало мнение, что партия тори не должна быть партией
сопротивления, а должна выразить свое согласие на все
своевременные реформы, для которых общество созрело, и
принимать в них участие. Это обычная задача либеральной партии, но
истинный либерализм изгнан из современной либеральной
партии, управляемой Кокусом; его душа жива, но это душа без тела.
Тело консерватизма существует, но у него нет души. Нельзя ли
было соединить оба в один полный жизненности организм и
образовать конституционную партию, объединяющую тори и
либералов, защищающую свободу, борющуюся за равенство и
признающую, что деспотизм всегда остается деспотизмом,
безотносительно к тому, проявляется ли он индивидом или толпой? Это
134

была программа просвещенного консерватизма, программа ясная,
логичная, которая предоставляла партии тори если не блестящие,
то весьма почтенные функции. Но она не подходила молодым
тори, они смело провозгласили своей программой
демократический торизм. Так же как и по поводу «народного
торизма» Дизраэли, встал вопрос, в чем он состоит? Что могло
дать спаривание торизма и демократии? Город Ливерпуль задался
честолюбивым намерением дать миру новую разновидность
политики. Как и на родине Кокуса, городское самоуправление (в
особенности мэр А.В.Форвуд) стало во главе этого движения.
Мэр провозгласил от своего имени и от имени своих
политических единоверцев стереотипное credo торизма: трон, Палата
лордов, союз церкви и государства, единство Британской империи.
Ливерпульские тори удовлетворяли требованиям века
просвещения, главным образом, установлением и поддерживанием добрых
отношений с народными массами. Все, имевшие дело к
городскому самоуправлению, удостаивались самого любезного приема,
деятели-тори охотно посещали народные собрания, они вовсе не
грешили гордостью. Они «питали доверие к народу», как они
утверждали, и народ «отвечал им тем же», «чувствуя потребность
быть управляемым выдающимися людьми».
Лорд Р.Черчилль, со своей стороны, протестовал от имени
демократической части партии тори против «уважения и
преклонения перед учреждениями страны, на которые радикалы смотрели
с отвращением»; он не забыл ни одного из политических
неравенств, ими утверждаемых; Палата лордов, например, была для
него «ядром партии тори». Не трудясь подыскивать новые
формулировки, он повторял за Дизраэли: «Объединить народ вокруг
трона, соединить трон с народом, лояльный трон и
патриотический народ — вот наша политика и наша вера». «Общественный
прогресс народа путем законодательных реформ, в пределах и
под знаменем старых учреждений» — таков должен быть девиз
консерваторов. Эта программа социальной реформы или, вернее,
эти проявления заботливости о материальной судьбе масс были
приправлены комплиментами по их адресу. Массы обладали
всеми добродетелями, они были источником политической мудрости,
их суждение было непогрешимо: «vox populi — vox Dei — это
было более чем верно»; правительства могут ошибаться, классы
(поскольку они противополагаются массам) могут ошибаться.
Лондонское общество и клубы Pall Mall всегда ошибаются, но
народ не ошибается никогда.
Со старым торизмом, т.е. консерватизмом, таким, как его
понимал Дизраэли, было покончено. Дизраэли не противопоставлял
всегда ошибающимся «классам» никогда не ошибающиеся массы,
не идентифицировал нацию с «народом», голос которого
равносилен голосу бога, но, согласно истинным консервативным
взглядам, рассматривал его как самопроизвольный союз классов,
надстроенных один над другим. На место консерватизма сторонники
135

демократической части партии тори устанавливали новый вид
плебисцитарного цезаризма, во главе которого стоял не индивид,
а обширный синдикат: при помощи хорошо прилаженного
законодательства народу будет дан хлеб, а зрелища не заставят себя
ждать, и народ предоставит управление партии тори с ее
лордами, существующей церковью и земельной собственностью;
партия тори не присвоит себе этого мандата, аристократам, стоящим
во главе, не позволят выхватить его; народ, собравшись в
партийных комитетах, в Кокусе, выдаст эти мандаты людям по своему
выбору.
Но как после того, как за народом будет признано это право,
«демократы-тори» смогут поддерживать политические
неравенства, неотделимые, по их мнению, от самого существования партии
тори? Чтобы не очутиться позади радикалов, они будут по частям
отказываться от этих неравенств согласно методу,
изобретенному Дизраэли. Таким образом они установят связь с ним: на
оппортунистический торизм, основателем которого он был, они
нагромоздят при помощи Кокуса, заимствованного у радикалов, и
пылкого исповедания веры в народ демократический и слегка
демагогический торизм; он же при посредстве sic volo sic jubeo,
присущего самой природе демократии, узаконит все повороты,
отклонения с большим авторитетом, чем это могла бы сделать вся
диалектика Дизраэли.
III
Долго не пришлось ждать этой эволюции, она проявилась
немедленно, при первом крупном политическом событии,
вызванном в 1884 г. вопросом о расширении избирательного права на
сельское население, а тем самым и вопросом о
перераспределении депутатских мест, перемещении
избирательных округов, тесно связанных с избирательной
реформой. В интересах своей партии тори очень держались за то,
чтобы традиционные избирательные округа, весьма неравномерно
распределенные в смысле территории и населения с их старым
социальным влиянием, были сохранены в возможно большем
количестве; либералы же хотели потопить их в избирательных
округах, единообразно отмежеванных соответственно
народонаселению. Одно время конфликт казался весьма угрожающим; но в
последний момент лидеры тори внезапно утвердили новое
распределение депутатских мест на основаниях почти
арифметических. Вскоре демократический торизм и его приемы получили
еще более полное подтверждение. Когда лорд Солсбери пришел
к власти в 1885 г., употребив парламентский театральный жест,
он предложил Р.Черчиллю одно из первых мест в своем
кабинете, и, в качестве высшей предупредительности по отношению к
«демократам-тори», он делегировал в Палату лордов знаменитого
сэра Стаффорда Норскота, обладавшего особым талантом раз-
136

дражать «демократов» своим истинно консервативным образом
мыслей. Министерство, в котором устроились лорд Р.Черчилль и
его друзья, сейчас же бросилось на путь государственного
социализма с такой энергией, что Чемберлэн, не без некоторого
основания, мог сказать, что «тори были в правительстве, но у
власти были радикалы». Вместе с тем «демократы-тори» и лорд
Р.Черчилль не переставали провозглашать, что радикализм, если
ему предоставить свободу, приведет Англию к пропасти
демагогии, и они звали умеренных либералов поскорее к ним
присоединиться. Последние, подавленные радикалами, со стесненным
сердцем задавали себе вопрос, не наступил ли час отряхнуть
прах от ног своих. Они не могли, однако, не замечать, что тот же
ветер дул и в партии тори, и на высотах радикализма, он с
бешенством срывал листья со старых деревьев и подтачивал их до
самого ствола, чтобы обратить их в мертвое дерево. В
довершение несчастья, на широких просветах, показавшихся там и здесь
в партии тори, появился Кокус, тот самый Кокус, который немало
содействовал тому, что дальнейшее пребывание умеренных
либералов в старом здании либерализма стало невозможным. Ведь
если они попробуют пройти с другой стороны, возможно, что они
очутятся между Сциллой и Харибдой? Удар молнии, раздавшийся
на политическом небосклоне, внезапно вывел их из того
оцепенения, в которое они были погружены. Роль этого удара молнии
сыграл кризис, вызванный вопросом об ирландском гомруле.
Глава девятая
КРИЗИС 1886 ГОДА
I
Проблема Ирландии, которая уже издавна была как бы
занозой, вонзившейся в политический организм Англии, наконец,
проникла в самое сердце ее парламентской системы.
Представители непримиримой ирландской ориентации стали со временем
настолько многочисленны в Палате общин, что они
препятствовали правильному функционированию классических партий,
вклиниваясь между ними или парализуя даже парламентскую
деятельность своей систематической обструкцией. Они шли на мир
только ценой политической автономии их страны (гомруля).
После выборов 1885 г. число сторонников ирландского гомруля56
(Home rulers) особенно увеличилось; только при их поддержке
либералы смогли победить консерваторов и вырвать у них
бывшую в их руках в течение некоторого времени власть. Гладстон,
снова собиравшийся стать у власти, решился тогда предложить
ирландцам гомруль, чтобы добиться большинства и положить ко-
137

нец враждебности, разделявшей две братские нации. Но всего
его авторитета и изумительного престижа его имени было
недостаточно, чтобы увлечь за собою всех, до сего времени
следовавших за ним. Умеренные либералы, возглавляемые лордом Гартин-
гтоном, покинули его, они отказались войти в новый,
образованный им кабинет и уже больше не колебались вступить в блок с
консерваторами. Положение особенно осложнилось тем, что
Гладстон не мог добиться единогласного одобрения своей новой
ирландской политики от своих же министров, не принадлежащих
к партии вигов, и в частности от Чемберлэна, который, забыв о
своем радикализме, усматривал, как и умеренные либералы, в
гомруле только способ разрушения цельности империи. Гладсто-
ну тем труднее было бороться в среде своей же партии с
сопротивлением, что он не мог сослаться на волю избирательного
корпуса в предоставлении гомруля, так как вопрос не был у него на
рассмотрении. Было намерение уже после издания акта
апеллировать к представителям либерального мнения, но большинство
их были организованы в Кокусы, признанным и всеобщим
вождем которых был Чемберлэн.
Накануне открытия дебатов в Палате общин по Биллю57 о
гомруле бюро либеральных федераций предложило всем
филиальным ассоциациям высказаться. Ассоциации, оказавшиеся
между Гладстоном и Чемберлэном, попали в весьма
затруднительное положение, тем более что Федерация, отдавая себе
отчет в несогласии умов, на этот раз, противно своему
обыкновению, удовлетворилась формулировкой перед местными
ассоциациями проблемы, не подсказав им нужного ответа.
Предоставленные сами себе, ассоциации в большинстве не знали, что
решить. Они вотировали много резолюций, и даже очень длинных,
но не давали точного ответа. И тогда из груди Чемберлэна
вырвалось горестное восклицание: «Почему вы здесь? Почему вы до
сих пор организованы в ассоциации?»
II
Делегаты либеральных ассоциаций для того, чтобы прийти к
какому-либо решению от имени партии, собрались в Лондоне, и
там завязалось первое сражение между Гладстоном и
Чемберлэном. Это горячее сражение оказалось гибельным для Чемберлэна
и его друзей. К обожествлению, которым был окружен Гладстон,
к установившейся вере его поклонников в то, что он не мог
поступить неправильно или отступить, к серьезному расхождению
в мнениях по вопросу о гомруле присоединилась вражда,
соревнование и накопившаяся годами злоба против бирмингемских
деятелей за время их всемогущества. Как мы уже выше отметили,
они обнаружили диктаторские тенденции и посредством
создания ими Федерации установили гегемонию города Бирмингема
над всей страной. Другие города чувствовали себя задетыми в
138

своей гордости. Кокус в значительном большинстве высказался
за Гладстона. Последствия этого разрыва имели, как мы увидим,
громадное значение для всего будущего организации и
либеральной партии.
Как только свыше раздался девиз «за гомруль», местные
ассоциации, отбросив все сомнения и колебания, принялись
проводить кампанию с обычным энтузиазмом. Они побуждали
депутатов голосовать за билль Гладстона в том виде, в каком он был
внесен, засыпали их предложениями, телеграммами, словесными
докладами, делаемыми в Лондоне специальными делегациями.
Единодушная горячая деятельность Кокусов, казалось, особенно
импонировала Гладстону. Он заключил из этого, что вся страна,
настроенная либерально, с ним и что речь шла только о том,
чтобы победить сопротивление депутатов, увлеченных лордом Гар-
тингтоном, Джоном Брайтом и М.Чемберлэном. Некоторые
либеральные депутаты остались глухи к увещаниям и угрозам
Кокусов. Соединившись с консерваторами, они провалили ирландский
билль. Гладстон не счел себя разбитым и распустил парламент,
чтобы обратиться к стране.
Отклонение Билля о гомруле Палатой, окончательно закрепив
разделение между либералами гладстониан-
ц а м и и диссидентами, прозванными либералами-
унионистами58, повлекло за собой распадение
либеральных ассоциаций, наметившееся уже в начале кризиса. Некоторые
из них лишились своих председателей или секретарей, которые
не пожелали дать себя увлечь течением гомруля, охватившим все
Кокусы. Вакантные должности, образовавшиеся благодаря этим
отставкам, были быстро заполнены, и организация, образовав
единый фронт, выстроилась в боевом порядке. Все либералы, не
признающие ирландского гомруля, не считались больше
либералами, хотя бы они носили имя Джона Брайта, Джозефа Чембер-
лэна или Леонарда Куртнея. Кокусы смотрели на либеральных
депутатов, вотировавших против гомруля, как на бунтарей. Кокус
заранее их осуждал, не допуская их даже объясниться, или
посылал депутатам повелительные приказы предстать перед ним.
Самый факт апелляции к избирателям, минуя Кокус, казался
последнему чем-то вроде преступления, оскорбления либерализма.
Не раз случалось, что в избирательных собраниях не давали
говорить либералам-унионистам, их голоса заглушали шумом
заранее подобранной аудитории. Таким образом Кокусы доставляли
либералам унионистам благодатный материал для протестов
против тирании официального либерализма и заявлений Гошена о
том, что он сражался «за право свободного мнения и право
независимой деятельности»59.
Конечный результат выборов был неблагоприятен для
Гладстона и гомруля. Значительное количество либералов голосовало
с консерваторами против Гладстона, и еще большее количество
бывших сторонников вождя либерализма воздержалось от голо-
139

сования и таким образом приложило все усилия к склонению
весов в сторону противников гомруля — унионистов. Этот
результат доказал с полной очевидностью, что Кокус никак не
являлся представителем всей совокупности английского
либерального мнения. Шумные манифестации ассоциаций Кокуса
ввели в заблуждение Гладстона и побудили его так туго натянуть
веревку, что она порвалась. Содействие ассоциаций было для него,
тем не менее, ценным. Хотя Кокус и потерял известное
количество выдающихся членов, но он сохранил механизм организации
и, что было не менее важным, главного механика, Шнедгорста,
единственного из деятелей Бирмингема, не перешедшего в
другой лагерь. Большая часть видных людей, богатых, культурных и
вообще «влиятельных», покинули гладстонианцев; избирательные
слои, вотировавшие за Гладстона и гомруль, принадлежали к
народным массам и мелкой буржуазии, мобилизованным, главным
образом, усилиями Кокуса. Можно совершенно уверенно
утверждать, что без поддержки Кокуса поражение гладстонианцев
было бы даже не бегством, а настоящей катастрофой.
III
С другой стороны, надо признать, что, с точки зрения
сохранения организаций, Кокус правильно поступил, став на сторону
Гладстона. Если бы он взял другую линию поведения, он бы не
сохранил даже видимости более или менее полного
представительства партии. Пойдя за Гладстоном, оставшимся официальным
главой либеральной партии, главой ортодоксального либерализма,
Кокус полностью сохранил эту видимость. В то же время Кокус
извлекал пользу из падения своего прежнего патрона.
Некоторые либералы думали, что, бросив за борт Чемберлэна,
Федерация спасла свободу либеральной организации, захваченной одним
человеком, и, даже больше того, что в этом деле сказалось
влияние английской демократии. Такие именно настроения
образовывались среди радикальной молодежи. Некоторые ассоциации,
из боязни лишиться независимости, держались в стороне от
Бирмингемской Федерации и отказались к ней присоединиться, но
сейчас они выразили на это согласие. Отъезд Чемберлэна
победил их сомнения. Чтобы совершенно успокоить местные
ассоциации, Федерация поспешила изменить свои уставы в направлении
децентрализации.
Однако наиболее важным пунктом, влекущим за собой
серьезные последствия, пересмотр конституции Кокуса, была
перемена его юридического местонахождения. В Бирмингеме больше
нельзя было оставаться, так как Чемберлэн был там еще
всемогущ. Федерация там находилась как бы среди вражеского лагеря,
и она эмигрировала в Лондон. Расположившись в столице,
Федерация сбросила с себя свой провинциальный дух, тяготевший над
ней, несмотря на все то влияние, которым она пользовалась в
140

бирмингемский период своего существования; отныне она из
самого центра политической жизни могла оказывать влияние на
всю страну. Ее авторитет также возрос в большей мере
благодаря тому, что Федерация стала доверенным органом высших
лидеров партии с Гладстоном во главе. Союз народной организации с
главными лидерами, установившийся в течение избирательного
кризиса 1886 г., принял постоянную форму. Волнение,
вызванное кризисом гомруля, также пошло на пользу местным
ассоциациям. Они, правда, лишились нескольких членов — это было
важно не столько с количественной стороны, сколько ввиду их
личного положения, богатства, влияния на округ; они-то и
поддерживали народные ассоциации своей «респектабельностью» и
своим кошельком. Но весьма часто эти лица отличались спесью
и высокомерием некоторых вигов в отношении людей
малосостоятельных и невысокого происхождения. Их отъезд послужил к
некоторому очищению моральной атмосферы в ассоциациях и к
устранению трений между представителями умеренного и
радикального течения. В рядах Кокуса образовалось больше
внутренней связи, среди его членов стало наблюдаться большее единство
взглядов, стремлений, по крайней мере, в течение, некоторого
времени, до тех пор, пока фатальный процесс дифференциации
мнений и чувств не создал новой группы «реакционеров». И
таким образом выходило, что все обстоятельства, которые должны
были бы ослабить Кокус: его отделение от его творца и
вдохновителя, Чемберлэна, вынужденный уход с укрепленного места —
Бирмингема, потеря нескольких выдающихся членов, наоборот,
содействовали росту его власти и расширению его влияния.
IV
Но Кокус должен был заплатить выкуп за увеличение своего
влияния. Вследствие тесных отношений между Кокусом и
официальными лидерами партии их влияние в советах народных
организаций стало преобладающим — в ущерб их независимости.
Эти лидеры — стоит вспомнить одно только имя Гладстона —
занимали чересчур высокое положение для того, чтобы
представители Кокуса, в сущности — незначительные люди, не имея
больше опоры в столь замечательном человеке, как Чемберлэн, могли
им противостоять, держаться в отношении их независимо или
расходиться с ними во взглядах. Это положение, установившееся
после перемещения Кокуса в Лондон, не было совсем
непредвиденным, и выдающиеся либералы, как, например, Джон Морлей,
высказывались против Лондона именно ввиду тех опасностей,
которым могла подвергнуться независимость народной
организации60.
Один факт сильно способствовал тому, что Федерация
очутилась в руках лидеров. Как было выше изложено, задолго до
создания Кокуса у либералов было центральное бюро, управляемое
141

кнутами (Центральная Либеральная Ассоциация). Кнут сам был
только агентом лидера партии, управляемая им организация не
имела собственной политики; она следовала политике главы
партии. Таким образом, несмотря на свое длительное прошлое вигиз-
ма, Центральная ассоциацияв 1886г., вслед
за Гладстоном, провела кампанию за гомруль, но без особого
блеска и с небольшим успехом. Постепенно отбрасываемая все
растущим течением народной организации в Бирмингеме,
ассоциация, представляющая лидеров, теряла, вместе с почвой,
ускользавшей из-под ее ног, свою жизненность и энергию. После
поражения 1886 г. лидеры либеральной партии хотели влить в нее
новую кровь, и они считали это тем более возможным, что
отныне она была настолько же радикальна, как представительная
организация. Шнедгорст, по настоянию лидеров, занялся этим, все
еще оставаясь генеральным секретарем Национальной
Либеральной Федерации. Единственный
директор одной и другой организации, он стал их maitre Jacques : в
качестве секретаря Central Office он был фактотумом61 лидеров; в
качестве секретаря Кокуса он стал нужным человеком в
народных организациях. У тех и других было то же поле действий, и
действительно, между обеими организациями произошло
слияние.
Понятно, влияние официальных лидеров на дела Федерации
проявлялось, так сказать, за кулисами, но оно было от этого не
менее значительным. Кокус продолжал устраивать свои
публичные торжественные заседания; тысячи делегатов,
представляющих все округа страны, стекались на эти заседания; но все, что
там происходило, было заранее предусмотрено в небольшой
комиссии. Очень трудно было услышать независимое мнение.
Федерация представляла из себя еще в меньшей степени, чем до
1886 г., парламент, в котором происходил бы свободный обмен
мнений; она отражала только официальный либерализм
признанных вождей. Каждый год приносил новое подтверждение этого
порядка вещей. Не один член либеральной партии констатировал
это и ворчал; но громко протестовать не решались. Это
предоставляли таким enfants terribles партии, как Генри Лабушер6*,
который прямо говорил: «Среди либералов распространено мнение,
что «дергатели веревок» Национальной Либеральной Федерации
совсем уже перестали стесняться. Ежегодно собирается большой
митинг делегатов. Им представляется программа, но кем она
составлена — это тайна. Делегатам предлагается принять ее или
отклонить. Всякая поправка или добавочная «planche» (параграф)
отклоняется переходом к порядку дня. Необходимо: 1) чтобы
Федерация была независима от официальной организации партии
и 2) чтобы ее ежегодное общее собрание имело бы, скорее, ха-
Maitre Jacques — персонаж комедии Мольера, человек, занимающийся
самыми разнообразными видами деятельности. (Прим. перев.)
142

рактер либерального парламента, чем митинга, созванного для
одобрения заранее заготовленных резолюций». Как ни велика
была та власть, которую приписывали «дергателям веревок», у
них было искреннее чувство и глубокое убеждение, что интерес
партии состоит в том, чтобы поддерживать тесные отношения с
официальными вождями и не дать прениям выйти за пределы, в
которых ответственные вожди могут выступать. Но эта линия
поведения повлекла за собой, тем не менее, извращение
отношений, предусмотренных парламентским режимом между
общественным мнением, свободно ставящим одну проблему за другой,
и вождями партии, открыто за своей ответственностью
обсуждающими только те вопросы, решение которых представляется им
необходимым и возможным. Таким образом, лидеры партии хотя
и тщательно составляли в небольшой комиссии свою программу,
приспособляя ее к своим видам и возможностям, но тем фактом,
что они получали ее одобренной от собрания делегатов, они
перемещали ответственность.
Влияние и последствия той полной солидарности, которая
установилась между народной организацией либерализма и
официальными вождями партии, этим не ограничивались. После
солидаризации с официальными вождями по вопросу о гомруле
народная организация так покорно последовала за ними, что и сама
целиком ушла, и заставила либерализм на годы углубиться в
ирландский вопрос. Позиция вполне логичная для парламентских
вождей партии. Трактуя определенные вопросы, так сказать,
гуртом, с целью разрешить их, официальные вожди партии ставят
все на карту, они держатся своей особой программы и падают
вместе с ней. При классической системе дуализма партий партия,
которая, напротив, представляет многочисленные и
разнообразные интересы, не может принести себя на алтарь одного из них.
Но если партия в стране следует со всем своим оружием и
багажом за потерпевшими поражение лидерами и вместе с ними
укрывается за отклоненным проектом закона, ее правильная
эволюция становится необычайно трудной, если не невозможной.
Застыв, вслед за официальными вождями партии, в вопросе
об ирландском гомруле, народная организация либерализма
пришла к тому, что стала видеть отличительный признак либерализма
в одобрении гомруля, и не только в отношении самого принципа
расширения политической власти ирландского народа, но именно
гомруля в том виде, в каком он случайно будет предл°жен главой
партии. Либеральное credo, установленное таким простым
способом, с убеждениями, столь легкими для распознавания, повлекло
за собой проникновение понятия политической ортодоксальности
во все углы либеральной организации, а вместе с ним
создавалось и новое понятие, ему сопутствующее: ересь. В лоне
либеральной организации всякое расхождение в мнениях по вопросу
об ирландской проблеме воспринималось как ересь, в отношении
которой терпимость была подлостью и, наоборот, нетерпимость —
143

добродетелью. Высшие вожди Кокуса проповедовали
собственным примером, местные ассоциации следовали за ними. В момент
кризиса 1886 г. отступление отколовшихся либералов из
ассоциаций Кокуса было неполным; они везде отказались от
избирательных мандатов, выданных их ассоциациями, но в нескольких
местах они не позволили себя вычеркнуть из списка членов в
надежде, что, как только утихнет буря, вызванная гомрулем, они
смогут вместе с гладстоновцами приняться за общее дело
либерализма. Но либералы гладстоновского толка смотрели на дело
иначе, они предпочитали избавиться впредь и немедленно от
ложных друзей, и они этого достигли. В некоторых местах
очистившиеся Кокусы имели, однако, в своем составе правильно
мыслящих людей с широким и возвышенным умом, которые
делали все возможное, чтобы побороть дух сектантства и
нетерпимости их единомышленников, и благодаря их усилиям, их такту
враждебная позиция Кокусов в отношении их прежних
отколовшихся членов не стала абсолютным правилом, наблюдались и
исключения.
Глава десятая
УПАДОК ПАРТИЙ
I
Кокусы могли льстить себе мыслью, что они достигли
единства в партии и установили в ней политическое единообразие,
настолько совершенное, что отныне было только одно стадо и один
пастор. Скоро, однако, стало ясно, что почти все надо начинать
сначала. Либерализм весь не умещался в узкой форме
единственного вопроса — гомруля. Борцы за некоторые другие
радикальные реформы не соглашались стушеваться. Кокусы за их счет
учились старой истине, что всегда в чьих-нибудь глазах будешь
реакционером. И действительно, в той несколько общей и
неопределенной форме появились первые признаки восстания против
организации и официальных вождей партии: их находили
недостаточно прогрессивными, у них остался «хвост вигов», и даже
довольно длинный, если верить испытанным радикалам.
Последние становились со дня на день все более агрессивными и
враждебными к организации партии: «кокусианцы» были только
оппортунистами, пытающимися половить демократической рыбки;
политическая машина Брэммэгема* безусловно сотрет радикалов
в порошок, если они не примут мер предосторожности. Эти чув-
Брэммэгем — народное наименование Бирмингема.
144

ства враждебности по отношению к «официальному
либерализму» сказались даже в парламенте, где некоторые «новые
радикалы», под предводительством Лабушера, демонстрировали полную
независимость в отношении кнутов и вождей либеральной
партии. Но их радикализм, бывший по существу радикализмом
политическим и политиков, вскоре затмился социальным
радикализмом, поднимавшимся на горизонте.
В рабочих массах пробуждался дух восстания против
положения, созданного для них в экономической области. Они захотели
воспользоваться своей вновь приобретенной политической
властью, чтобы повысить свое материальное благосостояние. Но
рабочие-главари, питая недоверие к политическим партиям,
которые, по их мнению (либеральная не менее, чем консервативная),
были вассалами капиталистов, возымели идею независимого
политического выступления. Первые попытки воплотить эту идею,
которые будут в дальнейшем более подробно изложены, с
трудом пробивали себе путь. Но с каждым днем все больше
распространялся дух, лежавший в основе этого движения: в народных
массах распространялась тенденция не считаться с
политическими неладами, которыми питалась жизнь партий> и требовать от
законодателя улучшения условий существования. Она захватила
даже тред-юнионы, эти рабочие профессиональные федерации,
которые тщательно держались в стороне от политики и
обращались к законодателю, к государству только с одной просьбой: не
заслоняй нам солнца, дай нам спокойно заниматься нашими
делами. Классический тред-юнионизм уступил свое место новому
унионизму, проникнутому социалистическим духом.
Безграничная жалость, охватившая общество и ставшая как бы
общественной религией, вдохнула новую жизнь, воодушевление в
тенденции, представляемые новым унионизмом, в то время как сильное
движение глубоких рабочих слоев, стачка докеров в Лондоне в
1890 г. послужили для него как бы боевым крещением.
Это движение еще не достигло особенно интенсивного
характера, когда несколько либералов, не затронутых им, обратившись
к своей совести, спросили себя, действительно ли их партия
правильно понимала потребности современного общества. Их ответ
на это был отрицательным, и из этого они заключили, что партия
может вернуться к власти только при условии приспособления
своей политики к требованиям масс и признания необходимости
преобразовать таким образом старый либерализм в новый
либерализм.
II
Однако сторонники политических реформ не уступали.
Мероприятия, составлявшие старое ядро радикализма, как
отделение церкви от государства, отмена майората и другие, если и не
вызывали энтузиазма в массах, как на это указывали «новые ли-
145

бералы», тем не менее имели своих горячих сторонников. После
того как первый момент опьянения гомрулем прошел, все они
вспомнили свои излюбленные проекты, на проведении которых
они собирались настаивать как перед организацией партии, так и
перед своими лидерами. Каждый добивался приоритета для своей
мелкой или крупной реформы, и каждая из этих реформ имела
своих сторонников среди депутатов в Палате и избирателей в
стране. То дробление, от которого долгие годы страдала
«либеральная партия», опять давало себя чувствовать. С начала же
своей деятельности Кокус старался с корнем вырвать это зло, и
с этой целью, как мы видели, он нападал на умеренных, бывших
в его глазах источником зла; эти изъеденные червями виги
препятствовали образованию мира в партии. Освобождением от
умеренных, однако, не достигнуто было полное единство.
Рассмотрев положение с наиболее естественной для него
точки зрения, избирательной, Кокус признал, что он не сможет
провести ближайшие выборы при помощи одного только гомруля.
Тогда, вместо того чтобы, подобно капитану судна, находящегося
в опасности, выбросить в море весь балласт, Кокус еще подбавил
его. Из записи, которую Кокус в течение двух или трех лет вел
всем радикальным требованиям, он в 1891 г. составил длинный,
очень длинный список. В этом перечне имеющих быть
реализованными реформ, представленном на конференцию в Ньюкасле
в ноябре 1891 г., приобретшем в истории наименование Ньюкасл-
ской программы, было чем удовлетворить если не всех — что
является всегда невозможным — то, во всяком случае, очень
многих. Одним список предлагал гомруль, другим — отделение
церкви от государства, избирательную реформу, третьим — право
запрещения кабаков, перераспределение земельного налога,
отмену или преобразование Палаты лордов и т.д., и т.д.
Нагроможденные вместе в одной программе «омнибус» наиболее
разнообразные требования должны были составить одно целое и
таким путем обеспечить единство партии с тем большим
успехом, что «омнибус» содержал проекты реформ,
превышающих социальные требования, ставшие столь настоятельными
за последние годы. Кокус от имени либеральной партии отвергал,
как ересь, свою старую веру в естественный ход вещей и
призывал партию на новый путь государственного
социализма.
Официальные вожди партии, которых обвиняли в том, что
«они не были в контакте с современной либеральной мыслью», в
действительности были, начиная с Гладстона, ни больше, ни
меньше, как социалистическими реформаторами. Но они все, будучи
прикованы к организации партии, были вынуждены более или
менее открыто признать программу Федерации. В данном случае
организация, следуя за официальными лидерами, увлекла за собой
всю партию в вопросе о гомруле, с риском отрезать ей всякий
выход и погубить ее, потом, внезапно повернув паруса по изме-
146

нившему направление ветру, она брала на буксир смирившихся
лидеров, может быть, и присоединяющихся к Кокусу, но не
переубежденных. Во всем чувствовался недостаток
непосредственности, что не обещало искреннего выступления. Давая, таким
образом, повод к нареканиям, Кокус и официальные вожди не
обезоружили сил, которые были перед ними, особенно тех, которые
были сконцентрированы под знаменем социализма.
III
Происшедшие в 1892 г. общие выборы дали либералам
большинство, но большинство весьма незначительное и составное,
которое скорее было сборищем различных групп, разнообразные
стремления и желания которых были заключены в знаменитой
Ньюкаслской программе «омнибус». Депутаты, которые
представляли эти разнообразные и не всегда совпадающие интересы,
тем не менее выстроились позади Гладстона, вернувшегося к
делам63, в одну стройную фалангу, где каждая группа должна была
голосовать безотносительно к тому, одобряла она или нет
мероприятия, требуемые другими группами, с обязанностью реванша
(согласно практике, получившей в политическом argot
наименование log-rolling). Министерство вносило в Палату одно
мероприятие за другим, все они имели целью дать удовлетворение каждой
группе по очереди. Но министерство с большим трудом
добивалось голосования своих законопроектов. Перед ним была весьма
многочисленная и решительная оппозиция; ни одно важное
мероприятие, намеченное в программе Кокуса, не было поддержано
достаточно могучим общественным мнением, которое могло бы
победить оппозицию в нижней Палате и разбить сопротивление
Палаты лордов, где либеральное правительство было в
меньшинстве. Воздержавшись, может быть, по этой причине, от
апеллирования к верховному судье, не желая подвергнуть его
рассмотрению спорный вопрос, министерство сочло более удобным
выступить против Палаты лордов, обвиняя ее в том, что она
тормозит дело прогрессивного законодательства реформы. Все те,
которые желают реформ, как бы они ни были различны, должны,
так сказать, образовать синдикат общего недовольства лордами
и, составив видимость общей платформы, предложенной уже
Ньюкаслской программой с ее мудрым дозированием, дать новое
подкрепление либеральному министерству. Следствием этого
было то, что Кокус открыл кампанию против Палаты лордов, против
ее законодательных прерогатив. Но его призыв к оружию не
нашел особенного отклика в стране. Потеряв силы в бесплодных
попытках, либеральное министерство, во главе которого стоял
лорд Розбери64 со времени ухода Гладстона в 1894 г., должно
было в 1895 г. выйти в отставку. И когда сейчас же вслед за
этим избиратели были созваны для выборов нового парламента,
либеральная партия в стране так же раскололась, как и в Палате;
147

некоторые настаивали, главным образом, на местном в е-
т о против продажи спиртных напитков, другие на реформе
Палаты лордов, третьи на отделении государства от англиканской
церкви и т.д. Тщетные попытки, делаемые с целью сдержать
обещания Ньюкаслской программы, создали разочарование у лиц,
возлагавших на нее надежды, и опасения у других, интересам
которых угрожала одна или другая из предлагаемых радикальных
реформ. Либералы не везде выступали согласно, и партия
потерпела грандиозное поражение. Плод остроумного изобретения,
этот шедевр политических манипуляций — Ньюкаслская
программа, вместо того чтобы объединить либеральное большинство,
содействовала его рассеянию. Поздно открылись глаза высших
вождей партии; они решили тогда, что Ньюкаслская программа
чересчур длинная и потому не может воздействовать на ум и
сознание. Они дошли даже до того, что жалели о принятии от
Либеральной Федерации этой программы и почти отрекались от
своей кампании против лордов. Напрасны были сожаления;
фантом единства, который хотели удержать заклинаниями Кокуса,
был далек, как никогда; в данный момент осталась только
историческая партия, повергнутая в прах.
IV
Трудно было оправиться либеральной партии, обезглавленной,
сведенной к бессильному меньшинству в парламенте. Все как бы
сговорилось против нее. Соперничающая с ней партия вернулась
в Палату с таким большинством, которого не было ни у одной
партии со времени парламента, созванного после великой
избирательной реформы 183 2 г. Эта соперница, усиленная
отколовшимися либералами, бросившимися в ее объятия из-за проблемы
ирландского гомруля, с которыми она образовала унионистскую
партию, дала себя настолько «либерализовать», что больше ничем
не отличалась от умеренных либералов. Она почерпнула источник
сил в новом политическом движении — империализме, которое
она если не возглавляла, то, возможно, более полно
представляла. Империалистическая идея, выдвинутая Биконсфильдом,
горячим сторонником которой он был, вскоре переросла
неопределенность его риторики, завоевала умы, склоняя их все больше к
колониальной экспансии и стремлению объединить крепкими
связями почти независимые части обширной Британской
империи, и создала из нее одно самодовлеющее целое, Britannia versus
mundum! Эта идея, впрочем, с разнообразными оттенками, не
была исключительной монополией какой-либо партии. Но это-то и
было причиной несчастья либеральной партии; эта идея глубоко
расколола ее. Когда Джозеф Чемберлэн, ставший борцом за
империализм, привел к войне с бурскими республиками65 Южной
Африки, несогласия в либеральной партии сказались особенно
резко. Партия определенно раскололась, и либералы-империали-
148

сты, предводительствуемые лордом Розбери, МАсквитом66 и
сэром Э.Греем67, составили отдельный союз с особой
организацией — Либеральную Лигу. Обе фракции взаимно
изгоняли членов другой фракции и оспаривали титул либерализма.
Это было очевидное доказательство того факта, который уже
несколько выяснился ходом политической эволюции, а именно,
что английский «либерализм» был уже делом прошлого,
пройденным историческим этапом. «Либеральное» общественное мнение
в стране было бессильно противиться этому доказательству или,
если это выражение желательнее, впечатлению, созданному
поведением лидеров. Кокус, призванный представлять это мнение,
полагал спасти положение, применяя известную тактику страуса.
Бурская война и политика истребления, проводимая по их адресу
Чемберлэном и его сторонниками, стали для многих англичан
вопросом совести. Кокус думал только об организации партии и
боялся причинить ей вред выявлением несогласий в среде
либеральной партии. Едва ли дюжина либеральных ассоциаций имела
мужество высказаться по вопросу о войне. Национальная
Либеральная Федерация тщательно следила за тем, чтобы сохранить
нейтральную позицию и подавить в своих больших собраниях
всякий протест, и почти всегда достигала этого. Этот способ
действия Кокуса только подчеркивал банкротство либерализма.
В тот момент, когда либеральная партия пала так низко,
Дж.Чемберлэн68 принес ей спасение. Когда война была кончена
и бурские республики были раздавлены к вящей славе
империализма, Чемберлену вздумалось придать ему мирное развитие
возвращением к таможенному протекционизму. Как бесспорный
глава страны, он увлек за собой почти всю унионистскую партию.
Фундамент свободной торговли, на котором издавна, как на
скале, покоилось все экономическое существование Англии, был
жестоко потрясен, и все классы заколебались. Торговый класс,
буржуазия, перешедшая в большинстве в лагерь консерваторов,
видела сейчас угрозу своим материальным интересам, и чувство
собственного самосохранения привело ее к либерализму.
Городские ремесленники и земледельцы, вспоминая рассказы о
прежних временах до 1846 г., когда хлеб был по ценам голодного
времени, очень боялись возвращения этого мрачного периода и
проявили поразительный при их политической апатии интерес к
спору, поднятому проектами Чемберлэна. Нонконформисты69,
задетые школьным законом, изданным унионистами и
предоставляющим привилегии установленной церкви, вспомнили также о
своих старых связях с либеральной партией. Последняя
предложила всем вступить в бой и показалась всем желанной.
Обстоятельства складывались для нее положительно благоприятно, и
можно было с полным основанием говорить о «возрождении»
либерализма. Было, однако, и облако на небе: в то время как
либеральная партия оправлялась, на ее флангах образовалась рабочая
партия — о которой будет речь впоследствии, — отбиравшая у
149

нее часть ее членов и стремившаяся к тому, чтобы лишить ее
исторического смысла, состоявшего в роли проводника идеи
прогресса и реформ. Но в настоящий момент давление рабочих масс,
добивающихся независимого политического положения, только
пополняло ряды все растущего движения против партии,
находящейся у власти. Она была буквально потоплена на ближайших
общих выборах в 1906 г. Либеральная партия, в свою очередь,
вступила в новый парламент в громадном большинстве, не
имевшем прецедентов в прошлом.
V
Однако это большинство — исключая рабочую партию,
которая тоже триумфально вступила в Палату общин и там заняла
место независимой организации, — было далеко не единым, и, что
еще много важнее, ему недоставало точно определенных идей и
общих стремлений. Оно объединилось на платформе отрицания,
протеста. Оно не могло удовлетвориться отражением атак на
свободную торговлю или даже вотированием некоторых
дополнительных законов, как, например, пересмотр школьного закона
или закона о спиртных напитках. Вступление в парламент под
видом либералов группы молодежи, одушевленной
социалистическим духом или почти социалистическим, и та неловкость,
которую они почувствовали в этой среде, несмотря на любезность
приема, еще больше выявила изношенность и отсутствие своего
лица у либеральной партии как партии. Уже давно ей говорили,
кричали, что, если она не переменит обличья и не станет
решительно партией «социальных реформ», она подпишет
собственный смертный приговор. Будучи весьма оппортунистической,
либеральная партия с трудом пускалась в путь. Она полагала
сначала, не производя особых затрат, отдать дань требованиям
«труда», становившимся все более настойчивыми, вотируя в его
пользу закон. За несколько лет до этого судебным решением рабочие
тред-юнионы были объявлены ответственными за действия их
членов во время стачек. Этот закон показался тред-юнионам
угрожающим самому их существованию, и он немало
способствовал образованию рабочей силы, призванной защищать интересы
рабочих масс. Чтобы защитить эти права, новое либеральное
правительство согласилось внести билль, которым ответственность
тред-юнионов ограничивалась деяниями, совершенными их
законными представителями. Рабочая партия требовала, чтобы тред-
юнионы были совершенно освобождены от ответственности.
Либеральные члены не решились возражать, и правительство взяло
обратно свой проект, чтобы дать возможность пройти проекту,
санкционирующему полную безответственность тред-юнионов.
Вскоре, в 1908 г., был сделан еще более решительный шаг по
пути к «социальному законодательству» установлением пенсий
уволенным в отставку старикам. Значительные издержки, с кото-
150

рыми это было связано, привели к дефициту. Для того чтобы его
пополнить, либеральное министерство предложило ввести в
бюджет Ллойд-Джорджа70, отныне исторический, фискальные
реформы, направленные против состоятельных классов. В
продолжение всего этого процесса, по мнению оппозиции,
отличавшегося бешеным темпом, все фракции либеральной партии с
удивительным единодушием шаг за шагом следовали за
правительством. Вопреки предсказаниям, при сэре Х.Кэмпбеле-Баннерма-
не71, как и при Асквите, была полная дисциплина, несмотря на
пестрый состав большинства, или, вернее, благодаря этому
составу: если бы недостаток убеждений или единства в убеждениях
не был заменен дисциплиной, все при существовавшей системе
партий, представлявшей два соперничающих синдиката, должны
были бы сразу покинуть партию. Эта более или менее
искусственная связь натолкнулась на более прочную связь класса
собственников, увидевших в новых законодательных тенденциях
нечестивую войну, направленную против собственности и
социального порядка. Уже в течение некоторого времени в
общественной жизни намечался агрессивный возврат к старому духу
аристократического господства в соединении с надменностью все
более растущей плутократии. Затмение либерализма после
1886 г., так же как прогресс империалистической идеи и ее
спутника — милитаризма, прокладывали путь аристократически-
плутократическим намерениям. Последние избрали в качестве
операционной базы для себя Высшую палату, являющуюся
представительницей наследственного начала и капитала, издавна уже
служившую крепостью для унионистской партии. Как только
либералы получали большинство в Палате общин, лорды приходили
на помощь унионистскому меньшинству, чтобы аннулировать то
одно, то другое из важных либеральных мероприятий. Когда в
Палату лордов поступил бюджет Ллойд-Джорджа, лорды горячо
встали pro aris et focis. Не считаясь с привилегиями Палаты
Общин в вопросе о налогах, освященными вековым
конституционным обычаем, Палата лордов приостановила прохождение
бюджета и добилась роспуска парламента.
Ответ страны был не вполне определенным. Как ни
выдвигается во время выборов какой-нибудь отдельный вопрос при
системе программ-омнибусов, на него нагромождаются всегда
несколько других вопросов, и в вынесенном решении в пользу той
или другой партии трудно выделить решение по отдельной
проблеме в частности. Так оно было на выборах в январе 1910 г.,
когда избиратели должны были высказаться по бюджету Ллойд-
Джорджа, по вопросу о протекционизме и свободной торговле и
о морской защите против возможного нападения, не говоря уже
о других вопросах, которые могли оказать влияние на решение.
Так как ни одна партия не добилась большинства, каждый мог
толковать результат по-своему. Одно только вытекало из этого с
неоспоримой убедительностью — то, что либеральная партия не
151

имела уже большинства в стране. Происшедшее в 1904—1905 гг.
внезапное «возрождение» либерализма было только видимостью,
обязанной временным обстоятельствам. Блестящая победа 1906 г.
была чистой случайностью. Вся эволюция последней четверти
века, прерванная только временно, была как бы отмечена упадком
либеральной организации.
Так, политика с социалистической окраской, в которую за
последние годы, под руководством Ллойд-Джорджа и
У.Черчилля72, бросилась либеральная партия, придала ей известный
блеск, но пробила громадную и новую брешь в старом
историческом здании либерализма. И удержаться оно смогло только
благодаря коалиции с ирландцами и рабочей партией. Последняя
питает в известной мере либеральную политику, другие приносят
ей свои голоса, чтобы дополнить ее большинство. Будучи в массе
настроены меньше всего радикально или социалистически,
ирландцы поддерживали либералов, чтобы добиться гомруля. Как
только это было достигнуто, коалиция вскоре распалась, и
либеральной партии пришлось снова сражаться за свое существование.
Партия сама по себе была уже численно меньше консервативной
партии, положение которой оставляло желать много лучшего.
VI
Консервативная партия действительно попала не в очень
хорошее положение в конце этой четверти века, хотя она и
вступала в него при самых блестящих ауспициях73.
Кризис гомруля вместо того, чтобы поколебать ее, как ее
соперника — либеральную партию, наоборот, только укрепил.
Попытка Гладстона предоставить Ирландии гомруль позволила тори
выступить в роли защитников единства империи, вернуться к
своей обычной роли консерваторов. Партии больше не нужно
было гальванизации при помощи героических приемов
демократии партии тори, соперничающей с радикалами.
Не смелостью можно было теперь ее увлечь, эффектные
выступления, пронунциаменто на время, были во всяком случае
неуместны. Лорд Рандольф Черчилль74 этого не понял, и он заплатил
своим положением за ошибку. В министерстве Солсбери,
ставшем у власти в результате выборов 1886 г., лорд Рандольф занял
второе место как благодаря своим личным качествам, так и из
внимания к тому, что он был признанным главой городской
демократии тори, столь усиленно способствовавшей избирательной
победе. Но едва прошло несколько месяцев, как он внезапно
ушел из министерства под предлогом, что оно мало считалось в
своей финансовой политике с интересами налогоплательщика.
Эта отставка вызвала в стране сильное волнение, но и только.
Народные организации, которые несколько лет назад встали на
защиту Черчилля, на этот раз остались спокойными. В настоящий
момент под угрозой было не столько дело народа, угрожаемое
152

аристократическими лидерами, сколько интересы Союза, за
которые эти самые лидеры сражались так блестяще и успешно.
Лидеры вышли победителями из этого инцидента, который на
миг показался чем-то вроде серьезного кризиса, и благодаря
правительственным успехам они в течение нескольких лет отражали
бешеные нападки оппозиции и видели, как их авторитет и
престиж в партии вырастали изо дня в день. Их блестящий успех и
затмение демократического торизма естественно привели к тому,
что побледнела звезда народной организации, поднявшаяся на
горизонте консерватизма против партийных вождей. Вместо того
чтобы быть, как того хотели Р.Черчилль и его друзья, солнцем в
планетной системе партии, представительная организация
становилась почти спутником лидеров. Она участвовала во всех
движениях, ежегодно торжественно выступала на конференциях
делегатов объединенных ассоциаций, но далеко не являлась
регулятором даже с внешней стороны, как радикальный Кокус,
движения партии. Голосовавшиеся на этих конференциях резолюции
не становились тем самым и даже не должны были стать
пунктами программы тори. Традиционные влияния, носителем
которых являлась партия тори, были еще чересчур живы в
английском политическом обществе.
Как бы то ни было, борозда, проведенная демократическим
торизмом, была чересчур глубока для того, чтобы эти влияния
могли ее стереть. Несомненно, прогрессивная политика
министерства Солсбери в большой мере была обязана тому факту, что
она держалась у власти поддержкой либералов-унионистов.
Однако, прислушиваясь к советам своих союзников либералов,
министерство Солсбери75 с неменьшей готовностью подчинялось
побуждениям, исходящим от его собственной партии, в которой
оказывало действие введенное в нее демократическое начало.
Эта работа не совершалась сама по себе, она встречала много
препятствий и в классовых предрассудках, и в иерархических
тенденциях общества, и в безразличии и невежестве масс;
однако она продолжала развиваться медленными, но верными шагами.
Благодаря ей в местных Кокусах накоплялась скрытая сила,
которая должна была сказаться при первом крупном событии.
VII
После короткого междуцарствия либералов, от 1892 до
1895 года, унионистская партия вышла победительницей из
выборов 1895 г., на которых, как казалось, навсегда было
покончено с гомрулем. Но, несмотря на свое громадное большинство,
она с первого же дня стала приходить в упадок. Угроза гомруля,
отныне устраненная, не могла больше держать в напряжении
весьма разрозненную унионистскую коалицию, образованную
против ирландской автономии. Известная апатия, только
усиленная растущим экономическим благосостоянием, охватила правя-
153

щую партию. Организация партии в стране ослабела.
Воспользовавшись этим моральным умалением, аристократические влияния,
не завоевав и не вернув утраченного ими значения в стране,
утвердились у кормила правления, главным образом, в деле
распределения постов и государственных доходов; они сказались также
в более высокомерной позиции Палаты лордов, получившей
новую поддержку в богатой или разбогатевшей буржуазии.
Политическое обращение последней, начавшееся после 1886 г.,
сказывалось все сильнее. Для того, чтобы получить более легкий
доступ в «общество», или просто для того, чтобы подняться в своем
собственном мнении, разбогатевшие лорды стремились, как
никогда, попасть в традиционную партию лиц высокого происхождения,
не привнося в нее ни интеллектуальных, ни моральных сил.
Только партийная касса выигрывала от этого.
В основных идеях, если таковые существовали в партии,
выявлялись отклонения и расхождения, которые делали
затруднительной какую бы то ни было последовательную
законодательную работу. Поэтому министерство Солсбери тщательно
избегало всяких трудных проблем и обрекало себя умышленно на почти
полную законодательную бесплодность, едва рискуя для уплаты
избирательных долгов проводить мероприятия в пользу особых
интересов, как, например, о земельной собственности,
господствующей церкви. Жили со дня на день. В качестве единого идеала
обществу предлагался культ империализма. Чемберлэн
сымпровизировал роль великого жреца этого культа и обрек общество на
его логические последствия: кровь и слезы. Война с бурами
помогла унионистской партии оправиться, она подавила все
подтачивавшие ее несогласия, все соединилось в общем стремлении к
победе с тем большим жаром, что она долго не давалась
англичанам. Под знаком пробужденных и разжигаемых войной
патриотических страстей в массах прошли новые выборы 1900 г., и
унионистская партия возобновила свой мандат на управление
страной. Она добилась вотума доверия, чтобы кончить во что бы
то ни стало к славе Англии войну. Как только был восстановлен
мир, унионистская партия лишилась власти и оказалась
дискредитированной в общественном мнении из-за вреда, причиненного
войной. Как оправится партия на этот раз? У нее нет больше
программы. Тогда Чемберлэн появляется, как deus ex machina, чтобы
вовлечь унионистскую партию в экономическую революцию,
чтобы установить протекционизм на место свободной торговли.
Английская политическая жизнь партии, организация партий
вступили тогда в новую фазу, в высокой мере драматическую и весьма
поучительную.
VIII
Свобода торговли, установившаяся уже шестьдесят лет назад,
настолько прочно вошла в жизнь Англии, что стала как бы частью
154

естественного порядка вещей. Даже те, которые сражались за
протекционизм до 1846 г. и некоторое время после, настолько
долго жили, что могли заявить: «Протекционизм не только умер,
но он осужден». Чемберлэн старался воскресить его и
реабилитировать утверждениями, что свобода торговли ведет Англию к
гибели, хотя при этом экономическом режиме благосостояние
Англии неуклонно росло в неслыханных размерах.
Протекционизму предназначено было, по мнению его нового
провозвестника, обеспечить навсегда благосостояние Англии и закрепить
единство и могущество ее мировой власти. Унионистская партия,
под знаменем которой должна была протекать эта крупная
«фискальная реформа», почерпнет в ней новый источник жизни.
Чемберлэн приносил спасение этой гибнущей партии. Но вся
партия была далека от энтузиазма по отношению к
протекционизму, а страна — и еще меньше. Надо было их завоевать. В Чем-
берлэне снова сказался деятель бирмингемского Кокуса, но на
гораздо более обширной арене и со значительно более могучими
моральными и материальными средствами. Проводя в стране
ожесточенную пропаганду за идею протекционизма при помощи
особой созданной им организации, особенно ярко выявившей в
нем художника в искусстве политической рекламы, Чемберлэн
постарался овладеть постоянными партийными организациями —
либерально-унионистской и консервативной, чтобы с их
помощью повести за собой представляемые ими партии.
Либерально-унионистская организация была «захвачена»
первая. Основанная в 1886 г. отделившимися от Гладстона
либералами, не вполне слившимися с тори, эта организация сильно
поддерживала унионистскую партию, ставившую во главу угла
оппозицию ирландскому гомрулю. Когда Чемберлэн попытался
направить эту партию по другому пути и включить в нее всех членов
коалиции 1886 г., великий либерал-унионистский лидер, герцог
Девонширский (бывший лорд Гартингтон), постарался сохранить
для либерал-унионистской организации нейтральную позицию в
новом столкновении. Но это не устраивало Чемберлэна и его
сторонников. Тогда герцог заметил, что организация не могла
больше включать одновременно сторонников и противников
протекционизма и что оставалось только распустить ее, тем более что
бывший причиной ее образования гомруль потерял актуальность.
Чемберлэн не согласился на ее роспуск и противопоставил
предложению выражение из басни: дом — мой, это вам следует из
него выйти. Выразив уверенность, что большинство либералов-
унионистов с ним, и предлагая установить это путем голосования
в партийных ассоциациях, он заявил, что меньшинство не имеет
права разрушать организацию, что у отколовшихся есть одно
только право — уйти. Напрасно герцог Девонширский указывал
на то, что как большинство, так и меньшинство не имели права
присваивать себе наименование и общественные капиталы в
пользу новой программы, возбуждавшей неустранимые разногла-
155

сия среди тех, кто основал эту партию с совсем другими целями.
Чемберлэн не обратил на это внимания, своей собственной
властью созвал центральный комитет (председателем которого был
герцог Девонширский) и добился от него резолюции о
сохранении организации и одобрении протекционистской пропаганды.
Члены партии — сторонники свободы торговли — тем самым
вынуждены были уйти. Тот же трюк был проделан в организации
женщин либерал-унионисток.
Этот конфликт между герцогом Девонширским и Чемберлэ-
ном и его исход, может быть, в первый раз вскрыли так наглядно
крупное противоречие, кроющееся в самой нынешней системе
партий. Партия призвана быть союзом граждан, имеющим целью
реализацию некоторых политических идей, и, однако, когда
новая жизненная программа вызывает разногласия,
опрокидывающие старые разграничения, партия все-таки требует от своих
членов верности своей общественной фирме, которую она
сохраняет без изменений и оспаривает у отколовшихся, как у
мошенников. Вся аргументация герцога Девонширского против Чемберлэна
была только протестом против системы застывших партий,
протестом, особенно красноречивым в устах знаменитого
парламентского деятеля, выросшего и состарившегося при этой системе.
IX
Завладение организацией тори потребовало от Чемберлэна
больших усилий. Экономическая перемена фронта этого
государственного деятеля ввергла консервативную партию в сильнейшее
волнение. Его проекты встретили упорную оппозицию, и прежде
всего в кабинете министров. Раскол в партии представлялся
неизбежным. Разногласия росли с каждым днем. Лидер партии,
Артур Бальфур76, рисковал остаться только с частью войск и
увидеть, как большая часть вознесет Чемберлэна на своем щите. Он
тогда задался целью во что бы то ни стало поддержать единство
в партии и проявил чудеса диалектической ловкости, доказывая,
что хотя он и разнится от Чемберлэна, но он с ним согласен.
Бальфуру удалось в течение некоторого времени держать
организацию партии в этом двусмысленном положении. Central
Conservative Office придерживался полного нейтралитета как в
отношении сторонников Чемберлэна, так и его противников,
стоявших за свободу торговли. На годичном собрании Союза
консервативных организаций, открывшемся осенью 1903 г. в
Шеффилде, обнаруживалось сильное течение в пользу Чемберлэна,
но Бальфур, приехав на следующий день, вернул свое влияние.
Он высказался за изменение фискальной политики, не дав,
однако, своим слушателям возможности даже слегка предвидеть
характер этих изменений. Собрание выразило готовность
удовлетвориться этими заявлениями.
156

Тогда Чемберлэн направил свою деятельность на местные
консервативные Кокусы. Там его успех был более
определенным, и вскоре он их всех покорил. Консервативные Кокусы,
состоявшие из воинствующих людей, естественно, были
расположены, совершенно так же, как и радикальные Кокусы,
принимать всегда наиболее крайние решения. Больше того, в
протекционизме — этой старой вере тори, для многих консерваторов
крылся как бы огонь под пеплом. Таким образом, на местные
Кокусы не пришлось даже оказывать особенного давления, чтобы
они бросились вслед за Чемберлэном. Это было повторением
представления, исполненного в 1886 г. радикальными Кокусами,
бросившимися с закрытыми глазами в кампанию гомруля вслед
за Гладстоном. Некоторые видные консерваторы, не будучи в
состоянии следовать за Кокусом в его эволюции, предпочли
стушеваться, продолжая все же из партийной лояльности голосовать за
партию. Но некоторые совершили над собой насилие, во многих
случаях это были местные лидеры, стоявшие во главе унионист-
ских организаций, перед которыми встала альтернатива
отказаться от своего положения или от своих симпатий к свободе
торговли, и они дали себя переубедить. Освободившись от
препятствий внутри партии, унионистские Кокусы, следуя и в этом также
примеру радикальных Кокусов в 1886 г., сделали все возможное
для того, чтобы усилить разногласия, поднятые в стране
фискальными вопросами, и напрасно лидеры тори молили их о
терпимости. Вопреки Бальфуру, заявление о безоговорочном принятии
протекционизма стало доказательством ортодоксальности в
партии, и Кокусы пользовались этим против депутатов, равнодушных
или враждебных фискальной реформе Чемберлэна.
Приобретенное ими право указывать кандидата партии на парламентских
выборах давало Кокусам власть над жизнью и смертью всех унио-
нистских депутатов, желавших быть переизбранными. Некоторые
из консервативных депутатов, сторонников свободы торговли,
или free fooders, как они себя называли, получили формальную
отставку; другим угрожало соперничество
кандидатов-протекционистов. Многие консервативные депутаты перепугались и дали
себя обратить в новую веру. Наиболее храбрые расточали
тщетные протесты в парламенте и в других местах. К концу 1905 г.
завоевание местных Кокусов было Чемберлэном закончено. На
следующем годичном собрании Союз консервативных
ассоциаций не согласился уже на неопределенную формулировку, он
ясно высказался за Чемберлэна и таким образом приложил печать
партийной ортодоксальности к его фискальной реформе. Central
Conservative Office, эта лидерская организация, которая до сих
пор сохраняла нейтральное положение между протекционистами
и сторонниками свободы торговли, должна была склониться
перед совершившимся фактом и перейти со всем своим оружием
и багажом в лагерь протекционистов. Место консервативной
партии незаметно заняла протекционистская партия. Однако Баль-
157

фур и его сторонники настаивали на намерении сохранить жизнь
«унионистской партии». Их усилия едва задерживали распадение
партии и глубоко дискредитировали не только партию, но и всю
традиционную партийную систему и даже само парламентское
правительство. Враждебное отношение страны к восстановлению
протекционизма все больше усиливалось, и в течение двух лет,
во всех почти дополнительных выборах, кандидаты-унионисты,
более или менее запятнанные протекционизмом, терпели
поражение. Ясно было, что министерство Бальфура потеряло доверие
страны, но оно предпочитало оставаться у власти, открыто
игнорируя общественное мнение и укрываясь за большинством,
которое у него было в Палате. Парламентская жизнь свелась к ряду
сражений кондотьеров или к диалектической эквилибристике по
поводу серьезных запросов, в которой Бальфур превосходил
самого себя. Большинство, из боязни вызвать неудовольствие в
стране, слепо следовало за министерством, лишь бы оно
продлило свое существование на несколько месяцев. Всякое
достоинство и искренность исчезли из парламентской ограды. Никакая
моральная жертва не казалась чересчур великой для поддержания
единства партии, «этого орудия добра».
X
Однако это положение вещей не могло долго длиться.
Наступила развязка. На выборах 1 906 г. унионистская партия была
выметена. Незначительное унионистское меньшинство,
вернувшееся в парламент, было на три четверти протекционистским,
остальные все еще проявляли более или менее еретические тенденции.
Сообща начали искать средства, чтобы придать партии силу и
единство, Чемберлэн принес свое, на которое он, так сказать,
взял уже патент в Бирмингеме, — более демократическую
организацию партии. Немедленно приступили к пересмотру в этом
смысле структуры партийного центра, и пересмотр был
произведен так добросовестно, что в результате главные «дергатели
веревок» стали могущественны, как никогда. Рецепт Бальфура
гласил: оппортунизм и еще оппортунизм; признаем, что фискальная
реформа является «первым пунктом» унионистской программы,
но в данное время отставим ее на задний план, лишь бы был мир
в партии. Убежденные протекционисты смотрели на дело иначе.
По их мнению, было только одно средство для искоренения
ереси: уничтожить еретиков. Некоторые унионисты, сторонники
свободы торговли, зашли так далеко, что поддерживали на выборах
кандидатов-либералов, сторонников свободы торговли, против
кандидатов унионистских Кокусов. Во главе их был даже
прежний министр тори, лорд Бальфур оф Бэрлей (Balfour of Burleigh).
На нем показали пример: его изгнали из Конституционного
клуба, предоставив ему, как простому радикалу (прежних времен),
требовать свободы личного мнения и протестовать против этого,
158

наблюдавшегося сравнительно недавно в британской политике,
роста значения и власти «партийной машины». Вслед за лордом
Бальфур оф Бэрлей несколько других еретиков были изгнаны
тем же способом. Артур Бальфур, официальный глава партии,
попытался предостеречь неумолимых стражей веры, напоминая им
следующий факт в истории религии: христианские секты, не
пожелавшие отказаться от раздоров перед лицом мусульманского
наступления в Европе, добились-таки исчезновения ереси, но с
нею исчезло и христианство. Эти увещевания показались
недостаточно убедительными, и, чтобы покончить с ересью, в самой
партии образовалась инквизиция в форме секретной
организации, прозванной Клуб конфедератов. Конфедераты принялись
изгонять из общественной жизни всех депутатов-унионистов,
которые открыто не перейдут к протекционизму. Это делалось при
посредстве местных Кокусов. Последние охотно брали на себя
задачу очищения партии и выполняли ее так хорошо, что
кандидаты из сторонников свободы торговли почти совсем исчезли с
лица избирательной земли.
В конце концов сам Бальфур в сущности капитулировал перед
протекционизмом. Перед ним встала та же альтернатива, что и
перед местными лидерами: подчиниться или уйти в отставку. И в
данном случае вопрос шел не только об его личном положении:
на нем лежала ответственность за большую партию, которая не
была уже соединена общностью взглядов и стремлений, но
традиционную организацию которой необходимо было сохранить,
так как партии конституируются в некотором роде навеки.
Отсюда проистекали эти бесконечные диалектические ухищрения, эта
политическая эквилибристика, в которых охотно упражнялся
Бальфур, в то время как они резко шли вразрез с возвышенным
характером этого государственного деятеля. После того как
местные Кокусы перешли к протекционизму и их лидерская
организация, Central Conservative Office, была вынуждена следовать за
ними, верховный лидер партии должен был в свою очередь пойти
по ее следам. Эволюция закончилась.
Партия могла встретить следующие выборы в 1910 г. в
лучшем боевом порядке. Больше того, вызванные бюджетом Ллойд-
Джорджа течения и объявление либералами войны Палате
лордов подняли шансы унионистов. Последние вернулись в Палату
опять в меньшинстве, но значительно численно увеличившемся;
по меньшей мере настолько же важно было то, что хотя в их
среде и были разногласия относительно некоторых проблем, как,
например, социальная политика, но они освободились от
антипротекционистов. Лорд Юз Сесиль был чуть ли не единственным
антипротекционистом, проникшим в Палату. Сын маркиза
Солсбери, знаменитый лидер партии последней четверти девятнадцатого
века, человек большой цельности и консерватор до кончика
ногтей, лорд Юз не мог снискать благосклонность консервативного
Кокуса благодаря своим антипротекционистским убеждениям, но
159

ему посчастливилось найти прибежище в избирательной
коллегии Оксфордского университета, сохранившего, вместе с тремя
другими старыми университетами, архаическое право на
представительство в парламенте. Последний могиканин старого
консерватизма, лорд Юз был сохранен на парламентской поверхности,
как будто бы он был предназначен воплощать в своем
одиночестве аномалию нынешней системы, которую он так красноречиво
сам охарактеризовал: сторонники свободы торговли, которых он
представляет (со своим братом лордом Робертом, изгнанным из
парламента Кокусом), не могут покинуть унионистской партии,
не потеряв своего locus standi; они не могут перейти в
либеральную партию, так как в ней не один только параграф веры —
свобода торговли, но еще и несколько других, как, например,
ирландский гомруль или антиклерикальное обучение, которые
сторонникам свободы торговли консервативного происхождения
внушают только ужас, и либеральная партия навряд ли проявила
бы больше терпимости к этим их взглядам, чем унионистская
партия в отношении их ереси по вопросу о свободе торговли. И те
и другие заключены в порочный круг, который делает особенно
рельефными недостатки системы двух определившихся партий с
программами омнибус*.
XI
Энергичная попытка прорвать этот круг была сделана людьми,
для которых это не было непосредственной целью, — они
требовали социальных реформ от имени рабочих масс. Чтобы добиться
торжества этих идей, они сочли необходимым отделиться, начать
в их пользу независимое партийное воздействие путем
специальной организации, свободной как от либерализма, так и от
унионизма. Из этой концепции и родилась в 1900 г. рабочая партия,
которая через несколько лет заняла большое место в
политической жизни Англии. Сейчас же после расширения
избирательного права на городские массы Биллем о реформе 1868 г. ими
были приложены усилия к тому, чтобы ввести в парламент прямых
представителей рабочего класса, причем в этом намерении
совершенно не было враждебности к ортодоксальным партиям. С этой
целью была основана «Labour representation league», но эта лига,
так же как и некоторые другие избирательные организации, не
смогла упрочиться77. Громадное большинство рабочих оставалось
равнодушным, в то время как некоторые из наиболее
авторитетных их представителей, проникших в парламент под флагом
либеральной партии, как, например, углекоп Томас Бэрт, относи-
Недавно закончившиеся крупные конституционные дебаты по вопросу
о полномочиях Палаты лордов на некоторое время ослабили это
положение, но оно может вдруг резко проявиться, так как в основе его лежат
постоянные явления.
160

лись определенно враждебно к специальному представительству
от рабочих. Они считали, что именно рабочим не следовало
основывать народное представительство на почве различия классов,
что они больше, чем кто бы то ни было, были заинтересованы в
исчезновении этих различий. Повторные попытки вовлечь тред-
юнионы в политическую деятельность встретили упорное
сопротивление со стороны их лидеров, озабоченных тем, чтобы
сохранить рабочие организации в первоначальном виде органов
экономической защиты.
В 1890 г. произошло некоторое оживление в рабочем
движении, о чем уже выше упоминалось, и течение за рабочее
представительство получило новый толчок. Во главе движения стали
молодые пылкие люди, захваченные новой еще для Англии
верой — социализмом. Отчаявшись увлечь тред-юнионы, они
основали, помимо них, в 1893 г. «Независимую рабочую партию»,
которая должна была вступить в парламент не только для того,
чтобы ввести туда людей, по опыту знающих потребности масс, не
только для того, чтобы в их пользу добиваться той или иной
меры, но чтобы произвести конституционным путем социальную
революцию в направлении законченного абсолютного
коллективизма. Полные энтузиазма к возрождению общества, лидеры I.L.P.
(сокращенное наименование партии) объявили священную войну
старым партиям, в особенности либеральной партии, которую
они рассматривали как крупного врага «труда», еще большего,
чем партия тори, так как у нее к чувствам капиталистической
враждебности против требований труда прибавлялось еще
лицемерное изъявление симпатий к массам. На следующих общих
выборах в 1895 г. I.L.P. представила в некоторых округах своих
кандидатов в оппозицию кандидатам унионистам и либералам, но
все они потерпели поражение; они достигли только того, что в
нескольких случаях отобрали у либералов достаточно голосов,
чтобы дать пройти кандидатам тори. Сама концепция третьей
партии была чужда всем традициям и всем привычкам английских
политиков, и ей было тем труднее проложить себе дорогу, что
третья партия, о которой будет речь, представляла непопулярную
доктрину. I.L.P., не теряя бодрости, продолжала проповедовать
идею третьей партии и направила свои усилия на завоевание
местных собраний. Воспользовавшись благоприятным для них
свойством местных выборов, где политические деления не столь
выражены, она ввела в городские советы членов «лейбористов»
(Labour). Но двери парламента остались для нее закрытыми. Этим
было доказано, что, предоставленные своим собственным силам,
социалисты беспомощны. Тогда они с небывалым жаром
обратились в сторону тред-юнионов. На годичном конгрессе
тред-юнионов в 1899 г. политическая деятельность и специальное
представительство рабочих в парламенте были в принципе приняты.
Вскоре после этого, в 1900 г., идея эта воплотилась в
политической рабочей организации (Labour Representation Commitee),
6 — 1445
161

представляющей социалистов и тред-юнионистов, причем как
одни, так и другие сохранили свой особый характер и свои
организации78. Тред-юнионы не впадали в социализм, они входили
только в коалицию ad hoc, имеющую целью политическую
деятельность от имени и в пользу рабочих масс. Новая партия
(получившая сокращенное название L.R.C.), впрочем, утверждала, что она
не является классовой партией и не добивается вовсе того, что
в одиозном смысле называют классовым законодательством.
Стремясь всеми способами осуществить требования труда, она
проявляла также интерес к национальным проблемам,
выходящим за пределы интересов рабочего класса, безотносительно к
тому, касались ли они внутренней или внешней политики; она
внесет в их разрешение свободный дух нового социального слоя.
Она не стремится к ,борьбе классов, считая это неправильной
концепцией. Она постарается добиться законов, которые
удовлетворят всю нацию, а не только класс капиталистов, нынешнего
господина в парламенте. Она желает практически расширить
идею нации, а не обособиться от нации. Что касается программы,
о ней она не заботится: не программа делает партию, а та точка
зрения, на которую партия становится, то направление, которого
она держится при разрешении проблем. Направление рабочей
партии — общественное направление, возлагающее на
государство ответственность за личное счастье и устанавливающее путем
всеобщей кооперации возможность прогресса для каждого
индивида. Конечная цель, к которой стремится рабочая партия, это
уничтожение лэндлордизма и капитализма в Великобритании.
Рабочая партия во всяком случае достигнет этого не
революционным путем, но более медленным и верным путем эволюции,
постепенных завоеваний. Для достижения этого она согласится на
содействие какой угодно партии, но она не сольется с ней. Если
бы она объявила свои цели общими с так называемой партией
прогресса — либеральной, то последняя присвоила бы себе
социалистические идеи и стремления, чтобы их ослабить. Да и
кроме того, при том условии, что рабочие разделены между двумя
традиционными партиями, рабочее движение, слившись с одной
из этих партий, не сможет рассчитывать на тех, кто склоняется
к другой.
Однако интересы у них общие, все являются жертвой тех же
социальных бедствий, той же экономической монополии и
одинаково эксплуатируемы предпринимателями тори и
предпринимателями либералами. Голосуя, как они это делают, в Ланкашире с
тори, в Йоркшире с либералами, они только взаимно уничтожают
друг друга и делают недоступным социальное освобождение при
помощи политических средств. Таким образом, все соображения
говорят за независимую деятельность нового рабочего движения.
Политический план действий, предложенный инициаторами
этого движения, был не только замечательно ловким, но, кроме
того, новым. Отдавали ли себе в этом отчет или нет его авторы,
162

поглощенные своим делом, этот план совершал настоящую
революцию в политических методах работы. В первый раз появилась
партия, открыто отказавшаяся от строгой программы
неизменного credo, которая шла навстречу каждой проблеме с полной
свободой восприятия, ограниченного только основной концепцией в
обществе, которая стремилась извлечь из этой концепции
двигательный стимул, а не принципы разграничения, которая, вместо
того чтобы укрепиться в своей организации, как в окопах, из
которых удобнее стрелять в противные партии, просила и
принимала их содействие для решения определенных проблем, не требуя
отказа от своей личности, которая верила в победную силу идей
поверх условных политических барьеров — настолько, что, по ее
мнению, ошибочно было думать, что придется ждать пришествия
нового социалистического большинства, чтобы добиться законов
истинно социалистических.
XII
Эта аргументация, отличавшаяся такой свободой мысли,
разнообразными оттенками, такая вкрадчивая, обязанная тонкому
уму некоторых инициаторов движения, не произвела бы на
рабочие массы большего влияния, чем предыдущая пропаганда:
английский рабочий — существо, менее всего доступное
абстрактным соображениям, его задевают только материальные
интересы, и еще при том условии, чтобы они были ощутимы. Такой
именно факт и произошел в начале века. Это было судебное
решение, о котором уже вскользь шла речь по поводу стачки в
Таффской долине: была признана денежная ответственность
тред-юниона за действия его представителей, причинивших вред
третьим лицам. Тред-юнионы всей страны почувствовали угрозу
своему имуществу, обеспечивавшему рабочих от нищеты во
время болезни или несчастного случая, и они потребовали
защитительного закона. Инициаторы нового движения ловко
использовали это положение, чтобы увлечь тред-юнионы на политическую
арену, доказывая им, что они не добьются законов,
гарантирующих их имущество и защищающих другие интересы рабочих,
если они не смогут организоваться в парламенте в особую
независимую силу. Социалистические лидеры тем легче достигли своей
цели, что у них на местах были толковые люди: неутомимая
социалистическая пропаганда, которая велась в течение
предшествующего десятилетия, завоевала молодежь и способствовала
тому, что на влиятельных местах секретарей тред-юнионов
появились социалисты. Большинство комитетов этих больших рабочих
организаций были распропагандированы, и те массы, которых
они были представителями, со дня на день должны были
примкнуть к новому движению. Через год после решения по делу
Таффской долины можно было уже насчитать более 860 000 его
сторонников.
6*
163

Наконец, «третья партия» вступила на английскую
политическую арену. Эта партия, основанная и руководимая горсточкой
социалистов, была в громадном большинстве составлена из
членов, не понимавших даже, что означает социализм, и слышать не
хотевших о нем: одно слово внушало им ужас. Считаясь с этим,
социалистические лидеры остерегались призывать их к
социализму, они энергично противились попыткам своих более горячих
единомышленников выставлять социалистическую программу или
наклеивать социалистическую этикетку на кандидатов; надо было
довольствоваться термином «лейборист». Это было не только
тактической хитростью, во всяком случае, не исключительно. Эти
лидеры и их наместники в провинции полагали, что следовало,
чтобы не напугать массы, еще достаточно темные, дать им время,
может быть и долгое, на просвещение и возвышение их до
уровня истины социалистического евангелия. Рабочая верхушка
покидала старые партии и переходила в новую; либералы и
консерваторы потеряли нескольких из своих лучших работников
(«workers»). У многих из них к соображениям о положении
рабочего класса примешивалось живое чувство отвращения,
внушаемого старыми партиями и Кокусом, орудовавшим за кулисами.
Хотелось глотнуть свежего воздуху, перейти в партию, которая
была бы не тори и не либеральной, a middle party (средняя
партия) — я слышал не раз, как это говорили мелким
провинциальным лидерам. Незначительный взнос, установленный
тред-юнионистами, доставил в течение нескольких лет L.R.C. значительный
капитал, который во время кампании позволял покрывать
избирательные издержки своих кандидатов и обеспечивать
избранным 200 фунтов за парламентскую сессию. Партия прогресса,
либеральная, сильнее всего испытала угрозу этой новой
конкуренции и сочла более благоразумным заранее оставить за ней
некоторое количество округов, в которых шансы рабочих
кандидатов стояли особенно высоко; взамен этого сторонники L.R.C.
должны были в других округах голосовать за либералов против тори.
На общих выборах 1906 года рабочие кандидаты одержали
блестящую победу, около тридцати человек из них пришли в
Палату и образовали там солидную группу, которая с первого же
дня заняла место организованной партии, сносившейся со
старыми партиями, как равная с равными. Как бы ощутив свое новое
достоинство, L.R.C. присвоила себе новое звание «рабочей
партии», за которой стояли как в стране, так и в парламенте
многочисленные сторонники. Вступление новой партии в Палату
произвело там значительные изменения. Можно поистине сказать,
что это освежило парламентскую атмосферу. Хотя члены
рабочей партии и не были людьми первого ранга, но они в высокой
степени обладали качеством, которого недоставало многим более
ловким их коллегам, искренностью. В то время как большинство
членов старых партий смотрели на парламент как на
«перворазрядный клуб джентльменов» и вели там «игру» партии, не веря в
164

то, что выиграют, члены новой партии глубоко в это верили.
Добросовестно приспособляясь к традиционным формам
парламентской жизни, они участвовали с достоинством и умеренностью во
всех значительных дискуссиях. Одним своим присутствием
ободряя либеральных членов с социалистическими тенденциями, они
стимулировали всю либеральную партию к проведению
протекционного рабочего законодательства. Вместо смертельной
вражды с партией самодовольных буржуа установилось их
сотрудничество. Результат, если исходить из числа проголосованных
рабочих законов, был значительным.
XIII
Однако эта позиция рабочей партии только наполовину
нравилась некоторым ее сторонникам в стране. Не отрицая целиком
достигнутых результатов, они считали, что представителям
социализма надлежало держаться более воинственной, агрессивной
позиции: смелость, опять смелость и поменьше этого гнусного
оппортунизма, который только на руку капиталистическому
обществу. Тщетно парламентские лидеры удваивали усилия, чтобы
внушить новый метод: «По всей линии политического сражения
социализм должен быть силой организационной и направляющей,
совместно с другими, борющимися за те же непосредственные
цели, а не только отдельным обществом людей, развернувших
свое собственное знамя и проводящих собственный план
кампании». «Прежде всего, социалисты должны признать, что, только
подрывая прочно установившийся избирательный порядок
строгого подразделения партий, они могут надеяться освободить от
оков старой традиции и социальных предрассудков бесспорно
значительное количество людей с распространенными в стране
социалистическими тенденциями». Крайнее левое крыло партии
не удалось переубедить, оно открыто высказывало недоверие
лидерам, мало считаясь с дисциплиной, В известный момент, в
1908 году, партия прошла через настоящий кризис в стране.
Благодаря драматическим событиям, последовавшим между тем и
поглотившим внимание партии, — бюджет Ллойд-Джорджа и
борьба с лордами — в рядах рабочей партии произошло
относительное успокоение. Численная мощь рабочей партии даже возросла:
большие тред-юнионы шахтеров, державшиеся в стороне,
уступили, наконец, давлению и дали согласие на вступление в
партию; они за собой привели численное большинство, достигавшее
более одного с половиной миллиона членов. Однако
недовольство и недоверие передовых членов партии не проходило.
Неизбежно незначительная роль, которую партия играла в крупной
политической борьбе последних лет, ее невольное шествие
позади либералов, сражавшихся в первых рядах, в непримиримой
социалистической среде понизило энтузиазм и веру в
независимость рабочей партии: это просто замаскированный либерализм,
165

и, в конце концов, как думали некоторые, эта партия за
небольшую сумму даст поглотить себя либеральной партии, как это уже
было с демократией тори, с таким шумом
выпущенной Рандольфом Черчиллем только для того, чтобы он из
великого бунтаря стал лорд-канцлером казначейства.
Эти речи, злобные и, вероятно, совершенно неправильные в
отношении тех намерений, которые приписывались лидерам
рабочей партии, были, однако, не так уже неосновательны в
смысле фактического положения. Несомненно, что так громогласно
провозглашенная независимость рабочей партии была неполной,
и она не могла быть таковой при нынешней системе двух партий.
Перед третьей партией, когда это не какая-нибудь
незначительная величина, когда ее голоса идут в счет, может быть только
альтернатива между простой обструкцией, войной со всеми
(bellum contra omnes) и соглашением с одной из двух партий,
более гибкой, с которой больше точек соприкосновения. И тот и
другой метод имеют одинаково цель заставить считаться с собой:
первый — грубым способом, второй — путем внешне мягким,
первый подразумевает строгую независимость, второй
обязательно связывает оказывающего давление с тем, кто его испытывает,
и первый должен следовать за своим пленником, чтобы не
потерять его. Ирландская национальная партия, например, долго
следовала первому методу, рабочая партия с первого момента
считала более выигрышным второй метод. Могла ли она стать в
более независимые отношения к либералам, это уже вопрос
оценки. Метод абсолютно свободного сотрудничества мог бы быть
применен только в том случае, если бы все существующие
политические группировки приняли его, если бы по каждому
крупному вопросу можно было вступать в союз с соответствующей
партией, что совершенно невозможно, поскольку крупные партии —
строго определившиеся партии.
Объявленная инициаторами рабочей партии независимость
была для них в действительности только средством, средством
легче внедрить социализм. По существу, как они понимали, эта
партия была предназначена не «продаться» либеральной партии,
как говорили клеветники, но стать на место ее, заменить ее,
после чего традиционная система двух партий восстановила бы свое
функционирование. Смелый метод, употребленный для
достижения этой цели, тем самым имел ограниченное во времени и в
размерах значение, что не давало оснований обвинять тех, кто его
проповедовал с таким жаром искренности, и напоминать им
историю о троянском коне. Не видя ничего выше или дальше
социализма, социалистические лидеры рассматривают его как
конечный акт политического и социального творчества, после чего
можно будет успокоиться, как библейский бог на седьмой день,
и уже не нужно будет «подрывать прочно установившийся
избирательный порядок строгого подразделения партий». В ожидании
того момента, когда они займут место либеральной партии в
166

строе английской политической жизни, лидеры рабочей партии
уже ревниво выставляют стражу вокруг этого наследства, боясь,
чтобы оно не было разграблено путем новых методов, как,
например, пропорционального представительства, которое рассеет
большинство... будущее*; они желают сохранить для себя доходы
ортодоксальной системы партий. Впрочем, в организации своей
партии они, по меньшей мере, так же ортодоксальны, как старые
партии. Проповедуемая ими политическая система представляет
открытую доктрину. Несмотря на свою демократическую
видимость, их организация управляется небольшим комитетом,
интимным кружком, и он налагает строгую дисциплину как в стране,
так и в Палате, куда вступают только кандидаты, принятые
центральным лондонским комитетом, письменно обязавшиеся
голосовать по приказу партии, а не согласно своему пониманию**.
В ожидании рабочая партия прибавила только к двум
прежним существовавшим Кокусам третий Кокус, не оказав глубокого
влияния на внутреннюю жизнь партий и не дав разрешения столь
болезненной, поднятой старыми партиями проблеме о том, как
приспособить партии к непрерывному течению современной
политической жизни, к множественности интересов и стремлений,
которые никак нельзя классифицировать и вместить в старые
рамки. В то время как эта трудность не существует для рабочей
партии, полной молодых сил, в большой степени существующей
искренним энтузиазмом своих сторонников и, по крайней мере,
по видимости представляющей хоть и очень обширную, но
единую проблему, старые партии, изношенные, состоящие из
разнообразных элементов, совершенно лишены прочности. Они
держатся, главным образом, своим искусством оппортунизма и
ухищрениями своей организации. Все их существование в
течение последней четверти века было основано на
оппортунистическом поведении, как в этом можно убедиться хотя бы по
предшествующему суммарному изложению. Нам остается теперь
изучить организацию партий и их функционирование в современных
политических и социальных условиях.
Об этом в статьях в Socialist Review 1909 г. и в книге Socialism and
government Рамсея Макдональда79, организатора и теоретика рабочей
партии.
Требование подписывать это обязательство в 1910 г. отменено по
тактическим причинам, о которых речь будет дальше.

КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава первая
МЕХАНИЗМ КОКУСА
I
Мы начнем изучение нынешней организации английских
партий исследованием ее механизма и людей, которые приводят его
в движение. Основой организации в городах является квартал
(ward) или секция голосования (polling district). Местные
приверженцы партии там группируются в ассоциации. Для того чтобы
вступить в нее, обычно достаточно, в частности у либералов,
объявить себя сторонником партии. Редко требуется титул
избирателя. Нет также и возрастного ценза: когда указывается
минимальный возраст, то обычно 20, 18 или даже 16 и 15 лет для того,
чтобы скорее завербовать людей. Во всяком случае, ассоциация
квартала представляет наименее обширную базу. Из
каких-нибудь двенадцати или пятнадцати тысяч избирателей в квартале
только незначительное меньшинство входит в ассоциацию. Из
прочих некоторые воздерживаются от вступления, чтобы не
афишировать своих политических симпатий, которыми они могли бы
в своей торговле оттолкнуть клиентов или не понравиться
патрону, если он принадлежит к противной партии. Но громадное
большинство не входящих в ассоциацию состоит просто из
безразличных: подавляющее большинство населения и
слышать не хочет о политике, по крайней мере, в промежутки
между парламентскими выборами. Это — отличительная черта
политического положения в Англии. Даже в тех местах, где политическая
жизнь была весьма интенсивной и где Кокус имел безусловный
успех, как в Бирмингеме, число лиц, состоявших в партийных
организациях, не превышало 8-10% общего числа избирателей. И кроме
того, как они ни малочисленны, они присутствуют далеко не на
всех заседаниях своих кварталов: приходит не больше половины
или даже меньше. Это обстоятельство совершенно не оправдывает
демократических притязаний Кокуса. Но идея организации партии
в квартале этим самым не является осужденной; достаточно
горсточки людей, как это будет видно впоследствии, чтобы создать
могучую организацию, охватывающую тысячи избирателей.
168

Согласно статусу, на квартальные собрания возлагается
обязанность указать постоянный комитет, выбрать делегатов в
центральную ассоциацию парламентского округа и, наконец, наметить
делегатов на ежегодные муниципальные выборы,
производящиеся по кварталам. Но не эта чисто формальная обязанность,
требующая, впрочем, не более двух или трех заседаний в году,
является истинной причиной существования квартальных
ассоциаций. Их целью является учредить в квартале постоянный
партийный центр и поддерживать в нем пламя до момента
парламентских выборов. Для этого их собирают возможно чаще, уж не
реже раза в месяц, чтобы члены могли встретиться, воздействовать
друг на друга, укрепить взаимное чувство партийной
солидарности. У консерваторов эти собрания являются бдениями,
происходящими в харчевнях, причем верные приверженцы партии
каждый месяц переходят в другую харчевню. Либералы, более
воздержанные, удовлетворяются духовной пищей речей или
политических собеседований, но и их также развлекают пикниками или
другими увеселительными собраниями, устраиваемыми один или
два раза в год. В каждом квартале в одной и другой партии
образовывается таким образом основное ядро из 25 "или 30
приверженцев партии, полных политического пыла. Это нечто вроде
маленьких гарнизонов, расположенных в не совсем враждебном
лагере, но среди равнодушных, на которых они произведут
нападение, как только раздастся трубный клич к сражению. В
ожидании, если они полны чувством долга, они изо дня в день, из
года в год знакомятся с местностью. Они отмечают каждого
избирателя в квартале, следят за приездами и отъездами, изучают
политические склонности каждого, способы воздействия на него.
Если это выполняется методически и охватывает квартал с начала
до конца, то «квартал хорошо организован».
Ассоциация квартала и его комитет, которые часто
составляют одно целое, состоят почти исключительно из маленьких
людей, ремесленников, мелких служащих и одного или двух лиц
высокого положения. Гвоздем, рабочим элементом организации
является ward secretary — секретарь квартала. Ремесленник или
мелкий служащий своего государства, подмастерье, иногда
учитель, секретарь живет в постоянном контакте с членами
ассоциации, он говорит на их языке и знает, как их прибрать к рукам.
С наиболее беспокойными или наиболее ловкими из них он
составляет небольшую котерию, под руководством которой
регулируются все политические вопросы в квартале. В свою очередь
секретарь квартала повинуется указаниям, которые поступают из
стоящей выше организации.
II
В этой вышестоящей организации имеются делегаты всех
объединенных кварталов, кроме того, председатели и секретари
169

квартальных комитетов. Они все вместе образуют Кокус округа
(Council on General Commitee), именуемый часто у либералов
«сотнями», «400», «600» и т.д. В больших городах с несколькими
избирательными округами обычно бывают над Кокусами
парламентские подразделения — центральная ассоциация на
федеративных началах, занимающаяся общими для всех
предметами. Окружной Кокус имеет в нескольких местах, кроме
избранных членов, известное количество кооптированных, более
или менее видных людей, которые могут оказать услугу партии,
в особенности, сделать щедрый взнос в ассоциацию. Некоторые
ассоциации, не прибегая к уловке кооптации, принимают их или
даже награждают титулом вице-президента за повышенный
взнос, минимум которого установлен статутами. Система
кооптации, понятно, несколько подрывает представительный характер
Кокуса, но это заранее предопределяется теми условиями, в
которых производится выбор делегатов. Ввиду того, что
квартальные собрания мало посещаемы, выбор делегатов естественно
производится там по предложению горсточки людей; часто на
собрании бывает меньше членов, чем нужно выбрать делегатов. Но
качество делегатов, с известной точки зрения, вознаграждает за
недостатки способа выборов; это обычно наиболее преданные
идее люди, самые энергичные партийные работники,
которые проводят всю избирательную работу, начиная с периода
подготовительных действий к сражению до того момента, когда
будет выпущен последний выстрел в вечер выборов. И
действительно, по мере того как мы будем подвигаться в изучении
избирательных методов, мы все более будем убеждаться в том, что сила
партийной организации значительно меньше зависит от числа ее
членов, чем от числа работников.
В теории Совет или Главный комитет, который призван
воплощать идеи и волю сторонников партии, определяет ее
политику, знакомит с ней имеющих власть в королевстве, министров и
членов парламента, чтобы они ею вдохновились, и, наконец,
выбирает кандидатов в депутаты, за которых члены партии обязаны
голосовать в день выборов. Но в действительности всю власть
держит в своих руках исполнительный комитет ассоциации. Ввиду
того, что он включает всех коноводов местных секций, влияние
которых испытывают на себе в кварталах делегаты «сотен», он
фатально увлекает за собой все собрание, впрочем, чересчур
многочисленное, чтобы поискать своего собственного пути.
Обычно исполнительный комитет и сам чересчур многочислен,
чтобы действовать. Поэтому в его среде образуется «интимный
кружок», который концентрирует всю власть.
В Кокусе есть два лица, которые являются столпами храма;
генеральный секретарь и президент ассоциации. Секретарь —
должностное лицо, назначенное исполнительным комитетом и
работающее по его указаниям. Его функции — самые
разнообразные. Он направляет секретарей кварталов, помогает им своими
170

советами, контролирует их, наблюдает за ними; он делает все
возможное для того, чтобы на квартальном митинге назначили
хороших секретарей, выбрали в «сотни» хороших делегатов,
деятельных людей, умеющих ловко обработать избирателя; он
следит за непрерывным ходом «машины», он заботится о том, чтобы
квартальные комитеты не засыпали, он ходит из квартала в
квартал, чтобы присутствовать на собраниях; здесь он приободрит,
там сделает замечание; он успокаивает обиженных или
завистливых в своем приходе, предупреждает или подавляет мятежи; ему
приходится постоянно проявлять энергию и такт. Концентрируя
в своих руках все сведения, которые притекают из кварталов или
которые он сам собирает на своем пути, он доставляет комитету
информацию, в которой тот нуждается, и держит в курсе дела
депутата или кандидата, с которым он состоит в постоянной
корреспонденции. Он председательствует при чрезвычайно сложной,
как уже известно, операции проверки и исправления
избирательных листов в интересах партии; он поддерживает перед
публичными властями избирательные требования членов своей партии и
выступает против требований своих политических противников.
У него масса обязанностей, которые он должен выполнять через
более или менее долгие промежутки времени, но которые от
этого не менее важны. Он организует большие митинги, созываемые
время от времени, публичные демонстрации партии по
какому-нибудь важному законопроекту или по случаю
какого-либо политического события, приемы, устраиваемые партийным
деятелям, которые оказывают честь городу произнесением своего
«авторитетного слова». На партийных банкетах он во главе всех
церемоний. В течение избирательного периода он себе не
принадлежит, он щедро себя расточает. Он должен привести в
движение «работников», принять от них отчеты, дать им инструкции,
отпечатать и распространить афиши и плакаты, организовать
избирательные собрания, повидать такого-то, написать другому,
урегулировать тысячу мелочей, принять меры против тысячи
инцидентов.
Президент ассоциации скорее — парадная фигура. Если роль
секретаря несколько напоминает Фигаро, то президент —
благородный отец комедии. Он должен быть чрезвычайно
представительным, очень известным в городе, влиятельным и, что никогда
не вредит, достаточно богатым или, по меньшей мере, свободно
располагающим средствами. Его личный престиж — уважение и
доверие, внушаемые им: они именно и привлекают членов
ассоциации, «работников» так же, как и избирателей, находящихся
вне организации и которых надо завербовать. Но недостаточно,
чтобы президент дал свое имя, нужно, чтобы он не щадил себя.
Он должен показываться и говорить при всяких хоть
сколько-нибудь торжественных случаях, на годичных собраниях
ассоциации, на больших митингах и т.д. Он открывает или закрывает
заседания речами, в которых он с достоинством говорит плоскости
171

на тему о великом деле, античных и славных учреждениях,
единстве империи, объединении классов (у тори), о прогрессе и войне
против привилегий и монополий, эгоизме «классов» и их
злостном сопротивлении каждой народной реформе (у либералов).
Говоря об этом президентском красноречии, один секретарь
Кокуса тори определил президента как the man who can tell the biggest
lies (человека, который может солгать самым невероятным
образом, пустить бессовестную рекламу). Его «респектабельность»
все покрывает и облагораживает.
III
Президент при его «респектабельности» и богатстве стоит
также во главе ассоциации и с точки зрения социального
положения. Он там представляет состоятельную буржуазию, которая
всегда является высшим социальным элементом в партийных
организациях. Аристократия обычно в них отсутствует, в партии
тори несколько в меньшей степени, чем у либералов.
Состоятельная буржуазия, хотя и проявляет больше интереса к организации,
не развивает там особенно оживленной деятельности. Она едва
представляет известную часть ее штаба. Но почти всегда буржуа
именно и финансируют организации.
Все члены обязаны платить известный взнос для покрытия
издержек организации. Но из истории Кокуса уже известно, что
взносы фактически были отменены в большинстве ассоциаций.
Консерваторы обычно в своих статутах делают их
обязательными, и даже в очень категорической формулировке, но и они
также вынуждены на практике отступать от этого. Фактически
платит, кто хочет, и есть много организаций, в которых никто не
вносит установленных взносов. В этих условиях Кокусы зависят
в смысле денежных средств от щедрости нескольких богачей.
Часто половина или даже большая часть этих средств получается
от трех, четырех или пяти лиц. Кандидат или депутат округа
также делает взносы. Часто центральная касса партии дает субсидии
нуждающейся ассоциации.
Местные богачи, которые обеспечивают существование
ассоциации, естественно, имеют большое влияние. Предоставленные
самим себе на время будничного существования, маленькие люди
Кокуса выступают на сцену в момент, когда нужно выбрать
кандидата в парламент, и в этом случае они обычно оказывают
значительное давление на ассоциации, в особенности у либералов. В
организациях тори атавистическая покорность членов не дает им
чувствовать это давление, в то время как в либеральном лагере
несколько отсталые политические симпатии и классовый дух
плутократии круто расходятся с более радикальными тенденциями
плебса партии. Тем не менее конфликты весьма редки в
либеральных ассоциациях, потому что плебс отдает себе отчет, что
без денег буржуазии партийная ассоциация не сможет сущест-
172

вовать. Если бы рабочие согласились на ничтожную денежную
жертву, они могли бы свободно обойтись без денег буржуазии,
но они предпочитают «в политическом отношении жить
благотворительностью» согласно формулировке, которую я как-то
слышал. Даже не развязывая кошелька, они могли бы, благодаря
своей численности, составить двигательную силу Кокуса, но
этого не наблюдается. Несомненно, в рядах каждой ассоциации
числится много членов, которые по положению рабочие; часто даже
они образуют большинство в «сотнях», но они едва ли п р е д-
ставляют рабочие массы, которые в целом решительно
держатся в стороне от Кокуса. Собрания кварталов или «сотен»
и все, что там происходит, совершенно их не интересуют.
Самосознание, представление о своих интересах, потребностях,
которые за последние годы начинают принимать у рабочих более или
менее отчетливую форму, побудило наиболее живых среди них
пойти в рабочую партию. В старых партиях, таким образом,
осталась только мелкая буржуазия, которая и заполняет кадры Ко-
кусов, и действительно среди этого класса предпочтительно
находятся люди, приводящие его в движение. Лавочники, торговые
служащие (clerks), квалифицированные ремесленники — вот
среда, из которой выходит большинство активных членов Кокуса.
Та большая готовность, которую они проявляют к этому делу,
в значительной степени определяется их положением в
английском обществе. При отсутствии законом установленных барьеров
между классами английская общественная жизнь еще более
решительно разделяет их, чем это мог бы сделать какой-либо
законодатель. Степень состоятельности и социальные отношения, так
долго бывшие в Англии почти физическими линиями
разграничения, еще далеки от того, чтобы потерять это значение в
современном английском обществе, как ни озабочено оно
демократизацией своих учреждений. Парламентская реформа 1832 года и
могучий подъем промышленности и торговли с 1846г. открыли
двери «общества» высшим слоям буржуазии, фабрикантам и
коммерсантам. Те, кто шли за ними в социальном местничестве,
особенно мелкие коммерсанты, лавочники, остались вне общества, и
их рассматривали как нечто вроде социальных париев.
Билль о реформе 1867 г., предоставляя им избирательные
права, несомненно, повышал их в социальном положении, но
случай голосовать представлялся не больше раза в пять или шесть
лет. Сфера и продолжительность деятельности, предоставляемой
Кокусом, были гораздо более значительными: Кокус учреждал в
каждой местности парламент в уменьшенном виде, члены
которого всегда на виду у своих сограждан; они облечены достаточно
серьезными полномочиями, простирающимися до большой
политики включительно. Так как мелкий буржуа охотно ловит случай
возвыситься, он скоро достиг того, что начал занимать в
партийных ассоциациях все более значительные места. В Кокусах тори
мелкая буржуазия, как ни велико ее положение, играет значи-
173

тельно меньшую роль, чем в либеральной организации. Ввиду
того, что организация тори была прежде преимущественно
централизованной и аристократической, не только мелкая, но даже
средняя и высшая буржуазия ожидали у двери; теперь была их
очередь войти первыми, что они и сделали частично, — как это
уже известно из исторического очерка движения консервативно-
демократического (tory démocratique), — путем новых
представительных организаций. Впрочем, мелкая буржуазия представляет
весьма немногочисленный элемент в составе тори, так как то
состояние социальной приниженности, в котором ее держали,
бросило ее в объятия наступающей партии — партии либералов, а
не консерваторов.
IV
Среда, из которой вербуется громадное большинство членов
Кокуса (caucusmen), заранее указывает на то, что их
интеллектуальный уровень не очень высок. Обычно эти люди, честно и
трудолюбиво зарабатывающие на жизнь мелкой торговлей или
ремеслом, не грешат образованностью. Их политический горизонт
весьма узок. Их политический темперамент отражает состояние
души двух главных категорий, в которые укладывается
большинство завсегдатаев квартальных митингов. Первая состоит из ажи-
тированных личностей, которые ищут случаев действовать,
разглагольствовать, беситься, безразлично по какому поводу, для
которых это не только удовольствие, но потребность. Из этой
категории выделяются воинствующие, борцы, хорошие говоруны.
Наряду с ажитированными есть спокойные и умиротворенные.
Их политическая вера как бы внутри них, а не вне; окружая ее
культом однообразного, постоянного поклонения, они привносят
нечто от церковной религиозности, состоящей в небольшой
степени из чувства и в большой — из ритуальной рутины, строгое
соблюдение которой является в их глазах отличительным
свойством праведного и богобоязненного человека.
Эти две главные категории членов доставляют Кокусу,
небольшой группе вожаков, образующейся в его среде, наиболее
драгоценный материал, так как он в высокой степени гибкий.
Различные темпераменты, и даже диаметрально
противоположные, они имеют то общее свойство, что поддаются импульсу, а
не дают его. Одни, которые только того и ждут, чтобы
устремиться куда-нибудь, бросаются во всю прыть при первом
побуждении, готовые перевернуть и затоптать все, что они встретят на
своем пути. Другие, в характере которых нет элемента каприза,
авантюры, чувствуют себя особенно уверенно, когда идут по
проложенной колее. На обоих этих темпераментах, импульсивном и
инертном, лежит печать ортодоксальности партии, что заранее
исключает непосредственность и независимость движений, дух
инициативы и критики. С еще большим основанием они тем боль-
174

ше восстают против чужой критики, против оппозиции. Она
раздражает и задевает одних, как барьер, представляющий
препятствия в беге; она лишает спокойствия других, подвергая их риску
быть вынужденными самим искать своего пути. Тот, кто занимает
в Кокусе независимое положение или выражает свои особые
личные взгляды, остается обычно в меньшинстве, настолько
незначительном, что он становится только смешным. Если он сам не
отчаивается, то его просто и довольно быстро приводят к
отчаянию.
Принимая во внимание интеллектуальные и моральные
склонности большинства членов «сотен», а также организацию в
ассоциациях, которая сводится к inner circles (интимным кружкам),
образующимся путем непрерывного процесса фильтрации или
естественного подбора, — не удивительно, что «сотни» в
действительности являются, скорее, собраниями для регистрации и что
вся процедура заранее предусмотрена или, пользуясь термином
политического жаргона применительно к данному случаю, cut and
dried. Уже в квартале мы видели, как квартальный секретарь,
окруженный интимным кружком, вершит за кулисами партийные
дела. Та же операция повторяется на всех ступенях организации,
везде она регулярно делается несколькими лицами, известными в
обиходном языке под названием wire-pullers (дергателей веревок).
V
Но каким способом соединяются для одного общего действия
видные лица из буржуазии, важнейшие wire-pullers, и маленькие
люди, живущие в том же квартале? В чем состоит сила,
приводящая их в движение? Она состоит в чувствах, обычно
сосуществующих в человеческой душе: долг и самолюбие. Организация
культивирует и развивает эти чувства, чтобы обратить их в
живую, действующую силу. Всякое человеческое существо
испытывает потребность не только проявлять заботу о своих интересах,
но и культивировать нечто высшее, и политическая организация
в качестве объекта предлагает партию, которая якобы
только одна способна обеспечить счастье страны, нации. Для
среднего человека, представляющего главный контингент Кокуса,
абстрактное понятие долга заменяется, по примеру религиозных
организаций, церкви, исполнением обрядов или, чтобы употребить
более светское выражение, чередующимися представлениями:
периодические митинги, чрезвычайные собрания по
какому-нибудь частному вопросу, манифестации, организованные по
случаю какого-нибудь крупного события, наконец, праздники и
увеселительные собрания. Всякая хорошо функционирующая
организация старается умножить случаи и поводы собраний; их
численность — доказательство жизненности организации. Одним из
излюбленных представлений Кокусов является голосование
резолюций по злободневным политическим вопросам. Голосование
175

резолюций, которое обыкновенно не совершается само собой,
доставляет самим членам Кокуса и всему свету доказательство
их проницательности и энергии и наполняет их сладостным
сознанием исполненного великого долга.
Кокус держит в руках своих членов приманкой: или иллюзией
выполненного долга, или удовлетворением их самолюбия.
Прежде всего это наслаждение властью, влиянием, радость людей,
которые вертят большими делами. Главные wire-pullers, сами
большие любители этого, должны, однако, чтобы успешно работать,
дать полакомиться и местным лидерам. С этой целью они их
«консультируют» по вопросам, обычно заранее решенным в
небольшом комитете. Иногда к этому прибавляются видимые
отличия. Для высших wire-pullers это публичные должности; для
некоторых это может быть звание депутата с двумя магическими
буквами, которые следует за именем: М.Р. (Member of Parliament —
член парламента), но значительно чаще это две другие буквы
более скромного свойства, являющиеся наградой для местного
хорошего wire-puller: J.P. (Justice of the Peace), обозначающие
мирового судью, почетного. Эта почетная должность до последнего
времени (возможно, что и сейчас) предоставлялась благодаря
партийным связям. Другим Кокус устраивает место в
муниципальном совете. Наконец, для некоторых других деятельность в Ко-
кусе обеспечивает общественное уважение, в особенности
какому-нибудь мелкому буржуа, который, как мы уже отметили,
приобретает значительность, как бы поднимается по социальной
лестнице благодаря занимаемому им в Кокусе положению.
Громадное большинство его коллег из «сотен» не меньше ценят
возможность очутиться в ассоциации в хорошем обществе, с видными
лицами из буржуазии и обыкновенно с leading men
(выдающимися людьми). С целью стимулировать усердие своих «работников»
организация устраивает им встречи с этими лицами. Она их
приглашает в большие местные партийные клубы, где собираются
наиболее видные либералы или консерваторы. Маленькие люди из
квартала, должностные лица Кокуса могут, таким образом,
дышать одним воздухом с этим весьма избранным (select)
обществом и усаживаться в праздничных костюмах в хорошее кресло,
курить их сигары совершенно так же, как настоящие члены
клуба, или даже просто покурить с ними, to have a smoke with them,
и сверх того обменяться с ними еще несколькими словами. Время
от времени членам ассоциаций оказывают честь специального
приема. Так, ассоциация любезно приглашает их на вечера или
«чай» (собрания-чаепития), а также на праздники и пикники,
устраиваемые президентом в салоне или в саду.
Правда, члены Кокуса извлекают из своего положения не
только удовлетворение самолюбия или сознание исполненного
долга. Некоторым из них это положение служит благоприятной
рекламой в их делах, в торговле; благодаря своей деятельности
в Кокусе они приобретают полезные связи, которых не могли бы
176

получить иным путем. Некоторые из них извлекают более
прямые и ощутимые доходы, получая чрезвычайно скромные суммы
за р а б о т у для ассоциации и партии. Но во всяком случае,
члены английского Кокуса, получающие материальные доходы в
той или другой форме, составляют незначительное меньшинство.
Большинство членов «сотен» и их сотрудники в кварталах
повинуются соображениям скорее сентиментального порядка.
Этим многочисленным удовлетворениям, доставляемым Коку-
сом, соответствует обязательство абсолютной преданности
организации или, выражаясь точнее, дисциплины. Как только
человек попадает в ряды Кокуса, он должен подчиняться и точно
выполнять возложенную на него задачу, если же он этого не
сделает, то с ним будет покончено, и он будет тогда брошен обратно
в толпу, из которой Кокус его вытянул. Однако дисциплина не
всегда строго соблюдается. Часто в Кокусе бывают угрюмые
люди, которые инстинктивно враждебны общему мнению, или люди
действительно независимого ума, которые проникают, хотя и в
виде исключения, в «сотни» и иногда оказываются даже в
исполнительных комитетах. В том случае, если нельзя договориться с
этими смутьянами или заставить их замолчать, обычно стараются
от них избавиться, и это уже дело изобретательности
wirepullers — выдумать для этого средства. Кроме того, в Кокусе
имеется чересчур значительный запас зависти, мелких
оскорбленных самолюбий, простого тщеславия, чтобы все это не
выступало наружу. Поэтому в Кокусе часто бывают небольшие
восстания, происходящие время от времени в кварталах даже среди
тори, где дух подчинения весьма силен.
Этот интеллектуальный и моральный уклад большинства лиц,
состоящих в Кокусе, и необходимость сообразоваться с ними,
понятно, не делает Кокус особенно привлекательным для лиц
тонкой чувствительности, так же как его прием cut and dried не
очень притягателен для независимых умов. Многие из наиболее
видных членов Кокуса понемногу от него отдалились, и в то же
время приток маленьких людей непрерывно поднимался на
поверхность, а вместе с ними проникал узкий, мелкий мещанский
дух, меряющий все — и людей и вещи — своей меркой.
VI
В предыдущем описании организации партий речь шла о
господствующем типе, таком, как он развился особенно в
«парламентских городах». Именуемые так города образуют, как уже
известно, категорию избирательных округов, отличных от
«графств». Эта двойственность избирательных коллегий,
созданная особыми условиями, в которых народное представительство
было установлено в Англии, сохранилась и до наших дней.
Призывая «для службы в парламент» представителей графств,
которые с незапамятных времен представляли местную крупную
177

политико-административную единицу, короли, кроме того,
намечали некоторые города, которые должны были на равных
основаниях с графствами посылать своих депутатов. Города,
пользовавшиеся этой королевской милостью, становились, на время
парламентских выборов, независимыми от графств, часть
которых они географически составляли. Когда реформа 1832 г.
занесла заступ на старое избирательное здание, она не только
изменила избирательный ценз, но произвела новое уравнение
политической власти между городами, имеющими прямое
представительство в парламенте и не имеющими его. Путем нового
«распределения мест» она предоставила специальное
представительство некоторым городам, приобретшим крупное значение,
главным образом, из-за грандиозного подъема промышленности, и
лишила его незначительные или пришедшие в упадок местечки,
гнилые местечки (bourgs pourris), которые пользовались
парламентским избирательным правом только по историческим основаниям.
Лишенные своего права представительства, эти местечки были
«потоплены» (merged) в графствах, т.е. присоединены к
избирательным округам графств. Продолженное последующими
реформами 1867 и 1884—1885 гг. расширение избирательного права
производилось всегда тем же способом. Таким образом,
несмотря на нивелирующий характер реформ, сохранился двойной тип
избирательных коллегий: «города», т.е. округа исключительно
городские, и «графства», т.е. сельские округа с более или менее
значительным привеском городских наслоений. Даже введение в
1885 г. системы округов с одним депутатом не привело к
исчезновению этой двойственности. Она сохранилась фактически не
только благодаря различию экономических и социальных
условий в «городах» и «графствах», но также и вследствие закона,
который не обставлял одинаковыми условиями право
голосования тех и других. Большая территория округов «графств» в
комбинации с очень неравномерно распределенными местами,
редким населением, разнородный состав избирательного корпуса и
необычная политическая молодость сельской его части — были
мало благоприятны для расцвета мощной политической
внепарламентской организации. Однако Кокус попытался ввести в
«графства» «Бирмингемский план» уже с 1885 г., но успех был
незначителен. Учрежденная в каждом графстве ассоциация на базе,
так сказать, представительной сводилась часто к комитету,
находившемуся в главном географическом пункте графства, и члены
которого были джентльмены (gentlemen), земельные
собственники, люди либеральных профессий с небольшим придатком
коммерсантов. Вместо избирательных секций, которые ассоциация
по плану должна была иметь в каждой местности, часто бывало
только одно лицо, которое из преданности соглашалось
заниматься партийными делами. Организация консерваторов была еще
менее демократической. Они, правда, имели в крупных деревнях
«рабочие ассоциации» со squire в качестве председателя и его
178

steward (управляющим) в качестве секретаря. Но их политическая
деятельность проявлялась, главным образом, в ежегодном обеде,
который соглашалось почтить своим присутствием местное
джентри. В маленьких деревнях священник и школьный учитель или
кто-нибудь из них являлись представителями всей организации
партии тори. Ведение дел, связанных с избирательными
списками, было в руках стряпчего (solicitor), который поручал их своему
клерку.
1885 год открыл новую политическую эру в «графствах».
Понижение ценза, благодаря реформе, создало около двух
миллионов новых сельских избирателей; всякий, занимающий коттедж,
получал право голоса. Понятно, крестьянин, получивший звание
члена Суверена, сразу становился объектом нежной заботы
партийных организаций. Либералы, которые провели избирательное
право в отношении сельских масс, поспешили предложить, через
посредство Кокуса, дополнить это расширение предоставлением
голоса в партийных делах через представительные ассоциации.
Но не было людей, из кого составить эти ассоциации, и
положение до сих пор таково. Во многих приходах не только нет
возможности составить избирательную ассоциацию, но едва хватает
людей для образования небольшого комитета. В частности,
либералы попадают в трудное положение в чисто земледельческих
местностях сельской страны. Эти местности, в особенности на
юге, всегда проникнуты феодальными традициями. Видные лица
все принадлежат там к партии тори, и крестьянин либеральной
окраски может часто вызвать к себе враждебность.
Экономическое положение мелкого землевладельца или батрака чересчур
шатко, чтобы он мог им с легким сердцем рисковать, игнорируя
землевладельца и священника. Часто у него нет даже
собственного жилища, все коттеджи принадлежат лэндлорду, который
сдает их без договора и может во всякое время выбросить
жильцов за дверь. Впрочем, нет даже надобности в запугивании,
чтобы лишить независимости крестьянина и задержать развитие
публичной жизни в деревнях. Феодальная атмосфера, окутывающая
южные районы страны, так же как и недостаток просвещения,
чересчур часто вполне для этого достаточны, разве что
какое-нибудь чрезвычайное обстоятельство, касающееся насущного хлеба
деревенского населения, как, например, вопрос о протекционном
законе относительно предметов питания, послужит для крестьян
ударом хлыста.
Партийная организация, ввиду невозможности по той или
другой причине иметь деревенские комитеты, удовлетворяется
секретарями, добровольными корреспондентами в каждой
местности. В либеральной организации деревенским корреспондентом
обыкновенно бывает сапожник, портной, местный кузнец или
прогрессивный земледелец, иногда почтальон. Как человек из
народа, он пользуется доверием своих соседей. Корреспондент
тори, наоборот, обычно «высокопоставленное» лицо, священник,
179

школьный учитель, фермер. На севере организация тори более
демократическая. Если приход не может служить базой
партийной организации, несколько приходов группируются в местные
«центры», которые обычно являются ассоциациями или
окружными комитетами. Их делегаты часто получают мандаты от самих
себя. Часто вместо ассоциаций в некоторых деревнях бывают
небольшие комитеты или иногда партийные клубы. В городских
фракциях районов (divisions) графств этих трудностей почти не
встречается; так, в районных ассоциациях обычно бывают секции
во всех городах. Кроме того, есть деревни, которые ни в чем не
уступают городам в отношении развития партийных организаций:
это именно сельские, не землевладельческие округа (districts). На
севере Англии, так же как в Шотландии, бывают сельские
агломерации, которые являются, главным образом, фабричными и
промышленными. В некоторых из этих деревень население
числится тысячами, и, в сущности, это скорее города. Впрочем,
организация партии все больше завоевывает себе место в
земледельческих округах.
В организациях графств плутократический элемент —
крупные вкладчики — играет еще большую роль, чем в городских Ко-
кусах. Таким образом, wire-pulling там уже заранее предрешено
и почти узаконено. Деятельность wire-pullers проявляется гораздо
более откровенно, более патриархально, можно было бы сказать,
для нее не требуется всех форм, обрядов настоящих городских
Кокусов.
Как ни далека от теоретического совершенства организация
графств, она все-таки своими многочисленными секциями,
комитетами, добровольными корреспондентами произвела в графствах
известную децентрализацию в управлении партийными делами.
И, что не менее важно, эта организация состоит, главным
образом, из маленьких людей, начиная с деревенского сапожника до
городского лавочника, которые раньше сами держались или
которых держали в стороне, для того чтобы предоставить место
джентльменам. В организациях тори это было достигнуто в
меньшей степени; консервативные ассоциации графств не
испытывают в той же мере потребности быть демократическими, потому
что тори, наследники или легатарии прежнего строя, со своими
традиционными социальными связями, естественно, знают все в
деревне вдоль и поперек. Squire и parson, священник, а также
publican, кабатчик, составляют там живое ядро политической
организации, в которую непосредственно входят все сельские
жители, которые не эмансипировались благодаря своему развитию,
интересам или честолюбию. Понятно, в очень многих местах
почва вскоре будет вырвана из-под ног squire и parson, но на
поверхности она еще не тронута. За лэндлордом, сумевшим
запастись хорошей репутацией, и сейчас, как в прежние времена,
следуют все без различия личных политических симпатий.
180

Глава вторая
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КОКУСА
I
Как ни обеспечивает порядок и дисциплину изученная нами
организация партий, она простирается только на горсточку
людей. Как может она взять громадную крепость почти всеобщего
избирательного права? Иначе говоря, каковы способы
проникновения и приемы действий Кокуса на совокупность избирателей?
Мы уже видели, как избирательная регистрация, изготовление
избирательных списков, почти целиком переданное публичной
властью частной инициативе, достались партиям. Эта брешь, уже
давно проделанная в конституционном строе и никогда не
заделанная, первая открыла свободный доступ Кокусу. С
расширением избирательного права заботы частных лиц о регистрации стали
еще более настоятельной политической потребностью, и
ассоциации Кокуса, заменившие прежние общества, регистрации
(Registration Societies), поспешили взяться за продолжение
деятельности и источник влияния.
Для того чтобы отдать себе отчет в этой деятельности и в
роли, которую занимает Кокус, необходимо углубиться в детали
трудной задачи, какую представляет из себя регистрация.
Законодательные положения по этому вопросу содержатся более чем
в ста текстах, к каковым надо еще прибавить комментарии к
одному из самых обширных и путаных законодательств. Одни
только избирательные категории, т.е. условия ценза и
местожительства, обусловливающие право быть занесенными в
избирательный список и вотировать, отличаются необычайной
многочисленностью и путаностью. Следуя обычному методу английского
законодательства, которое не создает чего-либо целиком, не
стирает всего старого, но подправляет его или добавляет к нему,
каждый новый билль о реформе, расширявший избирательное право,
устанавливал новую группу избирателей с особенными
условиями ценза. Так, к избирателям, пользовавшимся правами до
1832 г., великая реформа прибавила в городах нанимателей не-
движимостей с основной наемной платой в десять ливров
стерлингов, а в графствах, т.е. в сельских округах, собственников не-
движимостей с ежегодным доходом в десять ливров, а также
четыре категории субарендаторов. Актом 1867 г. был понижен для
собственников в графствах минимальный ценз в 10 ливров до
5 ливров и введены новые избирательные категории,
предоставившие право вотума всем нанимателям недвижимостей с
ежегодной минимальной наемной платой в 1 2 ливров в графствах, а
в городах всем нанимателям особняка, безразлично, какой
ценности, так же как и комнатным жильцам с ежегодной
квартирной платой не менее 10 ливров. Реформой 1885 г. были уста-
181

новлены две последние категории избирателей также и в
графствах. На основании того же акта, распространительно
истолкованного в юриспруденции, право вотума было предоставлено людям,
находящимся в услужении, таким, как кучера, садовники, мальчики
при магазинах и т.д., не живущим под одной крышей со своими
хозяевами. Таким же путем было признано право вотума за
субарендаторами сдаваемого целиком, частями или по отдельным комнатам
дома, без ограничения какой-либо минимальной арендной платой.
Кроме этих условий, предоставляющих избирательное право,
закон ставит также условиями для пользования этим правом
уплату налога в пользу бедных за недвижимость, владение или
аренда которой составляет избирательный ценз, а также
проживание в данной местности в течение известного периода, до годичного
закрытия списков, обыкновенно двенадцати месяцев (исключение
сделано для собственников в графствах, которые не связаны
никакими условиями проживания). Избиратель, который в течение этих
двенадцати месяцев переменил местожительство, оставшись в том
же местечке, или, если речь идет о графстве, в том же
избирательном округе, сохраняет право быть внесенным в список, если он
квартиронаниматель; но он теряет это право, если он только
комнатный жилец, ему достаточно переехать в следующий дом по той
же улице, чтобы лишиться права вотума до истечения требуемых
двенадцати месяцев проживания в новом помещении.
Таким образом, для того чтобы занести избирателя в список
и отстаивать его, если его право оспаривается, нужно
констатировать в отношении его многочисленные обстоятельства, как
фактические, так и юридические, которые часто бывают
источником весьма сложных вопросов. На какого рода собственности
или занятии может он основывать свое право? Может ли он
требовать его согласно тому или другому биллю? Занимает ли он
«дом» или нет? Это зависит от обстоятельств. Если в доме
несколько квартир или комнат, нанятых непосредственно или от
нанимателя таким образом, что наниматель никаким образом не
может располагать ни комнатами, ни лестницами, каждый из
занимающих эти квартиры или комнаты «живет в доме». Но если
наниматель каким бы то ни было образом может располагать ими,
то они уже только его «жильцы» и могут требовать
избирательного права только в качестве комнатных жильцов, имеющих
требуемый ценз. Титул «жильца», в свою очередь, не так ясен, как
это могло бы казаться. Разделяет ли жилец свою комнату еще с
кем-нибудь, отделена ли его кровать от других кроватей
перегородкой, предоставлена ли комната только в его исключительное
распоряжение? Например, сын, проживающий со своим отцом,
может требовать избирательного права как комнатный жилец,
но, если в двери комнаты нет замка или если он разделяет свою
спальню с гостем семьи, он не имеет избирательного права, так
как комната не в его исключительном распоряжении. При
условии, если от избирателя требуется проживание в «доме» в тече-
182

ние двенадцати месяцев, он может, однако, в течение этого
времени переменить несколько квартир; но если это происходит в
Лондоне, нужно установить, входит ли соседняя улица, куда он
перебрался, в тот же «бург»; если нет, он теряет свое
избирательное право; в то время как Бирмингеме или Ливерпуле он
может переехать с одного конца города на другой, не повредив
своему избирательному праву, потому что Бирмингем или Ливерпуль
хотя и разделены на несколько избирательных округов, но
составляют каждый один город. Вспомоществование, получаемое
избирателем, его женой или детьми от общественного призрения,
лишает его избирательного права. Это как будто просто. Но вот
избиратель, измученный женой-алкоголичкой, выведенный из
терпения, выгоняет ее; впавши в нужду, голодая, она просит о
пособии из прихода и получает его; должен ли или нет ее муж быть
вычеркнут из избирательного списка? Избиратель заболевает
оспой, и его, по распоряжению властей, помещают в специальный
госпиталь, где за ним ухаживают и кормят его. Он получил,
значит, вспомоществование в продуктах, но, с другой стороны,
чтобы поправиться, нужно было, чтобы он ел. Можно ли сохранить
его имя в избирательном списке?
К этим вопросам и многочисленным трудностям, относящимся
к применению законов об избирательном праве, из которых мы
здесь привели только несколько примеров, прибавляются
формальности, установленные для изготовления и корректирования
списков избирателей всех категорий; эти формальности на
практике создают, в свою очередь, необходимость прибегать к
многочисленным установлениям факта, к оспариванию права или
попросту к шиканам. При нынешнем положении вещей,
когда почти вся работа, связанная с изготовлением списков,
передана партиям, тройная функция установления факта, оспаривания
права и шикан выпала на долю ассоциаций Кокуса.
II
Для того чтобы о каждом избирателе знать все особенности,
в силу которых включение или исключение его может быть
потребовано или в нем может быть отказано, ассоциация прибегает
к canvass, к общему обходу округа из дома в дом. Этот обход
требует много труда. Комнатные жильцы особенно затрудняют
задачу вербовки в больших городах. Представляя из себя
чрезвычайно текучее население, они очень часто меняют адрес, и их
надо непременно найти, потому что, даже если они давнишние
избиратели, они должны ежегодно вновь записываться, в то
время как прочие избиратели вписываются помимо них. В бюро
Кокуса собираются сведения, доставляемые registration canvass, так
же как сведения, поступающие из прихода относительно
избирателей, опоздавших уплатить налог, и тех, кто получал
вспомоществование от общественного призрения. Снабженные этими све-
183

дениями, ассоциации прилагают все усилия, чтобы внести в
списки, путем reclamations, возможно большее число своих
сторонников и вычеркнуть, путем protestations, возможно больше своих
противников. Различие между друзьями и врагами было
установлено во время анкеты reclamations canvass, с помощью которой
особенно стараются узнать, какова «политика» избирателя, т.е. с
какой партией он склонен вотировать. Весьма часто «политика»
нескольких избирателей остается тайной или загадочной, что
вынуждает занести их в разряд «сомнительных» и рассматривать
их, вплоть до доказательства противного, как врагов.
Заботами ассоциации протесты и заявления направляются к
инспектору над бедными, приставленному к избирательным
спискам. Он вносит их, не устанавливая их правильности.
Окончательное решение принадлежит представителю публичной власти,
известному уже нам revising barrister, который ежегодно в
каждом округе открывает свой cour de registration. Здесь-то Кокусы-
соперники вступают в настоящий бой по вопросу об
избирателях, внесенных в избирательный список или пропущенных в нем.
Из весьма краткого нашего обзора по вопросу о
соответствующем законодательстве можно убедиться, как легко возбуждать
спорные вопросы. Агенты партии пускают в ход все ресурсы
своего профессионального знания, чтобы их умножить, с целью
лишить права голосования возможно большее количество
сторонников противной партии. Revising barrister обычно только арбитр
при сражении соперничающих партий. То обстоятельство, что
избирательное право долго было личной привилегией, благом,
доступным единицам, оставило в тени, затушевало истинный
характер вотума, представляющего из себя публичное право,
отправляемое в общих интересах. Вмешательство политических партий,
которые набросились на пользование избирательным правом для
того, чтобы заставить его служить своим особым целям,
окончательно сделало из вотума частное право в смысле,
употребляемом Гражданским кодексом (Code civile), особенностью, однако,
не в пользу индивида, у которого есть на то соответствующий
статус, а в пользу «партии». В судах по регистрации партии и
являются настоящими спорящими сторонами, оспаривающими друг
у друга избирательные записи; для них это так же предмет торга,
как это случается в отношении каждой собственности, дающей
повод к спорам и мировой сделке. Таким образом, часто
случается, что агенты одного и другого Кокуса, чтобы очистить почву,
после предварительного соглашения отказываются от
одинакового количества заявлений и протестов '(pair off). Не
посоветовавшись с заинтересованными избирателями, они жертвуют их
правами, более или менее обоснованными, учитывая исключительно
равенство шансов партий. Если избирательный судья напоминает
им, что, действуя таким путем, они могут внести в регистр лиц,
которые не имеют на то права, или vice versa, агенты Кокуса
неизменно, в свою очередь, напоминают ему об освященном обы-
184

чаем правиле, согласно которому удовлетворяются все
требования, по которым партии согласны. Безусловно, без вмешательства
ассоциаций многие избиратели, предоставленные своим
собственным силам, не могли бы выбраться из густого леса, который
представляет собою законодательство и юридическая практика
по избирательному вопросу. Но не менее верно и то, что это
вмешательство — источник «плутовства и ловких проделок партий»
(как говорил один секретарь Кокуса тори), которыми отличается
процедура регистрации. Во всяком случае, ассоциации черпают в
этом источник влияния для своих партий и оправдание их
собственного существования. Под предлогом помочь избирателю
отстоять свое право вотума, Кокусы проникают к нему и намечают
вехи для своей последующей деятельности, для того момента,
когда наступят выборы. Избиратели, завоевавшие свое место в
регистре или защищавшие его при помощи ассоциации,
естественно, связываются с ней узами благодарности. Другие
избиратели, хотя и уверенные в своем праве, признательны ассоциации
за то, что она позаботилась об их включении в регистр, и таким
образом они привыкают смотреть на нее доброжелательно и
относиться внимательно к ее предложениям.
III
По внесении в избирательный регистр политических друзей,
ассоциации, чтобы закрепить их и завербовать других,
принимаются за пропаганду в пользу партии или, как говорят, за
политическое воспитание избирательного корпуса.
Организации проводят его в трех формах: митинги, доклады и
партийная литература.
Митинги с первого же момента стали излюбленным способом
действия Кокусов. Они соответствовали представлению Кокуса о
том, что политический прогресс осуществим только путем
постоянной агитации и что вести агитацию значит воспитывать страну.
Во всяком случае, митинги должны поддерживать шум вокруг
партии для того, чтобы показать, что она жива и сильна. Чтобы
обеспечить успех, они должны организовать «влиятельную
платформу», объединить на эстраде многих местных выдающихся лиц
и, прежде всего, прекрасных ораторов. В прежние времена вовсе
не нужно было быть оратором, чтобы произвести впечатление на
английскую аудиторию; все, чего слушатели требовали, были
искренность выражения и здравый смысл (common sense), который
прямо достигал не только их простого ума, но и сердца. Форма
не имела значения; если она была хоть сколько-нибудь
блестящей, она даже возбуждала сомнения в честности оратора; в нем
подозревали комедианта, который выучил свою роль и хочет
одурачить честных людей. Но прогресс этой социальной
утонченности, который из эвфемизма называют культурой, а с другой
стороны, пришествие демократии — все это изменили. Благодаря по-
185

верхностной цивилизации, воспитывающей народное
эстетическое чувство в любви к шумихе и броским цветам, и в результате
усилий, затраченных, чтобы пленить нового господина —
суверенный народ — искусственными приемами речи, риторика
политиков скоро стала забавой толпы, и хороший оратор стал
героем дня. В то же время жажда политического красноречия
необычайно выросла в стране. Кокус вовремя пришел, чтобы
удовлетворить эту жажду и в то же время возбудить ее. Одним,
охваченным зудом слова, он доставил способ излить свое
красноречие в интимных собраниях организации, потом в публичных
митингах. Другим он доставил случай послушать хороших
ораторов, знаменитых ораторов, выступавших по просьбе ассоциации.
Обычные ораторы ассоциации — это ее собственные члены,
председатель и другие сановники. За ними следует местный М.Р.,
т.е. член парламента округа, который должен возможно чаще
показываться перед своими доверителями и произносить им речи.
Но самой большой приманкой являются импортированные из
Лондона ораторы, big guns, «тяжелое орудие», получаемое при
посредстве центральной партийной организации. Местные
ассоциации всегда требуют, чтобы им послали, по меньшей мере,
одного известного М.Р., если они не могут претендовать на
получение министра или бывшего министра. Последние отпускаются
провинциальным народным аудиториям в ограниченном
количестве. Но простые М.Р. доставляются весьма щедро. Прежде член
парламента редко говорил даже в своем собственном округе, /^^я
этого нужен был какой-нибудь особый случай: годичное
собрание сельскохозяйственного общества или аналогичное событие.
Теперь М.Р. только это и делают: вне сессии, во время сессии, —
они говорят всегда; их не оставляют в покое. Прежде всего они
коммивояжеры своей партии, а потом уже законодатели.
IV
За редким исключением, их речи носят боевой характер, тон
их полемический, и они изобильно уснащены эпиграммами.
Чересчур велика у ораторов жажда аплодисментов, чтобы они
могли устоять перед соблазном стать в уровень со своими
аудиториями, приспособиться к их новым понятиям красоты и добра. В то
самое время, как полукультура развивала в толпе новые
эстетические вкусы в указанном нами направлении, рост просвещения
способствовал повышению их морального чувства. Их сердца
начинали сильнее вибрировать в стремлении к справедливости и
добру, благородные побуждения находили в них все более громкий
отклик; одним словом, способность к возвышенным душевным
движениям приняла в массах размеры, дотоле неизвестные. Но
в том состоянии полукультурности, которое явилось следствием
роста просвещения, их энтузиазм лишен был сдерживающих
моментов, обусловливаемых суждением. Митинговые ораторы не
186

только не способствуют появлению их, но далеки от того, чтобы
взять на себя неблагодарную задачу воспитать их в массах, они
просто стараются использовать новые тенденции в настроении
толпы. Их речь, как бы оживленная веянием, воспламеняющим
сердце, испещренная пикантными замечаниями по адресу
противников, представляет собой пряное рагу, приятно щекочущее
эстетический и моральный вкус аудитории. Ораторы платформы их
забавляют и поучают в то же время. Политическое красноречие
в полном смысле этого слова, предполагающее всегда известную
изысканность формы и глубину, больше не существует. Число
людей, умеющих говорить, и хорошо говорить, значительно
возросло, но продуманность, достойная форма речи и выбор
выражений — явления, почти не наблюдающиеся на платформе.
Ораторы, на обязанности которых лежит постоянно доказывать, что
их партия неизменно права, и во что бы то ни стало обвинять
противную партию, вынуждены рубить с плеча.
Не очень отличаясь в основных чертах, красноречие
платформы заключает оттенки и вариации не только в зависимости от
выступающих ораторов, но, главным образом, сообразно местности
и аудитории. На севере, с его населением, отличающимся
вдумчивым умом, чистая риторика не произвела бы впечатления. Там
оратор должен обосновать свою мысль, и серьезно обосновать.
Сельские округа требуют красноречия простого и довольно
серьезного по тону. Лондонские аудитории настроены фривольно, и
им нужно, чтобы речь изобиловала эпиграммами, язвительными
намеками. Но каков бы ни был характер красноречия на
митингах, присутствующие, принадлежа обыкновенно к одной и той
же партии, слышат звон одной колокольни. Партийные собрания
проходят без прений. До последнего времени очень редко ораторам
ставились вопросы. Проводившаяся в течение последней декады
специальными организациями пропаганда свободной торговли и
протекционизма ввела обычай задавать вопросы ораторам и
докладчикам. На партийных митингах это тоже наблюдается, но в
большинстве случаев вопросы задают политические противники с целью
обструкции. Уже издавна на выборных собраниях, в особенности в
Шотландии, выступали лица, прозванные hecklers, специальностью
которых было задавать кандидатам коварные вопросы. Hecklers
можно видеть теперь на всех политических собраниях. В конце
концов выходит так, что на митингах проповедуют перед уже
обращенными в-веру и что эти митинги преследуют только цель
распространить на слушателей магнетический партийный ток или,
пользуясь словом, при помощи которого лидеры Кокусов любят
выразить свое излюбленное понятие, возбудить энтузиазм.
Это и есть главная задача, которой соответствует и la mise en
scene собраний. На больших митингах, организуемых
ассоциациями, имеется обыкновенно музыкальное отделение, под
аккомпанемент оркестра поют обычно исполняемые в партийных
собраниях песни. Пение — совсем не новое явление на политических
187

собраниях; но прежде оно наблюдалось только во время крупных
политических волнений, а следовательно, песни были
приурочены к обстоятельствам, вызваны причиной, волновавшей сердца.
Такими, например, были гимн бирмингемского политического
Союза о парламентской реформе, гимны Лиги против хлебных
пошлин и Poor men's songs, составленные по случаю волнений,
вызванных хлебными законами. С 1868 г., главным образом под
влиянием Кокусов одной и другой партии, политические песни были
введены, так сказать, в качестве литургии, не так для того, чтобы
воспеть какое-нибудь определенное обстоятельство, но чтобы
прославить церковь и партийных святых, верховных вождей
соответствующей партии. Сначала было довольно серьезное
противодействие, в особенности в либеральном лагере, где некоторые
высказывались в том смысле, что политические митинги не «cafes-concerts».
Но скоро к этому привыкли. На крайнем севере Англии и в
Шотландии песни не имели успеха: холодный и сдержанный
темперамент тамошних жителей был этому препятствием. Партийная лира
Цирцеи80 не так блистает своими поэтическими красотами, как
пылом возбуждаемых ею чувств. Мотивы этих песен
заимствованы преимущественно из известных старых мелодий, ласкающих
ухо слушателя и приспособленных к пению хором.
С некоторого времени митинги в руках партийных
организаций как орудие пропаганды несколько притупилось. Публика,
если выступающий оратор не «звезда», не посещает митингов.
Замечание лорда Солсбери, который в 1891 г. говорил о «все
растущем из года в год желании слышать речи на всех платформах
и во всех концах страны», перестало быть правильным по многим
причинам. Все более дешевеющая пресса конкурирует с
митингами, но в особенности упал интерес к политическим спичам
ввиду того, что интересы громадного большинства населения
направлены на другое; интересы стали более легкими, перенеслись в
область увеселений, в частности спорта.
Если бы митинг был назначен в тот же час, что и футбольный
матч, самый блестящий оратор остался бы без публики. С другой
стороны, серьезный избиратель предпочитает изучать
политические проблемы дома, в тишине. Многие партийные организации
придают сейчас больше значения публикуемым в газетах отчетам
о митингах, чем самим митингам. И это не потому, что читатели
проникаются содержанием речей, — влияние самых горячих
выступлений, воспроизведенных в печатном виде, незначительно, —
но потому что отчеты о митингах делают партии рекламу,
создают шум вокруг нее.
Организация бежит вслед за людьми, не посещающими
митингов, останавливает их при проходе, в полном смысле слова, на
улицах и перекрестках, чтобы заставить их выслушать небольшие
политические изложения. Речь на свежем воздухе сейчас
является наиболее распространенным приемом устной партийной
пропаганды. Прежде как-то косо смотрели на политические со-
188

брания, устраиваемые на воздухе; в них было одновременно
нечто вульгарное и революционное. В настоящее время нет
оратора, политического деятеля, как бы высоко он ни стоял, который
бы отказался говорить перед сборищем людей на воздухе. Это
социалисты в течение последней декады XIX столетия сделали
почетным политическое красноречие на воздухе. Они обратили
этот способ в наиболее могучее орудие в борьбе, проводя его с
поразительной систематичностью. Старые партии, оспаривающие
у них влияние на массы, вынуждены были прибегнуть к тому же
методу. Политическое красноречие, понятно, от этого не
повысилось, и настроение толпы, которой преподносятся на улице речи,
не очень критическое. Однако на севере, например в Йоркшире,
нередко рабочие задают оратору очень меткие вопросы и
подвергают иногда тяжелым испытаниям его знания и
диалектические способности. В конечном счете, красноречие на
перекрестках, так же как и в крытых помещениях, совершенно не
развивает мыслительных способностей в аудитории, но оно более или
менее содействует политическому воспитанию масс,
распространяя информацию, факты и аргументы, несколько освещающие им
вопросы дня.
К митингам присоединяются демонстрации партии.
Это большие чрезвычайные собрания, имеющие главной целью
произвести впечатление численной мощью сторонников партии и
их энтузиазма. La mise en scene, следовательно, берет здесь верх
над красноречием. Участвующие проходят процессией с флагами
и знаменами при звуках барабанов и флейты. Пускаются
специальные поезда, чтобы по пониженным ценам привезти местных
жителей. В том случае, если демонстрация происходит под
открытым небом, устанавливают несколько платформ, с высоты
которых ораторы говорят одновременно. Вечерние демонстрации на
воздухе доставляют возможность зажечь факелы и идти с
фонарями в руке. Эти ярмарочные приемы, заимствованные у
Америки, за последние годы развились в некоторых частях Англии.
Впрочем, всякое собрание с большим оркестром примет характер
демонстрации, даже если нет ни барабанного боя, ни
трубных звуков, массовый митинг с «тяжелыми орудиями»,
привезенными из Лондона, вполне отвечает той цели, для которой
устраиваются демонстрации.
В сельских округах больше политических выступлений.
Центральные ассоциации, и в особенности лица, желающие занять
место кандидатов на ближайших парламентских выборах, если
они хоть немного активны, регулярно ездят из деревни в
деревню и выступают с речами. За недостатком городских развлечений
жители идут на митинги, как на спектакль. Время от времени
партийные эмиссары, посланные из центра, даже из Лондона,
совершают ораторские турне в сельских округах. Летом эти турне
иногда совершаются при посредстве travelling vans ораторами,
путешествующими, как ярмарочные торговцы или цыгане. Их по-
189

зозка им служит квартирой и, в случае нужды, также
платформой, с которой они забрасывают толпу речами под открытым
небом, на лугу. Они часто, при помощи волшебного фонаря,
дополняют свои речи образами, имеющими отношение к политическим
событиям.
V
В числе средств партийной пропаганды за митингами следуют
лекции-доклады (les lectures). В то время как речи, произносимые
на митингах, по самому существу более или менее полемические,
лекции должны быть, прежде всего, дидактическими. Они
раньше были в большом ходу, но, когда Кокус взял в свои руки дело
политической пропаганды, он направил свои усилия, главным
образом, на «организацию» и агитацию путем митингов и отставил
на задний план доклады (les conferences). Впрочем, интерес
публики к последним падал. Крупная свободная организация,
созданная в Манчестере, National Reform Union, поставившая себе
специальной задачей политическое воспитание, сделала похвальные
усилия, чтобы распространить и умножить лекции-доклады в
стране, но достигла относительного успеха. Из года в год лекции
все меньше посещались. В настоящее время интерес к лекциям-
докладам особенно упал, они стали почти воспоминанием
прошлого, особенно в городах. В деревнях только одна
разновидность имеет еще успех, lantern lectures, лекции с волшебным
фонарем. Текст доклада подготовляется заботами партийного
центра и посылается со страницами или строчками соответственных
вариаций для различных местностей.
Отношение публики к лекциям еще более, чем к митингам,
характеризует интеллектуальные наклонности избирательных масс
в настоящее время: они избегают всего, что требует некоторого
напряжения ума.
Их интерес к политике, с известной точки зрения, даже
развился. Дешевая пресса и политическая агитация, ведущаяся
партиями, пустили в общий оборот много фактов и идей. В
результате этого массы стали проявлять более живой интерес, большую
подвижность в отношении политических и социальных вопросов.
Проявляемый ими интерес распространяется на большую
область, но он поверхностный, беглый. В громадном большинстве
случаев они ассимилируют факты и аргументы совершенно
автоматически. Как некоторые думают, причина — в методах
школьного преподавания. Система народного обучения, так давно
ожидаемая и введенная в 1876 г., широко распространила
образование в стране, она довела число неграмотных до поразительного
уровня (неграмотные избиратели составляют 4% в Англии), но
она недостаточно развила интеллектуальные способности. Часто
говорят, что акт 1870 г. — «a failure» (неудача): он создал только
«readers of scraps and titbits instead of thoughtful artisan» (поверх-
190

ностных читателей вместо знающих образованных людей). И
действительно, читают больше, но думают меньше, чем прежде. В
прежние времена, до расширения избирательного права на
городские массы 1868 г., в рабочих кругах систематически
занимались саморазвитием. Рабочие общества покупали книги в
большом количестве со скидкой, чтобы продать их по своей цене
своим членам. Образовывались из двадцати или тридцати лиц
кружки, в которых читали и обсуждали политические труды. В
настоящее время главной, если не единственной, политической пищей
громадного большинства народа являются газеты, и то читают их
по-иному, не то что в прежнее время. Прежде, до отмены в 1860 г.
налога на бумагу, газета по своей цене не была доступна
рабочим; целая мастерская складывалась, чтобы получить на час
газету; один рабочий читал, а другие слушали его с напряженным
вниманием. Потом начинались комментарии; наиболее развитые
спорили, объясняли, и все черпали знания. Теперь, с развитием
дешевой прессы, рабочий может купить газету за одно су,
прочитать ее один, и только то, что ему захочется. Газета,
изобилующая мелкими новостями, не только не сосредоточивает
внимания читателя, она заставляет его мысль порхать от заголовка к
заголовку и в результате скорее утомляет мозг, чем питает его.
Обычно только одна часть газеты прочитывается с
сосредоточенным вниманием — столбец, посвященный спорту.
Уже упомянутый интерес к спорту, включая и пари, стал
настоящей заразной болезнью, опустошающей страну. Похоже на
то, что на земле нет другого занятия. Это бешеное увлечение
спортом пробудило даже у некоторых мыслящих людей опасения
за будущее английской демократии. Не говоря уже о кабаках,
мюзик-холлы (концертные представления) в больших городах, со
своей стороны, способствуют отвлечению рабочих от культуры
ума. Условия работы в современной индустрии, которым
противники индустриализма приписывают все зло, ведут к тому же
результату. Прикованный, как раб, к своей машине, рабочий не может
вступить в общение со своими товарищами по заводу, а когда он
выходит оттуда после целого дня подавляющей монотонной работы,
он разбит, неспособен сосредоточить внимание на чем-либо,
требующем усилия ума. Однако шахтеры, работа которых не легче, в
интеллектуальном отношении впереди городских рабочих.
В городах даже есть рабочая верхушка, интеллектуальный
уровень которой очень высок, и, понятно, не превзойден ни в
какой другой стране в мире. В Ланкашире и выше, на севере
Англии — в Шотландии, можно найти рабочих, политически более
развитых, чем многие члены Палаты общин, принадлежащие к
так называемым высшим классам. Эта рабочая верхушка, во
всяком случае в интеллектуальном отношении, много выше мелкой
буржуазии. Последняя, целиком поглощенная тяжелой борьбой
за существование, грубо невежественна. Исключение должно
быть сделано для нонконформистов, умственные способности ко-
191

торых в некотором роде упражняются благодаря
одушевляющему их религиозному энтузиазму и борьбе за то, что они считают
свободой совести. Наконец, за последние годы активная
социалистическая пропаганда разбудила умы в народных кругах.
Экономические вопросы живо обсуждаются, они стали для многих
ремесленников и мелких служащих предметом серьезного
изучения. Как их предшественники пятьдесят или шестьдесят лет назад
доходили до изучения Бентама, они углубляются в Маркса. Но
другой дух воодушевляет новое поколение, и, понятно, это ведет
к иным следствиям. У прежнего поколения, охваченного веянием
рационалистического индивидуализма, была только одна вера —
вера в разум; она совершенно не устанавливала положений,
которыми бы резюмировались выводы, в то время как люди
современного поколения, снабженные определенным идеалом
социальной организации, идеалом коллективизма, делают из него
неизменное кредо, и только в пределах его они допускают
свободное исследование; и принимаются они за него только для того,
чтобы укрепиться в своей вере. Первое вносило, если можно так
выразиться, научный дух, освободительный и возвышающий,
второе проникнуто теологическим духом, порабощающим и
принижающим интеллект. Впрочем, умственный процесс,
порождаемый экономическими проблемами и ими же ограниченный,
наблюдается только в небольшой части народных масс.
Большинство рабочего населения, которое не чувствует себя особенно
несчастным и по-своему развлекается, погружено, как и раньше, в
умственную инерцию.
Впрочем, здесь нужно сделать оговорку. Недавний спор по
вопросу о свободной торговле и протекционизме, возбуждавший
столь живой интерес во всех слоях населения, включая и самые
низшие, доказал, что они не лишены способности отнестись с
вниманием к определенной и действительно актуальной
проблеме, если она поставлена конкретно. Лекции, организованные Free
Trade Union, имели большой успех, они привлекали людей всех
партий: известно было, что на них шла речь о свободной торговле
и в пользу ее. Лекции, которые партийные организации
устраивали до последнего времени всегда с большими или
меньшими оговорками, сводились к прославлению своих партий. Этот
дух большей или меньшей заинтересованности, как бы
узкопартийный, не преминул лишить их аромата непосредственности и
даже в некоторой степени искренности и, со своей стороны, за
последнюю четверть века способствовал тому, что у публики был
совершенно отбит вкус к политическим докладам. То же явление
начинает наблюдаться, как мы уже заметили, в отношении митингов.
В руках партийной организации притупляются одно за другим
орудия интеллектуальной пропаганды, к которым она прикасается.
Организации открыли новый вид политических воспитателей
в «политических миссионерах». Последние — иногда
профессионалы, работающие круглый год и переезжающие с места на ме-
192

сто для политических собеседований или речей на митингах под
открытым небом (open air). Иногда это тайные эмиссары,
имеющие постоянно другое занятие, посылаемые с временными
миссиями на несколько недель. Обычно рабочие по своему
происхождению, они проникают в народную среду, чтобы составить
рекламу пользующейся ими партии, чтобы выступить за ее
программу в так называемых случайных беседах. Они орудуют в
кабаках и везде, где могут найти группу людей и завязать как бы
случайно разговор о политике. Эта практика, вошедшая в
употребление в течение некоторого времени у регулярно функционирующих
партийных организаций, недавно была особенно развита в Tariff
Reform League и в других специальных организациях.
VI
Изученные нами средства пропаганды партий могут быть
дополнены бесплатной раздачей «политической литературы», т.е.
брошюр и других печатных произведений, имеющих отношение
к политике. Наибольшая часть этой «литературы» изготовляется
в Лондоне заботами центральных партийных организаций.
Местные ассоциации раздают ее различными способами — на
публичных собраниях, по домам. От этих изданий всегда отдает запахом
избирательной кухни. Финансовые вопросы, законодательство,
внешняя политика — каждая тема трактуется не сама по себе, а
для того, чтобы побудить читателя вотировать в пользу той или
другой партии. В то время как некоторые из этих брошюр
трактуют вопросы с большей или меньшей полнотой и вполне
прилично, как по тону, так и по форме, другие — просто избирательные
проспекты, которые если и не доказывают, то во всяком случае
утверждают, что все добро исходит от их партии, в то время как
противная партия не принесла стране ничего, кроме зла. С
цифрами в руках там доказывается, что пауперизм и преступления
принимают особые размеры сейчас же после того, как та или
другая партия приходит к власти. Наряду с брошюрами печатают
большое количество leaflets, небольших листовок от одной до
четырех страниц, предназначенных для читателей, которые не
смогли бы дочитать чего-нибудь, требующего внимания или более
аргументированного. Политический вопрос и его решение или
какая-нибудь помпезная партийная реклама изложены там grosso
modo, для того чтобы они легче проникали в умы. Для серьезных
избирателей партийный центр в Лондоне публикует небольшие
месячные обзоры по 2 су, с изданиями для округов.
Действие «литературы», распространяемой заботами
организации, менее значительно, чем это думают. Брошюры мало
читаются. Они скорее служат ораторам не столь высокого порядка для
использования имеющихся в них аргументов. Листовки читаются
гораздо больше. Во время избирательной кампании они
распределяются миллионами. В виде общего положения можно сказать,
7 — 1445
193

что, если в литературе речь идет об определенных вопросах, она
больше расходится, и, если она распространяется с известной
системой, она дает партиям больше, чем митинговые декламации.
Социалистические брошюры, которыми страна буквально
наводнена, представляют сейчас серьезнейшую конкуренцию для
партийной «литературы».
Совершенно исключительное значение приобрел новый вид
«литературы» — раскрашенные изображения на политические
темы. Издаваемые в различных формах, начиная от громадных
стенных афиш до почтовых открыток, эти изображения не только
ласкают глаз, но и непосредственно взывают к чувствам.
Например, была распространена в громадном количестве серия
хромолитографий, изображавших нищету, явившуюся следствием
свободной торговли, и счастье, к которому привел протекционизм.
Одна из этих картин производила особенно глубокое
впечатление и стоила либералам многих голосов: в бедной рабочей
квартире сидит заплаканная женщина, подальше стоит мужчина, у
него расстроенное выражение лица и растерянный взгляд; короткая
надпись: свобода торговли.
Партийная литературная пропаганда находит чрезвычайно
ценную поддержку в прессе, хотя она и потеряла много за
последнее время и в своей ценности, и в оказываемом ею влиянии.
Независимость прессы, уже скомпрометированная ее
сношениями с партиями, сильно подорвана тем, что большинство газет
были куплены финансистами или синдикатами денежных людей.
Было бы преувеличением сказать, что английская пресса
перестала быть свободной, но нельзя отрицать того, что она отныне
более или менее часто следует побуждениям заинтересованности.
В то же время газеты, озабоченные тиражом, служат новым
легким вкусам толпы и стимулируют их, даже в своем политическом
отделе; так что их, собственно, надо рассматривать как
чрезвычайно незначительное орудие политического воспитания в
настоящем смысле слова. Газеты — только проводник новой политики,
они формируют общественное мнение только способом
изложения фактов, сообщая некоторые и упуская или извращая другие.
Передовицы не внушают публике того доверия, как раньше, и
число людей, воздерживающихся от чтения их, заранее
знающих, что они предвзяты или недобросовестны, быстро растет.
Часто газету читают из-за ее осведомленности в политической
области, а голосуют с ее противниками. Тем не менее, пресса все
же остается громадной силой благодаря обладаемому ею
свойству, подобно капле воды, по пословице, точить камень; но кроме
того, газеты доставляют партиям и их организациям наиболее
верное орудие гласности.
В число орудий политической пропаганды надо также
включить некоторые общества и ассоциации, из которых каждое
преследует особую цель, стремясь или осуществить известную
законодательную реформу в публичном порядке, или помешать ее
194

проведению. Таковы Tariff Reform League, занимающаяся
пропагандой протекционизма, Free Trade Union, защищающий свободу
торговли, Land law Reform association, добивающаяся аграрных
реформ, United Kingdom Alliance, основанное для проведения
запретительных законов против употребления спиртных напитков,
Liberation Society, поставившее себе целью отделение церкви
(англиканской) от государства, Liberty and Property League и Anti
Socialist Union для противодействия социалистическим
тенденциям в законодательстве, Фабианское общество для ведения
социалистической пропаганды и т.д. Все эти общества обрабатывают
страну, завоевывают общественное мнение при помощи докладов
и сообщений в прессе по особо интересующему их вопросу,
причем они не стеснены каким-либо общим партийным кредо, хотя,
фактически, они почти все связаны с той или другой партией;
VII
С другой стороны, некоторые свободные умы думали, что
политическое воспитание, для того чтобы действительно быть
достойным и отвечать своей цели, должно быть независимым от
какой бы то ни было политической организации, а тем более от
организаций классических партий. Были сделаны попытки
осуществить эту идею, но они имели незначительный успех. Так, вскоре
после 1868 г. была создана «Лига политического воспитания
рабочих». Но она не встретила того отношения, которое было
необходимо, чтобы довести дело до конца. Некоторое время спустя
видные университетские профессора с историком Ж.Р.Сили во
главе оказали содействие Лиге, которая под именем «Социально-
политической Воспитательной Лиги» («Social and Political
Educational League») существует и сейчас и проводит свою идею
при помощи добровольных лекторов, главным образом, из
университетов Кембриджа и Оксфорда. Лига нуждается во всем —
в средствах, лекторах, аудиториях; она богата только хорошими
намерениями. Партии ее совершенно не поддерживают и
поглощают почти все — деньги, деятельных людей, публику.
Независимо от партий, средство политического воспитания,
косвенное, но очень важное, представляется многочисленными
организациями, заботящимися об общем развитии взрослых лиц,
где более или мене серьезное место уделено вопросам
политического порядка. Таковы группы: University Extension, Reading
Unions, Worker's Educational Association, Brotherhoods и, в
особенности, общества самообразования молодых людей, обычно
состоящие при церковных организациях, хотя они и не вносят
конфессионального характера. Эти группы самообразования, наиболее
распространенный тип которых известен под названием Mutual
improvement societies (Общества взаимного усовершенствования),
занимаются литературой, науками, искусством, проблемами
политическими или социальными — понятно, в очень скромных раз-
7*
195

мерах. На их собраниях члены сообщают друг другу впечатления
от прочитанного ими и свои размышления в форме опытов
(d'essais) или докладов (de papiers), т.е. нескольких страниц,
которые часто дебатируются. Досадное изменение вводится в эти
общества: место работ, требующих личного умственного
напряжения со стороны членов, заняли сейчас доклады
профессиональных лекторов (lecturers), концерты (at homes), вечера.
Дух времени также повлиял на другое учреждение
гражданского воспитания, учреждение, гораздо более старое, на Debating
societies (Дискуссионные общества). Их происхождение восходит
к восемнадцатому веку. Дискуссионные общества, сыграв
известную роль в демократических волнениях 1793—1795 г.г.,
вызванных в Англии французской революцией, снова стали
мирными школами искусства слова. С развитием городской жизни
вследствие значительного подъема промышленности
Дискуссионные общества распространились в фабричных городах, где они
привлекли к себе людей среднего класса и немало
способствовали их интеллектуальному развитию и образованию группы
людей, умеющих говорить публично, полемистов (debaters). Вкус к
Дискуссионным обществам от буржуазии спустился еще
несколькими ступенями ниже по социальной лестнице. Старые и
молодые имели свои Дискуссионные общества. Действительно,
дебаты не только удовлетворяли любовь к свободной дискуссии,
но также инстинкт некоторой воинственности, спортивное
чувство англичан. Это последнее находит теперь полное
удовлетворение в другом месте; случаи дискуссии в рабочих,
социалистических и пр. организациях также учащались. Как бы то ни было,
Дискуссионные общества постепенно исчезают.
За последнюю четверть девятнадцатого века это старое
учреждение породило новую разновидность, весьма интересную,
местные парламенты (Local Parliament). Это Дискуссионные
общества, занимающиеся исключительно политикой и ведущие
свои дискуссии по всем правилам и с полной mise en scene
Палаты общин: партии, лидеры, «кнуты», кабинет, ответственный
перед большинством. Наряду с молодыми людьми, там можно
встретить седовласых magistrates, важных коммерсантов,
промышленников. Несомненно, условность их работы чрезвычайно
тягостна для местных парламентов. Они исполняют тот самый
репертуар, что играют на большой национальной сцене Палаты
общин; их члены только копируют артистов той сцены, подражают
их жестам, интонациям голоса, усиливая их, если это возможно.
Тем не менее, местные парламенты являются фактором
политического воспитания, которым не следовало пренебрегать. Они
заставляют своих членов следить за злободневными политическими
проблемами, быть в курсе фактов и идей. Кроме того, сводя
вместе людей различных взглядов для прений, они им доставляли
случай познакомиться и убедиться, что политические противники
вовсе не так черны, как их изображают в целях избирательной
196

коммерции их политические противники. Но существование
местных парламентов обычно бывало эфемерным: после более или
менее блестящей карьеры в первые годы они стушевывались.
Большинство еще существующих только прозябает.
Глава третья
ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КОКУСА
(окончание)
I
Средства пропаганды, употребляемые партийными
организациями в рассмотренных нами формах, далеки от того, чтобы
проникнуть в массу или даже к большинству избирателей. Не все
ходят на митинги, на «лекции» и не все читают «политическую
литературу». Что же предпринять? Сделана была попытка
оживить политическую религию избирателей, воздействовать на
человека как на общественное животное (Dzoon politikon). Когда
этого оказалось недостаточно, постарались возместить это,
обратившись к животной стороне человека, к его инстинкту
общественности, к связанным с ним удовольствиям и радостям,
способствующим его повышению. Эти удовольствия, созданные
непосредственно организациями или при их посредстве, должны
образовать общность чувств между теми лицами, для которых
они предназначены, и политическими партиями.
Первым из этих способов воздействия, и наиболее важным,
являются партийные клубы. Происхождение политических
клубов известно; из предыдущего изложения ясно, что в течение
долгого времени они были только дружескими собраниями
политических единоверцев, периодически встречавшихся, чтобы
хорошо поесть, что только с образованием Carlton club (в 18 3 1 ) и его
соперника — либерального Reform club — клубы стали
действительно политическими учреждениями, в которых расположились
партийные штаб-квартиры. Два крупных клуба, по мере того как
около кнута (whip) каждой партии стала развиваться специальная
организация с местными ассоциациями, утеряли это значение. То
же самое произошло с клубами, образованными в провинции по
образцу Carlton и Reform. Все эти клубы, рассматриваемые как
гнездо антидемократических «социальных влияний», враждебных
истинному либерализму, пользовались нерасположением
передовых либералов, требовавших применения народного начала в
отношении партии. В настоящее время официальный партийный
клуб является центром и орудием организации только там, где
нет правильно функционирующей организации. Там, где есть
ассоциация, — а таково большинство случаев — клуб существует
197

рядом с ней, иногда как совершенно самостоятельное
учреждение, иногда как ее филиал.
При изменчивости судьбы клубы, временами бывшие
руководящими органами партии, сохранились и развились как место
встречи членов партии, где благодаря ежедневному контакту они
взаимно естественно укрепляли друг друга в объединявших их
политических чувствах. Carlton и Reform club выполняли эту
функцию в крупных размерах в столице, в то время как их копии в
провинциях в свою очередь проводили это, объединяя местное
джентри и буржуазию, чтобы окружить их партийной
атмосферой. Консерваторы, по самому характеру своему более
зависящие от социальной среды и вследствие этого придающие больше
цены социальным связям, в течение долгого времени проявляли
больше готовности к учреждению клубов, чем либералы. Тори
достигли такого положения, что либералы, приписывающие, не
без основания, успех своих соперников влиянию клубов, начали
с 1874 года действовать в том же направлении, но с большей
энергией, чем прежде. В настоящее время наиболее
значительным клубом либералов является Национальный либеральный
клуб, учрежденный в Лондоне в 1882 г. Из всех английских
политических клубов у него наибольшее количество членов; он
насчитывает их до 6 500 (включая и проживающих в провинции,
а их около 4000). Этот быстрый рост либерального клуба
объясняется, кроме всех прочих причин, и тем фактом, что он
широко открыл свои двери, в то время как в главных лондонских
политических клубах, и в особенности в клубах тори, число
членов ограничено статутами. Так, в Carlton club только 1800
членов, но зато тысячи кандидатов ждут очереди, и обычно, как это
наблюдается в некоторых крупных не политических клубах,
кандидатуры аспирантов предлагаются в то время, когда они
находятся еще в детском возрасте, для того чтобы, по достижении
возмужалости, им не приходилось долго ждать. Относительно
меньшая их территориальная распространенность и характер
социальной среды, из которой рекрутируются их члены,
естественно ведут к тому, что клубы тори более исключительного
состава и их корпоративный дух распространяется даже за
пределы клуба. Так же обстоит дело и в крупных клубах тори
в провинции. В клубах либералов никогда не было этого
корпоративного духа ввиду неподходящих для этого условий: было
чересчур много оттенков мнений и разнообразия в социальном
происхождении членов клубов либералов. Тем не менее они,
хоть и в меньшей степени, чем аналогичные учреждения тори,
играют роль политического цемента для своих членов,
поддерживая в них чувство человеческого уважения, обязывающего
индивида следовать за себе подобными и препятствующего ему
действовать на свой страх.
198

II
Carlton, National Liberal и их провинциальные имитации
объединяют только членов высших и средних классов. Но эти классы
отныне, начиная с 1868 и 1884 гг., составляют только
незначительное меньшинство политического общества. Так,
непосредственно после реформы 1868 года позаботились о том, чтобы
заключить новых народных избирателей в рамки партийных
клубов, и с этой целью были образованы «рабочие клубы» либералов
и консерваторов. Политическим деятелям даже не понадобилось
кроить их из кусков. Уже за десять лет до этого, под влиянием
филантропов без различия политических или религиозных
убеждений, образовалось движение с целью организации мест встреч
и отдыха для народа, высшего порядка, чем кабаки. На началах
клубов для богатых разночинцы, рабочие, лавочники, служащие
образовали общества со скромным помещением, где, при
минимальном годичном взносе в несколько шиллингов, члены могли
проводить часы досуга в чтении, беседах, играх и получать
прохладительные напитки или даже обеды. Через несколько лет
несколько сотен подобных клубов было рассеяно -по территории
королевства, причем в отношении политическом или религиозном
они оставались абсолютно нейтральными.
Однако вскоре, под влиянием политических деятелей,
большинство этих клубов окрасилось в партийные цвета. Стоит ли
говорить о том, что это преобразование нанесло серьезный удар
первоначальной концепции рабочих клубов. Вместо того чтобы
служить интересам интеллектуального и морального развития
масс в направлении исключительно культурном, они стали
партийными машинами. Все, кого удавалось привлечь в клуб под
либеральной или консервативной этикеткой, должны были стать
вассалами партии благодаря тому факту, что они постоянно
находились в сфере исключительно либеральной или консервативной.
Исходя из этого, каждая партия старалась создать побольше
подобных учреждений.
По всей стране, включая и деревни, рассеяны сейчас
политические рабочие клубы. В больших городах их насчитывают
десятками. Одни, в особенности в Лондоне и в некоторых
провинциальных городах, помещаются в собственных домах, специально
построенных, и насчитывают до 1500 членов; другие занимают
домик или просто две или три комнаты, и в них числится сто или
даже пятьдесят членов. В некоторых члены, главным образом,
мелкие буржуа, лавочники, торговые служащие, в то время как
громадное большинство других клубов состоит из рабочих
ручного труда. В громадном большинстве клубов, и в частности почти
во всех клубах консерваторов, можно достать спиртные напитки,
даже легче, чем в кабаках, так как последние закрыты часть
воскресенья и после известного часа — вечером, в то время как
клубы открыты и в воскресенье целый день. Так что любители
199

выпить усиленно посещают клубы. Часто раздаются очень горячие
жалобы на их деморализующее влияние. Социалистические клубы,
основанные в большом количестве, не лучше в этом отношении. В
интересах партии, для того чтобы привлечь в клуб возможно
большее количество народа, определяется минимальный размер взноса,
часто почти фиктивный, и, естественно, bar и игры пополняют
кассу. И при всем этом клубы часто кончают год с дефицитом, что
ставит их в зависимость от организаций или богатых членов партии,
уплачивающих их долги — до тех пор, пока они не устают от этой
игры. Некоторые клубы получают регулярное пособие от
ассоциаций или даже содержатся кандидатами в депутаты.
Если исключить ультра-радикальные клубы, составляющие
незначительное меньшинство, и социалистические клубы, члены
рабочих клубов нисколько не интересуются политикой, они
вступают в члены исключительно для того, чтобы пользоваться теми
удовольствиями, которые можно получить в этих учреждениях.
«Серьезные политики», состоящие членами клуба, редко там
показываются: компания им не подходит, большинство членов
клуба больше ценит хорошего игрока на бильярде или в крокет; это
он дает тон клубу. Политические газеты, имеющиеся в каждом
клубе в большем или меньшем количестве, мало читаются; в
читальном зале никогда не бывает газет. В программе каждого
клуба значится много лекций, но они мало посещаются. В рабочих
клубах Лондона каждое воскресенье бывают лекции, но, за
исключением весьма редких случаев, лектор говорит перед
скамейками наполовину пустыми.
Спрашивается, чем же клубы полезны партиям? Их польза
состоит в том, что большинство членов, ничего не понимающих в
политике и нисколько ею не интересующихся, вотируют из
доверия по указаниям «политиков» клуба или даже хороших игроков
на бильярде или в крокет. Кроме того, клубы «предохраняют
молодых людей» от политической гибели. При неопытности и
невинности их возраста, они могли бы легко стать жертвой противной
партии, быть вовлечены в голосование вместе с ней вслед за
товарищами или подпасть под другие влияния, в то время как заранее
зачисленные в клуб родителей или политических друзей, рекоменду-.
ющих их, они избавлены от этого влияния и направлены на
хороший путь. Этот вид профилактического лечения посредством
изоляции занимает не меньшее место в буржуазных политических
клубах, где это лечение представляется еще более настоятельно
необходимым, чтобы поддерживать у молодых людей семейные
политические традиции. Из двух классических партий
консерваторы больше прибегают к той функции клуба, которая состоит в
том, чтобы брать на буксир неосведомленных и
индифферентных. В заключение надо признать, что рабочие клубы совершенно
так же, как клубы джентльменов, но при несколько другой mise
en scene, предназначены для того, чтобы культивировать
партийный дух вокруг буфета или бильярда.
200

Ill
Кроме сторонников партий, группирующихся в ассоциации и
клубы, есть еще громадное текучее избирательное население, у
которого нет никакой связи, даже номинальной, с партиями; им,
впрочем, совершенно безразлично, голосовать за какого-нибудь
тори или радикала. С целью вывести из равнодушия этих
избирателей, а также для того, чтобы подогреть пыл других,
организации им устраивают развлечения совершенно не политического
и не интеллектуального свойства. Вместо того чтобы приглашать
их на лекции или политические митинги, их приглашают на
«общественные митинги», где поют, танцуют, едят, пьют, где
веселятся тысячами других способов и где, случайно, в антрактах,
проскальзывает политическое выступление, партийная
широковещательная реклама, чтобы можно было их проглотить без труда
или неприятности. Опыт, казалось, установил, что «чистая
политика была бессильна» увлечь массы, что нужно было считаться с
наклонностями и вкусами людей такими, каковы они в
общественной жизни, и «социализировать политику» удачной смесью
«политики и удовольствия», преподносимых населению.
В подкрепление этой теории практика не замедлила
изобрести известное количество «политических» развлечений: smoking
concerts, общественные вечера или беседы, празднества —
пикники, чаепития и т.д. Smoking concerts, которые, как указывает их
название, являются музыкальными вечерами, на которых курят,
пользуются особенным успехом. Следуя процедуре митингов,
председатель открывает собрание небольшой речью,
произносимой с торжественностью благородного отца. После этого
приступают к музыкальной части, обычно песням, песенкам, если не к
шансонеткам. Между двумя номерами вставляют политическую
речь, короткую, совсем короткую, но юмористическую,
заставляющую публику смеяться, понятно, за счет политических
противников. В ораторской интермедии обычно выступают
представители политического красноречия, начиная с членов Палаты
общин. Наиболее простым видом «общественных» собраний
являются tea-meetings, где чашка чая с тартинкой — единственный
политический стимул. Весной и летом организуются пикники,
поездки в деревню и экскурсии. Председатели ассоциации,
кандидаты или другие партийные деятели, у которых есть парки или
большие сады, устраивают там political garden parties с
оркестром, политическими речами и прохладительными напитками, как
это всегда практикуется. Чтобы произвести сильное впечатление,
организуют праздник с самой богатой программой увеселений; к
обычным аттракционам прибавляются еще выступления
престидижитаторов, акробатов, «кривляк», клоунов, игры с призами;
всему этому предшествует политическая часть, причем, как только
с ней покончено и государственные заботы могут быть
сброшены, переходят с радостным сердцем к невинным удовольствиям.
201

Эти удовольствия приобретают особую цену благодаря
присутствию женщин. Другой большой приманкой, менее эстетической,
является более чем умеренная цена за билеты на эти праздники и
увеселения. Наибольшая часть расходов производится за счет
ассоциации или кандидата, добивающегося благоволения округа на
предстоящих общих выборах, или, наконец, богатых членов партии.
Хотя они устраиваются не в избирательный период и часто
задолго до этого, эти щедрости, тем не менее, если не юридически,
то фактически представляют заблаговременный подкуп голосов.
И поэтому «общественные собрания», организуемые
ассоциациями, не преминули привлечь внимание высших судебных властей,
которым подсудны дела о признании недействительными
выборов депутатов*. Судьи нашли, что эти приемы имеют опасное
сходство с приемами коррупции: строгие выговоры,
произносимые судьями с той целью, «чтобы приемы местных ассоциаций
улучшились», — явление, которое будет продолжаться, так как
мало оснований ожидать, чтобы smoking concerts и conversations
стали бы наказуемы, чтобы в них был усмотрен «corpus delicti»,
они только «сходны» с коррупцией, и процессы о признании
недействительными выборов не часто происходят**, в то время как
«упомянутые приемы» стали в «местных ассоциациях»
необходимым элементом их воздействия на избирательный корпус.
Тори проявили себя как мастера организации «общественных
собраний», они сумели сделать их привлекательными. Либералам
оставалось поступить в их школу, и они показали себя
способными учениками. Организация общественных митингов — дело
не только постоянных ассоциаций, но также и, главным образом,
специальных организаций, таких, как Лига Подснежника. Мы
уже говорили о происхождении этой Лиги, созданной людьми
«четвертой партии» с целью превратить ее в боевое орудие
демократии тори. В дальнейшем мы изложим, как Лига ускользнула
из их рук и стала орудием или, по крайней мере, отделением
штаб-квартиры официальной партии и в чем выразилась ее
деятельность и роль. Достаточно пока отметить, что она поработала,
много поработала над «социализацией» политики и что она
проводит это, главным образом, путем устройства многочисленных
политико-социальных митингов с участием весьма разнообразных
«увеселителей», профессоров магии, чревовещателей и т.д. Она
не щадит своих сил на устройство публичных увеселений. Это —
circenses в добавление к panis социального законодательства.
Известно, что в Англии не Палата решает вопрос о действительности
выборов, а судьи Верховного Суда, согласно нормам судебного процесса.
Издержки по процессу о спорности выборов чересчур высоки — в
среднем около ста тысяч франков — для того, чтобы он возбуждался часто.
202

Глава четвертая
КАНДИДАТЫ И ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ
I
Рассмотренные нами многочисленные формы деятельности
партийных организаций не проявляются правильно, со дня на
день, во всех концах страны. Это скорее программа, часто
выполняемая только частично, в которой они должны выказать свое
усердие и энергию. В промежутках между общими выборами
деятельность некоторых ассоциаций приостанавливается, особенно
в победившей партии; некоторые из них даже едва подают
признаки жизни или существуют только на бумаге. Но с
приближением выборов они все пробуждаются и оживают. Их первая
забота — найти кандидата, если это уже давно не было сделано.
Пределом воздействия на умы и «социальные тенденции»
избирателей, проводимого даже самым систематическим образом,
является подыскание хорошего кандидата.
Что такое хороший кандидат? Для самой организации это
прежде всего человек с полной мошной. Партийная ассоциация,
зависимая, нуждающаяся в щедротах политических единоверцев
для своего существования, всегда ищет богатого кандидата, чем
раньше она его найдет, даже за несколько лет до выборов, тем
это для нее полезнее: он обеспечит ее существование. По
избрании в депутаты опять-таки он будет ее поддерживать. Кроме
весьма значительных издержек по выборам, от двадцати до
двадцати пяти тысяч франков в среднем, депутат должен ежегодно
расходовать в виде субсидий партийной организации и
различным местным учреждениям, по меньшей мере, половину этой
суммы, от двенадцати до восемнадцати тысяч франков. И так как,
сверх того, должность депутата в Англии не оплачивается, то
человек несостоятельный, даже если он весьма выдающийся,
совершенно не может добиться места в парламенте. Он не найдет
округа или, говоря точнее, партийной ассоциации, которая бы его
проводила, разве что центральная лондонская партийная
организация сочтет правильным снабдить его средствами из своих
секретных сумм. Либеральная партия прибегает к этому средству
для того, чтобы увеличить свое влияние в Палате, выдвигая
ценных людей. Консервативная партия, рассматривавшая всегда
депутатский пост как место охоты, предназначенное, по меньшей
мере, для богатых, держит на расстоянии несостоятельных
кандидатов и предпочитает набирать членов партии в рядах средних
или ничтожных людей. Даже в архиплебейской партии, рабочей,
организации склоняются, и по тем же причинам, к денежным
кандидатам, способным достать значительную сумму из какого-
нибудь рабочего тред-юниона или от частных дарителей.
203

Если деньги прокладывают путь кандидату, то сами по себе
они все-таки не могут сделать из него депутата, навязать его
избирателям. С этой последней точки зрения, хороший кандидат, в
виде общего положения, это человек, которому посчастливилось
примирить наивозможно большее количество господствующих в
данной местности влияний. Избиратели находятся под властью
многочисленных влияний. Партийное чувство, верность знамени,
бессильные воодушевить всю массу избирателей, способны,
однако, увлечь в каждом округе значительное число. У одних это
более или менее продуманные убеждения, заставляющие их
предпочитать одну партию другой. У других преданность партии
носит сентиментальный характер, иногда это просто результат
атавизма, традиция, полученная в наследство от ближних, иногда
просто известная привычка окрашиваться в определенный
политический цвет, ставшая нераздельной частью всего их строя
жизни (modus vivendi). Эти чувства, может быть, проявляются только
в известные периоды; скрытые под политической апатией,
охватывающей большинство избирателей в годы, отделяющие одни
общие выборы от других, они, тем не менее, продолжают
существовать в латентном состоянии. Идея или просто чувство,
блещущее всеми красками или тлеющее под пеплом последнего
избирательного сражения, — это вид религии, аналогичный
церковной, со своими верующими различных степеней рвения, начиная
от набожных лиц, регулярно посещающих церковь, до тех, кто
переступает порог храма не больше раза в год, чтобы
исповедоваться в дни больших христианских праздников. Религия
политической партии одинаково объединяет в торжественный день
выборов всех верующих, чтобы заставить их исповедаться и
утвердиться в своей вере, воплотив ее в кандидате.
Эта quasi духовная потребность, этот долг, освященный
привычками и приличиями, и заставляет верующих признать, в
данных условиях, заступничество Кокуса, обычно неизвестного
громадному большинству избирательного корпуса. В
действительности, как мы уже видели, ассоциация на деле состоит из горсточки
людей, получивших мандат от столь же ограниченного
количества политических единоверцев; ее выборный характер
определяется только симулированием избирательной процедуры,
предшествующей ее образованию, а ее представительная ценность
ограничивается воинствующими членами партии. Но Кокус,
исполняющий обязанности священника в отношении партийной веры,
объявивший себя хранителем чувств, запечатленных в стольких
сердцах, тем самым, хотя он и воплощает собой узурпацию и
условность, приобретает действительную и почти законную власть.
Хотя в обычное время устраиваемые им богослужения и не
посещаются, но известно, что они происходят, что там прославляют
божественность партии, и, когда наступает молитвенный час,
известно уже, куда идти и где искать носителя веры,
ортодоксального кандидата.
204

Следовательно, от кандидата прежде всего требуют, чтоб он
исповедовал партийную веру во всей ее полноте и чтобы его
взгляды вполне удовлетворяли Кокус, удостоверяющий его
ортодоксальность. Партийная вера уже давно состоит не в твердых
догмах, и поэтому кандидат должен выказать сегодняшнюю
политическую веру, так сказать, по последней котировке; его
политические убеждения должны быть сегодняшнего дня (up to
date). После того как кандидат сговорился с главной массой
верующих партий, он должен еще иметь дело с отдельными
сектами, которые в изобилии существуют среди избирателей. Одна
поставила себе целью положить конец алкоголизму, разоряющему
страну, и стремится к изданию закона, запрещающего продажу
спиртных напитков; другая усматривает разрешение социального
вопроса в «возвращении земли народу»; наибольшей заботой
третьей группы избирателей является строгое соблюдение во
всем королевстве воскресного отдыха и т.д. Сторонники этих
многочисленных сект могут сколько угодно склоняться к той или
другой из политических партий и искренне исповедовать их веру,
их особые требования, тем не менее, занимают в их умах
центральное положение, ими определяются все проблемы жизни
политической и социальной. Вследствие этого в кругах, где в этих
сектах имеется много верующих, хороший
кандидат тот, который сможет дать соответственные обязательства
и расположить наибольшее число этих групп или важнейшую из
них. Это значит, что программа кандидата должна быть возможно
более понятной.
Чтобы придать цену принятой программе перед избирателями
и чтобы доказать, что кандидат на высоте ее, последний должен
быть хорошим оратором «платформы», легко и свободно владеть
речью и уметь быстро подать реплику.
Но это еще не все. Тысячи избирателей высказываются за
того или другого из соперничающих кандидатов по соображениям,
не зависящим от каких бы то ни было партийных представлений
или какой-либо программы. Здесь рабочие скопом голосуют за
владельца завода, потому что он хорошо платит; там голосуют за
богатого человека, потому что он богатый или потому что у него
репутация «щедрого»; какая-нибудь многочисленная группа
руководствуется исключительно симпатиями, проистекающими из
религиозных страстей. Для всех этих избирателей имеет значение
прежде всего личность кандидата. Исходя из этого,
качества, которые он должен в себе соединить, разнообразны и
многочисленны, но все они сводятся к одному —
популярности. Первым условием популярности кандидата
является его положение местного человека,
благодаря которому его все знают. Но часто это — минус, как бы
причина дисквалификации. Может случиться, что, участвуя в
общественной жизни, он создал себе много врагов. В качестве
предпринимателя он, может быть, вызвал неудовольствие своих рабо-
205

чих, и тогда он на выборах заранее обречен на неудачу. При
таких условиях лучше человек со стороны. Кроме значительного
состояния, народный кандидат должен иметь репутацию
щедрости, приятные манеры и вообще симпатичный характер или
особенные черты, способные благоприятно подействовать на массу
избирателей. Среди этих свойств есть и такие, которых бы
никогда не решились требовать от кандидата в другой стране. Так,
хороший «атлет», сильный в спортивных играх, очень
хороший кандидат; если он хороший крокетист, большинство
крокетистов округа, а их — легионы, с трудом могло бы
настолько устоять против восторга, который он им внушает, чтобы не
отдать ему своих голосов. Воинственный дух, характерный для
расы, готов усматривать в боевых способностях даже моральную
добродетель, и, по странному излому этического чувства,
уважение, выказываемое к знатоку в искусстве крокета или футбола,
есть опять-таки преклонение перед этими свойствами. По тем же
причинам оратор «платформы» приводит в восторг аудиторию;
наглость его поведения способна заставить умолкнуть
политические соображения в умах многих избирателей. Однако в этом
отношении наблюдается некоторое изменение. Личность, характер
начинают меньше весить на избирательных весах, за
исключением того, что именуется добрыми нравами; в этом отношении
общественное мнение неумолимо. Теперь придают больше
значения, чем прежде, «политике» кандидата.
Но, в конечном счете, воздействие человека на человека,
влияния, интересы, социальные предрассудки всегда являются
решающими факторами. Живая реальность вырастает перед всякими
условностями политики, и с ней надо считаться и сообразовать свои
действия. Мудрость wire-pullers Кокуса состоит в том, чтобы
выдвинуть кандидата, личность которого могла бы соединить наибольшее
количество этих живых сил. Задача подбор« кандидата тем более
деликатна, чем сложнее состав избирательного корпуса. В
местностях, где не наблюдается особых социальных противоречий, где
общественные влияния слабы и отдельные группы малочисленны,
партийная организация свободна в своих действиях, она может легко
представить избирателям чистого политика, человека со стороны,
не связанного с местностью (carpet-bagger)*. Там, наоборот, где
надо считаться с местными влияниями, группами и сектами,
предъявляющими свои особые требования, надо искусно
комбинировать элементы, способные создать хорошего кандидата; эти
составные части могут не сливаться, могут даже взаимно уничтожать
друг друга. Например, трезвенник, требующий запрещения
продажи спиртных напитков, даже в том случае, если он консерватор до
кончика ногтей, плохой кандидат для консервативной партии, для
которой кабатчики являются наиболее сильной поддержкой.
Это термин slang (народное наречие) для обозначения политического
авантюриста, у которого весь багаж состоит в походном мешке.
206

II
Установленная процедура выбора ассоциацией кандидата —
только формальность, долженствующая увенчать работу
wirepullers, задолго до этого подготовленную. Но эта формальность
сама по себе имеет большое значение, она действительно делает
из кандидата помазанника партии, с этого времени он становится
принятым кандидатом (the adopted candidate). Независимые
кандидаты могут, понятно, соперничать с ним, но он один является
ортодоксальным кандидатом. Исходя из этого, весьма редко
бывают соперничающие кандидатуры в той же партии, и еще реже
случаи, когда бы они одерживали верх. Тот престиж, который
придает парламентскому кандидату полученная им от Кокуса
инвеститура, — одно из блестящих доказательств влияния, которое
этот факт, совершенно условный вначале, начинает приобретать,
определяя партийное представительство в местности. При
столкновении с живыми силами партия, как мы видели, склоняется и
умеет ладить; здесь формальные силы одерживают верх. Даже
уже состоящий депутатом не выставил бы своей кандидатуры,
если бы Кокус противопоставил ему другого. Перед своей
партией он бы очутился как бы в положении средневекового принца,
отлученного от церкви, по отношению к которому еще вчера
столь преданный народ больше не должен был бы быть верным.
Самое большое, чего он мог бы достичь, это провести кандидата
противной партии, который оказался бы счастливым плутом, а
партийная мораль не знает более злого деяния, как расколоть
партию. Кокус именно и спекулирует на этих чувствах, чтобы
обеспечить монополию своего кандидата.
Местный кандидат предоставляется выбору wire-pullers в
известной мере путем естественного подбора. Часто это сам
председатель ассоциации. Если нужно прибегнуть к людям не
местным, работа становится более трудной, разве что центральные
лондонские wire-pullers порекомендуют кандидата, который сразу
подойдет. Но если ассоциация должна найти человека своими
силами, то она идет ощупью, ищет. Пропорция кандидатов не
местного происхождения очень велика, особенно у либералов.
Консерваторы находят больше кандидатов, пользующихся местным
влиянием, особенно в сельских округах. В массе «парламентских
округов» больше 50% представлено людьми, не связанными с
местом избрания.
Популярность не местного кандидата приходится заново
создавать, но это не очень трудно, если он, кроме помощи Кокуса,
обладает некоторой сметливостью и большим капиталом.
Руководимый советами wire-pullers, такой кандидат сумеет, не без
пользы для себя, заставить ценить и то, и другое; он создает себе
сторонников своими любезными манерами и щедротами.
Промежуток, часто затягивающийся между объявлением кандидатуры и
выборами, деятельно используется в этом смысле. Кандидат при-
207

сутствует на всех важных собраниях, начиная с религиозных или
благотворительных митингов до лесных праздников, на которых
показывают ученых собак. Он старается принять участие во всех
событиях, интересующих местное население, даже включая и
перемены времен года. Он «отождествляет себя с местными
учреждениями», подписываясь на их акции, и обыкновенно он
вынужден идти по этому пути значительно дальше, чем хотел бы. Как
только ему дается титул кандидата, его начинают со всех сторон
осаждать просьбами о деньгах; нет «учреждения», которое бы не
обращалось с просьбой посодействовать его «делу»: церкви,
часовни, госпиталя, убежища, клубы, музыкальные общества,
спортивные, увеселительные, воспитательные общества всякого рода.
И кандидат должен удовлетворять их под страхом лишиться
голосов... Кроме того, он обрабатывает округ совместно с
ассоциацией по известным уже методам, посредством речей, докладов
и «общественных» собраний. Он устраивает политические
митинги at homes; он председательствует на tea-meetings; он посещает
рабочие клубы; он бывает на митингах, устраиваемых в
кварталах, держит там речи, так же как и на больших публичных
митингах, организуемых ассоциацией. В сельских округах задача
еще более трудна, хотя бы из-за территориальной рассеянности
избирателей; округа графств состоят из 50, 60 или даже 100
приходов (общин). Деятельный кандидат посещает все, и притом
по нескольку раз.
III
Когда начинается избирательный период, агитируют каждого
избирателя отдельно. Наблюдавшиеся ранее попытки создать в
пользу кандидата общественное мнение скользили мимо многих
избирателей, затерянных в толпе. Партийная организация была
вынуждена иметь дело с каждым отдельно, каждого из них
убеждать. Так же обстоит дело и в отношении тех, которых еще
никогда не коснулась ни одна из форм пропаганды организации.
В торжественный момент голосования организация стучит в
каждую дверь, чтобы порекомендовать своего кандидата. Это
попросту избирательная вербовка прежних времен, это —
орудие старого режима. Кокус, имевший намерение заменить
гибельную власть социальных влияний властью принципов, еще раз
увидел себя вынужденным прибегнуть к воздействию человека
на человека в форме, наименее достойной. И действительно, без
вербовки пейзаж поля избирательных сражений совершенно бы
изменился, громадная часть избирательного корпуса отпала бы.
По наиболее оптимистическим вычислениям выходит, что не
больше 50% избирателей вотировали бы более или менее по
своей инициативе. Может быть, правильнее было бы довести это
число до 40, если не до 35%.
208

Деятельность, связанная с вербовкой, сохраняя все свое
значение для партий, стала еще более сложной. Расширение
избирательного права в течение последних сорока лет увеличило
более чем в шесть раз число избирателей, т.е. число лиц, за
которыми надо охотиться. С другой стороны, вследствие
дифференциации мнений и социальных групп, влияние и двигатели,
способные воздействовать на избирателей, соответственно увеличились.
Argumentum ad hominem, которым оперирует вербовщик,
должен, следовательно, представлять небывалое разнообразие.
Кроме того, партии не обладают прежним персоналом
вербовщиков, среди которых, наряду с друзьями кандидата,
были и оплачиваемые агенты. Изданный в 1883 г. закон против
приемов избирательной коррупции запретил прибегать к
оплачиваемым вербовщикам, так как это была одна из наиболее
распространенных форм скрытого подкупа голосов; нанимали под видом
вербовщиков массу избирателей, склонных продать свои голоса
или способных, благодаря своему влиянию, обеспечить известное
количество голосов. Кокус противопоставлял новому положению
вещей институт добровольных вербовщиков. Члены «сотен» и
комитетов кварталов почти все на избирательный период
преобразуются в вербовщиков. И действительно, это и есть главная
услуга, на которую претендует организация от своих членов, в
особенности от лиц, не украшающих ее своим именем и не
оказывающих ей материальной поддержки. Если, как нам известно, в
ассоциациях не настаивают на уплате взносов, то именно потому,
что на неплатящих возлагается, взамен этого, работа; они дают
Кокусу те связи, которыми они обладают в соответствующих
кругах. Заведующие заводами или мастерскими, активные
деятели тред-юнионов и других рабочих синдикатов, прихожане
религиозных общин, представители разных организаций — они
обращаются к людям, для которых они не первые встречные, и,
может быть, эти люди даже привыкли следовать за ними.
Снабженные canvass books с подробной характеристикой
местности с избирательной точки зрения, они обходят всех, без
различия партий, чтобы получить обещание голосовать или хотя
бы определенный отказ. Сущность и длительность переговоров
бесконечно варьируются, начиная от простого обмена вопроса и
ответа до длинного собеседования, в котором вербовщик должен
проявить все обаяние своей диалектики и личности. Сообразно
степени умственного и морального развития избирателя и
соответственно своему моральному уровню вербовщик
аргументирует, убеждает, внушает, обещает, смущает или идет даже дальше.
Он не всегда достигает цели сразу. С избирателями, именуемыми
на политическом жаргоне сомнительными, т.е. такими,
которые не выказывают симпатий ни к какой партии или не
берут на себя определенного обязательства за или против, по
нескольку раз должны беседовать различные вербовщики. Таким
образом, случается, что одному избирателю наносят до дюжины
209

визитов. Там, где вербовка хорошо проводится, ни одного
избирателя не избавляют от этих повторных визитов, даже если он
сразу дал формальное обещание. Хотя бы только в целях
контроля, ассоциация следит за тем, чтобы обход с целью вербовки
производился повторно из дома в дом. Раньше еще
последовательно проведенная вербовка позволяла точно предвидеть
результаты выборов. Этого больше нет, данные вербовки все более
грешат неопределенностью. Избиратель, ставший более
независимым или своевольным, часто отказывается взять на себя
обязательство или, чтобы сохранить покой, обещает свой голос всем.
Главная цель вербовки — обеспечить партии избирателей без
определенных политических взглядов. Истинные обращения в
области политических воззрений совсем не многочисленны; в
некоторых местах их исчисляют лишь в 1%. Кроме того, есть, так
сказать, профессиональные прозелиты, которые постоянно голосуют
против правительства, каков бы ни был его политический
оттенок. Таковы, например, мелкие торговцы, жизнь которых
нелегка, и они надеются на лучшие времена при новом правительстве.
Другие избиратели голосуют то за одну, то за другую партию из
возвышенного чувства распределительной справедливости, to
give them a chance. Не упуская и этих групп избирателей,
впрочем, немногочисленных, действуют, главным образом, на текучую
массу избирателей, стоящих как бы на границе классических
партий, голосующих бессистемно, сегодня с одной, завтра с
другой. Эти избиратели составляют больше трети избирательного
корпуса. А с некоторого времени партии перевешивают друг
друга таким незначительным большинством голосов, что достаточно
5% избирателей, чтобы избирательное равновесие нарушилось. В
этих условиях вся борьба больше, чем когда-либо, сводится к
установлению того, кто завербует возможно большее количество
«неустойчивых». С этой точки зрения, вербовка, которая только
и дает возможность проникнуть к ним, важнее, чем «платформа»
и другие способы воздействия. Какое-нибудь ухищрение в
совершенстве проводимой вербовки обеспечивает часто победу
какого-нибудь незначительного кандидата, неважного оратора над
человеком известным, хорошим оратором «платформы». Вот в этом-
то смысле «все зависит от организации», «организация — это
все».
Если партийные организации процветают при вербовке, то
нельзя сказать того же об избирательном корпусе и
политических нравах вообще. Избиратели во многих отношениях —
жертвы системы вербовки. Как только начинается избирательный
период, избиратель становится добычей вербовщиков без различия
партий, общественного положения и пола. Положение,
выраженное в поговорке my house is ту castle (мой дом — моя крепость),
фактически на период вербовки приостанавливает свое действие.
Нет часа дня или вечера, когда бы избиратель был защищен от
вербовщика. Правда, многие народные избиратели не без удо-
210

вольствия встречают вербовщика, который пришел перед ним
ходатайствовать, избиратель ждет его визита и смакует его, как
личную почесть; он, проводящий свою жизнь в подчинении, в
мастерской или где-либо в другом месте, в данном случае чувствует
себя господином, так как спорят из-за его благоволения. Но
значительно и количество избирателей, которые усматривают в
вербовщике только источник скуки. Некоторые из них также отдают
себе отчет в деморализующем влиянии вербовки. Вербовщик,
выпрашивающий у людей, из которых многие далеки от
респектабельности, обещания голосовать, часто полной
чашей пьет унижение и, роняя свое достоинство, принижает тех,
перед кем пресмыкается. Испрашивая у избирателей обещание в
пользу того или другого кандидата вопреки закону о тайном
голосовании, он лишает их той моральной защиты, которую
предоставил им законодатель. Он их побуждает к лицемерию и лжи.
Во время кампании вербовки с той и с другой стороны
преподносится столько лжи, что можно было бы потопить броненосец,
как мне говорил один человек из народа. Вербовщик для того,
чтобы вырвать у избирателей обещание, редко обращается к их
разуму, в подавляющем большинстве случаев он апеллирует к их
невежеству, доверчивости; он играет на их наименее
возвышенных чувствах, тщеславии и самолюбии, вульгарных
предрассудках класса, касты, религиозных сект, на местных мелких счетах.
Самим своим особым положением, если он таковое занимает, он
оказывает на них общественное давление или даже давление
предпринимателя. Если он сам не прибегает к коррупции, он
подготовляет ее: он сеет ее при своем обходе в душах избирателей.
Спускаясь в гущу народных масс, он извлекает оттуда элементы,
большинство из которых, будучи предоставлено себе, осталось
бы, благодаря своему гражданскому безразличию, на задворках,
а вербовщик делает из них чуть ли не арбитров выборов.
Враждебное отношение к вербовке все растет. Все чаще слышится
мнение, что следовало бы законом запретить вербовку.
Некоторые представители самих организаций относятся к ней
отрицательно, но считают ее чересчур существенной для успеха партий,
чтобы обойтись без нее.
IV
Проводя избирательную кампанию с традиционной
вербовкой, Кокус не отказывается и от новых методов действия, из
которых главнейший — митинг. Не будет преувеличением сказать,
что с начала открытия избирательного периода каждый округ
затоплен красноречием. На общих выборах в январе 1910 г. в один
вечер было больше четырех тысяч митингов. Со всех концов
страны собираются ораторы обоих полов, в особенности на
частичные выборы (довольно частые в Англии), при которых можно
многих направлять в одно место. Все они берут осадой избирате-
211

ля, держа речи с утра до вечера в закрытых помещениях, парках,
скверах, на публичных площадках, на перекрестках, повсюду и
во всякое время, когда можно собрать несколько слушателей. В
городах не составляет особого труда привлечь на митинги
многочисленную аудиторию. Но даже и в эту исключительную эпоху
замечается, как мы уже говорили, меньший интерес к речам.
Внимательные наблюдатели отмечают, что значение слова все более
понижается в избирательных кампаниях. Аргументы ad hominen
и призыв к чувству играют большую роль.
Впрочем, этот последний метод находит все большее
применение у ораторов платформы. То громадное напряжение
красноречия, которое наблюдается во время избирательной кампании,
не столько имеет целью убедить умы, сколько укрепить
благожелательные настроения, усилить жажду победы, доведя ее до
страсти, до бешенства. Непрерывный поток страстных речей,
раздающихся с платформы, в конце концов, погружает
избирателя, склонного быстро пресыщаться ими, в состояние
полубессознательности, когда он, как загипнотизированный, повторяет
все указываемые ему жесты: его голова полна фраз, тирад,
увещеваний, митинговых заклинаний, и он чувствует почти
физическую потребность излить их на всякого прохожего. Одним
словом, на митингах выявляется «энтузиазм», который сейчас
больше, чем когда бы то ни было, является главной заботой
организации. Небольшие собрания, большие митинги,
демонстрации, процессии с факелами, выпрягание лошадей из
кареты, в которой едет кандидат, — все это должно способствовать
«подъему энтузиазма» и распространению его путем заражения.
Многие избиратели, действительно, дают себя увлечь этими
материальными проявлениями, которые им дают иллюзию
могущества, власти численного большинства, т.е. единственное, что они
способны воспринять. В действительности же грандиозные
митинги и демонстрации ничего не доказывают; каждой партии, при
помощи опытных местных wire-pullers, удается организовать
митинги, на которых раздаются самые энтузиастские
речи, чтобы «собрать аудитории». Так же, как при вербовке речь
шла о том, какая из двух партий первая наложит руку на
безразличных избирателей, так и здесь все дело в том, чтобы знать —
из какого из двух источников эти избиратели утолят жажду в
«энтузиазме», чтобы впрячься в предполагаемую победоносную
колесницу, to go for the winning horse (поставить на
выигрывающую лошадь), как часто говорят в Англии. И действительно,
беговой термин здесь более всего применим. Кампания митингов и
т.п., предшествующая выборам, несомненно, достигает того, что
население погружается в состояние большой ажитации, но
вызванные эмоции, несомненно, имеют характер чисто спортивный;
для громадного большинства дело не в сознании того, что на
карту поставлены гражданские интересы, их просто донимает бес-
212

покойство любопытства, если не заинтересованность в исходе
бегов.
В этом грандиозном зрелище соперничающим кандидатам,
естественно, предназначено играть первую роль. Они держат речи
каждый вечер и даже по очереди на нескольких митингах,
носясь из квартала в квартал или из деревни в деревню.
Автомобиль делает в настоящее время возможными эти
головокружительные переезды. В течение дня кандидат говорит также перед
заводами или мастерскими при выходе рабочих во время обеда;
он посещает на дому сомнительных избирателей и
принимает многочисленные депутации почтальонов, полицейских,
солдат в отставке, поборников воздержания, противников
прививки оспы и, наконец, всякую группу, представляющую
коллективный интерес, частный или публичный; все они приходят,
чтобы опросить кандидата и вырвать у него обещания. Кандидат
часто выступает в обществе своей жены, которая говорит, поет на
митингах и обходит избирателей. Иногда демонстрируются их
внуки для умиления сердец.
Рядом с вербовкой и митингами большое место уделяется
политической литературе, завершающей то, что можно бы назвать
трилогией избирательного действия. Прежде всего кандидат
посылает каждому избирателю свой избирательный манифест.
Потом партийные организации и разные специальные организации
начинают бомбардировать избирателя продуктами своей
«литературы», в особенности листовками. Наконец, в изобилии
распространяются плакаты, часто иллюстрированные, которые сейчас
играют, как уже было выше упомянуто, все более значительную
роль. Эти плакаты, при бесконечном разнообразии их форм и
содержания, являются как бы квинтэссенцией избирательной
кампании, конденсирующей и резюмирующей для наименее
понятливых методы вербовки и митинговые речи. Торжественная
риторика, простой язык с примесью юмора, таблицы цифр,
различные графики, карикатуры с соответствующими надписями — все
это способы поучать, аргументировать, нападать, наносить обиды,
оскорбления; взывать к разуму, и в особенности к страстям,
предрассудкам, невежеству и легковерию; пробуждать надежды
или опасения; приводить в движение эгоизм и личный интерес. С
последним обычно оперируют с чисто материальной точки
зрения, сводящейся к денежной или еще более примитивной форме,
когда имеют дело с наивными душами и первобытными умами,
например с сельским населением; им изображают победу или
поражение кандидата, как вопрос о том, будет ли в хозяйстве
больше или меньше свинины или будет ли стоить кружка пива два
пенса или 1,5 пенса.
С некоторого времени избирательный период отмечается
настоящим разгулом плакатов. Это нечто вроде скачки с
препятствиями между соперничающими кандидатами — кто в большем
количестве покроет стены плакатами. Чем более многочисленны
213

объявления кандидата, тем сильнее впечатление, производимое
им на толпу. Это такой же ловкий прием, который, подобно
шумихе больших собраний, «энтузиастских» демонстраций, дает
простонародью иллюзию могущества и завоевывает его. Если
кандидата утомляет эта игра и он понижает количество плакатов
или совсем прекращает их наклеивать, это заставляет думать, что
он потерял веру в свое дело или, нечто еще худшее, что он
исчерпал свой кошелек. Туго набитый кошелек — это другая
сторона могущества, приводящего в восторг избирателя, его, как
магнитом, притягивает широко живущий кандидат или партия;
«Эта партия обладает средствами, я к ней и присоединяюсь»; он,
может быть, не получит ни одного пенни, это и неважно, в нем
говорит не алчность, а воображение.
Все растущее количество плакатов, естественно,
способствовало усилению ожесточения и недобросовестности
избирательной полемики. Честная игра (fair play), которой гордятся
англичане, не является уже отличительным свойством избирательной
борьбы. Уже в 1895 г. законодатель был вынужден вмешаться,
установив особую санкцию за диффамацию кандидата другим
кандидатом или его агентом. Но лживые указания, в том случае,
если они не затрагивают личной чести кандидата, не подпадают
под этот закон, а именно они и являются наиболее сильным
оружием в борьбе партий между собой. Например, сообщается, что
при таком-то правительстве национальная торговля понизилась до
определенной цифры, тогда как в действительности она
повысилась; или что депутат, выставляющий свою кандидатуру,
вотировал в Палате против известного мероприятия в рабочем
законодательстве, в то время как на самом деле он вотировал за.
Цветные объявления, вроде тех, о которых уже выше упоминалось,
очень часто имеют целью дискредитировать противника
изображениями дифракционного характера, как, например, — плакат,
распространенный перед выборами 1906 года: он представлял
сэра У.Харкурта, крупного либерального лидера, и многих других
значительных либералов в окопах у буров, аплодирующими
бурским стрелкам, которые под прикрытием белого знамени
стреляли в английских стрелков. Рисунки, кроме того, снабжены
«предметными указателями»; расхваливаются магазины, где
протекционисты помещают на выставке продукты, импортированные из-за
границы и способствующие понижению цен на продукты
английского производства, а фритредеры, со своей стороны,
поставляют лошадиное мясо и черный хлеб, которыми вынуждена
питаться протекционистская Германия. Некоторые другие приемы,
заимствованные из практики коммерческой рекламы, пущены в
ход, чтобы привлечь внимание избирателя: световые рекламы,
плакаты-монстры и т.д.
Все эти приемы во всем их разнообразии последовательно
применяются вплоть до самого голосования; днем и ночью
пускаются в ход все средства в надежде, что избиратель перед каким-
214

нибудь да не устоит. Но и эти геркулесовы усилия не помогут
завоевать избирателя, если в последнюю минуту не овладеть им.
Громадное количество избирателей голосовали бы к а к
следует, если бы они уже очутились в комнате голосования,
но сами они об этом не позаботятся. Надо приехать за ними, да
еще в карете, чтобы каждого отдельно увезти голосовать. Эта
маленькая черточка характеризует все положение и резюмирует
все предшествующее. Многие из избирателей меняют
местожительство в течение года после годичного заключения
избирательных списков, все-таки сохраняя право голосования, если они
были внесены в регистр. Ввиду того, что они редко сами используют
свое право, работники (workers) организаций в течение
избирательного периода употребляют все усилия, чтобы
разыскать их новые адреса, куда в день выборов за ними приедут, так
же как за стариками, больными и вообще за всеми, на которых
нельзя положиться. В некоторых городах количество
избирателей, переменивших местожительство, достигает 30%.
Если уже удалось разыскать их, они тем не менее не пойдут
пешком на выборы, даже если место голосования совсем близко;
они считают, что, голосуя, они как бы оказывают милость
кандидату и партии и что это заслуживает некоторой любезности. Это
наблюдение, однако, было бы неправильно, например, в
отношении партии, проявляющей большой энтузиазм, как рабочая
партия: можно видеть большие группы рабочих, проходящих
громадные расстояния под дождем и в грязи с непоколебимым
решением вотировать за кандидата рабочей партии. Но это скорее
исключение, подтверждающее правило. Вопрос о каретах тем более
важен для партий, что закон против коррупции воспрещает
всякую уплату за перевозку избирателей к месту выборов, кроме
тех случаев, когда они платят сами за себя. Ввиду того, что
другие избиратели могут быть доставлены на выборы или в своих
собственных каретах, или в добровольно предоставленных им,
партийные организации обращаются к своим политическим
друзьям с просьбой предоставить свои кареты, и в особенности
автомобили, для общего дела. Партия, в которой числится много
богатых людей, как, например, консервативная, находится, с этой
точки зрения, в гораздо более благоприятных условиях. Одно
только количество автомобилей, поставляемое партией,
оказывает сильное влияние на неустойчивого избирателя,
предпочитающего всегда примкнуть кпобедной стороне. Для
многих избирателей новое, аристократическое наслаждение поездки
в автомобиле настолько сильно, что, помимо всяких
политических соображений, они будут голосовать за партию,
доставившую им его. Автомобиль, таким образом, стал одним из наиболее
существенных факторов в избирательных сражениях, и это даже
дало повод к созданию новой политической классификации: the
motor саг party (партия с автомобилями), we are not a motor саг
215

party (мы — партия без автомобилей), слышал я много раз за
последнее время.
Благодаря автомобилям и вообще усовершенствованию
партийных организаций количество голосующих значительно
возросло, организации не дают покоя избирателям, не допускают
абсентеизма. При исключительном интересе возбужденных вопросов
(свободная торговля, бюджет Ллойд-Джорджа) число
голосующих достигает 95% общего числа избирателей.
Если охватить во всей полноте рассмотренные один за другим
приемы, употребляемые с целью провести в парламент
партийных кандидатов, то впечатление получится не в пользу
избирательного режима. Вся деятельность партий кончается кампанией
не столь убеждения, сколь гипноза избирателей; она в сущности
представляет постоянную апелляцию к чувствам, да и все
пускаемые в ход средства — это как бы общий заговор с расчетом на
легковерность избирателя; партии соперничают в способах
застигнуть его врасплох, добиться его доверия измышлениями,
«способными потопить броненосец», оскорбительными
инсинуациями словом и изображением, возбуждением алчности и страха
или пошлым демонстрированием туго набитого кошелька, если не
простой элементарной коррупцией. Захваченных избирателей
ведут на выборы, как стадо, и победу одерживают не те партии, у
которых больше возвышенных принципов или больше
благодетельных законов на своем активе, но те, у которых в
распоряжении большее количество автомобилей.
Эта сторона избирательных кампаний становится все более
выраженной, и английское общество, весьма чувствительное ко
всему, что шокирует моральное чувство, начинает испытывать
возмущение. Это проявляется в рабочей среде, где начинают
разбираться в распространенных методах избирательной борьбы, и
это порождает к ним чувство отвращения, простирающееся на
политику вообще. С еще большим основанием эти нравы
порицаются профессиональными моралистами. После выборов 1910 г.
с амвона большого Лондонского собора раздались следующие
слова: «Впечатление от столь прискорбного зрелища может быть
смягчено только при маловероятном предположении, что общие
выборы — праздник буйных сумасшедших; он обнаруживает в
этой стране настроение умов, которое мы, как христианская
нация, какой бы партии мы ни были, должны ощущать как глубоко
унизительное».
V
В предшествующем обзоре способов воздействия на
избирателей было мимоходом несколько раз упомянуто о приемах
коррупции. Это требует объяснения.
Известно, что избирательная коррупция издавна была
постоянным явлением и живой раной английской политической жизни.
216

В отдаленные времена до 1832 года, когда существовали
гнилые местечки81, парламентские места покупались
с публичных торгов или у муниципальных олигархических
корпораций, владевших избирательными правами. В местах, где число
избирателей было более значительным, избирателей подкупали
индивидуально, по крайней мере, тех, которые продавались.
Упразднение гнилых местечек и расширение избирательного права,
произведенные Биллем великой реформы, распространили
последний метод. Законом о предупреждении приемов коррупции
1854 г. (Corrupt Practices Prevention Act), с его детальными
предписаниями и строгими карами, не удалось повлиять на нравы.
Новое и еще более значительное расширение избирательного права
в 1867 г., которое должно было бы затруднить коррупцию ввиду
громадного числа лиц, которых нужно было бы покупать, не дало
лучших результатов. Цены просто значительно понизились, в
особенности со времени Ballot Act 1872 г., которым введено было
тайное голосование, что лишает возможности удостовериться —
как голосовал подкупленный избиратель. Те чрезмерные суммы,
которые уплачивались в последний момент публичных выборов
избирателям, голоса которых могли склонить чашу весов, отошли
в область истории или даже в область легенды. Напротив, более
невинные скрытые формы коррупции, как, например, раздача
денег, угощение со спиртными напитками, фиктивное
использование многочисленных избирателей в качестве вербовщиков,
посыльных, экспедиторов, разносчиков объявлений и т.д., приняли
значительное распространение. Таким образом, общие выборы
1868 г. были отмечены особым развитием приемов коррупции,
какие не практиковались при выборах последнего полустолетия.
Выборы 1874 г., несмотря на первое применение Ballot, прошли
не лучше, а выборы 1880 г. еще повысили их в отношении
незаконных издержек, произведенных кандидатами. Их определяли
в размере 3 млн фунтов стерлингов (или 75 млн франков).
Это были первые общие выборы, в которых принял участие
Кокус, основанный незадолго до того. Судебное расследование,
организованное вследствие заявлений (petitions) о признании
недействительными выборов депутатов 1880 г., серьезно
скомпрометировало некоторые ассоциации, либеральные так же, как и
консервативные. Оно сделало очевидным то обстоятельство, что
ассоциации, усиленно практиковавшие приемы избирательной
коррупции, благодаря своему коллективному и анонимному
характеру могли еще с большей легкостью, чем при старом
режиме, проводить эту линию. С другой стороны, справедливость
требует отметить, что ассоциации чаще бывали жертвами коррупции;
их постоянно осаждали заинтересованные лица предложениями,
просьбами. Многие избиратели вступали в ассоциации с
надеждой к моменту выборов получить фиктивные должности
посыльных, разносчиков газет и т.д. Таким образом, когда в результате
скандалов, имевших место при выборах 1880 г., правительство
217

внесло в Палату новый, более суровый закон против приемов
коррупции, либеральный Кокус совершенно искренно принял
участие в подготовке этого закона и принес большую пользу.
Новый Corrupt Practices Act, принятый в 1883 г., попытался
уничтожить коррупцию в самом корне и с этой целью воспретил
фиктивное использование избирателей во время избирательной
кампании и установил ту максимальную сумму издержек,
которую кандидат или всякое лицо, действующее в своих интересах,
не могло превысить под страхом недействительности его
избрания*; всем расходам должна вестись строгая отчетность. Эта
существенная реформа на первых порах дала положительные
результаты. Но даже и тогда она встречала препятствия в
деятельности партийных ассоциаций, становившихся между кандидатом
и законом. Строго говоря, кандидат рождается только во время
избирательного периода, в то время как ассоциация существует
постоянно и влияет на избирательный корпус иногда годы до
того, как намечается кандидат. Может ли он отвечать за
предыдущую деятельность Кокуса и не является ли его alibi вполне
обоснованным? Ассоциация может тем более не опасаться
производить задолго до выборов издержки в интересах кандидата, что в
судебной практике принято считать «избирательными расходами»
те, которые произведены в избирательный период, в точном
смысле этого термина, или, по меньшей мере, в течение времени,
непосредственно ему предшествующего. Впрочем, еще до того,
как была сформулирована эта снисходительная теория,
некоторые организации придумали различные способы определенно
устанавливать разделение между обычными издержками и
действиями и теми, которые относятся к избирательному периоду.
Иногда организации представляются умершими в течение всего
избирательного периода; как только он открывается, они
«приостанавливают свою деятельность» и распускают свои войска,
переходящие на положение вольных стрелков. В тех же целях
некоторые ассоциации выступают со своими кандидатами только в
начале избирательного периода. Они «принимают» кандидата
только в последний момент. До этого времени он был только
предположительным кандидатом, действия которого никак не могут
обязывать действительного кандидата, юридически являющегося
другим лицом. Юриспруденция, трактующая избирательные
вопросы, почти санкционировала status личности, именуемой
«предположительный кандидат», созданный партийными
организациями. Таким образом, благодаря посредничеству ассоциаций
издержки в избирательных целях являются не «избирательными
издержками», а кандидат, которому они вменяются, как бы не
кандидатом.
* Эта сумма варьируется в зависимости от числа избирателей в округе:
от 350 до 920 фунтов в городах и от 570 до 1790 фунтов в графствах, и,
кроме того, 100 фунтов на мелкие расходы кандидата.
218

Законодательный акт, имевший целью ограничение издержек,
не дал желательных результатов, репрессии против практики
коррупции также не привели к полному упразднению ее. Два
традиционных типа английской избирательной коррупции,
коррупция в форме подарков и обещаний денег (bribery) и угощение
спиртными напитками (treating), не так широко практикуются, как
раньше, но еще существуют. Есть округи, в особенности «в
соборных городах» и некоторых других местах, где избирательные
голоса покупаются по тарифу от одного до десяти шиллингов.
Организации, добродетельно прикрывая свой лик, уступают свои
места плутократам своей партии. Treating несколько более
распространено, часто в пивных накануне выборов пиво отпускается
по пониженным ценам. Но в общем эти два элементарных
способа коррупции не играют более значительной роли. Они
заменились скрытыми приемами, больше приспособленными к
улучшившимся нравам и значительному расширению избирательного
корпуса. Непосредственная индивидуальная коррупция была
заменена как бы заблаговременной коллективной коррупцией.
В виде общего правила, больше не подкупают отдельно
каждого избирателя, они теперь чересчур многочисленны, подкупают
целиком округ или главные группы избирателей щедротами,
имеющими благотворительный характер. Кандидат, заранее
обрабатывающий округ под управлением Кокуса, делает подарок за
подарком городу, всякого рода учреждениям, религиозным,
благотворительным, спортивным и т.д., и т.д. Эти приемы носят
название — кормление (nursing) или приманивание (ground-baiting).
Многие избиратели, которые, подобно скале, устояли бы против
всех попыток коррупции, идут на эту приманку. Вот кандидат
тори, который жертвует тысячу фунтов стерлингов на
нонконформистскую часовню, и местные нонконформисты опускают
оружие перед этим «наследственным врагом», они воздерживаются
голосовать против него. Эта стратегия коррупции часто
дополняется индивидуальными приемами в отношении бедных
избирателей: кандидат или его жена посылают им уголь, одеяла или
одежду в качестве рождественского подарка, посылает их детей на
море на каникулы. В той или другой форме это способ
заблаговременного подкупа голосов.
Ввиду того, что избиратели сейчас чересчур многочисленны и
их не только нельзя купить, но даже и увеселять отдельно,
treating потребовало нового образа действий, более понятного.
Метод, употребляемый партийными организациями, чтобы
«воздействовать на социальные тенденции человеческой природы»
при помощи smoking concerts, socials, празднеств Лиги
Подснежника, оказался великолепно приспособленным к новым
требованиям, и он стал, не всегда, но часто, орудием коллективной
коррупции, которой требовали новые условия политической жизни.
В процессах о признании недействительными выборов судьи это
не раз выдвигали. Но в то же время они не проявляют большой
219

суровости к ассоциациям, обвиняемым в подобного рода
приемах, заявляя иногда, что эти «увеселения, пикники, танцы,
ужины, чаи, спорт и прочее были бы, понятно, равносильны
«corrupt treating» в том случае, если бы кандидат на это
пошел»; иногда же указывают на то, что нельзя рассматривать
всякий акт ассоциации и ее непосредственных агентов, даже
уже после открытия избирательного периода, как акт кандидата
или его агентов.
Введенные Corrupt Practices Act ограничения были
впоследствии приурочены только к избирательному периоду, действие его
начиналось только со времени начала выборов, когда железный
круг, созданный этим законом, сжимался вокруг кандидата и
всех тех, кто работал для него. В действительности же при
умении удавалось несколько расширить этот круг, столь сурово
требуемые законом отчеты о расходах легко «изготовлялись»
(cooked). Если и бывал излишек, то не чрезмерный. По этому
вопросу введено было, однако, серьезное изменение,
положившее конец относительной чистоте избирательного периода.
Поводом послужило выступление на сцену новых организаций. Как
мы уже знаем, наряду с регулярными партийными ассоциациями
Кокусов, были некоторые общества, преследующие особые цели,
политические или экономические. В последние годы число этих
обществ или лиг значительно возросло, и, как только где-нибудь
производятся выборы, они все начинают кампанию: лига
реформы тарифа, развития военного флота, ассоциация потребителей
угля, кабатчиков, ассоциация предоставления избирательных
прав женщинам и т. д., и т. д. Они набрасываются на округа, как
саранча, с множеством оплачиваемых ораторов, вербовщиков,
расходуют бешеные суммы на плакаты, на наем помещений для
бюро комитетов в каждом квартале, если не на каждой улице, и
на прочие статьи, благодаря чему в округ притекают суммы,
причем закон не может вмешаться: нет никакой формальной связи
между этими кандидатами и лигами. Последние только ведут
пропаганду поставленной им себе цели, составляющей лишь один из
многочисленных пунктов программы того или другого кандидата,
их вербовщики не называют имен кандидатов. Но все знают, за
кого и против кого они работают. Часто неизвестен только
источник сумм, которые они так щедро расточают. В конечном итоге
фактические расходы на выборы во много раз превышают ту
максимальную сумму, которую формально может израсходовать
кандидат; кандидаты, на избрание которых они расходуются до
открытия избирательного периода, защищены постоянно
функционирующими партийными организациями, а после выборов —
временными.
Corrupt Practices Act, кроме того, предусматривает и
подвергает наказанию за ненадлежащие расходы, использование
«ненадлежащего влияния», т.е. давления и запугивания с целью
побудить избирателей голосовать в желательном смысле. Это дав-
220

ление — не особенно частое влияние, в открытой форме оно
проявляется редко и, главным образом, в форме внушения. Оно
замечается иногда в отношении фабричных рабочих, но, главным
образом, мелких торговцев; из боязни потерять богатую
клиентуру торговцы не решаются открыто поддерживать своего
кандидата или даже вынуждены выставлять в своих витринах плакаты
соперничающего кандидата, находящегося под покровительством
их богатых клиентов. В деревнях, особенно на юге, запугивание
гораздо более достигает цели, так как беднота очень зависима в
своем каждодневном заработке. Состоятельные классы там
принадлежат к партии тори, и потому крестьяне часто боятся идти
на либеральные митинги или даже разговаривать с вербовщиком
от либералов. Большей частью, может быть, они непосредственно
испытывают страх, но случается также, что им определенно
угрожают скверными последствиями в том случае, если они будут
плохо голосовать. Их убеждают, что голосование не тайное
и что всегда будет известно, за кого они подали голос. Упрямцам
грозит потерять службу, быть изгнанными из коттеджей,
сдаваемых в аренду лэндлордами, или подвергнуться бойкоту в
качестве торговцев. После выборов 1910 г. либералы создали лигу
(Гладстоновская лига) для защиты жертв политического
запугивания в сельских округах. Впрочем, судебные процессы редко
могут быть выиграны: надо представить почти невозможное
доказательство того, что увольнение сельского рабочего, например,
было прямым следствием его поведения на выборах.
В случаях bribery и corrupt treating также очень трудно
представить судебные доказательства. Как по этой причине, так и
благодаря громадным судебным издержкам (до сорока фунтов по
каждому делу) дела по коррупции редки в Англии, несмотря на
весьма суровые законы. Кроме того, партии никогда не смотрели
на эти процессы как на годное оружие в борьбе, так как все они
более или менее прибегают к приемам, караемым законом, и они
не упускают из виду изречения: сегодня мне, а завтра тебе (hodie
mini, eras tibi).
VI
Избирательная кампания, главные фазы которой я описал,
организованная для великих сражений парламентских выборов,
воспроизводится в меньшем размере на годичных муниципальных
выборах. Чаще всего там обходят местные интересы для того,
чтобы скрестить оружие либералам и консерваторам или членам
рабочей партии. На предыдущих страницах уже было изложено,
как бирмингемский Кокус, «расширяя идею либерализма»,
развил этот обычай. Однако Кокус ничего не изобрел.
Муниципальные выборы в некоторых английских городах уже издавна,
можно сказать во все времена, были пропитаны политическими
соображениями. При старом режиме олигархические муниципальные
221

организации, обладавшие парламентскими правами, были
попросту политическими машинами в распоряжении какой-либо партии
или знатной фамилии, хозяина, который их покупал. Реформа
1832 г. упразднила бурги, принадлежавшие хозяевам, а
муниципальная реформа 1835 г. уничтожила муниципальную
олигархию, но использование муниципальных выборов с целью
получения парламентских мандатов тем не менее не прекратилось.
Ввиду того, что муниципальный вотум даже значительного
количества избирателей проще провести из-за его меньшей
значительности и его узко местного характера, избирательные манипуляторы,
изловчившиеся на парламентских выборах, направили свои
усилия на муниципальный вотум; в большинстве городов они
перенесли муниципальные выборы на политическую почву, чтобы
распределить муниципальных выборщиков на вигов и тори и, таким
образом, заранее подготовить боевой порядок парламентских
сражений. Таким образом, вошло в обычай употреблять и в
муниципальных выборах те же приемы коррупции, которые были
крупным рычагом в английской избирательной жизни.
Избиратель, подкупленный на муниципальных выборах, считал уже как
бы своим долгом чести голосовать за ту же политическую партию
на парламентских выборах; это обыкновение настолько
упрочилось, что противная партия даже не пыталась перед
парламентскими выборами подкупить этого избирателя. У избирательных
агентов образовалась поговорка, что « 10 фунтов, затраченных на
муниципальные выборы, приносят больше чем 100 фунтов,
израсходованных на парламентские выборы».
Улучшение политических нравов начинало воздействовать на
этот порядок вещей, и обычай проводить разделение на
политические партии при муниципальных выборах понемногу выходил
из употребления и, быть может, совсем бы исчез, но Кокус
вернул к жизни старую практику; он даже возвел ее на высоту
принципа, находившего свое оправдание в общем интересе и
свое обоснование в разумности этого порядка. «Постоянно
проводимое различие между либералом и консерватором, — заявлял
Чемберлэн в своей апологии Кокуса, — проявляется так же в
муниципальных делах, как и в муниципальной политике; оно
определяет наше суждение и наше поведение, идет ли речь об уборке
нечистот или об отделении государства от англиканской церкви.
Кроме того, не надо забывать, что если из местных дел
исключаются значительные вопросы, тем самым открывается дверь для
низменных влияний». При старом режиме психологическая
преемственность между муниципальными и парламентскими
выборами была установлена для избирателя при помощи коррупции,
взывавшей к чувству чести и благодарности подкупленного; эту
этику sui generis подменили теперь логикой sui generis, согласно
которой выходило, что нелепо руководствоваться разными
соображениями при вотуме муниципальном и парламентском. Надо
сказать, что некоторые хорошие граждане, не входившие в Ко-
222

кус, также предпочитали и при муниципальных выборах
проводить политическую кампанию; они вместе с Чемберлэном
полагали, что муниципальные выборы, перенесенные на
политическую почву, вынесли бы борьбу за пределы мелких дрязг своего
прихода и личного соперничества.
Примеру Бирмингема последовало большинство английских
бургов. Часто, однако, оказывалось сопротивление; во многих
городах Кокус должен был несколько раз вновь приниматься за
это дело. На севере, и в частности в Шотландии, смешение
политики с муниципальными делами встретило жестокий отпор.
Даже в настоящее время проникновение политики в местные
выборы не является общим правилом, но производится в громадном
большинстве случаев. Для того чтобы пройти на выборах,
кандидат в муниципальный совет должен быть принят ассоциацией
какой-либо политической партии и ею представлен. Кандидат
должен отличаться исключительными свойствами для того, чтобы
взять верх над партийными организациями или вынудить их к
нейтралитету. Понятно, местные влияния и личный вес
кандидатов имеют большое значение на муниципальных выборах и
смягчают влияние политических партий, но не сводят «его на нет.
Опыт не оправдал Бирмингемской системы. Она доказала
несостоятельность положения о необходимом единстве направления
и поведения в области политики и муниципального управления:
города, голосовавшие обычно на парламентских выборах в
консервативном духе, проявляли наиболее прогрессивное
настроение в своей муниципальной жизни. Муниципальные управления,
избранные, помимо всяких политических соображений,
исключительно благодаря личным заслугам, блестяще справлялись со
своей задачей. И наоборот, там, где Бирмингемская система была
принята, преданность партии становилась основной
квалификацией. Честь, оказываемая выборами в муниципальное
управление, чересчур часто была наградой наиболее активных
работников Кокуса. Люди, хотя и компетентные, но принадлежащие к
противной политической партии, заранее исключались. Даже
среди членов партий — людям деловым, умеренным противны были
отвратительные перипетии местной избирательной кампании и
необходимость облачаться в партийную ливрею там, где политике
нечего делать. Таким образом, хороших граждан политика не
только не привлекала, но скорее отвращала от участия в
муниципальной жизни. Кажется, что за последние годы положение в
этом отношении много ухудшилось. Все уменьшается количество
дельных людей в муниципальных советах. Хотя политические
партии и управляют советами, но там не наиболее выдающиеся
их члены, и это применимо не только к консерваторам и
либералам, но даже к социалистам. Весьма часто единственным
достоинством кандидатов рабочей партии является их звание
социалистов, и случается, что они одерживают верх над кандидатами ли-
223

беральной партии, т.е. радикалами, действительно компетентными
в муниципальных делах.
Во многих городах политические группировки,
установившиеся во время избирательной кампании, сохраняются, если не
формально, то фактически, и в самом муниципальном совете. При
аналогичных обстоятельствах голосуют по приказу партии
вслепую. Большинством партии критика меньшинства всегда
рассматривается как политический маневр, и на нее не обращают
никакого внимания. Большинство, не считающееся с оппозицией,
склонно к безрассудным расходам и иногда вводит городское
управление в крупные долги. Партийный дух проявляется также
отчасти при заключении договоров и поставках: политическим
друзьям оказывается предпочтение. Более серьезные
злоупотребления редко происходят. Понятно, в английских городских
управлениях, как и везде, крупные ассигнования
сопровождаются присосеживанием к пирогу (jobbing), по той причине, по какой
на свет летят мотыльки. Но в общем, все-таки, коррупция там —
явление неизвестное. Вмешательство партии и политиков также
не очень мешает хорошо управлять муниципальными делами. В
английских городах хорошее и иногда даже очень хорошее
управление. Этот двойной результат, столь положительный, обязан
двум причинам, благотворное влияние которых проявляется с
равной силой: сравнительно повышенный уровень английской
политической жизни, бдительность общественного мнения,
относящегося без всякой снисходительности к небрежному
обращению с общественными суммами, а во-вторых, тот факт, что
главные должностные лица, начальники муниципальных
департаментов, назначаются помимо всяких партийных соображений,
единственно в силу их компетентности в данной области. Что
касается второстепенных должностей, то они действительно стали той
избирательной монетой, которой члены совета расплачиваются с
людьми, преданными партии; но состоящие на этих должностях,
будучи под началом людей, не имеющих отношения к политике,
сами, переступая порог муниципальных учреждений, забывают о
своем политическом происхождении, тем более что они остаются
на месте при смене большинства муниципального совета. Часто
случается, что в радикальных муниципалитетах на главных
должностях состоят тори. Обыкновенно люди большого опыта и
профессионального знания, эти служащие относятся бережливо к
общественным суммам и восполняют неосведомленность членов
муниципальных управлений. К счастью, последние дают
руководить собой.
Однако, несмотря на это, постоянное понижение уровня
муниципальных советов, объясняемое тем, что при выборе в них
руководствуются политическими соображениями, дает себя
почувствовать в муниципальной жизни и возбуждает серьезные
опасения. Во всех английских городах, где я побывал за последние
годы, я слышал от людей всех партий горькие жалобы на полити-
224

ческий состав советов. В некоторых городах сделаны были
попытки противопоставить политическим кандидатурам на
муниципальных выборах свободные комитеты, выставлявшие кандидатов
без каких бы то ни было партийных соображений. Недавно (в
1910 г.) в большом фабричном городе муниципальный совет,
выдвинутый партиями, счел необходимым обсудить вопрос о том,
как можно было бы исключить политику из муниципального
управления. Другой серьезный симптом, наблюдающийся в
муниципальной области, это чрезмерное увеличение издержек на
выборы, вызываемое такой же ожесточенностью партийной борьбы,
как и при парламентских выборах. Предельные суммы,
указанные в законе, во много раз превышаются.
Представители партийных организаций вполне отдают себе
отчет в последствиях вовлечения политики в муниципальные дела
и нисколько этого не скрывают. Но они не могут отказаться от
этой системы потому, что она необычайно полезна и даже
необходима для поддержания всей машины Кокуса. Она бы
заржавела от неупотребления, частицы бы ее разъединились, если бы ее
пускали в ход только раз в пять или шесть лет по случаю
парламентских выборов: усердие работников остывало быв
промежутках и дисциплина среди верных партии ослабела бы. Даже если
бы вожди Кокуса захотели устроить передышку в партийной
враждебности на муниципальных выборах, им бы помешали их
работники, которые усматривают в этих сражениях не только
случай отличиться, создать себе положение, но, при их
темпераменте, этр для них как бы род моральной гимнастики. Был уже
случай, когда они заявили, что не будут работать на
парламентских выборах, если при муниципальных будет объявлено
перемирие.
Рассматривая муниципальные выборы как подготовку к
парламентским выборам, партийные организации мало интересуются
или совсем не интересуются тем, как выполняется
муниципальными советниками их мандат. Совершенно иной взгляд у
ассоциаций на тех, кому они предоставляют парламентский мандат.
VII
Та преимущественная роль, которую играет ассоциация в
выборе депутата, создает для него, естественно, определенные
обязанности в отношении этой организации. Зависимость М.Р. в
отношении избиравших его вполне вырисовывалась уже до
появления Кокуса; она все росла в течение полустолетия, начиная с
1832 г. Как только великая избирательная реформа возвела на
престол, вместо аристократической олигархии, свободное
общественное мнение, оно возымело претензию держать в руках
людей, правящих и законодательствующих от его имени. Даже в год
Билля о реформе были попытки навязать депутатам
императивный мандат. В этой крайней форме движение это не удержалось,
8 — 1445
225

но из года в год, параллельно с развитием средств сообщения и
прессы, контроль избирателей над их депутатами все
расширяется. В то время, когда не было ни железных дорог, ни телеграфа,
когда письмо или газета доставлялись на расстоянии в сотни миль
через много дней, когда не было дешевой прессы, которая
держала бы публику в курсе парламентской жизни, депутат силой
вещей был избавлен от наблюдения своих доверителей, он был
совершенно свободен в своих полномочиях, больше даже, чем
дипломат до проведения телеграфа. Пар и электричество,
уничтожив расстояния, тем самым сделали доступным для
избирателей наблюдение за депутатом, а газета в два пенни, печатающая
утром отчет об окончившемся ночью заседании в Палате, дала им
возможность следить за событиями во всех их перипетиях.
Таким образом, избиратели могли следить за своим депутатом и
устанавливать, взял ли он тот курс, который им представляется
наиболее правильным. И у многих избирателей проявился весьма
быстрый переход от наблюдения к желанию указать ему этот
курс. Все более часто М. Р. посылались по этому поводу
указания. Однако в течение долгого времени ограничения свободы
действий депутата были смягчены тем фактом, что он был обязан
своим положением в большой степени своему кошельку и
заботам личных друзей его, которые ему вербовали голоса
средствами как разрешенными, так и не разрешенными.
Но когда второй Билль о реформе выбросил на политическую
арену миллионы новых избирателей и когда политические идеи
шире охватили страну, зависимость депутатов в отношении
избирателей снова сильно возросла: увеличившееся число
избирателей, следивших за ходом событий — разбираясь в них или нет, —
повышало число судей, перед которыми депутат мог предстать.
Но это благодетельное явление, сообщавшее настоящую
ценность представительному режиму, существом которого является
ревнивый авторитет общественного мнения, было глубоко
скомпрометировано постоянными избирательными организациями,
которые были учреждены в то же время под флагом
представительного правления и демократизма. Они взяли действительную
власть над депутатами, и даже над кандидатами в депутаты, и
проявили даже склонность заменить в отношении их моральный
авторитет свободного общественного мнения надзором
тюремного смотрителя. Ввиду того, что в их руках было управление всей
машиной, что их содействие стало необходимым для всех тех,
кто искал народного избрания, они могли заставить себя уважать.
Мы уже упоминали о том, что вначале были попытки
противодействия. Сильные индивидуальности, как Форстер и Коуэн,
отказались идти в кабалу, но масса политиков, не имевших силы
бороться, молчаливо покорились. С этого времени авторитет Коку-
сов признан и принят, и они дают его чувствовать в большей или
меньшей мере М.Р. в зависимости от лиц и вида избирательных
обязанностей, выпадающих депутатам или возлагаемых на них.
226

Повинности депутатов в отношении их доверителей весьма
многочисленны. В глазах громадного большинства избирателей
почтительность депутата должна выразиться в форме возможно
более частого выступления перед ними. Прежде депутат, после
того как он во время своего избирательного обхода для вербовки
бесчисленное количество раз пожал руки и поцеловал детей,
уже на время всей легислатуры был свободен и исчезал с
горизонта до следующих общих выборов. В настоящее время, если
депутат дорожит своим положением, он должен непрестанно в
своем округе выказывать знаки внимания с той же готовностью,
которую он проявлял в течение того беспокойного периода,
когда он ухаживал за избирателями. Избиратели, все более
проникающиеся чувством своего собственного значения, требуют,
чтобы М.Р. сходил со своего Олимпа и почаще разделял их
общество. Политические митинги или даже «общественные собрания»,
организуемые под покровительством Кокуса, понятно, занимают
первое место среди собраний всякого рода, на которые они
приглашаются. Но депутат должен показываться повсюду и также
возможно чаще говорить. Нужно, чтобы он говорил везде, где
это может принести пользу партии. Он должен быть в
распоряжении своей местной ассоциации, так же как и центральной
организации, которая посылает его говорить речи и в других
округах. Эта барщина в форме речей становится все более тяжелой
и начинает вызывать отвращение у многих политических
деятелей.
Другая повинность, возлагаемая на депутата, это личные
услуги избирателям. Просьбы такого рода, адресуемые М.Р.,
представляют скорее новую черту политических нравов,
объясняющуюся расширением избирательного права и уничтожением
грубых форм избирательной коррупции. Многие избиратели
полагают, что раз они бесплатно голосуют за кандидата в депутаты, то
простая справедливость требует, чтобы их депутат при случае
оказывал им небольшую услугу. Прежде всего протекции в
государственных учреждениях. Хотя Англия и не грешит особенно
централизмом и бюрократизмом и вмешательство депутата в
пользу своих доверителей не имеет того же значения, что в
некоторых континентальных странах, но все-таки оно имеет
известный вес. Факт таков, что М.Р. осаждают по этим делам, и из
года в год в возрастающей прогрессии. Бесчисленны также
просьбы другого рода. На депутата смотрят как на маленькое
местное Провидение. Само собою разумеется, что он должен
делать взносы во все «местные учреждения», церкви, общества и
клубы, в партийную организацию на расходы по
регистрации. Однако некоторые избиратели проявляют большую
требовательность, им нужно, чтобы он им помогал лично во всех
обстоятельствах жизни. Во многих местностях, как только околеет
корова или поросенок, сейчас же обращаются к депутату с
просьбой купить других. Депутаты рабочей партии также не из-
R*
227

бавлены от этих докучливых просьб, и они также дают
«высасывать из себя кровь» сообразно своим средствам. Местная
партийная организация часто поддерживает более или менее серьезного
просителя и заставляет депутата прислушаться к его просьбе.
Если избиратель непосредственно обращается к депутату,
опять-таки Кокус дает сведения М.Р. о просителе, его положении в
партии, политическом влиянии и т.д.
Наконец, наиболее тягостная повинность М.Р. касается уже
его политической совести. Для того чтобы Кокус принял его
кандидатуру, он должен был представить ему доказательство своей
ортодоксальности, принять все пункты его программы. Как
только он избран, ревнители Кокуса уже не выпускают его из виду,
следят за всяким его голосованием, прислушиваются к каждому
его слову. Ввиду того, что Кокус состоит из глубоко убежденных
в политических вопросах людей, он часто опережает депутата во
взглядах и испытывает потребность побудить, стимулировать его.
В серьезных случаях Кокус обставляет это соответственно:
принимает формальный порядок дня, чтобы предложить М.Р.
вотировать так-то или занять то или иное положение. Как бы ни
необычаен был порядок дня, ни один депутат не может себе позволить
не считаться с ним. Он должен объясниться со своей
ассоциацией, представить ей свои основания и убедить ее согласиться о
ними. Депутат, заинтересованный в переизбрании, не может
держать себя высокомерно. Время от времени он вынужден скрыть
свою досаду, но противиться воле Кокуса он остерегается; если
он впал в непоправимое разногласие с Кокусом, он бесшумно
покидает партию, он не выставляет своей кандидатуры; такие
случаи нередки. Во многих округах с мало развитой политической
жизнью давление, оказываемое на М.Р., ограничивается
обращениями к его кошельку, но даже и там он не в безопасности от
случайностей, при которых может быть поставлен вопрос о его
политическом поведении.
Если депутат укроется от политической бдительности своего
Кокуса, ему не скрыться от другого партийного авторитета,
представителя центральной партийной организации в самом
парламенте, кнута. Его назначением является обеспечить партийную
дисциплину в Палате, и потому он зорко следит за тем, чтобы
каждый депутат следовал за своими лидерами. Если депутат ведет
себя независимо, кнут делает ему предостережение; если депутат
упорствует, кнут доносит об этом своему местному Кокусу,
который или направляет его на правильный путь, или дает ему
отставку. При недавно имевших место событиях около тридцати
членов либерального большинства объединились с целью
возражать против некоторых статей одного важного билля. Через
несколько дней эта группа свелась к четырем лицам: кнут привел
в движение ассоциации, к которым принадлежали эти депутаты.
Впрочем, кнут часто проявляет больше терпимости, чем местный
Кокус. Последний, одушевленный искренним партийным фана-
228

тизмом, смотрит на каждое отклонение депутата как на смертный
грех, свидетельствующий об извращенности натуры, в то время
как кнут отличается большей широтой взгляда; для него важен
результат голосования, а не добродетель депутатов. Так что он
иногда терпит даже, чтобы депутаты по крупным вопросам
голосовали против лидеров, лишь бы были обеспечены их голоса по
мелким вопросам; в первом случае ему всегда удастся собрать
достаточно членов большинства, чтобы обойтись без голосов
отколовшихся, в то время как во втором случае, когда дебаты не
привлекают депутатов, каждый из голосов, поданных за лидеров,
представляет ценность.
Имея основание всегда рассчитывать на вмешательство Коку-
са, чтобы урезонить независимого депутата, кнут, однако, часто
воздействует на него непосредственно: многие депутаты
получают из партийной кассы, находящейся в ведении кнута, пособия
на избирательные издержки или даже на жизнь во время
парламентской сессии. Но, будучи тенью кнута, эти депутаты,
естественно, не вполне свободны в своем вотуме, хотя «это и принято
оспаривать», как мне сказал один парламентский ветеран. Бывали
случаи, когда депутаты возвращали деньги, чтобы снова вернуть
свою независимость. Депутаты рабочей партии, все получающие
вспомоществование из партийной кассы, особенно точно следуют
дисциплине. В результате М.Р., которого партия тащит на
буксире, видит, как он все более и более из представителя
обращается в простого делегата, агента для поручений.
Власть партийной организации не исчерпывает источников
возрастающей зависимости депутата. Расширение избирательного
права, сопровождаемое развитием прессы и средств сообщения,
приводит к тому, что депутат испытывает силу «общественного
мнения» какими-то другими, не всегда понятными путями. Таким
образом, М.Р., совершенно незащищенный, подвержен каждому
дуновению ветра, откуда бы оно ни исходило. Даже отдельный
избиратель, обращающийся к депутату от своего имени с
изложением своих взглядов на вопросы дня, — а такие случаи весьма
часты — вовсе не является для М.Р. ничтожной величиной; он
воздержится бросить письмо в корзину. С еще большим
основанием он считается с какой-нибудь группой, хотя и не
преследующей политических целей; он должен прислушиваться к ней и
даже, может быть, сообразовать с ней свое поведение. Как
только в округе начинают циркулировать даже смутные течения
мысли, внимательный депутат прилагает усилия, чтобы уловить их и
по возможности учесть. Но как ни многочисленны и
разнообразны влияния, оказываемые на депутата, влияние партийной
организации — наиболее ощутимое и значительное. Всякий,
располагающий голосом, может предъявить свои претензии к М.Р., но
организация является его главным кредитором, у нее право
первого залога на этого опутанного обязательствами должника.
229

Глава пятая
ЦЕНТРАЛЬНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
I
Ассоциации, стоящие во главе партийной жизни в округах,
как лучи, все стремятся к центру, к верховным организациям в
Лондоне.
Либеральные ассоциации, почти со времени основания Коку-
са, как мы уже знаем, были объединены в Национальную
Либеральную Федерацию. Она продолжает существовать, но уже не
является больше ни единственной центральной партийной
организацией, ни наиболее влиятельной в настоящее время. Выше
была изложена история ее шумной карьеры в первые годы ее
существования, ее попытки разыгрывать властелина в либеральной
партии, господствовать над парламентским большинством,
диктовать свою политику правительствам. Можно вспомнить также,
как со времени кризиса гомруля в 1886 г. союз народной
организации с официальными лидерами партии, на время как бы
усиливая его, определял все большую зависимость Федерации в
отношении лидеров. Знаменитая Ньюкаслская программа, которая
по настоянию главного Кокуса была принята партией, была
последним проявлением его влияния. Выборы 1895 г., сбросившие
либеральную партию с ее программой, нанесли серьезный удар
престижу и жизненности Федерации. В трудном бесславном
существовании, начавшемся для либеральной партии, Кокус
бесшумно следовал за своими лидерами. Когда последние сами
разделились по вопросу об империализме, Федерация могла бы
снова окрепнуть, но она вышла только еще более ослабевшей из
этого кризиса, она не сумела направить растерявшееся либеральное
общественное мнение на один путь и решительно стать во главе.
Стремясь молчанием покончить с разногласиями, она
стушевалась. Либеральная организация для того, чтобы противостоять
неприятелю, нуждалась, как никогда, в средствах для войны, но
жалкие взносы в Кокус не могли их обеспечить. Их искали и
находили в кассе кнута, представителя лидеров, который хранит
секретные партийные фонды и распоряжается ими.
В то время как Федерация теряла значение, традиционное
лидерство спокойно сохраняло свои позиции и укрепляло их.
Больше, чем когда бы то ни было, нити деятельности партии
концентрировались в руках лидеров. Но они не могли влиять на страну,
как раньше, в до демократическую эпоху; им нужна была более
широкая операционная база. Она была найдена в местных
ассоциациях Кокуса, которые и были ими, так сказать, молчаливо
аннексированы. Мы уже знаем, как Центральная Ассоциация,
отданная под руководство кнута, была присоединена к
Национальной Либеральной Федерации после кризиса 1886 г. в лице
230

Шнедгорста, прибавившего, по просьбе лидеров, к своим
функциям секретаря Федерации также функции секретаря Центральной
Ассоциации. Шнедгорст, в качестве секретаря обеих организаций,
был в постоянных сношениях с местными ассоциациями, а
последние привыкли поддерживать отношения с бюро кнута и вскоре
приучились вращаться в их орбите. Номинально та и другая
организации сохраняют независимое существование, но они подчиняются
тому же двигателю и в действительности являются как бы
двуликим Янусом: один лик — народный, другой — официальный.
II
Национальная Либеральная Федерация — орган
общественного мнения — прежде всего представлена Советом или общим
собранием делегатов всех объединенных ассоциаций и
либеральных членов Палаты общин, собирающихся на годичные
конференции и образующих как бы парламент партии. Под Советом
имеется в виду главный комитет, организованный на тех же
началах, но состоящий из меньшего числа делегатов; его главной
функцией является назначение исполнительного 'комитета.
Исполнительный комитет управляет делами Федерации. По бокам
его расположены секретариат, двигательное начало Федерации, и
Publication Department, который заведует изготовлением и
распределением партийной литературы. Этот отдел
находится под общим управлением Федерации и бюро кнута. Это не
только политическое издательство, но также бюро политических
справок, нечто вроде литературного арсенала, доставляющего
членам партии снаряжение для сражений, как для обороны, так
и для нападения. Он быстро снабжает партийных ораторов,
включая и кандидатов, информацией и аргументами, доставляет
кандидатам или ассоциациям обзор парламентской деятельности каждого
депутата, с которым они предполагают вступить в бой, список всех
его голосований, цитат, иногда компрометирующих его речей и т.д.
Недавно было создано посредствующее звено между
Национальной Федерацией и местными ассоциациями в форме областных
федераций, построенных также по представительному принципу и
призванных выполнить в малом размере то, что Федерация делает
для всей страны. С этой целью одна только Англия была
подразделена на девять округов. Княжество Уэльское составляет десятый.
Напротив, в Шотландии совершенно независимая организация,
построенная по тому же типу, что английская. Ее местные ассоциации
группируются в отдельную Федерацию под названием
Шотландская Либеральная Ассоциация. Характеризующая шотландцев
склонность к партикуляризму сделала невозможным поглощение
шотландской организации Национальной Либеральной
Федерацией, но сотрудничество с центральной организацией в Лондоне
обеспечено. Наместник главного кнута, шотландский кнут —
один из сановников в Шотландской Ассоциации.
231

Центральная Ассоциация — чисто официальная партийная
организация. У нее имеется известное количество членов,
делающих взносы, и комитет, но в действительности она никому не
подчинена. Во главе ее стоит вождь партии, премьер-министр,
когда партия у власти, и главный кнут со своими заместителями,
младшими кнутами.
III
Задачей центральной организации является подготовка к
избирательным сражениям местной наличности партии. С этой целью
она следит за будничной работой ассоциаций, указывает им
лучшие способы действий, те улучшения, которые следует внести в
манипуляцию выборами; дает консультации по избирательному
праву, этому столь сложному в Англии праву. Она не ожидает
того времени, когда местная ассоциация обратится к ней за
советами, она идет навстречу, потому что многим ассоциациям не
хватает инициативы и они даже заражены апатией, совершенно
неподходящей воинствующим организациям. Некоторые из них
постоянно нуждаются в подталкивании, стимулировании; с точки
зрения интересов партии, своей бездеятельностью они
узаконивают вмешательство центра и побуждают его из добровольного
советника стать постоянным руководителем. Центральная
организация приходит на помощь также и другим ассоциациям, хотя и
весьма усердным, но часто не располагающим достаточными
возможностями. Она помогает им предоставлением ораторов,
докладчиков, средств передвижения, литературой или даже, в
более редких случаях, субсидиями, и, наконец, она им доставляет
парламентских кандидатов, о которых речь впереди. Иногда эту
роль выполняет Центральная Ассоциация, иногда Национальная
Федерация и, в частности, бюро областных федераций. Те
услуги, которые оказывает или способна оказать центральная
организация ассоциациям, привязывают их к ней все прочнее. При
полном отсутствии какого бы то ни было юридического подчинения
центральной организации и местным Кокусам между ними
устанавливаются отношения, основанные на уважении, признании
авторитета.
Самая значительная услуга, которую центральная организация
может оказать округам, это снабдить их кандидатами в
парламент. Пока не найден кандидат, партия как бы без головы. На
предыдущих страницах уже были изложены трудности
подыскания кандидатов на местах. Ассоциация весьма часто ищет их за
пределами округа и чаще всего в Лондоне. И сейчас, как в былое
время до существования Кокусов, главный склад кандидатур в
бюро кнута. Все, стремящиеся к депутатскому званию, но не
остановившие свой выбор на определенном округе, стараются дать
о себе знать кнуту, но он рекомендует только тех, кого хочет.
Представители местных ассоциаций экзаменуют, так сказать,
232

кандидатов в бюро кнута, интервьюируют иногда некоторых,
одного за другим. Нередко кнут производит на местную знать
деликатное давление, так как у него всегда имеются в запасе
кандидаты из людей, которые оказали или способны оказать партии
услугу того или другого рода. Обыкновенно достаточно влияния
кнута, чтобы кандидат был принят. Однако пиетет ассоциаций не
беспределен, и местные Кокусы иногда настаивают на своей
независимости. Вот пример. Всего несколько лет, как рабочая партия
появилась на сцене, и казалось, что она угрожает либеральным
позициям. Вот почему кнут и счел желательным, чтобы либеральная
партия согласилась на известное количество кандидатур из рабочей
партии, но некоторые ассоциации наотрез отказались.
Однако кнут выступает не только по просьбе кандидатов.
Часто он их полностью или частично освобождает от
избирательных издержек, потому ли, что у них значительные шансы отбить
вражеские позиции, потому ли, что они могут быть полезны
партии своим талантом или репутацией, потому ли, что они являются
особой разновидностью, как, например, «рабочие депутаты»,
которых в наше демократическое время весьма полезно выставить.
Но не только неимущие члены партии черпают из центрального
партийного фонда. Кандидаты и местные богачи все менее
склонны производить избирательные издержки, они предпочитают
испрашивать вспомоществования из Лондона. Естественно,
денежная помощь, оказываемая кнутом, увеличивает его авторитет и в
округах, и среди избранных в парламент.
IV
Суммы, затрачиваемые центральной организацией на это,
весьма значительны. Откуда берутся эти деньги? Последние годы
этот вопрос был возбужден открыто в парламенте и
дебатировался не без оживления. Секретный фонд, находящийся в руках
кнута, составлялся из даяний богатых членов партий. Но редко
эти дарители движимы исключительно чувством энтузиазма. Они
более или менее заинтересованы в том, чтобы обеспечить
благодарность высших партийных организаторов. Для них это
выгодное помещение сумм, они получают в обмен «верные» посты в
Палате (safe seats) и почетные титулы, титул knight, baronet или
даже пэра*. Если великодушный ревнитель партии убедит себя,
что он сам не добивается префикса «сэр» перед своим именем,
Титул knight (рыцарь) дает право на префикс «сэр», прибавляемый к
имени вместо «господин», предшествующий ему, например, m-r Robinson,
получивший титул knight, именуется сэр John Robinson или просто сэр
John, когда к нему обращаются. Baronetcy также дает право на этот титул,
но уже наследственно по мужской линии в порядке первородства.
Наименование пэром также связано с награждением титулами барона, виконта,
князя, графа (эрл), маркиза и герцога.
233

его жена день и ночь мечтает сократить буржуазное
наименование миссис, заменив его магическими слогами «леди».
Перспектива же стать лордом и «основателем рода» еще более заманчива.
Кастовый дух, столь сильный в Англии, окружает своеобразным
ореолом эти титулы, открывающие свободный путь в
законодательный круг «общества». И для этого не останавливаются перед
самыми крупными денежными жертвами. Во время
парламентских дебатов, о которых речь была выше, утверждали, что цена
титула пэра достигла 150 000 фунтов (3 750 000 франков).
Центральная партийная организация, избираемая этими
патриотами, раздает желанные титулы, когда партия у власти, и
распоряжается королевской подписью. Она рассуждает как куртизанка,
которая говорила: «Это мне ничего не стоит, а им доставляет
столько удовольствия», добавляя к этому: и это так полезно для
партии.
Но недоверчивые умы находят, что этот метод пополнения
кассы весьма деморализующий и опасный, в особенности,
принимая во внимание тайну, окружающую эти операции: о них
осведомлены только кнут и верховный вождь партии. Указывают на
то, что эти лица фактически являются поставщиками королевских
милостей, за известное вознаграждение они открывают двери
обеих Палат посредственностям или ничтожествам и, может
быть, даже лицам, желающим извлечь из этого материальные
выгоды. Что касается последнего пункта, то факты этого не
устанавливают. Обнаружилось несколько случаев, когда финансисты,
крупные авантюристы, как Сесиль Роде82, внесли значительные
суммы в кассу либеральной партии по мотивам, нисколько не
альтруистическим, но нельзя указать партийных выступлений,
имевших целью удовлетворить финансовые интересы. До
последнего времени, может быть, было больше оснований утверждать,
что материальная зависимость либеральной партии от некоторых
богачей определяла ее нерешительность, замедляла ее шаги по
пути демократического прогресса. Консерваторам было бы
труднее защищаться от обвинения в том, что их политика и
законодательная работа определяются деньгами, вносимыми в
партийную кассу: пивовары уже давно состоят крупными вкладчиками
в партийный фонд тори, и они их не забывают, когда приходят к
власти; протекционисты, устремляющиеся за ее колесницей, не
менее великодушны, и по той же причине. То или иное
удовлетворение, которое может последовать в качестве акта
благодарности от центра, частично объясняет то, что, как это уже
указывалось выше, крупные политические взносы на местах становятся
все более редким явлением: дарители предпочитают внести свои
деньги в центральный партийный фонд, это более верное
помещение. Вот еще одна причина, по которой понижается
политическая жизненность мест и увеличивается влияние центра.
234

V
После подготовки избирательных коллегий к бою второй и
главной задачей центральной организации является организация
партийного мнения, единства в настроениях, чтобы в
решительный момент обеспечить согласованное выступление всех слоев
партии. Что касается действия на большой политической арене,
то задача эта выполняется Национальной Федерацией, но за
кулисами часто за веревку дергают лидеры. Делегаты
объединенных ассоциаций созываются периодически на собрания, чтобы
выработать партийную программу, изложить их отношение к
правительственной политике и определить свою позицию в
отношении всего, имеющего касательство к государственной жизни. Эти
национальные партийные заседания происходят раз в год, в
провинции, иногда в одном городе, иногда в другом. Верховные
руководители партии — когда партия у власти, это
премьер-министр, освобождаемый несколькими членами кабинета, — еще
усиливают торжественность этих заседаний своим присутствием
и произнесением речей. И несмотря на это, этим собраниям не
хватает жизни и значительности. Хотя они уполномочены
образовать партийный парламент, но по существу они являются
только совещательным органом. Согласно давно уже высказанной
мысли лиц, стоящих во главе Кокуса, собрания делегатов имеют
исключительную цель перед лицом своей страны заявить о тех
положениях, с которыми вся партия согласна. «Не здесь, —
говорил президент Федерации на знаменитом съезде в
Ньюкасле, — и я хочу определенно подчеркнуть это, не здесь место для
дискуссий»; делегаты, заявил он, прибыли не для того, чтобы
выражать свое мнение, но чтобы установить, какие вопросы лидер
либеральной партии может возбудить с уверенностью, что за ним
пойдет вся либеральная партия, как один человек. Таким
образом, задача Федерации — не в том, чтобы создать и обработать
мнение, но только объявить о нем, извлечь, выявить его. С этой
целью исполнительный комитет Федерации ежегодно обращается
к местным ассоциациям с просьбой указать ему интересующие
их проблемы, и, в зависимости от полученных ответов и
собранных им сведений, он устанавливает порядок для ежегодной
конференции. В продолжение двух дней, когда заседает
конференция, физически немыслимо высказаться по поводу различных
пунктов программы. Несчастному делегату едва дается пять
минут. Его слушают рассеянно, внимание уже все затрачено на
программные речи крупных лидеров. В речах не хватает
критического духа, духа противоречия. Не принимается никакой поправки к
резолюциям, заранее заготовленным исполнительным комитетом.
Резолюции, предлагаемые авторами, также заранее
намеченными, обычно принимаются единогласно. Политическое значение
съезда сводится к большой партийной демонстрации, на которой
съехавшиеся с различных концов страны чувствуют, как их сер-
235

дца бьются в унисон и черпают энтузиазм для предстоящих
сражений. Только косвенным путем эти манифестации
способствуют формированию мнения, предоставляя еще одно средство
распространения идей, носящихся в партии.
Этот порядок вещей установился не без противодействия.
Ранее были изложены истории кампании независимых либералов
против «официального либерализма» и их требования обратить
Федерацию в настоящий парламент партийного мнения, вместо
того чтобы она тащилась на буксире у wire-pullers центральной
организации и т.д. Под давлением недовольных был предпринят
после 1895 г. пересмотр федеральной конституции в
направлении более широкого представительства и демократизма. Но это
было так хорошо выполнено, что власть в Федерации стала еще
более централизованной. Полномочия исполнительного комитета
еще более усилились. И ввиду того, что состав этого комитета
меняется весьма незначительно, управление Федерации
сосредотачивается в руках котерии. Это — замкнутая корпорация,
согласно характеристике, данной мне представителем одной
значительной местной ассоциации. Многие из членов чувствуют свою
беспомощность, негодуют, но молчат. Впрочем, эта «котерия» не
преследует никаких гнусных целей. Преданная партии и своим
лидерам, она старается выровнять их путь, сглаживая все
шероховатости и вообще выявление мнений, которые, как ей кажутся,
могут помешать лидерам в их стратегии и тактике.
VI
Однако неправильно было бы думать, что вожди Федерации
и официальные лидеры примыкающих организаций являются
абсолютными господами положения. На практике их власть над
партийным мнением значительно смягчается по той простой и
понятной причине, что никогда нельзя принудительно создать
мнение или фиксировать его. Когда мнение достигло
совершеннолетия, оно само собой распоряжается; оно отдается, позволяет
себя соблазнить, его вводят в обман, но всегда при его признанном
или молчаливом соучастии. С другой стороны, мнение вовсе не
нечто застывшее, неподвижное. Своевольное и непостоянное по
своей природе, общественное мнение последует только за тем, к
чему у него есть склонность, хотя бы скрытая. Несомненно, эти
тенденции морального порядка могут быть преобразованы,
изменены силой воздействия человеческой воли на людей.
Интеллектуальный уровень и политическая энергия различных слоев
представляют разную степень сопротивления этому внешнему
воздействию, но ни одна среда не может ускользнуть от него, так же
как нигде хоть сколько-нибудь осознавшее себя общественное
мнение не может оставаться абсолютно пассивным. Повсюду оно
повинуется разнообразным импульсам, иногда
самопроизвольным, иногда приходящим извне и более или менее искусствен-
236

ным. Общественное мнение одновременно и капризный деспот, и
покорный раб. Таким образом, его истолкователи и руководители,
для того чтобы указывать ему путь, как бы принуждены следовать
за ним; они дают ему импульс, в то же время получая его.
При взгляде на современное состояние английского
политического общества особенно ясна эта двойная игра. Как мы уже
видели, англичанин всегда склонен подымать глаза (to look up) на
«высокопоставленных» людей, которые ему импонируют по
разным основаниям. Но в то же время, несомненно,
демократический дух, вследствие политических и промышленных
преобразований, сделал большой прогресс; можно безошибочно
установить, что, если демократический дух не проник еще глубоко в
национальную душу, он тем не менее оказывает реальное влияние
на политические взаимоотношения. Таким образом, если
пассивность большинства обеспечивает людям, стоящим во главе
организации, значительную свободу в руководстве партией, то тем не
менее они принуждены для использования своей власти
зондировать каждую пядь земли под своими ногами, сообразовывать
каждый свой шаг с намерениями своих единомышленников. Они
следят за состоянием умов в рядах партии, исследуют,
расценивают, определяют значение потребностей и стремлений,
господствующих в стране, чтобы записать это в приход партии, если
возможно, т.е. если можно этим путем завербовать голоса. Ведь,
как ни велика у wire-pullers искренняя забота об общественном
благе, они непрестанно озабочены мыслями о будущих выборах.
Крупные wire-pullers, всячески сообразуя линию своего
поведения с общественным мнением, фатально принуждены идти по
намеченному пути немного ощупью. Поневоле они сами дополняют
несовершенные данные наблюдения, может быть, даже не
отдавая себе в этом отчета. Или они опережают общественное
мнение с заранее обдуманным намерением, из соображений
общественного интереса, так, как они его понимают, или по
партийным стратегическим соображениям. Во всяком случае, однако,
без согласия или соучастия общественного мнения нельзя
достигнуть цели. Для того чтобы обеспечить согласие, которого
необходимо достигнуть или, по крайней мере, дать иллюзию его,
центральная организация старается, когда ей позволяет это время,
заняться воспитанием общественного мнения по данному
вопросу, т.е. ведется соответствующая агитация. Способами
действий являются обычные способы пропаганды Кокуса,
повышается только атмосфера давления.
VII
Центральная организация, поднимая своих
единомышленников, оказывает давление и на всех прочих. Таково уж природное
свойство общественного мнения — нарастать, подобно снежному
кому. Но только к первому импульсу, давшему ему толчок, при-
237

бавляется в психологической области сознание живых существ,
образовавших его и испытывающих потребность для
присоединения к нему видеть, как увеличивается и разрастается оно.
Проводимая организацией агитация имеет единственной целью
многократно это демонстрировать. Ловко приправленные закваской
«энтузиазма» многочисленные манифестации, устраиваемые под
давлением или под непосредственным руководством wire-pullers и
происходящие одновременно в нескольких местах или в весьма
крупном масштабе, способны поднять в стране громадные толпы
людей, безразличных и нейтральных. Иллюзия затраченной силы,
достигаемая, главным образом, произведенным шумом, оказывает
влияние на людей нерешительных, апатичных, без убеждений,
трусов, которые всегда становятся на сторону сильных, и даже
приводит в смущение убежденных противников. Если этих
последних редко удается обратить в свою веру, их легко можно
побудить воздержаться или замедлить свои шаги под влиянием
приводящих в замешательство проклятий и угроз народного
суждения. Чем менее способны ясно различить голос народа, на
который все ссылаются, тем легче поддаются воздействию того
смутного шума, среди которого он как бы раздается. Самое
существенное — усилить этот шум. Для этой цели Кокусы неоценимы.
Привыкшие следовать импульсу центральной организации, они
отвечают на его голос, как эхо. Таким образом, wire-pullers могут
в желательный момент открыть огонь по всей линии: они
«выпускают» ассоциации, чтобы изобразить «национальный протест»,
«национальную декларацию», «народное доверие». Ассоциациям
даже не приходится затрачиваться на формулировки, часто они
получают из главного штаба все, включая и резолюцию, которая
будет с энтузиазмом проголосована. В короткий срок почта или
телеграф массой доставит проголосованные резолюции, и можно
будет, торжествуя, сказать, что страна «сказала свое слово».
Таким образом, общественное мнение вырабатывается
партиями каждый раз по мере того, как того требует политика, и
является как бы нервом войны между ними. В те времена, когда
власть приобреталась и сохранялась путем исключительно
материальной силы, последняя обеспечивалась обычным средством
войны — деньгами, а когда не хватало звонкой монеты, ее
имитировали, или ухудшая качество монеты, или, позже, вследствие
прогресса цивилизации, путем выпуска ассигнаций. Отныне
наемные войска бессильны поддержать правительство, швейцарская
гвардия не может больше отстоять режима. Силой
общественного мнения решаются сейчас дела страны. Но вот вожди пытаются
добыть новые средства для войны столь же упрощенным
способом, как и прежде: они фабрикуют общественное мнение, как
имитировали ассигнации. Кокус с его филиалами — эмиссионный
банк этой новой финансовой ценности, заменяющий и
усиливающий операции другого современного пути циркуляции
моральной энергии, которым является пресса. Понятно, операции имеют
238

свои пределы. Случается, что поднятая агитация не достигает
цели, что wire-pullers уже потом замечают, снова пользуясь
метафорой относительно монет, что они произвели большую эмиссию,
чем того требовал рынок, несмотря на его способность и
привычку поглощения.
С этой оговоркой ловко подготовляемые манифестации
общественного мнения всегда оказывают большее или меньшее
действие. И что самое замечательное, это то, что они импонируют
не только толпе, но верховным партийным вождям, в такой мере,
что они, министры или вожди оппозиции, черпают в них стимул
для своей воли, энергии. По знаку, данному генеральным штабом,
вынесенные местными Кокусами адреса и решения начинают
градом сыпаться, все с заверениями о неизменном доверии, полной
лояльности, строгом осуждении противников и т.д. С первого
взгляда кажется странным, что лидеры, знающие цену словам,
придают значение искусственным проявлениям. Но это
объясняется особенной чувствительностью людей, выступающих перед
публикой. Это факт установленный, что некоторые артисты,
обессмертившие свое имя в истории театра, испытывали сильную
потребность в аплодисментах клакеров, для того чтобы быть на
высоте в своем исполнении роли. В современных условиях
политической жизни политические деятели, не всегда являющиеся
большими артистами, еще в меньшей степени могут обойтись без
аплодисментов клакеров. Организация Кокуса и на этот раз
поставляет их, конкурируя с партийной прессой. Нервная реакция,
вызываемая этим у вождей партии, превращает их в
значительной мере в людей, одураченных иллюзией, которую они же
помогли создать. Им уже слышатся не аплодисменты клаки, но
биение сердец, которые свободно, непосредственно вибрируют в
унисон с их сердцами.
В последнем счете, роль центральной организации, действует
ли она по указанию федерации или кнута, весьма значительна,
как в делах чисто организационных, так и в управлении партией,
хотя в этом отношении ее влияние подлежит многочисленным
ограничениям. В мирное время центральная организация может
рассчитывать на присоединение местных ассоциаций и
проведение соответствующих решений. Но в бурные моменты, когда
национальная душа сильно взволнована, организация была бы
бессильна противиться течению, весь ее wire-pulling и престиж перед
Кокусом были бы израсходованы совершенно безрезультатно.
Наряду с официальной центральной организацией, имеется
еще большая независимая либеральная организация. Это
Манчестерский National Reform Union, о котором пространно
говорилось в исторической части этой работы. Там было изложено, что
этот союз, представлявший сначала политическое течение,
противоположное Кокусу, стушевался перед бирмингемской
организацией, ставшей официальным глашатаем партии. За последние
годы союз пытался снова завоевать положение и сгруппировать
239

вокруг себя партийные элементы, наиболее передовые и
желающие эмансипироваться от «официальности» центрального Кокуса.
Но так как он никогда открыто не порывал с партией и
продолжает совместно действовать с нею на выборах, это все та же
официальная, ортодоксальная организация, с теми же
партийными вождями, организация, которая гордо держит знамя и одна
только пользуется авторитетом и влиянием, полагающимися
партийной организации.
VIII
Почти все сказанное в отношении центральной организации
либеральной партии в равной мере относится и к консервативной
партии. Однако между ними существует значительная разница
как по форме, так и по существу. Механизм центральной
организации тори построен по тому же типу, что и либеральной
организации: федеральное собрание и федеральный совет,
представляющие совокупность местных федерированных ассоциаций,
т.е. Union national des Associations constitutionelles et
conservatrices, и рядом с этими избираемыми органами другой, не
являющийся избирательным, представляющий давнишнюю
организацию лидеров, Central Conservative Office. Выше изложено, как
в то время, когда демократическое начало проникло в партию по
инициативе Рандольфа Черчилля и его друзей, Национальный
Союз сильно оспаривал право руководства партией у Центрального
Бюро. Но после падения лорда Рандольфа лидеры и их
Центральное Бюро еще крепче взялись за бразды правления. Обе
организации были объединены по тому же принципу, который был
принят в генеральном штабе либералов: руководитель всех
отделений Центрального Бюро, обычно именуемый chief conservative
agent, стал также главным секретарем национального Союза (это
совместительство, впрочем, наблюдалось в те времена, когда
Горст занимал пост Chief agent). Кроме того, Chief agent и кнут
по должности заседали в Совете народной Федерации. Но между
той и другой организацией не установилось того интимного
союза, как в либеральной организации между народной Федерацией
и бюро лидеров. Несколько лет тому назад их отношения стали
даже весьма натянутыми, и единение через общего генерального
секретаря на время прервалось.
Центральное Бюро и лидеры были весьма склонны смотреть
на Союз с некоторым превосходством. Несомненно, им уже не
приходится игнорировать новые силы, воплощенные в Кокусах
их партии; но со всем тем их собственная сила еще имеет
значительный вес. Все важные дела решаются только в Центральном
Бюро, там мастерят кандидатуры, всегда, однако, считаясь с
новым духом независимости, развившемся со времени народных
ассоциаций. Сопротивление на местах, оказываемое генеральному
штабу, иногда проявляется с такой остротой, что старые лидеры,
240

тори эпохи дококусной, однако весьма недавней, не могли бы
даже себе этого представить. И опять то же Центральное Бюро
собирает секретные суммы и расходует их тем же безотчетным
образом, как и аналогичное учреждение в либеральной партии.
Все возрастающий в партии дух независимости плохо мирится
с абсолютной властью Центрального Бюро, и после крупного
поражения тори в 1 906 г. у последнего была вырвана уступка: был
создан, под председательством кнута, консультационный комитет
из семи членов, из которых четверо назначаются кнутом и
трое — Советом национального Союза. У него нет никакой
непосредственной власти, его задача осведомлять лидеров о
состоянии умов и сближать их с общественным мнением.
Практическое действие этой реформы еще не сказалось. Центральное
Бюро — все еще весьма централизованная и авторитетная
организация. Оно действует в стране при посредстве восьми генеральных
агентов, один из которых в Шотландии. Рекомендация кандидатов
и распоряжение секретными суммами ставят местные
ассоциации в зависимость от него. Оно обычно вносит в выполнение
своих функций значительно больший элемент узости, чем
либеральная партия. Кандидатуры предлагаются почти всегда «а основании
социального положения или состояния. Впрочем, кандидаты,
которых местные ассоциации находят собственными усилиями,
избираются по тому же принципу. Этот факт, в совокупности с все
более повышающимися издержками кандидата и депутата,
объясняет растущее обеднение консервативной партии
государственными людьми.
Во главе национального Союза ассоциаций стоит Совет,
который до последнего времени был по составу весьма
немногочисленным, состоял из политиков третьего или четвертого сорта,
составлявших особую котерию. Когда после поражения 1906 г.
раздалось требование переустройства партийных организаций по
всей линии в направлении их демократизации, принялись за
Совет Союза. Его реорганизовали путем введения в состав его до
двухсот членов, назначаемых преимущественно местными
организациями. Расширены были также полномочия центрального
Совета передачей ему из Центрального Бюро функций
наблюдения за местными ассоциациями, распределения ораторов и
политической литературы. Между Союзом и
местными ассоциациями была промежуточная инстанция в виде десяти
областных федераций. В целях развития местной политической
жизнедеятельности они были заменены центральными
организациями в каждом графстве, приблизительно в числе сорока в
общем.
Эти реформы мало повысили весьма незначительное влияние
Союза, однако влияние либеральной Федерации еще меньше. И
действительно, Союз конституционных и консервативных
ассоциаций скорее парадный институт. Ежегодные собрания Союза
происходят с той же пышностью широкого представительства,
241

как у либералов, они так же привлекают внимание всей страны,
вожди партии самолично едут туда, чтобы выступить с речами. На
этих собраниях большая свобода дискуссий, чем даже в
либеральном Кокусе. Wire-pullers тори не возражают против того, они
даже находят это полезным, служащим как бы
«предохранительным клапаном». Однако даже при такой свободе дебатов
решения парламента тори лишены санкции. Не в пример либеральным
лидерам, вожди партии тори не считают себя связанными
решениями, принятыми на собраниях делегатов; эти решения не
становятся тем самым пунктами программы официальной
консервативной партии. Однако ввиду того, что собрания Союза
претендуют, правильно или ошибочно, выражать мнение партии, они не
перестают быть, при некоторых обстоятельствах, фактором
текущей политики, как это мы уже видели, например, в том недавнем
случае, когда Чемберлэн «захватил» Союз и заставил его
высказаться в пользу своих протекционистских проектов. Само
Центральное Бюро вынуждено было следовать за Союзом. Понятно,
эти приливы энергии в Кокусе тори — явление исключительное.
В спокойное время народная организация следует импульсу
Центрального Бюро с большей покорностью еще, чем либеральная
организация, и выполняет в отношении образования
общественного мнения те же функции, что и ее либеральная соперница.
Она проделывает все необходимые движения, чтобы изобразить
внезапный порыв чувств в партии: по сигналу, даваемому
центральным Бюро, местные ассоциации вотируют резолюции по
текущей политике, массами посылают адреса лидерам,
распоряжения депутатам и т.д. Налаженность машины партии тори как бы
еще усиливает, завершает черты, характеризующие как одну, так
и другую организацию, в которых на широком, более или менее
народном основании возвышается на вершине власть нескольких
wire-pullers; все здание в целом представляет из себя как бы
нечто органическое.
Глава шестая
ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
I
Рядом или позади регулярных армий партийных организаций
находятся также регулярные войска, также кадровые,
дисциплинированные, но выступающие только в качестве
вспомогательных. Среди них первое место принадлежит батальонам амазонок,
так как партийные ассоциации состоят исключительно или
преимущественно из женщин. Конституционный режим Англии, а
также ее нравы, во все времена держали женщину в стороне от
242

политической жизни. Только в смутную эпоху конца
восемнадцатого столетия женщины появляются на политической арене.
Народные общества, основанные в 1792 г. под влиянием
французской революции, по образцу парижских клубов, состояли из
членов обоих полов, граждан и гражданок. В
тайных ассоциациях, которых было громадное количество в 1815—
1820 гг., женщины в изобилии присутствовали на заседаниях и
были допущены к голосованию. Вскоре их участие в движении
стало настолько значительным, что появились ассоциации,
состоящие исключительно из женщин, со всем соответствующим
аппаратом женщин президентов (chair-women), комитетских
женщин (commitee-women) и т.д. Женщины высших классов
аристократии и буржуазии долго проявляли интерес к политике, но
только постольку, поскольку она имела касательство к узкому кругу
их общества или к близким им людям. Иногда они выступали в
роли вербовщиков, но редко. Одна их этих дам, герцогиня
Девонширская, приобрела известность благодаря тому рвению, с
которым она проводила вербовку избирателей за своего друга,
знаменитого оратора вига Фокса; однажды она даже не
поколебалась поцеловать мясника за обещание голосовать за кандидата,
которого она патронировала83-
Политическая и социальная революция, происшедшая в 18 3 2
г. в пользу среднего класса, не коснулась политической роли
женщин. После пришествия демократии в 1867 г. положение
значительно изменилось вследствие пропаганды за политическое
равенство женщины; пропаганда имела большой успех благодаря
Д.С.Миллю и вследствие широкого распространения
избирательного права, требовавшего новых способов воздействия на
значительно расширившийся круг избирателей. Содействие женщин
стало желательным, и во время выборов 1868 г. они впервые
приняли горячее участие в вербовке избирателей. В то же время
замечается новое явление: женщины в публичных собраниях,
сначала для того, чтобы агитировать за свои политические права,
а потом и по вопросам партийной политики. Постепенно
женщина завоевывала свои права перед законодателем. Женщины
добились права голосования на муниципальных выборах (в 1869 г.)
и на выборах школьных комитетов (в 1870 г.). На всеобщих
выборах в 1880г. они выступали с большим подъемом как
вербовщики и как ораторы выборных собраний. И в том, и в другом
случае они выступали как вольные стрелки, в одиночку, без всякой
организации.
II
Консерваторы первые организовали женский контингент,
причем кадры женщин были предоставлены Лигой Подснежника.
Необходимо вспомнить обстоятельства, при которых организация
была образована. Члены «четвертой партии» с лордом Р.Черчил-
243

лем во главе, стремясь эмансипировать торизм от
аристократической камарильи и влить в него новую жизнь, приблизив его к
сердцу народа, вздумали установить сентиментальный альянс
между массами и торизмом при помощи лиги, образованной вне
ортодоксальной организации партии, и с этой целью откровенно
призывали к народным чувствам. Лига должна была покрыть
страну сетью братств, состоящих из людей, проникнутых честью
и славой английского отечества, соединившихся во имя
почитаемой памяти лорда Биконсфильда, в культе истинных
консервативных принципов. Первые шаги Лиги были скромными, в нее
записывалось немного народа. По мере того как ее круг расширялся,
дух враждебности против аристократических лидеров,
воодушевлявший группу людей «четвертой партии», вместо того чтобы
передаваться от одного к другому, скорее испарился. При таких
обстоятельствах Лига открылась для женщин. Несомненно, это
было серьезным отступлением от традиций; но, рассматривая себя
не столько как политическую ассоциацию, скроенную по
стереотипной модели, а скорее, как милицию «морального порядка» в
политической жизни Англии, она считала дозволенным и
полезным призвать к борьбе все живые силы общества. В
действительности Лига делала вид, что при вербовке членов она не делает
никаких различий в отношении пола, классов, социальных
условий, религии и даже партийности. Она заявляла, что отдаст все
свои силы для защиты религии, основных учреждений
королевства и его императорского могущества. Вступление
женщин в Лигу обусловило ее успех. Начиная с 18 8 4 года, число
ее членов растет с головокружительной быстротой. Женщины
привлекали мужчин, и в короткое время разветвления Лиги
раскинулись по всему королевству и составили меньше чем в десять
лет громадную милицию тори, в которую входило больше
миллиона человек, превышающую регулярную
армию не только количественно, но часто также и по силе. Я
говорю — милиция тори, потому что заявления или намерения Лиги
стать выше партий остались вполне теоретическими. С первого
же момента она отождествилась с партией тори, ее секции
быстро стали как бы подголоском регулярных организаций торизма,
с теми же территориальными подразделениями; они отдавали все
свои силы на службу тем же людям, местным депутатам или
кандидатам партии.
III
Организация Лиги любопытна и поучительна. Она
представляет своеобразную комбинацию хлама из антикварной лавки с
последними новинками. Первый элемент как бы символизирует те
начала чести и рыцарства, которыми проникнуты были
основатели Лиги. Каждый вступающий в Лигу, безразлично, мужчина или
женщина, — после подписания торжественного обязательства за-
244

щищать религию, королевские земли и государственное
могущество Британской империи получает особый титул, в зависимости
от суммы взноса, — члена общества, если он вносит
минимальную сумму, и рыцаря или дамы, если он или она уплачивает
полкроны (3 фр. 15) сверх того ежегодно, как налог, вносимый в
центральное казначейство Лиги. Вступая в рыцарский орден со
званием рыцаря-оруженосца (knight harbinger), члены могут быть
возведены за выдающиеся заслуги в звание рыцаря-кавалера
(knight companion). При ежегодном взносе в одну гинею (26 фр.
25) мужчины принимаются в имперское отделение Лиги
Подснежника с титулом имперского рыцарства (knights imperial), а
женщины в «Большой совет леди Лиги Подснежника». Каждое
из этих названий удостоверяется дипломом и символизируется
особыми знаками отличия, вроде различного сорта брелков,
брошек и булавок, предназначенных специально для членов. Эти
знаки отличия надевают на собраниях Лиги и в других
торжественных случаях; ежегодно, в день смерти лорда Биконсфильда,
члены прикалывают букет подснежников. Кроме того, особо
заслуженным членам предоставляются особые украшения, начиная с
«Большой звезды» пяти степеней до простых почетных застежек.
Списки получивших отличие регулярно печатаются в
официальном органе Лиги.
Все члены различных наименований группируются в
иерархическом порядке, их можно найти не только в Лондоне, но и в
самых глухих уголках королевства. Везде, где есть не менее
тридцати членов, они могут образовать общества Лиги Подснежника.
Наиболее распространенными собраниями в ассоциациях
либеральных женщин, как и в Лиге Подснежника, являются митинги
с чаепитием и другие общественные митинги с добавлением
инструментальной, главным образом, вокальной музыки, но без
чревовещания, клоунских номеров, «союза классов», достигаемого
соединением герцогинь и женщин из простонародья. Другая
организация либеральных женщин, недавно созданная и о которой
еще будет речь, задалась целью полностью скопировать Лигу
Подснежника. Впрочем, ассоциациям либеральных женщин не
удалось поднять политическую пропаганду на желательную ими
моральную высоту. Некоторые весьма искренние и серьезные
усилия, сделанные для продвижения проектов гражданского
воспитания, не возымели серьезного действия, парализуемые иногда
громадными трудностями задачи, а иногда избирательными
хлопотами, поглощающими либеральных женщин с таким же успехом,
как и Дам Подснежника.
И в этом случае женские ассоциации стали как бы
продолжением партийной машины. Наравне с Дамами Подснежника, они
принимают весьма деятельное участие в вербовке, с той
разницей, что в либеральном лагере это не исключительно леди, но
также женщины из народа, мобилизуемые и отсылаемые в
деревню, причем эти последние вовсе не самые ревностные. Женщины
245

также выступают на публичных собраниях рядом с
представителями сильного пола. Политическое красноречие относительно
более развито и полнее представлено у либеральных женщин, чем
у Дам Подснежника. По требованию местных ассоциаций или
кандидатов на стадии выборов, федерации женщин посылают из
Лондона своих лучших ораторов во все углы королевства. Дамы
Подснежника редко отъезжают далеко, они предпочтительно
оперируют по соседству, где они известны и где их имя само по
себе представляет некоторую величину. Женщины, как и
ораторы другого пола, выступают теперь очень часто на открытом
воздухе и в стиле, свойственном аудиториям на перекрестках.
Помощь, оказываемая либеральными женщинами-политиками,
из года в год приобретает все большее значение. И тем не менее,
она дает, так сказать, значительно меньше, чем в Лиге
Подснежника. Удельный вес либеральных женщин, объединившихся в
ассоциациях, значительно меньше Подснежника и по числу членов,
и по их социальному влиянию. Кроме того, среди них самих
наблюдается несогласие по вопросу о голосовании женщин,
вопросу, естественно, еще более актуальному с тех пор, как партии
призвали женщин принять участие в политической борьбе.
Будучи допущены к работе, многие из них хотят и почета и энергично
добиваются права политического голосования. Вопрос об
избирательных правах, сначала отставленный в организации
либеральных женщин на последний план, в конце концов привел к
расколу среди них. Непоколебимые сторонники политических прав
женщин завладели Советом федерации и громко заявили свои
требования. Меньшинство, более преданное партийным
интересам, чем женским правам, отошло и образовало независимую
организацию под названием Либерально-национальная ассоциация
женщин. Некоторое количество местных ассоциаций перешло на
сторону отколовшихся, но подавляющее большинство (около 800
ассоциаций с более чем 120 000 членов) остается при
федерации. Итого, образовались две политические организации женщин,
работающих для либеральной партии.
Ввиду того, что некоторым либеральным женщинам
социальное влияние Лиги Подснежника представляется исключительно
могущественным, они вздумали бороться с ним собственными
силами и создали конкурирующую организацию под названием
Социально-либеральный совет, который организует увеселительные
собрания под председательством знатных дам, жен лордов,
исповедующих либеральную веру. Эта организация была устроена
женщинами, принадлежащими к официальным кругам
либеральной партии, с одобрения кнута, который соглашается на все, что
может принести партии голоса. Но это мнение не разделялось
некоторыми либералами, которые полагали, что не к лицу
либералам и демократам демонстрировать к восторгу толпы герцогинь
и графинь. Социально-либеральный совет работает
преимущественно в сельских округах с весьма умеренным успехом: в его
246

распоряжении не имеется титулованных дам, денег, обширных
парков или салонов в столь большом количестве, как у
Подснежника.
Но не только у либералов и консерваторов имеются женские
организации. Либералы-унионисты, появившиеся после кризиса
ирландского гомруля в 1886 г., существующие до сих пор более
или менее номинально, и рабочая партия располагают также
своими женскими ассоциациями. Их можно найти в специальных
организациях, таких, как Лига реформы тарифа и Свободный тред-
юнион.
IV
Таким образом, в той непрерывной борьбе, которая
происходит между различными оттенками общественного мнения или
между организованными различными интересами, ни одна из
борющихся сторон не может обойтись без содействия женщин.
Нужно было дойти партиям до такого ожесточения, чтобы
прибегнуть и к этой крайности. Первое время мужчины с большим
трудом привыкали к вмешательству женщин в воинствующую
политику, и до настоящего времени оно не пользуется всеобщим
признанием. Старые социальные взгляды на роль женщины еще
не исчезли. В частности, мужья не всегда относятся
доброжелательно к политической деятельности своих жен, иногда по
известной ревности пола, иногда из-за той потери времени или
беспорядка в хозяйстве, которое влечет политика. Нет недостатка и
в людях, шокированных излишней энергией, проявляемой иногда
женщинами, не щадящими себя в избирательных кампаниях и
пускающими в ход необыкновенные приемы*. Во всяком случае,
это скептическое настроение идет все больше на убыль, и
политическая деятельность женщин уже приобрела давность.
Со своей стороны, женщины с величайшей готовностью
отозвались на призыв партий, значительно больше той, которую они
проявили в отношении предоставленного им законодателем
участия в местном управлении. Партийная политика, даже в ее вне-
конституционных формах, понятно, предоставляла им поле
действия более привлекательное, волнующее во всех смыслах этого
слова, включая и самый возвышенный. Воображение женщины с
либеральными наклонностями, воодушевленной несколько
неопределенным туманным стремлением к наибольшему счастью для
наибольшего числа людей, указывало ей, что для осуществления
Так, например, иногда жена сопровождает своего мужа в
избирательные собрания и в антрактах между речами поет куплеты для забавы
публики. Декламируя стихи шансонетного стиля, она часто одерживает
больший успех, чем все ораторы, и действительно вербует голоса. Если же она
владеет рифмой, она иногда доходит до того, что на многочисленных
собраниях в песенках вышучивает соперника своего мужа.
247

этого нужно впрячься в колесницу «либеральной партии». Дама
Подснежника воспользовалась счастливым случаем спасти души
от радикального проклятия, вырвать из рук чудовища революции
и атеизма жертвы, которые оно подстерегает. Бросившись на
арену общественной жизни, английские женщины нашли способ
усилить свои домашние добродетели, их семейной
приверженности открывались новые горизонты, неизвестные дотоле; вот
женщина, которая без передышки ежедневно трудится, чтобы
заполучить в пользу мужа благоволение его будущих избирателей;
вот другая, которая с самого начала избирательного периода
забрасывает все — дом, свои развлечения, говорит одну речь за
другой и в жестокой борьбе завоевывает звание члена
парламента для своего мужа; вот мать, объезжающая всю страну с
севера до юга, чтобы агитировать перед избирателями за
своего сына, только выступающего на политическую арену; а вот
сестра, сражающаяся за своего брата. Многие женщины
испытывают горячее желание показаться и выступить при свете
рампы. Эти двигатели, перенесенные женщинами на
политическую арену, дают новую пищу «комедиантству», которое все
более и более охватывает английское общество и накладывает
как бы тень на исключительно гордый и благородный образ
английской женщины, придерживающейся правила humani nihil а
me alienum puto. Тем легче впасть в преувеличения, так как
интерес к общественному делу, т.е. к партии, прикрывает их своим
моральным авторитетом.
V
За женскими организациями, которые в общем оказывают
поддержку регулярным организациям, следуют особые
организации ораторов, предназначенных для выступлений на
общественных собраниях. Они были созданы группой молодых людей
прогрессивных либеральных воззрений накануне выборов 1880 г.,
когда либеральная партия готовилась дать великий бой тори,
возглавляемым лордом Биконсфильдом собственной персоной. С
неудержимым энтузиазмом они прошли всю страну, везде выступая
за общественное дело. Их пыл и их талант много способствовал
торжеству либеральной партии, и они решили образовать
постоянную организацию, которая в память выборов, где они получили
свое боевое крещение, была названа Клубом 80. Общество
задалось целью группировать избранных из либеральной молодежи
для того, чтобы они могли отдаться служению либерализму и
освещали бы политические вопросы с большим знанием дела, и
лучшим языком, чем обычная риторика политических собраний.
Участие членов Клуба 80 в избирательных кампаниях стало весьма
значительным. Их сотрудничество с официальной партией, а
также и прилив членов, некоторые из которых вступили в клуб
именно благодаря своим связям с партийной организацией, не за-
248

медлили видоизменить у «80» первоначальное представление о
свободном братстве проповедников либеральных доктрин. Попав
в партийное сцепление колес, они из апостолов, которыми были,
стали, силою вещей, служителями культа. Клуб доставляет
либеральным ассоциациям ораторов для митингов. Они и обращаются
к нему, как в бюро найма. Впрочем, ораторы доставляется
бесплатно. Группа ораторов, Клуб 80, является в то же время
рассадником кандидатов в депутаты.
Консерваторы, в свою очередь, создали специальный отряд
ораторов под названием Объединенный клуб, который оказывает
тори те же услуги, что «80» либералам, и также является частью
машины.
Несколько позже по тому же образцу были созданы
несколько областных клубов. Либералы после выборов 1895 г.
образовали клуб «95» в Манчестере, который, главным образом,
обслуживал Ланкаширскую область, ив 1899 г. клуб «99» в Лидсе для
обслуживания Йоркшира.
Вслед за этими клубами ораторов, более или менее
получившихся, на политическое поприще выступили организации
незрелых ораторов. Либеральная молодежь, отталкиваемая
механическим духом Кокуса, погруженного в партийную работу и
безразличного к политическому воспитанию, а также возбуждаемая
заразительным пылом социалистов, попыталась создать
собственные организации. Таким образом, в течение последнего
десятилетия были образованы: Лига молодых либералов, с
разветвлениями во всей стране, Младшие либеральные ассоциации и
Общество молодых шотландцев в Шотландии. Их члены занимаются
совместным изучением политических вопросов в духе свободы и
личной незаинтересованности, а также упражняются в
красноречии. Это движение было положительным, в некоторых местах
оно пробудило известную умственную активность, освежило
рутинную атмосферу официального либерализма. Впрочем, он не
замедлил взять молодежь на буксир. Она помогает регулярным
партийным организациям на выборах. «Младшие либеральные
ассоциации» Йоркшира, образованные в федерацию, представляют
наибольший интерес.
Консерваторы не остались позади и создали в некоторых
пунктах «Младшие унионистские ассоциации», так же как и Лига
Подснежника, образовавшая «юношеские разветвления».
VI
Наряду с вспомогательными организациями, существуют и
такие, которые являются союзниками, оказывающими содействие
той или другой партии, в зависимости от того, благосклонно или
враждебно они относятся к особой задаче, поставленной себе
этими организациями. Главные из этих задач до последнего
времени имели отношение к церкви или к кабакам. Монополия ус-
249

тановленной церкви издавна настолько угнетала
нонконформистов, что они решились сорганизоваться, чтобы добиться
отделения церкви от государства (Disestablishment); опустошение,
проводимое спиртными напитками в английском обществе, главным
образом, среди трудовых классов, побудило к образованию
ассоциаций, которые начали войну за вотирование парламентом
законодательных мер против продажи спиртных напитков. Кабатчики,
увидев угрозу своим интересам, в свою очередь организовались
на протяжении всего королевства. Церковь, снабженная уже
организацией в лице духовенства, усилила ее специальным
учреждением для защиты своих интересов. Ввиду того, что либералы
всегда боролись за свободу совести и омирщение церкви, и так
как англиканская церковь всегда была той скалой, на которой
покоился торизм, обе организации, добивавшиеся одна
отделения церкви от государства, другая, стремящаяся этому
воспрепятствовать, естественно расположились одна на стороне
либеральной партии, другая — консервативной. С другой стороны,
либералы, будучи первыми в парламенте, поднявшими свои
голоса за воздержание, бросили кабатчиков в объятия тори,
принявших их весьма охотно. Таким образом, силой вещей
установилось сотрудничество между этими партиями и
организациями, которые, не будучи им подчинены, оказывают, однако,
большие услуги.
Воинствующими организациями нонконформистов являются
Liberation society, требующее отделения государства от церкви, и
особенно Совет свободной церкви (Free Church Council), недавно
созданный. Поддерживая весьма тесную связь с либеральными
организациями, они принимают участие во всех выборах при
помощи собственных агентов, рассеянных по всей стране. На
стороне установленной церкви возвышается, с целью защиты ее,
центральный комитет для защиты и руководства ею, который
старается объединить в одном действии духовенство и мирян,
группируя их в местные ассоциации и епархиальные комитеты, в
которых значительная роль уделена женщинам.
Другая, союзная партии тори, организация, сотрудничество
которой более непосредственное и, понятно, более
действительное, ассоциация кабатчиков, The Licensed victualler's Association.
Руководимая крупными пивоварами и дистилляторами, она
раскинула свою сеть, чтобы не сказать свою паутину, на всю страну.
За редким исключением кабатчики используют свое большое
влияние на избирателей в пользу кандидата тори. Трактирщик
как бы управляет совестью своих потребителей, часто
значительно больше, чем пастор. Он доставляет малокультурному человеку
из народа, посещающему ежедневно его трактир, одновременно
и выпивку, и взгляды. Либеральная же партия, со своей стороны,
может рассчитывать на крупную организацию воздержания, The
United Kingdom Alliance, имеющую в стране много сторонников.
250

Но это союзники, помощь которых часто дорого стоит. Из-за
нетерпимости, свойственной их безудержной добродетели, они
недостаточно считаются с нравами и благодаря этому лишают
либеральную партию голосов.
VII
За последние годы специальные организации, борющиеся за
реформы в экономической области, приобрели исключительное
значение в общей политической борьбе. Поводом к их
выступлению послужили протекционистские проекты Чемберлэна.
Именно с целью борьбы против этих проектов были созданы в 1903 г.
Союз свободной торговли и несколько позже,
в противовес ему, Лига реформы тарифа. Дуэль
между этими двумя лигами заполнила на несколько лет
английскую политическую жизнь и на время почти отодвинула на
задний план регулярные партийные организации. Лига реформы
тарифа, задуманная Чемберлэном, довела до высокого
совершенства различные способы политической агитации, концентрируя
свои силы на каком-нибудь одном вопросе и усвоив приемы ad
hominem в их наиболее разнообразных и изобретательных
формах. Попытавшись сначала по старому обыкновению завоевать
людей, стоящих во главе (leading men), она переменила
направление, обратившись к «прохожему», и старалась во всех углах
королевства завоевать одного за другим.
Повсюду Лига рыщет в народных кругах, находит несколько
человек, склонных следовать за нею, узнает у них адреса их
друзей, знакомых и каждому из них посылает предложение
Лондонского бюро присоединиться к ней. По получении сорока или
пятидесяти благоприятных ответов Лига посылает в это место
«организатора», который образовывает там «ветвь». После того как
установлена уже операционная база, Лига переходит к бешеной
осаде местности путем миссионеров, распространения
литературы и митингов. Изучая детально избирательную кампанию, мы
уже видели Лигу реформы тарифа за работой. Миссионеры,
иногда официальные, иногда секретные, переезжают из города в
город, выступают на улицах, перекрестках, в кабаках, переходят
из дома в дом, аргументируют, объясняют, приводят факты и
цифры, истинные или ложные, стараются поразить воображение
рассказами о своем якобы личном опыте при разных фискальных
режимах. Миссионеры и ораторы представляют уже результат
известного отбора. Перед посылкой в деревню они подвергаются
экзамену. В большинстве это рабочие или бывшие рабочие,
умеющие подойти к народу. Лига с исключительной готовностью
набирает социалистов, которые дают обратить себя в их веру за
приличное вознаграждение, это лучшие полемисты.
Располагая крупными денежными средствами, доставляемыми, главным
образом, лицами, надеющимися заработать на протекционист-
251

ском режиме, Лига ставит на ноги целую армию ораторов,
которые говорят круглый год ежедневно.
Распространяемая «литература» замечательна по своему
богатству и разнообразию; печатаются для каждой
профессиональной группы брошюры и специальные листовки с фактами и
цифрами, имеющими отношение к их работе. Ежегодно
распространяется несколько десятков миллионов брошюр. Пресса также
привлекается к налоговой повинности; 450 газетам
препровождаются совершенно готовые к печати статьи. Различные
изображения распространяются во всех формах, начиная с
иллюстрированной почтовой открытки до плаката-монстра. Достаточно
вспомнить картину, изображающую крайнюю нищету в быту
рабочего как следствие свободной торговли. Плакат изготовлен
таким образом, чтобы непрерывно привлекать к себе взгляд
прохожего, по тем же принципам, как и коммерческая реклама.
Увеличивается число магазинов, выставляющих иностранные товары,
конкурирующие с английскими (dumping shops). Лига работает за
свой счет, но, так как ей удалось привлечь к себе партию
унионистов, она оказывает ей содействие, доставляя ораторов для ее
очередных митингов, а также на время избирательной кампании.
Ее соперник — Союз свободной торговли прибегает почти к
тем же методам, но с большей сдержанностью и совестливостью.
Он также в очень большом количестве распространяет печатные
произведения, организует митинги, содержит довольно
многочисленный персонал ораторов и лиц, принимающих участие в
прениях, посылает их со специальными поручениями на определенное
время и т.д. Он с самого начала пользовался большим успехом.
Не будучи связан с какой-либо отдельной партией, а только со
специальной законодательной мерой, Союз осуществляет
сотрудничество с политическими людьми, либералами, тори и
либералами-унионистами, которые все вместе вступили в его
руководящий комитет — явление, невиданное дотоле. Их ораторы и
докладчики привлекали смешанные аудитории. Они не испытывают
тех трудностей, которые существуют для партийных ораторов;
если они даже и не представляют тяжелого орудия
(big guns), они все-таки собирают аудитории. По собственной
инициативе людей прибегали послушать их споры по вопросу о
свободной торговле и протекционизме, несомненно, потому, что
эта проблема имеет касательство к наиболее элементарным
потребностям существования, но также и потому, что дебаты
происходили по вопросу о чем-то реальном, живом, строго
определенном, а не о мнимых расхождениях и туманных общих фразах,
пестрящих обычно в партийных выступлениях. Казалось, что
изменилась вся политическая жизнь, нельзя было узнать
английского избирателя, обычно глубоко апатичного.
Когда бюджетные реформы, предложенные Ллойд-Джорджем,
заняли первое место среди политических проектов, Асквит и Ллойд-
Джордж сами вздумали образовать специальную Лигу для защиты
252

бюджета перед избирателями. Бюджетная Лига была создана в
1909 г., и тем была вызвана к жизни, в противовес ей, Лига
протеста против бюджета. Составленная из отдельных частей,
Бюджетная Лига развила громадную деятельность и в жесткой
борьбе одержала победу. Выполнив свою задачу, она распалась.
Участие лиг и специальных организаций в избирательных
сражениях стало постоянным явлением; они, понятно, более полно, хотя
и временно, завладевают избирателем; они также делают
возможным расходование больших сумм в избирательной кампании при их
посредстве, без отнесения этих расходов на счет кандидатов,
ограничивающихся законным максимумом издержек. Избирательная
конъюнктура, усложнившаяся вследствие участия этих
организаций, стала еще более сложной благодаря недавнему выступлению
на политическую арену партий рабочих и социалистических.
Глава седьмая
РАБОЧИЕ И СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ
ОРГАНИЗАЦИИ
I
Выше были изложены обстоятельства, при которых рабочая
партия сформировалась и заняла по отношению к классическим
партиям независимую и даже враждебную позицию. Рабочим
было предложено открепиться от партий, так как либералы, не
менее чем тори, представляют класс капиталистов,
эксплуатирующий массы политически и экономически, вследствие чего
рабочие не должны возлагать надежд на партии в смысле улучшения
их существования, а должны взять свое дело в собственные
руки. Они должны сами посылать своих депутатов в парламент, так
же как и на местные собрания, чтоб вести бой пролетариата
против класса капиталистов. Независимая Рабочая Партия с
социалистической программой, созданная с этой целью в 1893 г., не
имела большого успеха. Положение немного изменилось через
несколько лет, когда ей удалось вовлечь в политическую
деятельность тред-юнионы и образовать с ними избирательный союз под
коротким наименованием — Рабочая партия. Она
представляет собой федерацию тред-юнионов, Независимой Рабочей
Партии (ILP сокращенно), Социалистического Фабианского
Общества и Рабочей Лиги женщин. Каждая из этих организаций
живет собственной жизнью помимо федерации. ILP в этой
федерации имеет преимущество и руководящее значение; она там
занимает положение, аналогичное Пруссии в германской
конфедерации. Следовательно, ILP надлежит рассмотреть отдельно и в
первую очередь. В начале своей деятельности ILP приняла наиболее
253

крайнюю социалистическую программу, но вскоре она стала
более умеренной. Она постоянно заявляет, что ее конечной целью
является установление социалистического государства и что для
достижения ее она будет действовать как часть
интернационального социалистического движения. Однако она отсрочивает
требования национализации земли и капитала, а пока удовлетворится
менее радикальными реформами, чтобы не идти вразрез с
английским темпераментом. При этом она много сделала для
акклиматизирования социализма в Англии. Количество ее сторонников
не очень велико: от двадцати пяти до тридцати тысяч, рассеянных
маленькими группами по всей стране. Почти все принадлежат к
рабочему классу с небольшим привеском лиц из мелкой
буржуазии, стоящих в таких же материальных условиях, как и
ремесленники, и нескольких образованных людей, среди которых
числятся даже имеющие ученые степени. Рабочий контингент
содержит, с одной стороны, цвет тред-юнионов, весьма развитых
рабочих с благородными стремлениями, а с другой стороны,
невежественную массу, часто состоящую из самых подонков
общества, бездельников, социальных отбросов. Сильным двигателем
этого движения является моральный энтузиазм,
воодушевляющий его членов. Они полны религиозным горением, жаждой
осуществить царство справедливости на земле. В это движение
вступили проповедники конформистских сект, методисты, квакеры.
Некоторые их них продолжают по воскресеньям проповедовать.
Усердие и энергия, отличающие членов ILP, сделали из них
замечательных пропагандистов. Не имея в своем распоряжении,
подобно буржуазии, прессы, залов для собраний, они избрали
ареной деятельности перекрестки улиц и публичные парки. Старые
партии вынуждены были, как мы уже знаем, последовать за ними.
В настоящее время ILP располагает уже достаточными
ресурсами для найма залов, постройки своих домов и клубов. Однако
выступление на открытом воздухе продолжает быть главным
орудием в их борьбе. По воскресеньям она устраивает пятнадцать
или двадцать митингов сразу в парках и на улицах каждого
большого города. Ораторы проходят специальные курсы, где они
упражняются в выступлениях и прениях. И в данном вопросе
социалисты подали пример своим буржуазным противникам.
Специальный отряд «пропагандистов», прикомандированный к центру,
систематически объезжает страну с целью публичных
выступлений, а также направления и стимулирования местных ораторов.
Еще большим стимулом является ежегодная кампания
«национальных ораторов», т.е. с репутацией национальных, которые
делят между собою различные области страны. Митинги — не
только средство пропаганды, но и способ пополнить партийную кассу
изобильными приношениями.
Пропаганда при помощи печатных произведений занимает в
настоящее время у социалистов не менее значительную роль, чем
пропаганда словом, дешевые брошюры расходятся массами. Но
254

принимаются меры к тому, чтобы публике предоставлялась только
«хорошая» литература, исключаются периодические и прочие
издания, даже социалистические, если они не вполне ортодоксальны.
Политическое образование, которое дает ILP, узкое и по самому
своему замыслу ограничено, кроме того, и в том отношении, что
затрагивает только экономические вопросы. Во всяком случае, она
много сделала, чтобы вырвать массы из умственного прозябания и
даже дала некоторый интеллектуальный импульс противникам
социализма, побудив их изучать экономические проблемы, о
которых столько говорят, и заняться в свою очередь пропагандой.
Организация ILP территориально не так велика, как у старых
партий, во многих округах, в особенности сельских, ее совсем
нет. В большинстве больших городов партия имеет
«организаторов», вербующих сторонников, собирающих взносы,
распространяющих литературу, говорящих на собраниях. Сторонники
группируются в «ветви», объединяющиеся почти во всех графствах в
федерацию. Партия ежегодно устраивает съезды, но эти
собрания делегатов имеют не намного больше значения, чем в старых
партиях; и здесь исполнительный комитет, именуемый
Национальным административным советом, дергает веревки, управляет.
Несомненно, что религиозный энтузиазм, одушевляющий
большинство членов, поддерживает в «ветвях» особую жизнь,
препятствует обращению организации в машину и полному господству
дисциплины. В партии имеется левое крыло, которое иногда
приходит в движение и может наделать хлопот лидерам. Однако
общая тенденция выражается в концентрации власти в руках
нескольких лиц. В выборе парламентских кандидатов совет, по
уставу, имеет решающее слово: каждая принятая по какому-нибудь
округу кандидатура должна быть санкционирована «15»,
составляющими Национальный Совет. Но это только предварительная
санкция, которая должна еще быть подтверждена Рабочей
партией, так как ILP примыкает к ней.
II
Рабочая партия представляет собою большую машину,
специально построенную для того, чтобы предоставить доступ в
парламент рабочим кандидатам. Она не занимается распространением
идей, подобно ILP; у нее нет ни credo, ни программы. Она только
координирует силы организаций, связанных с ней по вопросу о
кандидатах, представляющих рабочие интересы, и поддерживает
в парламенте депутатов, избранных на этой платформе. Для этой
специальной цели ILP и тред-юнионы в некотором роде
растворяются в Рабочей партии. В действительности, как мы это
увидим, ILP остается самой собой и берет на буксир тред-юнионы,
чтобы действовать под другой фирмой, располагающей большими
ресурсами и кредитом в стране. Рабочая партия не имеет
местных организаций в собственном смысле: у нее нет ни личного со-
255

става, собранного в отдельные организации, ни прямых
представителей. Ее представители в избирательных округах иногда trades
council, которые являются объединенными комитетами местных
тред-юнионов, иногда социалистические общества, являющиеся в
большинстве случаев «ветвями» ILP, и, наконец, иногда «Labour
Representation Committees», образуемые из делегатов всех
местных организаций, связанных с партией. Тем не менее, Рабочая
партия имеет на рабочие массы непосредственное влияние,
которое, если и не признается открыто, является весьма реальным
при посредстве социалистических членов тред-юнионов,
связанных в большинстве с ILP и занимающих в тред-юнионах пост
секретаря или члена комитета.
Они являются политиками рабочих кругов, тесно связанных с
главами партии, которые по существу те же лидеры ILP не только
благодаря их общей вере, но и особенно по их стремлениям и
личному честолюбию. Каждый секретарь тред-юниона мечтает
стать М.Р. Рабочей партии, депутатом-лейбористом. Он старается
подниматься со ступеньки на ступеньку по лестнице, ведущей к
парламенту, добиваться избрания в местные избирательные
корпуса: Board of guardians, Education Committee и, наконец, в
Муниципальный совет. Его известность и шансы повысятся, если он
запасется поддержкой больших партийных людей, если М.Р.
Рабочей партии выступит за него в избирательных собраниях.
Позже, опять-таки при его содействии, он будет избран кандидатом
в парламент. Он, со своей стороны, всячески охраняет влияние
крупных лидеров в данной местности, старается подавить в
зародыше восстание против них, становится на их сторону в случае
разразившегося конфликта. Если его собственному положению
угрожает что-нибудь в местном отделении партии, кто-нибудь из
больших партийных людей приедет из Лондона, чтобы все
уладить. Таким образом, по всей партийной линии создалась
официальная корпорация, члены которой, впрочем, порядочные люди,
опираясь друг на друга, проделывают всякие махинации в партии.
Так же как и в буржуазных партиях, громадная масса рабочих,
состоящих членами Рабочей партии, апатична, но охотно следует
за лидером. Если бы последние увлекли их в сторону
либеральной партии, тред-юнионисты также последовали бы за ними. Они
все вносят свою дань, чтобы окупить существование партии, но
только потому, что лидерам тред-юнионов удалось провести
решение об обязанности этих взносов. Будь это предоставлено
доброй воле членов, взносы в партийную кассу едва ли бы
достигали десятой части суммы. Секретари тред-юнионов и другие
деятели отдают все свое время на организацию своих
тред-юнионов для Рабочей партии, но эта деятельность ограничена
пропагандой; в промежутках между выборами они забрасывают
материальную организацию и вопросы регистрации,
занимающие столь значительное место в деятельности организаций
старых партий. Только с недавнего времени представители Рабочей
256

партии стали показываться в отделах регистрации, наряду с
агентами старых партий, для защиты прав своих членов быть
внесенными в избирательные списки или не вычеркнутыми из них.
Ввиду того, что партия живет не только энтузиазмом, в особенности
по мере того, как она успевает в жизни, Рабочая партия все
больше начинает заботиться об усовершенствовании машины; она
создала главного агента для удовлетворения всех избирательных
потребностей в округах и предполагает добавить еще местных
избирательных агентов.
Центральная организация Рабочей партии, как и в Кокусе,
представлена ежегодными съездами делегатов и исполнительным
комитетом. Сходство не ограничивается структурой. И в Рабочей
партии ежегодный съезд делегатов — обманчивое зрелище,
парадное собрание, где почти все заранее налажено за кулисами
наиболее влиятельными членами исполнительного комитета.
Последние господствуют в собрании благодаря их власти установить
порядок дня, негласно наметить председателя прений, а также
благодаря престижу, которым они пользуются у невежественных
делегатов, собравшихся на один день. Большая часть заседания
посвящается речам лидеров, немного времени отдается прениям,
и сейчас же быстро переходят к голосованию. Мнения
несогласных не могут устоять против влияния лидеров, всегда имеющих
последнее слово. Направленные на них непримиримыми атаки не
имеют большого успеха благодаря поддержке лидеров их
верными сторонниками, секретарями тред-юнионов. Передовые
элементы ILP все-таки поддерживают известный дух независимости,
сопротивления, ввиду той политики умеренности, оппортунизма,
в которой они упрекают лидеров. Они ограничивают, но не могут
изгнать имеющейся тенденции к сосредоточению власти в руках
нескольких лиц, характеризующей организации Рабочей партии в
такой же степени, как и старых партий. В обычное время
авторитет исполнительного комитета непререкаем, и до сих пор ему
удалось вести партийную политику по проложенной колее.
III
Исполнительный комитет оказывает еще более решающее
влияние, и на этот раз в силу самой партийной структуры, на
выбор кандидатов в парламент и проистекающие из этого
политические взаимоотношения. Для того чтобы стать кандидатом
Рабочей партии, надо быть принятым каким-либо примыкающим к
нему обществом и одобренным исполнительным комитетом.
Общество, рекомендующее кандидата, должно взять на себя расходы
по его избранию. ILP намечает некоторых кандидатов, но
большинство кандидатов поставляется тред-юнионами. После того как
аспирант нашел общество, которое бы обеспечило ему расходы
по избранию, нужно еще, чтобы он отыскал избирательный
округ, который отдаст ему свои голоса. Специальное собрание, со-
Ч — 1445
257

брание примыкающих к партии обществ в данной местности,
должно одобрить кандидата. Аспирант, имеющий за собой богатый
тред-юнион, всегда будет иметь больше шансов, какова бы ни
была его личная ценность; он фигурирует в роли молодой девушки
с большим приданым. Бедные тред-юнионы, которых
большинство, совершенно лишены возможности иметь своих
представителей в Палате, поскольку рабочие кандидаты соперничают с
буржуазными кандидатами в цифре избирательных расходов. Был
даже случай, когда при соперничестве трех партий рабочий
кандидат израсходовал больше, чем либерал и тори. Это
расточительство только усиливает монополию богатых тред-юнионов в
вопросе о выборе кандидатов. Когда кандидату, наконец, удалось
обойти все эти подводные камни, он должен предстать еще
перед центральным исполнительным комитетом, без санкции
которого ни один партийный верноподданный в стране не подаст за
него голоса. Исполнительный комитет, понятно, не одобрит
кандидата, на которого он не может рассчитывать в парламенте.
Обычно заранее подобострастно осведомляются о мнении
комитета. В результате человек малосостоятельный, незаменимый
имеет еще меньше шансов пройти в М.Р., чем в буржуазных
партиях.
Но даже учредившись в Палате, рабочий депутат не
возвращает себе свободы. Наоборот, для того чтобы быть принятым, он
должен был подписать обязательство вступить в парламентскую
партию и подчиняться всем ее решениям. Его послушание
обеспечено значительно более действенными мерами, чем в старых
партиях. Там кнут сообщает об излишне независимом депутате
местному Кокусу, но он это делает тайно. Здесь, в Рабочей
Партии, устав (ст. VI, 3) определенно предписывает исполнительному
комитету заявлять местной организации о депутате, который
сбился с правильного пути. И больше того: каждый рабочий
депутат получает из партийной кассы особое жалование — двести
фунтов за обыкновенную сессию и дополнительное
вознаграждение за чрезвычайную сессию; если депутат будет разыгрывать из
себя независимого, можно лишить его этих выдач. Были случаи,
когда некоторые голосовали по своей воле и не пострадали за
это, но угроза быть лишенным двухсот фунтов, являющихся их
единственным средством существования, все время висит над их
головой и дает ощущение горечи, хотя и не высказываемое, но
достаточно глубокое.
Это формальное подчинение, включенное в партийный устав,
вызвало сопротивление и даже задержало на некоторое время
поступательное шествие Рабочей партии. Не все тред-юнионы
сначала вступили в партию. До 1909 г. крупные организации
углекопов держались в стороне. Издавна уже их представители в
парламенте образовали в Палате, вместе с другими депутатами
рабочего происхождения, рабочую группу, примыкающую к
либеральной партии. Рабочая партия, поставленная на ноги социа-
258

листами, смотрела весьма недоброжелательно на эту группу,
которая самим фактом своего существования, освященного
давностью, заявила свои притязания на рабочее представительство и
отнимала у него в стране значительные группы. Этот контингент
углекопов мог присоединиться к Рабочей партии только ценой
потери права избрания депутатов, независимых в своем
голосовании. Благодаря энергичной и ловкой пропаганде руководителям
Рабочей партии удалось, наконец, вырвать согласие
тред-юнионов углекопов, что означало для них приобретение около
полумиллиона голосов и прекращение дальнейшего существования
рабочих депутатов, независимых в отношении Рабочей партии. И
действительно, как только тред-юнионы углекопов вступили в
лоно партии, они потребовали от своих депутатов расписаться в
подчинении уставу, включая в статью, обязывающую депутатов
следовать партийным директивам. Почти все выполнили это, но
некоторые отказались (среди них был и Томас Бэрт, первый
рабочий, вступивший в парламент в 1874 г. и заседающий там до
сих пор). Они полагали, что это несовместимо с сущностью
парламентского представительства, чтобы депутат брал на себя
обязательство голосовать по указаниям коллег за или против какой-
либо меры до ее обсуждения и подчиняться кому-либо, кроме
своих доверителей. Своим мужественным языком Бэрт заявил:
человек не всегда может управлять своей судьбой, но каждый
может и должен быть господином своей совести. Высокое
личное положение Бэрта не позволило изгнать его из парламента,
так же как и его выдающегося коллегу Фенуика, но старая
либеральная рабочая группа распалась и увеличила собой ряды
парламентской Рабочей партии.
Еще до того, как эта победа стала совершившимся фактом,
обязательство подчинения, навязанное депутатам Рабочей партии,
вызвало в глубоких слоях рабочих кругов протест, грозивший
разорвать на части все здание Рабочей партии, построенное столь
трудолюбиво и с таким умением. Избирательные издержки и
жалованье в 200 ливров почти для всех депутатов Рабочей партии
поставляются кассой тред-юнионов, которая для этого
удерживает из взносов своих членов определенную долю. Однако между
тред-юнионистами есть и либералы, и тори, и нейтральные,
которые не испытывают никакой симпатии к Рабочей партии и ее
политике. Но по какому праву принуждают их, людей, вступивших
в тред-юнионы единственно для защиты своих прав против
предпринимателей, для обеспечения себе пособия в случае стачки или
болезни, по какому праву распоряжаются их деньгами для
содержания партии, социалистические тенденции которой, кроме того,
ненавистны им? Так постановило большинство. Но имеет ли оно
право принуждать меньшинство подчиняться решениям, не
относящимся к задачам, для каковых организация была создана?
Один незначительный рабочий, железнодорожник Осборн,
направления либерального, антисоциалистического, возбудил эти
ч*
259

вопросы в суде. Суд признал его правым. Тред-юнион, членом
которого он состоял, исключил его, но вычеты тред-юнионов в
пользу Рабочей партии не стали от этого более законными.
Несколько тред-юнионов поспешили открепиться от Рабочей
партии; в некоторых других члены, основываясь на решении по делу
Осборна, потребовали прекращения вычетов. Если это движение
распространится, Рабочая партия погибнет. Добровольных
взносов, как уже отмечалось, не хватает, и недостаток в средствах
будет все ощутительнее. Уже через несколько лет после
учреждения партии замечается упадок партийного энтузиазма, что
влечет необходимость все больше прибегать к оплачиваемой работе.
Рабочая партия, угрожаемая в своем существовании, думала
сначала спастись отказом от знаменитой статьи о подчинении, но она
ведь в сущности является юридическим оформлением
фактического положения, которое и сохранится. Если суду придется
снова высказаться по этому вопросу, он не удовлетворится
подобным словесным изменением. Ввиду этого лидеры Рабочей
партии измыслили провести через парламент закон, допускающий в
тред-юнионах обязательные вычеты на политические цели. Они
надеются добиться этого закона при поддержке их союзников —
либералов, памятуя, вероятно, старую поговорку, гласящую, что
английский парламент может все, кроме превращения мужчины
в женщину.
Однако пока положение Рабочей партии хотя и несколько
затруднено в финансовой области, отношения депутатов с партией
остаются все теми же. Будучи подчинены в парламенте
директивам партии, они тем самым не освобождаются от контроля
местных организаций. Партийные деятели в округах не упускают их
из виду. Накануне серьезных выборов депутаты-лейбористы, так
же как их коллеги из старых партий, получают от местных
разветвлений резолюции, инструкции голосовать так или иначе.
Большинство их доверителей не менее, чем в старых партиях, и
по разным пунктам, требовательно к ним. Рабочие депутаты,
малосостоятельные, не подвергаются такому «кровопусканию», как
их буржуазные коллеги, но они далеко не защищены от
посягательств на их кошелек. Также значительно более тяжелы те
личные повинности, которые возлагаются на депутата из Рабочей
партии. Все имеют на него право, всякий обращается к нему на
ты, запросто. Он должен всегда быть в распоряжении
товарищей, даже и помимо своего округа. Повинность словоговорения,
которой подвержены депутаты всех партий, обрушивается на
несчастного депутата Рабочей партии с особой силой. Некоторые
из них, которые до вступления в парламент были известны и
оплачиваемы, могут повысить свой тариф как М.Р., но весьма часто
даже они должны выступать бесплатно. Те из них, которые не
имеют репутации «звезды», никогда не оплачиваются и
непрерывно для вящего преуспеяния партии должны выступать то там,
то тут.
260

rv
Фабианское общество, примыкающее в Рабочей партии со
стороны ILP и тред-юнионов, является обществом
социалистической пропаганды, состоящим почти исключительно из
«интеллигентов» и агитирующих людей, более или менее культурных. Эти
буржуазные социалисты избрали своим вождем Фабия
Кунктатора, полагая скорее достигнуть своих целей путем медленного
просачивания социалистических идей. Они — фабианцы не
только по их методам действия, но и по их доктрине,
представляющей весьма колеблющийся и отдаленный социализм: они
«работают для передачи коллективу управления промышленным
капиталом в том случае, если станет возможным надлежащее
управление его на социальных началах». Общество не предлагает
кандидатов на выборах, не организует округа для избирательных
сражений, а удовлетворяется тем, что работает, главным
образом, над экономическим просвещением английской публики. Оно
организует доклады, курсы, группы для обучения, передвижные
библиотеки, издает брошюры в громадном количестве. До
последних лет, когда социалистическая пропаганда достигла такой
высоты, Фабианское общество было главным проводником
политического образования в стране. Оно много способствовало по-
пуляризированию идеи социализма, в особенности среди
буржуазии, а также созданию в его пользу смутного чувства симпатии.
Число его сторонников до настоящего времени весьма
ограничено, но его влияние проникает глубоко.
Социалистические организации, примыкающие к Рабочей
партии, имеют весьма воинственного конкурента в лице
социал-демократической партии (основанной под наименованием социал-
демократическая федерация), являющейся старейшей
социалистической организацией в Англии и числящей среди своих
руководителей наиболее видных теоретиков социализма. S.D.P.
относится с отвращением к оппортунизму ILP и к изменчивой,
предательской доктрине фабианцев. Она гордится тем, что
представляет социалистическую доктрину во всей ее чистоте и строгости,
революционный социализм, противополагающийся
эволюционному социализму. Она преисполнена сектантским духом и в
методах своего действия, и в доктрине. Она не выносит в своих рядах
ни малейшего разногласия, никакой свободы действий. Ее
парламентские кандидаты обязаны заранее подписать образец
отставки. Партия развивает весьма активную пропаганду, раскинута по
всей стране с более чем несколькими сотнями разветвлений и
числит в общем 18 000 членов. Но ей пока не удалось провести
в парламент собственного депутата.
261

Глава восьмая
ВЫВОДЫ
I
Сейчас, когда мы пришли к концу намеченного нами
исследования, обернемся, чтобы бросить взгляд на пройденный путь.
Пришествие демократии в государстве поставило перед ней
проблему собственной организации. Кокус взял это на себя. Он
задался целью, демократизируя партийное правление,
организовать на демократической базе всю политическую жизнь страны,
включая и само верховное правительство. Кокусу не удался этот
его самонадеянный проект, но тем не менее он оказал
длительное влияние на все политическое существование Англии.
В действительности Кокус не сумел организовать
демократию, наделить партию истинно демократическим правлением: он
воплотил, только формы, а не сущность. Нравы английского
общества в целом вовсе не были демократическими, и методы,
примененные Кокусом, совершенно не были приспособлены к тому,
чтобы вызвать в нем демократический процесс. Народным
массам не хватало политической самопроизвольности, энергии;
внезапно призванные к власти в 1867 г., они были чересчур склонны
оставаться в стороне и «политически существовать милостыней».
Старые правящие классы все еще сохраняли свою социальную
власть. Однако новые демократические формы, введенные
Кокусом, не позволяли им использовать ее по-прежнему в
политической жизни. Буржуазия, перед которой стала дилемма
официальной отставки или безразличия и неспособности масс, пыталась,
столько же из честолюбия, как по долгу, примирить это
противоречие ловкими приемами, искусными манипуляциями. Она
пыталась сохранить реальную власть при партийном правлении, все
же усваивая новые его формы. Вынужденная считаться с
мелкими лидерами кварталов, созданных демократической
организацией партии, она решила привлечь их проявлениями внимания,
приглашениями в gentlemen's clubs, smoking concerts, на пикники
и т.п., воспитанием и развитием в них снобизма, отравляющего
социальные отношения в Англии. Овладев вожаками мелкой
буржуазии и рабочего класса, Кокус, направляемый крупной
буржуазией, взял массы на буксир. В самом начале ему удалось своими
демократическими лозунгами пробудить в некоторых народных
кругах интерес к общественному делу, и казалось, что он
действительно стремится к расширению кадров политического
общества. Но это продолжалось одно мгновение. Маленькая котерия,
за кулисами дергающая за веревки и устраивающая все заранее
(cut and dried), быстро оттолкнула искренних людей, которые
только с опозданием нашли приют в Рабочей и социалистической
партиях. Кокус сгруппировал вокруг себя только партийных хан-
262

жей и истериков. Громадная народная масса осталась вне его,
погруженная в апатию и безразличие.
Для того чтобы извлечь ее из этого, Кокус не нашел ничего
лучше, как организацию, которую он готов был почти
смешать с политическим образованием. Для
осуществления последнего он действительно ничего не сделал и мало что
мог сделать. Служитель партии, поглощенный непосредственно
службой, он не имел возможности вообще без какой-либо
конкретной цели отдавать свои силы политической культуре масс.
Избирательный маклер, вербующий голоса направо и налево,
нагруженный тяжелыми программами «омнибус», охватывающими
самые многочисленные и разнообразные вопросы, он не только
не мог внедрить их в сознание и совесть, но даже и сделать
выбор между ними. Специальные организации, недавно созданные
для достижения какой-нибудь специальной цели, как «Союз
свободы торговли», «Бюджетная Лига», предприняли, и с успехом,
просвещение масс в области той или другой проблемы. Кокус,
разрываемый отдельными вопросами, фатально пришел не к
установлению согласия взглядов, а к механическим приемам
объединения. Он постарался держать своих сторонников в условном
внешнем единообразии, призывая не столь к
анализирующему и сравнивающему разуму, как к чувствам, возбуждая
преимущественно эмоции, нарушающие мыслительный процесс и
сковывающие волю. Присоединение к партии стало в большей
мере делом благочестия, верой со всей ее ортодоксальностью,
почти культом. Программы и агитация, поднятая вокруг них,
уделяли некоторое место идеям. Сторонники партии все оптом были
снабжены известным количеством убеждений, что давало им
возможность обойтись без какого бы то ни было личного усилия.
«Мы сейчас мыслим батальонами», — как говорил по этому
поводу один проницательный наблюдатель, рабочий из
Нортумберленда. Всякая попытка утверждения свободы и независимости
политической мысли была отныне подавлена, так как всякое
расхождение во взглядах было покушением на единство партии и
угрозой Кокусу, ставшему несменяемым охранителем этого
единства. Наступательное рвение радикалов-энтузиастов
присоединилось к буржуазному эгоизму wire-pullers, чтобы заглушить в
ассоциациях оппозицию, дух критики. Жизнь партии была сведена
к хорошо разыгранным представлениям. Никакой гибкости,
эластичности в движениях, по всей линии строгая игра, причем все
заранее срепетировано, исключаются всякие проявления
самопроизвольности. Распространение идеи, конфликты мнений,
демонстрации политического чувства, возбуждаемого ими у
публики, даже взрывы негодования и гнева — все является предметом
производства, как на какой-нибудь манчестерской фабрике или
на бирмингемском заводе. Машина Кокуса поставляет оптом
общественное мнение так же точно, как машина Лиги
Подснежника и большинства ассоциаций изготовляет, обеспечивает социаль-
263

ное положение избирателям, падким на это. Если есть срочная
потребность, если посреди горячего боя моральные запасы
партийных руководителей истощаются, специальная партия
общественного мнения немедленно заказывается и доставляется из
Лондона; достаточно простой телеграммы, разосланной всем
партийным ассоциациям в королевстве, чтобы «голос страны
заговорил». Даже индивидуальные проявления, внешне как бы наиболее
самопроизвольные, отныне заранее подстроены; таковы,
например, heckling, вопросы, поставленные в упор оратору на
политическом митинге. Шотландский ум, изловчившийся на контравер-
зах, особенно отличался в этих поединках и распространял этот
обычай в Англии. В настоящее время даже в Шотландии вопросы
heckling заранее фабрикуются в главном штабе партии и часто
ставятся по всей стране даже в тех же выражениях. Таким
образом, вся деятельность Кокуса, его дух и методы
способствовали тому, чтобы общественное мнение становилось стереотипным,
сводилось к одинаковому уровню. Механизация и
единообразие, прочно установленные им, привели к
тому, что иссяк источник политической мысли и стерта была
индивидуальность в политической жизни на всех ступенях, включая
даже и лидеров. С тех пор как принятие без всяких оговорок
официальной веры партии стало высшей политической
добродетелью, обеспечивающей человеку доверие его сограждан,
качества, требуемые от политического человека, имеют все меньшее
отношение к силе характера или к интеллектуальной
оригинальности. Начиная с избранных на квартальном митинге, где строгое
соблюдение правил политики или рвение работника
обеспечивало выдвижение в «серьезные политики» — до
парламентских представителей, помимо муниципальных советников,
обязанных принять присягу на политическую верность, добродетели
общественного человека стали все более формальными и, так
сказать, внешними.
II
Справедливость требует отметить, что это умаление личности
в политических отношениях было только одной гранью того
общего движения, которое уже с давних времен распространилось
в английском обществе и прецеденты которого восходят так же
далеко назад, как социальная трансформация, произведенная
индустриальной революцией восемнадцатого века. Она-то и
стремилась к нивелированию, которое, так сказать, выработало бы
стереотип человека в обществе. Непрерывный прогресс
материальной цивилизации мощно укрепил это движение, создавая общие
вкусы, привычки и принуждая часто индивидуумов собираться
толпою, чтобы полнее воспринимать наслаждения этой
цивилизации, которые могут быть доступны им только как коллективу.
Труд и удовольствие, продукция и распределение материальных
264

ценностей, так же как и нематериальных, — все стало
организованным, т.е. вне свободной индивидуальной воли. В это же время
требования в области политической, экономической,
религиозной, которые всегда держали человека как бы на краю пропасти,
постепенно, одно за другим удовлетворялись, и индивид, когда-то
полный воинственности, разоружился. Билль о реформе 1832 г.
умерил пыл буржуазии, и, когда через тридцать пять лет
городским массам было предоставлено избирательное право, они
также быстро пресытились им, и сейчас народный избиратель
осуществляет свои права, использует свое избирательное право
только влекомый почти насильно заинтересованными партиями,
всегда готовый, однако, выпрямиться и объявить горячий бой
всякому, кто вздумал бы лишить его права голоса.
Растущее в массах в течение второй половины девятнадцатого
века относительное материальное благосостояние, со своей
стороны, действует как наркотическое средство, настолько сильное,
что социалистам приходится развивать широкую пропаганду,
чтобы убедить рабочих в их несчастном положении. Растущая
религиозная терпимость, еще усиливающая безразличие, также
способствовала притуплению чувствительности английской души. В
умственной области также произошло аналогичное явление
упадка, главным образом, благодаря прессе, ставшей поставщиком
совершенно готовых идей. Для громадного большинства буржуазии
и рабочего класса чтение газеты является в настоящее время
наибольшим умственным напряжением, на которое человек
способен. Ни у кого нет ни охоты, ни времени самому искать пути,
заставить работать собственную мысль; этому препятствует жажда
наслаждений, охватившая все классы общества, опустошающая
страсть к спорту.
Впрочем, модные идеи вовсе не благоприятствуют развитию
инициативы, индивидуальных выступлений, они скорее
распространяют веру в благоверность существующих учреждений, в
вооруженную силу законов, чем в личные свойства, свободные
индивидуальные стремления. В среде тред-юнионов,
представляющих высшую форму организованного индивидуального
свободного усилия, проявляется новое направление, считающее, что
старые методы устарели, изжиты и следует ждать эмансипации
рабочего класса извне, от парламента, с каковой целью и надо
им овладеть. Эта новая идеология проникла не только в
публичную область, но и в область этики: то, что раньше считалось
похвальным, — «буржуазные» добродетели, как бережливость,
результат личной настойчивости и предусмотрительности, больше
не ценятся или даже просто изгоняются, как проистекающие из
отвратительного капитализма, — в то время как пороки индивида
часто вменяются в вину не ему, а социальному строю, и для того,
чтобы их уничтожить, говорят: не индивид должен исправляться,
а необходимо реформировать общество. Самопомощь (self-help)
не является больше национальной религией. На английском гербе
265

уже не красуется девиз: «Я сам и мое право». Англичанин все
больше привыкает к тому, чтобы за него все делали. И можно
сказать, есть нечто символическое в том привычном явлении,
когда к дому рядового избирателя подают автомобиль и умоляют его
потрудиться сесть в него и милостиво опустить бюллетень
голосования, вложенный ему в руку.
Дух и методы Кокусов, имевшие целью обезличение
индивидуальности, были еще подкреплены этими новыми социальными
тенденциями, которые ими всячески развивались. Один из
наиболее интеллигентных политических «организаторов» говорил мне
недавно в защиту партийных организаций: люди все менее и
менее склонны действовать по собственной инициативе. Можно
было бы обратить этот аргумент против партийных организаций,
указав на то, что это произошло не без их вины.
III
Как бы там ни было, из-за этого недостатка
самопроизвольности и политической энергии масс управление партийными делами
осталось в руках нескольких лиц, несмотря на демократическую
реформу, провозглашенную Кокусом. Его искусная организация
привела к централизации партийного управления по всей линии.
Объявив войну против партийного лидерства, бывшего в руках
представителей старых правящих классов, Кокус не уничтожил
его, а только раздробил: люди известного социального
положения, обладавшие состоянием, должны были принять мелких
местных лидеров, созданных новой организацией Кокуса. Кокус
также не вытеснил плутократического элемента ни из партийных
советов, ни из парламента. Они нужны ему для поддержания всей
его машины, так как большинство верноподданных оставило его
без помощи. Вышло даже так, что влияние социального
положения совершенно необходимо для Кокуса; будучи неспособен сам
изготовить настоящих лидеров, которые бы личными
данными хоть сколько-нибудь выдавались, Кокус должен был принять
услуги лидеров старой формации и даже часто просить их не
отказываться, понижая только у них чувство ответственности,
тесно связанное с независимым пользованием властью. Хотя
буржуазные лидеры и являются препятствием на пути излишней
горячности передовых элементов партии, они все-таки дают себя
увлечь значительно дальше того, что позволяют им их истинные
убеждения и их предрассудки, они боятся еще больше понизить
свой авторитет, и так уже поколебленный. В результате
монополия руководства лидеров, которую Кокус решил уничтожить,
только изменила форму: она только несколько менее единолична
и менее предоставлена естественному подбору, являющемуся
следствием самопроизвольной игры социальных сил, она более
механизирована и сильнее опирается на wire-pulling,
266

в то же время возлагая меньшую ответственность на тех, кто
дергает за веревки.
Однако, если стать на другую точку зрения, надо признать,
что новые формы все-таки произвели изменения в партийном
управлении. Они принудили буржуазию разделить власть, хотя бы
только по видимости, с представителями низших классов. В силу
самой организации Кокуса из рядов народа вышло известное
количество лидеров, призванных занять место в партийных советах.
Если принять во внимание существовавшие в Англии когда-то
социальные условия, эти люди сами не могли бы достигнуть этого.
В конечном счете партийное управление было несколько
демократизировано не только у либералов, но также, и главным
образом, в партии тори. Новые консервативные ассоциации,
придавшие вес простым рабочим, послужили рычагом неоторизма
больших городов, взращенного Черчиллями; они облекли в
твердые формы «популярный торизм», который с трудом
прокладывал себе дорогу через туманные доктрины Дизраэли,
практические требования конкуренции с либералами (dishing the Whigs) и
притязания «четвертой партии» и третьего сословия тори; они
способствовали воцарению третьего сословия в партийном
управлении, введению народных масс на органических началах и
вообще возможности для народных масс более свободно действовать,
если не мыслить. В «графствах» новая организация также
помогла сделать практические выводы из избирательной реформы
1885 г., приобщая массы к делам политических партий рядом с
джентльменами, привилегией которых это было до сих пор.
Социальное действие было еще более реальным: в силу самой
иерархии и формальных полномочий власти и влияния Кокуса
удалось поднять по социальной лестнице мелкого лавочника,
ремесленника, которых нравы страны держали в положении
подчиненности.
IV
Те демократические формы, к которым как бы сводится Ко-
кус, дали нечто большее: они помогли создать новую
политическую силу, т.е. ортодоксальность партии и пожалованную ей
власть над верующими. Партийное чувство существовало задолго
до Кокуса, при режиме ограниченного избирательного права, но
оно скорее было атрибутом правящего класса, чем национальной
верой; не всегда легко было его отличить от соперничества
аристократических социальных классов, требовавших себе места
под солнцем, оно едва ли существовало само по себе. С другой
стороны, существовали также партийные организации, более или
менее рудиментарные, но они представляли свободные
группировки граждан, не имевшие никакого представительного
авторитета, по крайней мере, в формальном смысле слова;
существовали wire-pullers и «махинаторы» так же, как в Кокусе, но их вли-
267

яние проистекало из их личного положения. Организация Кокуса,
которая после расширения избирательного права намеревалась
охватить целиком все политическое общество, приобщала как бы
к партийному чувству все избирательные круги полностью, и это
чувство, сдавленное до сих пор в узких рамках старых правящих
классов, стало как бы национальной верой. Неважно было то, что
широкие массы держались в стороне. Для того чтобы религия
стала национальной, вовсе не необходимо, чтобы все члены
нации были верующими и исповедующими эту веру, достаточно,
чтобы она обладала эклезиастической национальной
организацией. Организуя партийную религию на широких началах с
представительным управлением, Кокус тем самым создавал
священную власть. Понятно, представительные полномочия ее были в
сущности условными. Как мы уже убедились, изучая
функционирование Кокуса, эти ассоциации были не более чем горсточкой
воинствующих деятелей, получивших свой мандат от почти столь
же ограниченного числа политических единоверцев; но даже
симуляция избирательной процедуры, предшествующей их
образованию, им вручала законный титул. Партийное чувство так же,
как и его истолкователи, могло отныне взывать к праву
наибольшего числа, которое эти деятели были призваны представлять;
основываясь на этом праве, они устанавливали обязанность для
верующих партии следовать за директивами большинства со всеми их
колебаниями, под страхом осуждения за моральное нарушение.
Установлению ортодоксальности партии, единой и
абсолютной, как ортодоксальности церкви, странным образом
способствовала система партий, существующая в Англии, система двух
строго определенных партий, из которых каждая утверждает, что
она обладает политической истиной, в то время как другая есть
политическая ложь. Tertium non datur. Это положение освятило
власть морального принуждения, которой облечены партийная
вера и ее служители. Мы уже излагали, как некоторые народные
избиратели, получившие отвращение к Кокусу либеральному и к
Кокусу тори, не могли решиться вступить в другую партию, боясь
звания ренегатов; они мечтали о средней партии, они искали
tertium. Рабочая партия предоставила им его. Кокус был сразу
подорван, его власть морального принуждения ослабела. В 1905 г.,
объезжая английские провинции незадолго до общих выборов, я
замечал во всех северных городах, начиная от Ньюкасла, следы
встряски, испытанной как либеральным, так и торийским Коку-
сом вследствие выступления на арену Рабочей партии; везде я
узнавал, что Кокус стал несколько менее автократичным. Tertium
был найден. Но социалистический или полусоциалистический
приют, предоставляемый Рабочей партией, мог быть только
ограниченным гостеприимством. Все те, которые не могли к нему
прибегнуть, волей-неволей оставались в обеих классических
партиях, и Кокус сохранял свой авторитет. Впрочем, за время, пред-
268

шествующее выступлению Рабочей партии, Кокус достаточно
развил партийный режим в его новом аспекте.
Те новые отношения авторитета и независимости, которые
установила ортодоксальная партия, представляемая Кокусом,
установлены по всей линии, начиная с квартальной организации и до
парламента. В каждом месте избиратели должны были признать
в Кокусе единственного носителя их политической власти. Они
должны были следовать его указаниям на выборах, потому что
они могли голосовать только за кандидата, одобренного Кокусом.
Он уничтожил в партии свободное соревнование кандидатов и
заменил их единственными, ортодоксальными кандидатурами со
штампом Кокуса. Кандидаты, если они хотели быть избранными,
не должны были обращаться непосредственно к избирателям.
Они не могли больше развивать перед ними политические идеи,
если таковые не были одобрены партийной организацией. Даже
избранные в парламент, они и там не были больше господами
своей политической совести. Избиратели, кандидаты,
депутаты — все были в полной зависимости от новой власти. В своем
победоносном шествии она добралась уже до верховных
лидеров, но здесь произошла катастрофа. Новая власть,- вся
построенная на условностях, столкнулась с реальной властью,
вышедшей из недр английского общества.
Промышленная революция и политические реформы
девятнадцатого века сильно изменили вид английского общества, но
им не удалось вполне изгнать дух, воодушевлявший его веками
и оставивший глубокую печать на социальных отношениях, —
дух феодальный, с развитым чувством почтения к социальному
рангу, к высшим его представителям. В наиболее доступных
новому направлению кругах, в городских и индустриальных
агломерациях, оно несколько подорвало положение держателей
прежнего авторитета, местных лидеров, но верховные лидеры,
защищенные расстоянием и воображением, которое увеличивает все,
что далеко, сохранили свой престиж. Широкая гласность,
благодаря прессе, освещающей на своих страницах все поступки и
жесты политических вождей, даже окружила их новым ореолом;
к старому феодальному чувству прибавился еще цезарский дух.
Когда начались атаки бирмингемского Кокуса и когда он пожелал
диктовать партийную политику и стать законом для высших
лидеров, сила штурма пробудила на миг опасение, что у
традиционного руководства лидеров будут отбиты последние позиции и что
Кокус станет властителем в самом парламенте. Однако через
некоторое время выяснилось, что лидеры остались целы и
невредимы. Точно то же самое произошло у тори после победоносной
атаки демократии тори при Р. Черчилле: лидеры, сдвинув свои
ряды, быстро оправились и вернули свою власть.
Если бы английская социальная почва была более сглажена,
более демократична, поступательное шествие Кокуса, наверно,
не было бы задержано. Одна из наибольших английских колоний,
269

Австралия, свободная от всех социальных традиций
матери-отчизны, с самого рождения вдыхавшая демократический дух,
является лучшим доказательством этого положения. Наилучше
организованная и наиболее могущественная партия, Рабочая,
образовалась там на базе Кокуса; его организация, построенная на
рабочих лигах по всей конфедерации, заканчивается партийным Ко-
кусом в федеральном парламенте, и благодаря этому
парламентское управление свелось к подобию его. Партийные вожди и
кабинет, когда партия у власти, являются «фонографом Кокуса»,
федеральное министерство совершенно лишено независимости и
избавлено от ответственности. Дискуссии в парламенте — только
формальность, все заранее решено в Кокусе; одобренный им
билль может уже считаться прошедшим через парламент.
Английскому Кокусу не удалось утвердить свою власть над
верховными партийными лидерами, он, наоборот, в конце концов
должен был молчаливо признать их власть. Фактически лидеры
стали настоящей главой новой организации. Две силы, новая
демократическая сила и старая власть официальных партийных
лидеров, соединились, однако не сливаясь. Кокус, образующий
нераздельную часть политической жизни, продолжал пропитывать
ее своими тенденциями. Своей ежедневной работой он изменял
политические отношения в стране, в избирательных округах и
сильно способствовал перерождению самой природы
представительного правительства и английского парламентаризма, как это
будет изложено с большей полнотой на последующих страницах.
Однако ввиду того, что деятельность центрального Кокуса
понизилась и что шумные выступления, к которым он сначала при
Чемберлэне приучил публику, не возобновлялись, наблюдатели,
главным образом, интересующиеся тем, что происходит на
авансцене, сделали вывод о полном закате Кокуса. Понижение роли
центрального Кокуса, если и не аннулировало функции, которую
присвоил себе Кокус, — определять партийную политику, то
свело ее к внешней форме. Партийная программа исходит от
лидеров, вотируемые на ежегодных собраниях делегатов резолюции
носят только декларативный характер. И все же неверно было
бы утверждать, что партийная политика совершенно ускользает
от влияния Кокуса. Лидеры и Кокус воздействуют друг на друга,
хотя и незаметным образом, но вполне реальным. Когда лидерам
нужно для определения своей линии поведения более точно
взвесить общественное мнение, они раньше всего обращаются к
Кокусу.
С другой стороны, недавние события доказали, что Кокус
обладает потенциальной силой, которая при случае может с
успехом обратиться против самих лидеров и оказать на них давление
в вопросах высокой партийной политики. Я подразумеваю роль,
сыгранную унионистским Кокусом в борьбе за протекционизм,
начатой Чемберлэном. Партийные лидеры боялись поднять этот
серьезный вопрос или даже были настроены определенно к про-
270

текционизму, громадное большинство унионистских депутатов
вступило в парламент как сторонники свободной торговли, но
Чемберлэн ввел Кокус в свою игру и победил в партии. Не
только Кокусы, которыми овладел Чемберлэн, изгнали из парламента
почти всех унионистов, враждебных протекционизму, но и
главный Кокус постановил превратить «реформу тарифа» в статью
партийной веры, наложил на нее печать ортодоксальности партии
уже просто в силу представительных форм своей организации.
Итак, в тот самый момент, когда один американский ученый сдал
Кокус в разряд легендарных «исландских змей»*, Кокус выступил
с целью определить направление крупной исторической партии,
направление, которое грозило изменить всю экономическую
структуру Англии и даже ее судьбу.
Одновременно вмешательство унионистского Кокуса в пользу
протекционизма, связанного со столькими личными интересами,
явилось как бы откровением той роли, которую он может играть
в законодательной поддержке открытых или подпольных
материальных интересов; при условии финансирования организации
партии Кокус может сослужить роль могущественного рычага
для такого рода интересов.
V
Новая сила, предоставленная к услугам партии, оказала ей
ценную поддержку. Уже в течение четверти века, начиная с
1846 г., подтачиваемые червем разложения, партии вступили,
после расширения избирательного права в 1868 г., в критическую
полосу: «прыжок в темноту» мог или совершенно вышибить их из
колеи, или, наоборот, дать им оправиться благодаря
подкреплениям, исходящим из кадров новых избирателей. Таким образом,
Кокус, набросивший на них свои сети, не был просто
изобретением лукавых людей в лице Шнедгорста и Чемберлэна; хорошо
или плохо, но он отвечал потребностям нового положения.
Отсюда и его относительный успех, весьма относительный. Народная
форма его организации доставила партии средство дойти до масс,
проникнуть возможно глубже. Его постоянные кадры и его
машина помогли ему сгруппировать их и быстрее мобилизовать его
контингенты. Наконец, и главным образом, он привлек в партию
людей нейтральных или безразличных, столь многочисленных в
избирательном корпусе. Своей каждодневной деятельностью, так
же как и самим фактом своего существования, постоянной
организации, ставшей доступной пониманию народа, он вульгаризиро-
* Лоуэлл А. Государственный строй Англии, 1908, т. 1, с. 534, весьма
ценная работа в части изложения структуры английского политического
строя.
271

вал социальное обоснование партии, внушил массам абстрактное
представление о ней.
Результат, достигнутый Кокусом, тем более ценен, что
психический и логический процесс, которым народные массы доходят
до абстрактной идеи о партии, весьма медленный. Они ее
воспринимают сначала только как конкретное лицо, как вождя,
потом они ее облекают более общими представлениями, но все еще
материальными, жилищем, замком (castle interest), со всеми, кто
в нем обитает, без подразделения на отдельные личности.
Собственник замка, пользующийся политическим влиянием в
местности, представляется их воображению как существо, наделенное
вечной жизнью через преходящие поколения, как бы единым
существом, так что Ходж (Jacques Bonhomme) неспособен отличать
владельцев замка одного от другого и даже от самого строения,
которое ему также представляется чем-то живым. Еще шаг
вперед в процессе абстрагирования замечается тогда, когда к образу
жилища присоединяется идея функции, последовательные
носители которой воспринимаются как одно лицо, подобно тому
префекту, о котором деревенский мэр, слова которого приводит
Тэн, говорил: «Господин префект всегда был ко мне
благосклонен, хотя он уже несколько раз сменялся». За личным образом
следует материальный символ, который рождает в уме
представление при помощи внешнего признака, действующего на чувство:
так, например, цвета, принятые партией, становятся для народа
настолько нераздельными от самого воплощающего их понятия,
что с переменой цвета как бы меняется само понятие.
Потом переходят к обозначению партий путем абстрактных
символов, материальных терминов, понимаемых в переносном
смысле, называя одну партию высокой, другую низкой. И
наконец, возвышаются до чистых абстракций, выраженных такими
терминами, как либеральный, консервативный. При малом
единообразии умственного уровня общества последовательные
представления, располагающиеся ступенеобразно в логическом
порядке, сосуществуют одновременно в избирательном корпусе:
некоторые воспринимают цвета только физически и спрашивают
кандидата: «Что он, голубой или желтый», другие с достоинством
отвечают вербовщику, домогающемуся их голоса: «Нет,
милостивый государь, я никогда не голосую за высокую партию». Однако
число людей, которые голосуют, хотя не менее слепо, но и более
самопроизвольно, за «либерала» или «консерватора», все
возрастает. Рабы слова, люди вместе с прогрессом просвещения
переходят к словам все более абстрактным.
Кокус популяризировал и внедрил в сознание все растущего
числа избирателей, бывших вне стереотипных партий, клички:
«либерал», «тори», «унионист», с придатком большего или
меньшего фетишизма. В то же время ловкая организация Кокуса с ее
батальонами работников пустила в ход машину, которая
схватывает, почти в буквальном смысле слова, равнодушных или
272

апатичных избирателей и помимо их воли тащит их на выборы.
Кокус не удовольствовался увеличением партийного состава, он
увеличил его боевую силу, он организовал партийную страсть,
распространив догму ортодоксальности партии и блюдя ее с
непоколебимым, ревнивым авторитетом в отношении всякого
раскольника.
VI
Однако в результате партии от этого немного выиграли; в то
время как усовершенствованная организация пыталась увеличить
свою силу и обеспечить внутреннюю связь, в единстве партии
образовывались постоянные пробоины то в одном, то в другом
месте. На протяжении более или менее длительного периода
труд организации можно уподобить Сизифову труду.
Исторический процесс размельчения партий, более или менее заметный в
зависимости от эпохи и обстоятельств, все продолжался. Правда,
усилия новой организации были поддержаны вступлением двух
могущественных парламентских вождей, Дизраэли и Гладстона,
которым после расширения избирательного права удалось
реформировать две большие армии. Это зрелище могло дать иллюзию,
что старая система дуализма стереотипных партий снова
возродилась и что ее непродолжительный упадок был только
переходным периодом, после которого партии, как истощенные боями
армии, восстановились и заняли свои позиции. В
действительности не было и подобия этого; растущая дифференциация
социальных условий, интересов, стремлений, идей, подорвавшая
классический дуализм, продолжалась с необычайной силой, как никогда
раньше. История партий, и в частности либеральной партии,
больше, чем когда бы то ни было, стала историей глубоких расколов
и непрерывных усилий подавлять их при помощи суровой
организации, изгонявшей отколовшихся от партий, или спрятать
разногласия под общей социальной вывеской партии, под
Большим Зонтиком, в ньюкаслском омнибусе.
Изгоняя отколовшихся, оставшихся в меньшинстве, их
каждый раз выдавали за высохшую ветку, которую необходимо
отрезать, чтобы дерево продолжало расти, но всякий раз эту
операцию приходилось начинать сначала. Прежде всего были
исключены, при усиленном содействии вновь образованного Кокуса,
умеренные либеральной партии, виги; через некоторое время
противники ирландского гомруля и так далее до
консерваторов — сторонников свободной торговли, недавно принесенных в
жертву единству партии. Тем временем громкий вопль
внутренних раздоров раздавался то в одном, то в другом месте; то, что
хотели представить как органическую эволюцию, как
непрерывное возобновление, подобное жизни, было по существу рядом
ударов, при которых едва удавалось на время сохранить
механическое сцепление частей. Не лучший результат был достигнут и
273

методом Большого Зонтика, под которым обретались различные
политические стремления, расположенные вперемежку; общая
фирма не создавала общей веры, она соединяла только
отдельные секты, из которых каждая преследовала свою особую цель.
Однородность партий становилась далеким воспоминанием или
мечтой будущего.
И сейчас продолжают говорить о «либерализме» и
«либеральной партии», о «консервативной партии», как если бы они
представляли собой политическое целое, но в действительности
невозможно ухватить сущность той или другой партии, нет больше
цельной доктрины, либеральной или консервативной, ни даже
либерального или консервативного темперамента, или, во всяком
случае, различие этих темпераментов не дает себя чувствовать в
политической деятельности. Те идеи или стремления, которые в
течение четверти века оспаривают друг у друга политическое
влияние, имеют сторонников и противников в каждой из
классических партий — ирландский гомруль, империализм, свободная
торговля и протекционизм, социальная реформа — не являются
ничьей монополией. Новая партия, даже сама Рабочая партия,
представляет скорее отдельную организацию, чем особые
взгляды, тот полусоциализм, который она выдвигает в настоящее
время, фигурирует в инвентаре либеральной партии и только потому
и в такой мере, как это допускается либеральной партией,
облекается в законы, постановления. Партия, именуемая
консервативной, хотя и представляет права и притязания собственности,
флиртует с требованиями, выдвигаемыми Трудом, или даже с
определенно социалистическими тенденциями. Консервативная
партия, явившаяся наследницей аристократического строя, опираясь
преимущественно на силы, воплощавшие старый феодальный
дух, в 1910г. водружает знамя прямой демократии: она
предлагает ввести народный референдум по всем вопросам, как
конституционным, так и текущего законодательства.
Усилия организации, старавшейся во что бы то ни стало
сохранить целостность партии, подрывали ее в моральном
отношении. Возросшая роль организации предоставила главенствующее
место в партиях организаторам, а вместе с этим стала особенно
насущной забота о необходимости во что бы то ни стало
обеспечить цельность партии и всякими средствами добиться успеха у
избирательных урн. Рядом с лидером поставлен был машинист
партии. Чересчур часто свойства лидера соединялись со
свойствами wire-puller, дергателя веревок. Даже второстепенный
машинист-работник приобрел значительное положение. В намерениях
wire-pullers и партийных работников не было ничего
отрицательного, они честно, если не разумно, верили в партию, что не
помешало им зародить на английской почве тип профессионального
политика. Их посев начинает всходить. С некоторого времени
добровольная работа в партиях становилась все более редким
явлением, приходилось все чаще прибегать к услугам оплачиваемых
274

работников. За последние годы тип профессионального политика
сильно развился, и не только в старых партиях, но также и в
социалистической партии ILP, несмотря на то, что она основана на
энтузиазме и незаинтересованности. До последнего времени
предполагалось, что эти организаторы, докладчики или
политические ораторы разделяют веру партии, использующей их; теперь
между ними имеются просто наемные лица, которые выступают
перед легковерными толпами с партийной аргументацией или
рекламой исключительно за плату. Таким образом, в политическую
жизнь вошел настоящий элемент деградации.
Wire-pullers различных кругов, хотя и являются людьми
весьма почтенными, со своей стороны, немало посодействовали
понижению морального уровня партий. Ввиду того, что
избирательные судьбы партии зависят от wire-pullers, их мысль целиком
сосредоточена на ближайших выборах; их политический горизонт
не простирается дальше; их интересует только непосредственный
результат. Они, так сказать, оппортунисты по должности. Всегда
сражаясь с надвигающимися событиями, они преисполняются
презрения к принципам и усваивают взгляд, что «на безрыбье и
рак рыба». В партии, живущей интенсивной, полной искренности
жизнью, в которой сильна вера, wire-pullers занимают
подчиненное положение, ограниченное рутиной избирательных
потребностей. Их влияние растет в партиях с пониженной
жизнедеятельностью, потому что они вносят туда искусство, долженствующее
заменить отмирающие естественные свойства, и им
предоставляют, может быть и против воли, свободу действий только для того,
чтобы они добились цели. Когда английские партии потеряли
прежнее положение, а в то же время было необходимо
завладеть массами, вновь допущенными к избирательным правам, роль
wire-pullers выросла. Кокус предоставил им операционную базу,
и, расположившись на ней, они сочли вполне допустимыми уже
изложенные нами методы, методы, преимущественно
воздействующие на эмоции, чувства, имеющие целью оглушить
избирателей, а кроме того, оппортунистскую тактику, подчиняющую
партийную политику избирательным соображениям. Главным
образом по их внушению, соперничество обеих партий свелось к
конкуренции двух торговых домов, причем конкуренции бесчестной,
стремящейся «украсть избирательные голоса друг у друга»*. Эти
тенденции в настоящее время наблюдаются уже во всех партиях,
они являются сильным стимулом либеральной партии и
проявляются еще более шокирующим способом в консервативной
партии, которая, по самому определению, должна быть отрицанием
демагогии и оппортунизма. Недостойное поведение консерватив-
* Это выражение одного видного государственного деятеля
консерватора, который говорил о своей партии следующее: «Wire-pullers сейчас в
милости у так называемой теперь «конструктивной политики» (социальной)
потому, что крадут голоса у другой партии».
275

ной партии в парламенте по вопросу о пенсиях уволенным в
отставку старикам и вообще о «социальных реформах» вызвало
сильное недовольство в некоторых консервативных кругах, и,
когда консерватор старого типа обратил внимание какого-то
высокопоставленного лица в Кокусе на то, что партия должна была
бы «занять определенную позицию против проектов
социалистических и так называемых рабочих законов и таким образом
принять меры к спасению страны», это лицо ответило: «К черту
страну, наша задача в том, чтобы победить на выборах». Естественно,^
негодование консерватора, получившего такой ответ, было
разделено другими давнишними тори, причем указали ему на то, что
«он как будто полагает, что существует другая консервативная
партия». Но разве такая партия в действительности существует,
а если она и существует, то что она консервирует? Надо
признать, что в действительности такой партии совсем нет*.
Если и существуют еще английские консерваторы, то
консервативной партии в Англии уже нет. И убил ее Кокус. Избрав оп-
портунистскую линию поведения и бросившись на путь всяких
надбавок, Кокус тем самым отбросил принципы консерватизма,
присвоив себе монополию ортодоксальности партии, и,
поддерживая ее при помощи твердой организации, он оттолкнул людей,
придерживающихся его принципов. Старые или истинные
консерваторы не играли больше роли, не могли заставить
прислушаться к своему голосу, им оставалось только, горько плача, идти
по следам wire-pullers или сойти со сцены, отчаявшись в своем
деле. Вначале, когда Кокус тридцать лет назад проник в область
консерватизма, он помог ему укрепиться в борьбе партий, он его
омолодил, но ценой его души, как в религиозной легенде
средневековья. Но это была не единственная партия, которой
английский Кокус во время своей карьеры, еще не особенно
продолжительной, нанес смертельный удар. С самого начала он
набросился на старые партии, покончил с умирающим классическим
радикализмом и повергнул в прах вигизм. Но нигде он не
произвел таких глубоких опустошений, как в консерватизме. Он был
главным виновником того серьезного и важного по своим
последствиям положения вещей, при котором в стране истинно
консервативной, каковой является Англия, нет больше консервативной
партии. Осталось только одно наименование, оперирующее под
этим титулом. И нельзя даже предвидеть, куда эти операции
приведут «консервативную партию», что они с нею сделают завтра,
на какой путь кинут они ее послезавтра, на путь ли крайней
демократии, уже намеченный принятием референдума, или на
какой-либо иной.
* См. серию писем Times 9, 10, 15 и 18 сентября 1908 г.
276

VII
Партии не только изменяли своей сущности, но и теряли
характер представительных организаций, вопреки утверждениям
Кокуса, что он строит их на самых широких представительных
началах. Действующая избирательная система, система
мажоритарная, с округами, избирающими одного депутата, сама по себе
извращала идею представительства. Английская избирательная
история последней четверти века доказала, что система
единоличного списка приводит на практике к предоставлению
большинству голосующих представительства, превышающего их
численное выражение, в то время как меньшинство получает
количество мест меньшее, чем то, на которое оно имеет право, а
иногда даже меньшинство избирателей получает большинство мест в
парламенте, не говоря о мелких меньшинствах, которые почти
неизменно исключены*. Система двух партий еще усиливает это
явление тем, что принуждает все политические оттенки мнений,
как бы они ни были многочисленны и разнообразны,
сгруппироваться в двух отделениях, в то время как избиратель не всегда
может назвать депутата, который бы полностью представлял его
взгляды, и только его взгляды. Таким образом, избиратель,
являющийся сторонником свободной торговли и противником
ирландского гомруля, как бы соединившихся в той же партийной
программе, должен голосовать или за поддерживающего гомруль,
или за соперничающего кандидата, стоящего за протекционизм,
так что во всех случаях он будет предан в жизненном вопросе
своим якобы представителем, и, кроме того, он помогает
образовать большинство для проведения ненавистной ему политики. Ему
остается только выбор меньшего зла. Раньше был, правда, весьма
незначительный корректив этого положения благодаря
существованию нескольких избирательных коллегий с правом на два или
три места, что уже допускало известное разнообразие в
представительстве: чтобы примирить различные политические оттенки в
округе, можно было между ними разделить места. Кроме того,
следствием различия избирательных квалификаций,
установленных законом для городских и сельских местностей, была
возможность выбирать от них депутатов различного направления.
Избирательные реформы все больше стирали эти различия,
начиная с крупного акта 1832 г. и до последней реформы 1885 г.,
которая уравняла избирательные квалификации и разделила
страну на округа с одним местом в парламенте, сохранив только
несколько коллегий, выбирающих двух депутатов.
Избирательная борьба, будучи ограничена одним местом,
оспариваемым обеими партиями, ставила все на карту, заставляя
партии получше сорганизоваться, вооружиться не только одна
* См. Голубую Книгу 1910 г. Доклад Королевской Комиссии с
результатами исследования избирательных систем.
277

против другой, но еще и против независимого кандидата,
третьего, «плута, перехитрившего обеих». Чтобы получше справиться
с множественностью кандидатов, партии с полной готовностью
прибегли к услугам Кокуса с его бирмингемским девизом: «в о-
тируйте, как вам говоря т». Только
ортодоксальному кандидату, утвержденному Кокусом, разрешалось
добиваться голосов избирателей. Однако избранный воинствующими
лицами, из которых обычно состоит Кокус, кандидат должен,
прежде всего, представлять их взгляды, их страсти. Кокус же даже в
самом благоприятном случае представляет избирательные массы
только частично. При этой многочисленности и разнообразии
вопросов, которые система двух партий как попало подвергает
суждению избирателей на общих выборах, кандидат получает
голоса в силу то одного, то другого пункта официальной
программы; громадное же количество избирателей отдают ему свой
голос не столько для того, чтобы оказать ему доверие, как для того,
чтобы высказаться против соперничающей партии. В этих условиях
сумма их голосов и голосов всей их партии представляла, может
быть, только слагаемое нескольких меньшинств. Во всяком случае,
ввиду полной невозможности подразделить голоса «вердикт»
избирателей фатально смутный, неопределенный и разговоры о
«мандатах» и о «народной воле» чистая условность. Больше того,
избирательные методы, развиваемые Кокусом и состоящие, главным
образом, в гипнозе избирателя, делают еще менее правильным взгляд
на национальное обсуждение вопросов и проистекающее из этого
большинство как на точное отображение настроений и воли
избирателей. Таким образом, при помощи действующей избирательной
системы и самим фактом существования двух партий и Кокуса
английские партии становились все более неполным, неточным,
искаженным отражением действительного мнения.
Этот вывод находит свое подтверждение, по меньшей мере
частичное, в постоянных колебаниях партий, которые
наблюдаются за последнюю четверть девятнадцатого века; избиратели
массами перекочевывают из одной партии в другую, считая,
очевидно, что большинство, образовавшееся на последних выборах
вследствие их голосования, ложно отразило их политические
чувства. Это явление наблюдается с такой регулярностью, что
получило уже название балансирования маятника. Оно появилось
почти одновременно с Кокусом, который как раз должен был
обеспечить стабильность партий. Вместо стабильности в жизнь
партий вошла постоянная неуверенность, так как большинство
всегда образуется при помощи неустойчивых и колеблющихся
элементов. Этот результат был достигнут, главным образом,
благодаря системе двух партий, дающей как бы премии небольшим
промежуточным группам, незначительному меньшинству
избирателей, не примыкающих к партиям и решающих судьбу выборов
метаньем жребия. Таким образом, лучшая организация партий,
обеспеченная Кокусом, включающим туда столько нейтральных
278

лиц, возымела результат, парадоксальный с первого взгляда, —
повышение роли избирателей, оставшихся вне партий, wobblers
(шатающихся), как их часто называют. В настоящее время
достаточно, чтобы 5% избирателей перешли на другую сторону, чтобы
у власти стала другая партия и изменилась бы правительственная
политика; эти 5%, производящие балансирование маятника,
содержат, наряду с более или менее сознательными избирателями,
много людей, которых извлекают из глубины политического
индифферентизма исключительно шумихой избирательной
кампании. Это означает, что балансирование маятника не в большей
степени дает представление об эволюции партийного мнения, чем
партии о настроении умов после произведенных выборов. И если
даже изменяется направление правительства, то не вносится
никаких корректив в дефектную организацию партий; ее раз
навсегда застывшая форма остается все той же, и только у власти
оказывается другая партия, но все с теми же свойствами.
VIII
Партии, образованные и организованные в вышеизложенных
условиях, принесли с собою в парламент новые данные, весьма
чреватые последствиями для функционирования
представительного и парламентского режима.
Депутаты, избираемые в Палату, не являлись больше
представителями избирателей по-прежнему. Личный и местный элементы
не были господствующими в их отношениях с округами. Кандидат
в большинстве случаев чужой для округа и местности. Его
личные свойства, даже его звание, не самое важное. То, что от него
требуют, прежде всего, кроме туго набитого кошелька, —
строгая политическая ортодоксальность, присоединение без оговорок
к политике партии, ее верховным руководителям и ко всем
мероприятиям, которые ими уже предложены или будут
предложены. Для того чтобы следить за всеми обязательствами, формально
или молчаливо принятыми на себя кандидатом, имеется отныне
специальная власть. Это — Кокус, который его выбрал, вдохнул
в него политическую жизнь и который не потеряет его из виду.
Если исключить необходимость для каждого депутата
подношения подарков, исполнения разных повинностей с целью
сохранить благоволение избирателей, он является сейчас обязанным
только в отношении Кокуса и «партии». Для свободного выявления
своих мнений ему остается весьма небольшой досуг: вместо того
чтобы быть представителем, он скорее является
делегатом, агентом для поручений, получающим приказы от
«партии» или, выражаясь более конкретно, от лидеров. Словом,
депутат сейчас заседает в парламенте не так в интересах того
или другого округа, как в интересах той или другой партии под
непосредственным руководством Кокуса и его лидеров.
279

Новые условия существования, создавшиеся в Палате, в свою
очередь, содействуют понижению ответственности,
независимости и достоинства членов парламента. Прежде всего виной этому
парламентская процедура, установившаяся за последние тридцать
лет. Она согнула депутата в возвысила лидера. Парламентская
обструкция, проводимая ирландцами и вообще оппозицией, которая
при партийной системе вынуждена и как бы уполномочена
пользоваться всяким оружием против партии, находящейся у власти,
обусловила необходимость ограничения прежней свободы слова.
Был введен обычай закрытия прений, кроме того, право
большинства закрывать рот меньшинству все росло, следствие
мероприятий, закончившихся закрытием прений, так сказать, заранее:
продолжительность прений по какому-либо вопросу определяется
наперед, и, как только часы показывают, что момент настал,
«гильотина» закрытия опускается, все статьи билля, даже не
обсужденные, немедленно голосуются. Ввиду того, что
большинство взвалило функцию приведения в движение этой машины на
своих лидеров, на министерство, последнее немедленно пустило
ее в ход не только против оппозиции, но и против членов или
отдельных фракций своей собственной партии.
С другой стороны, все растущая сложность социальной
жизни и эволюция идей о вмешательстве значительно расширили
законодательную сферу. Палата едва поспевала; каждую сессию
наблюдался непосильный для Палаты избыток законопроектов.
Надо было что-либо придумать, и вот было установлено уделять
большую часть недели бюджету и другим важным мероприятиям,
предлагаемым государством. Время правительства, т.е. время,
когда можно было обсуждать только мероприятия, предлагаемые
по инициативе министерства, без конца увеличивалось до тех
пор, пока простым депутатам (частным членам) для их
законодательных предложений или вопросов остались только редкие
часы, которые они распределяли между собой путем жребия. На
практике ни один билль, предложенный членом Палаты, не
может пройти, если только правительство не «предоставит ему
облегчений» при обсуждении или не пустит его от своего имени.
Это означает, что отныне депутат может воспользоваться своим
конституционным правом законодательной инициативы только
при посредстве правительства или его милостью. Только
правительство в действительности решает, какие вопросы будут
затронуты законодательством, как и то, будут ли допущены по ним
прения или нет: оно располагает временем Палаты.
К той власти над депутатами, которую дала новая
парламентская процедура руководителям большинства, прибавилась новая
сила к услугам лидеров: Кокус. Эволюция Кокуса, которая в
известной степени демократизировала жизнь партий в стране,
остановилась перед верховными лидерами и признала их власть.
Сосредоточенная им сила, власть морального принуждения, которую он
развил в отношении верноподданных партии, избирателей или дегту-
280

татов, в последнем счете базировалась на лидерах; это был
капитал, который последние могли в случае нужды использовать.
До образования Кокуса, при классическом парламентаризме,
глава партии в качестве единственного средства уговорить
членов, склонных к восстанию, располагал угрозой отлучения, но и
отлучение было возможно для главы партии, находящейся у
власти, глава оппозиции был безоружен против тех членов, которые
не были вполне преданы партии. Теперь, при Кокусе и благодаря
ему, в одной и другой партии достаточно одного знака кнута,
чтобы соответствующие ассоциации потребовали от их
упрямствующих членов следовать за лидером. И если они желают быть
перевыбранными, им остается только подчиниться.
Партийные секретные суммы, которыми распоряжаются
лидеры, — вот еще одно средство, позволяющее держать в руках
многих депутатов, которых партийная касса освободила от
избирательных издержек и, кроме того, обеспечивает им средства к
существованию. Старое средство партийного покровительства
также обеспечивает лидерам полную преданность известного
числа депутатов. Судебные деятели, которые массами
записываются в партию, все почти ожидают доходных и почтенных постов
верховных судей. Другие депутаты, зараженные честолюбием,
мечтающие о министерском портфеле или просто вожделеющие
титула «сэр», тоже должны быть покорны в отношении лидеров
партий, целиком распоряжающихся этими благами и почестями.
В течение всего своего парламентского существования член
партии во всех своих поступках, стремлениях, безотносительно
к тому, следует ли он своему долгу или личному интересу,
тянется смиренно за лидерами, и у него нет средства избегнуть этого.
Всякая попытка обращения к избирательному корпусу, к
общественному мнению была бы тщетной. Тут он всегда столкнулся
бы с Кокусом и с самими лидерами. В то время как Кокус стал
между депутатом и избирателями, чтобы делить с ними и радость,
и горе, лидеры отныне опираются непосредственно на массу
избирателей, которые манифестируют им чувства лояльности через
головы депутатов. Этот последний результат обязан настолько
же посредничеству Кокуса, подрывающего уважение избирателя
к М.Р., как и другим факторам более общего порядка, как рост
просвещения и развитие путей сообщения и информации. Более
культурный избиратель более сознательно относится к своему
праву избирать депутата, и в то же время ему уже не нужен
местный депутат, чтобы по его мерке кроить свои политические
чувства; благодаря прессе и телеграфу, которые устанавливают
как бы непосредственную связь его с главным вождем партии, он
может запастись непосредственно у него политическими
взглядами, как в области материальной за бакалейными и другими
товарами он обратится в Лондон к главному поставщику. Английский
избиратель, испытывая всегда потребность с благоговением
взирать на кого-нибудь, естественно, переносит на главного лидера
281

свое уважение и преданность, которых у него нет больше случая
и потребности проявлять в отношении депутата округа.
«Промежуточные круги» в значении, употребляемом Монтескье*, были
уничтожены или ослаблены, чтобы открыть путь народному
цезаризму, которым облечен главный вождь партии. Несомненно,
такие высоко «магнетические» личности, как Гладстон и лорд Би-
консфильд, значительно способствовали установлению цезарско-
го величия лидеров, но оно получило настолько сильное развитие
вследствие изложенного мною положения, что и преемники, не
наделенные даром поражать народное воображение, могли
пользоваться доходами от этой власти над массами.
IX
Вся эта сумма условий, в центре которых стоят новые
отношения партии, сильно повредила функционированию
парламентаризма, кабинетной системе правления. На этот необычайно
тонкий инструмент привыкли смотреть как на нечто вроде рычага,
балансирующего путем «ряда действий и противодействий между
министром и парламентом» (Беджгот) таким образом, что
стоящие во главе руководят, не приказывая, а члены следуют, не
будучи принуждаемы. Право и способность депутатов каждый
момент становиться на дыбы под теми, кто ими руководит, и, с
другой стороны, власть, которой традиции и сущность партийной
системы облекли последних, поддерживали между одними и
другими равновесие, обеспечивающее функционирование
правительства и охраняющее свободу Палат. Это равновесие сейчас целиком
нарушено в пользу лидеров.
Прежде, в особенности в те времена, когда почти все члены
Палаты принадлежали к одному и тому же социальному кругу,
лидер партии был только primus inter pares, сейчас это
главнокомандующий армией. Он едва советуется со своим главным
штабом, front bench, и чаще всего с «внутренним кругом», состоящим
из нескольких приближенных, которых он дарит своим
доверием. Вся остальная часть армии получает просто приказ выступать.
В партии господствует дух почти суеверного послушания и
почтения к верховному вождю, и его манера держать себя —
соответственная**. Назначение депутатов партии состоит исключи-
См. Дух законов, кн. I, гл. IV, относительно «промежуточных кругов,
необходимых в монархии, чтобы держать ее в равном расстоянии от
государства деспотического и государства народного».
Если вождь не держит себя холодно, по-олимпийски, то это считают
должным отметить. Один известный государственный деятель либеральной
партии, недавно только исчезнувший с горизонта, рисуя мне нравы
Палаты общин, очень напирал на приветливость вождя одной из больших
партий и приводил факт, который, вероятно, ему казался характерным: в
буфете Палаты он свободно разговаривал с депутатами, даже незнакомыми
ему, «и, — прибавил лукаво мой собеседник, — это ему не вредит».
282

тельно в том, чтобы быть «подпорками» вождя и его
приближенных. Наиболее интеллигентным и талантливым выпадает роль
гладиаторов партии, остальные просто автоматы для голосования.
Прежде депутат, хотя и был обязан к лояльности в отношении
своей партии, оставался судьей своего поведения при всяком
серьезном положении и нередко голосовал против партии и ее
лидеров, ни в какой мере не неся за это наказания. В настоящее
время, благодаря новым условиям, дисциплина партии становится
с года на год все суровее и всяческое нарушение ее
рассматривается как серьезная измена, которую надо искупить. Смелость
мнения стала для депутата недостатком, а подчинение —
привычкой ума*.
Слепая партийная дисциплина, введенная таким образом в
Палату, хотя как будто и укрепляет систему кабинета, подрывает
основу его — ответственность министров. И не только потому,
что логическим ее заключением является самодержавие лидеров.
При том абсолютном одобрении всех жестов, поступков
правительства, ставшем как бы законом для большинства, малейшее
несогласие, проявленное последним, даже по вопросу
совершенно неважному, означает diminutio capitis для министерств и
налагает на них ответственность в тех случаях, когда ей по существу
не должно быть места. Все, до самых ничтожных мелочей,
становится вопросом доверия**. Министерство могло существовать
только при том условии, что большинство является его тенью, и
депутаты никогда не могли голосовать против министров или
даже какого-либо одного министра без того, чтобы не подвергнуть
риску правительство и не провоцировать разногласия в
парламенте, а может быть, даже и конец их собственной карьеры. Между
министерством и большинством заключался как бы молчаливый
договор на жизнь и на смерть, отменявший всякую
ответственность. Направленный против оппозиции в парламенте, он
обращал иногда свое острие против общественного мнения страны.
Депутат, голосовавший против обещания, данного своим
избирателям, мог сослаться на то, что, если бы он голосовал иначе, это
привело бы к падению правительства; так же как министерство,
за которым следует большинство, может совершенно не
считаться с мнением страны, определенно высказавшимся против
него, — до истечения полномочий парламента, как это сделал,
например, кабинет Бальфура в 1904-1905 гг. На следующих выбо-
Иногда члены большинства при посредстве кнута просят разрешить
им голосовать по их пониманию, не голосовать по вопросу о доверии, но
чаще всего правительство не разрешает этого из боязни, что в случае, если
кворум не в его пользу, будет подорван его престиж.
**
Поразительный этому пример был приведен несколько лет тому назад
в феврале 1911 г. в самом парламенте: один депутат из
правительственного большинства советовался со своим коллегой относительно редакции
одного вопроса, который он собирался задать, и, получив его одобрение,
сказал: «А теперь я передам его на рассмотрение кнута».
283

pax балансирование избирательного маятника, который также
отстает от событий, настигло бы их, но пока что они сохранили бы,
министерство — власть, а покорные сторонники — свои посты;
это делает менее парадоксальным положение Руссо,
утверждавшего, что «английский народ свободен только во время выборов
в парламент».
Это положение будет еще более ухудшено вследствие
намечающегося крупного конституционного изменения, офаничения
полномочий Палаты лордов в том смысле, что за ней остается
только право суспензивного вотума на определенный срок по
всем актам Палаты общин. Как ни мало обоснованными могли
казаться, в особенности ввиду состава Палаты лордов, ее
прерогативы и способ пользования ими, их отмена устранит одно из
препятствий к проявлению деспотизма партии и ее руководителей:
почти свободная в будущем от всякой парламентской узды,
Палата общин становится всемогущей в теории; фактически это
всемогущество будет благодаря условиям, с которыми мы уже
ознакомились, даже не в руках господствующей в Палате партии, а
в руках кабинета, причем единственным способом апелляции
будет обращение к стране раз в пять лет.
Понятно, на практике описанные нами парламентские
взаимоотношения не всегда так закончены. Автократизм лидеров,
деспотизм кабинета подвергаются ограничениям, как и всякий
абсолютизм и даже больше, так как в последнем счете члены
парламента — не подданные министерства. Разумные парламентские
лидеры, а лидеры английских партий обыкновенно таковы, не
решатся безрассудно на восстание в стране или в парламенте, они
осведомятся о настроении своих сторонников, посчитаются с ним
и часто уступят более или менее сильному давлению с их
стороны. Когда большинство многочисленно и однообразно по составу,
лидер может игнорировать мнение той или другой мелкой
партийной фракции и этим не причинит себе вреда. Однако, если
большинство неустойчивое, составное, он прислушивается более
внимательно к голосам недовольных, хотя даже в этом случае он
может принудить их к подчинению, именно потому, что
большинство неустойчивое. Если же большинство составлено из коалиции
нескольких больших групп на правах партий, каждая из них
может заставить подчиниться руководителей, но, как только
состоялось соглашение, им остается при всяких обстоятельствах
следовать за ними.
После всех этих оговорок остается все-таки в силе
утверждение, что Палата общин, зажатая между кабинетом и Кокусом,
лишилась независимости. Это обстоятельство, явившееся
следствием эволюции системы партий, заключает в себе почти все
элементы упадка Палаты, которые мы уже частично рассмотрели.
Палата больше не пользуется законодательной властью в
конституционном смысле: кабинет, исполнительная власть,
законодательствует с разрешения большинства. Законодательная инициа-
284

тива фактически почти отнята у депутатов. Палата не только
далека от того, чтобы «пользоваться полной свободой высказывать
то, что она считает необходимым», как это было во времена Бедж-
гота, она даже не является господином своего собственного
порядка дня, его устанавливает глава кабинета. Контроль
парламента над актами правительства ничтожный. Палата лишена
материальной возможности, даже при вотировании бюджета, проверить
управление министерских департаментов. Пользование ее правом
интерпелляции возможно только по жребию и с согласия
кабинета, депутатам разрешаются только простые вопросы, на
которые министры отвечают, что хотят, и в том случае, если желают.
Палата не может провоцировать перемену министерства, если не
хочет заплатить за это своею жизнью. Она не принимает прямого
участия в собственном падении и почти никакого в приходе к
власти, весь кабинет избирается милостью главы его, а он
намечается не вотумом Палаты, а избирательным корпусом, и до тех
пор, пока последний не изменит своего решения, министерство
неприступно.
Дебаты в Палате общин не имеют почти никакого реального
значения, разве что дают случай отличиться гладиаторам партий.
Они не изменяют вотумов, они никого не убеждают, так как
партийная дисциплина запрещает всякому верноподданному дать
себя убедить. Так что ораторы говорят перед пустыми скамьями, за
исключением больших парламентских дней, когда дискуссии
опять тщетны из-за «гильотины» закрытия прений, которая с
минуты на минуту может упасть во время дебатов. Это означает, что
Палата общин больше не является обсуждающим вопросы
собранием. В тех условиях, при которых происходят дебаты, публике
нечем пополнить свое политическое образование, а то малое, что
она могла бы извлечь, становится еще незначительнее благодаря
отчетам дешевой прессы, выискивающим, главным образом,
картинные, сенсационные моменты. Словом, Палата не выполняет
или выполняет плохо свои функции, так резюмированные Бедж-
готом: «Для того, чтобы Палата хорошо выполняла свое
назначение, необходимо, чтобы она могла соответственно обслуживать
пять функций: она должна быть способна избрать надлежащее
министерство, правильно законодательствовать, хорошо
поставить народное просвещение, точно отражать народную волю,
уметь хорошо излагать перед народом вопросы, достойные
внимания».
Деградация Палаты была дополнена и усилена упадком
партий. Не будучи больше объединены одинаковыми принципами и
стремлениями, расколотые часто внутри, они поддерживаются
искусственным образом. Их важнейшая забота — существовать,
и высочайший подвиг лидеров не какие-нибудь великие дела, а
сохранение партии живой, и невольно вспоминается изречение:
propter vitam vivendi perdere causa (чтобы сохранить жизнь,
теряют смысл жизни). Проделываются чудеса ловкости, выдумывают-
285

ся талантливейшие уловки, чтобы предупредить раскол в партии
и сохранить видимость там, где нет больше реальности.
Разделенная более или менее заметно на группы, из которых у каждой
имеются свои особые задачи, партия составляет из них синдикат,
чтобы удовлетворить по очереди каждого из них суммой их
вотумов. Но даже и этот метод (известный под названием log
rolling) уже недостаточен, с тех пор как количество партий не
ограничивается двумя, чтобы обеспечить расколотой партии
большинство. Дуализм партий отжил. В настоящее время имеется по
меньшей мере четыре. Чтобы достигнуть большинства, нужно
составить коалицию из двух или трех партий, и ее
продолжительность, понятно, не может превышать того времени, которое
необходимо для достижения общей цели.
Если не считать редких моментов, являющихся как бы
проблесками сознания, как, например, движение последних лет, в
котором бюджет Ллойд-Джорджа был в центре, работа партий,
погруженных в усилия, необходимые для поддержания жизни,
фатально бесплодна или почти бесплодна.
Едва отличаясь друг от друга по своим принципам и методам,
партии преимущественно оспаривают друг у друга власть. Их
лидеры, из которых некоторые весьма ценные люди, а иногда и
крупные вожди, не могут, однако, вести политику, какую
подобает настоящим государственным людям, даже если у них на это
все данные; они не имеют и не могут иметь определенного
миросозерцания, не могут последовательно проводить какую бы то
ни было законченную политику. Их доминирующая задача
добиться минутного успеха для партии. Их программы составлены,
главным образом, для нужд войны, ведущейся между партиями;
наряду с проблемами, действительно выдвинутыми народной
жизнью, имеются и другие, созданные только для того, чтобы
можно было на них поиграть в орел или решку. Обычное
выражение «игра партии» хорошо передает сам характер их
сражений. Не то чтобы лидеры и их сторонники в громадном
большинстве, по крайней мере, были бы лишены убеждений,
искренности, но жестокая погоня за успехом партии так хорошо их
скрывает, что часто невозможно различить, является ли этот успех
целью или средством. Оппозиция не является больше тем
противовесом, который так выхваливали теоретики парламентаризма.
Суровость партийной дисциплины, сведя оппозицию к бессилию,
ограничила ее роль обструкцией. Оппозиция, редко движимая
принципами, старается, главным образом, затруднить
существование партии, находящейся у власти, даже рискуя подорвать
правительство страны. Партии, далекие от того, чтобы служить друг
другу сдержкои, стараются выиграть друг у друга в скорости, их
политика, руководимая потребностью «красть голоса», является
политикой надбавок. Хотя Рабочая партия и подняла тон Палаты
общин, но одновременно внесла туда элемент деморализации: она
стимулирует эти надбавки. Тот представитель Кокуса тори, кото-
286

рый изрек: «К черту страну, наше дело победить на выборах», —
прибавил: «И у нас совершенно нет намерения противиться тому,
что популярно в глазах Рабочей партии».
Таким образом, двухпартийная система, рассматриваемая как
краеугольный камень парламентского правительства, сейчас по
всей линии является главным элементом смут. Глубоко
истощенная сама, с большим трудом поддерживающая собственное
существование, она только то и делает, что подрывает парламентское
и представительное правление. Та сила, которую на момент
вдохнул Кокус в партии, не спасла системы, а только напрягла ее,
натянула пружину, сколько могла. И если Кокус до сих пор
является ее поддержкой, то постольку, поскольку веревка
поддерживает повешенного.
X
Эти результаты партийной системы, давно уже замеченные
вдумчивыми умами, начинают все больше обращать на себя
внимание широкой публики*. Возмущение против партий
обрисовывается в общественном мнении уже достаточно отчетливо. Их
оппортунизм, граничащий часто с цинизмом, явная неискренность
их поступков, жестов и методов, которыми они завладевают
избирателями, по мере того как они становятся известными,
вызывают отвращение во многих кругах. Они немало людей заставили
извериться в партии и политике и утверждать, что политики —
просто шарлатаны (humbugs). Это впечатление проникает даже и
в социалистическую среду, хотя ее партийный опыт не очень
продолжителен. Палата общин не пользуется больше тем
уважением, доверием, как в прежние времена, за исключением
рабочего класса, который благодарен парламенту за законы о
регламентации труда, изданные в его пользу, и ожидает еще большего.
Напротив, в средних классах нет больше веры в парламент.
Культурные люди шокированы той политической деградацией, к
которой привели Кокус и партия; люди, занимающиеся политической
деятельностью, с возмущением видят, как вертится впустую с
громадными издержками машина парламента. Многие из весьма
выдающихся личностей предпочитают работать в советах
графства, чем в Палате, там, по крайней мере, они достигнут реальных
результатов. Других отталкивают от парламента многочисленные
повинности, которые должен выполнять М.Р., а также все
растущие издержки, закрывающие дверь в парламент людям бедным
Главные вожди партий открыто уже это признают. На заседании
Палаты общин 26 апреля 1911 г. премьер-министр Асквит заявил: «Я
согласен (с лидером оппозиции), что система партий привела последние годы у
нас к окоченелости, негибкости, которые вовсе не отвечают лучшим
интересам страны. Не может быть честного разумного мыслителя, который бы
тайно или открыто не разделял этого мнения».
287

и независимым. Число лиц, добивающихся депутатского звания,
тем не менее остается значительным, но титул М.Р. не вызывает
больше почета, не считается большим отличием. Приход рабочих
депутатов несколько этому способствовал: «что за почет, если
его могут достигнуть землекопы или рабочие котельного цеха».
Потеря доверия к партиям непрерывно подтачивает
партийную лояльность, количество людей вне партии растет и усиливает
балансирование маятника, но громадная масса недовольных,
испытывающих отвращение к партии, голосует все-таки вместе со
своими традиционными партиями: у них нет никакого выбора.
Теперь они в поисках выхода. Одни жаждут средней партии,
способной одержать верх над обоими соперничающими Кокусами,
спекулирующими на двух обязательно ортодоксальных
кандидатурах, партии, которая бы состояла из умеренных, в то время как
теперь голос их заглушается Кокусом. Впрочем, не только в
среде умеренных мечтают о «партии центра». Другие, как, например,
лорд Юз Сесиль, патетически* провозглашают необходимость
ослабления партийной дисциплины в Палате, для того чтобы
восстановить правительство дискуссий, и предлагают, чтобы наряду с
определенными членами партии было известное число негорячих
ее сторонников, слабо связанных с партиями и доступных
убеждению. Благородное желание, но как бы оно могло быть
осуществлено? Не значит ли это подводить итоги без хозяина — кнута
и Кокуса? Депутаты, которые бы посмели быть «негорячими
сторонниками», были бы на ближайших выборах безжалостно
принесены в жертву на алтарь партии.
Более трезво мыслят те, которые надеются, что слепая
партийная дисциплина будет сломлена такими крупными
политическими реформами, как пропорциональное представительство и
референдум. Пропорциональное представительство, которое
свободно сорганизовало бы общественное мнение, уничтожило бы в
коллегиях монополию Кокуса и заменило бы две механические
партии, поддерживаемые дисциплиной, несколькими свободными
группами. Этот результат действительно весьма вероятен — я
рассмотрю более полно этот вопрос в заключительной части этой
книги, — и неоспоримый успех идеи пропорционального
представительства в общественном мнении, между прочим, обязан
отвращению, которое вызывает партийная система. Референдум,
ставший недавно внезапно вопросом горячо актуальным,
выдвигаемым одновременно консерваторами и весьма передовыми в
политике людьми, обладает, в глазах многих его сторонников, тем
достоинством, что мог бы служить средством против партийной
тирании. Раз народный вотум мог бы сводить на нет решения
парламента, сервилизм депутатов в отношении партий и их лидеров
В интереснейшей статье: Разногласия в Палате общин. The Dublin
Review, июль, 1910 г. Ср. брошюрку того же автора: Свобода и власть,
1910 г.
288

и log rolling (система взаимных «услуг») групп, которые приносят
свои голоса в синдикат партии, лишены были бы рыночной
стоимости, партии потеряли бы власть над отдельными членами, а
также над группами. К этому вопросу, тесно связанному с
общей проблемой демократии, я еще буду иметь случай вернуться.
В настоящее время в порядок дня включена и другая
проблема, также способная подорвать партийную систему, но
свойственная только Англии: это вопрос о вознаграждении членов
Палаты общин, которые в настоящее время не получают жалования.
Эта реформа сделала бы доступным депутатский пост для
малосостоятельных кандидатов без того, чтобы они были вынуждены
прибегнуть к секретной партийной кассе и к кнутам. В то же
время она широко открыла бы двери парламента низким
политиканам, ищущим в политике источник дохода. Это последнее
соображение заставило меня усомниться в полезности введения в
Англии парламентского вознаграждения, как ни представляется
оно мне правильным в принципе. Но за последнее время
непрерывное понижение депутатской независимости убедило меня:
некоторое количество депутатов, не нуждаясь больше в субсидиях,
вернут себе свободу политической совести; возможно, -что в
Палату вступят сто «профессиональных политиков» (но и это под
вопросом), но если вместе с ними придут десять свободных
людей, действительно свободных, то кое-что переменится в
парламенте. Важнее всего в настоящий момент — впустить струю
свежего воздуха в испорченную дыханием партий атмосферу.
Освободительное влияние парламентского вознаграждения
распространилось бы также и на рабочих кандидатов, которые также
должны надеть парламентский ошейник, для того чтобы вступить в
парламент, и там ходить в узде, чтобы получать свою
каждодневную порцию*.
Институт парламентского вознаграждения не окажется
вполне плодотворным, если не будет дополнен другим
мероприятием — переложением на государство официальных
избирательных издержек**. Из мер того же порядка — должна быть
проведена законом более суровая регламентация неофициальных
издержек кандидатов, которая бы свела их к минимуму. Наконец,
я не поколебался бы одобрить запрещение избирательной
вербовки, производимой политическими организациями. Я не
закрываю глаз на юридические трудности, которые бы встретило
определение этого нового нарушения, но полагаю, что они
преодолимы.
* Депутатское вознаграждение проведено законом в августе 1911 г.
**Издержки, связанные с легальными избирательными операциями, так
же несут кандидаты, добивающиеся депутатского поста.
10 — 1445
289

XI
Но действительно ли дело не терпит отлагательства? Даже
если допустить, что упадок представительного и парламентского
правительства действительно так силен и что система партий пала
так низко, не являются ли политическое общество и государство
Англии еще достаточно крепкими? Строго говоря, действие этого
зла до сих пор было ограничено. Описанный порядок вещей,
понятно, привел к ущерблению гражданина, к деградации
парламента, к автократии и к олигархии нескольких вождей, но
свобода английского народа этим не была затронута, и порча не
проникла ни в правительственные, ни в народные круги. Народ был
защищен двойным способом: своей социальной моралью и
политической. Идея чести и личного достоинства, правившая прежним
государством и выраженная понятием джентльмена, не исчезла.
Джентльмен остался идеалом и образцом для всех классов
общества, и подняться по социальной лестнице, не приблизившись в
своих поступках и воззрениях к этому образцу, и сейчас
невозможно. Моральные качества, присущие джентльмену, могли
сколько угодно смешиваться с его внешними признаками, его
символом и сводиться к чисто формальной
респектабельности, они тем не менее устанавливали линию
поведения и делали характер мерилом личной ценности. Тот
же критерий был самостоятельно приложен и к политическим
отношениям: социальные влияния все так же могущественны в
политической жизни и при режиме расширенного избирательного
права, и лидеры до сих пор принадлежат к так называемым
высшим классам. Словом, члены парламента и правящие всегда
были «джентльменами». «Игра партий», которой они предавались,
понятно, была лишена моральной возвышенности, но они не
проявили в ней никаких торгашеских гнусных свойств. Вожди не
использовали своей власти, все более олигархической, чтобы
обогатиться или обогатить своих друзей. Даже та форма их
деятельности, от которой отдавало деньгами, торг титулами и почестями,
была тоже, так сказать, незаинтересованной. Они ведь для
«партии» вели это небольшое дело, к тому же неизвестное широкой
публике. Видимость была соблюдена, а та деморализация, к
которой приводила политическая жизнь, упорное преследование
успеха партии, не очень широко отражалась, она не принимала
ощутимых форм, не поражала, и публика, далекая от
парламентской арены, сохраняла до последнего времени веру в лидеров и
спокойствие души.
Wire-pullers Кокуса и громадное большинство «работников»,
они также вовсе не были корыстолюбцами и не материальную
коррупцию распространяли вокруг себя. Тенденции и методы
Кокуса, столь достойные суровой критики с других точек зрения,
были смягчены или даже сведены на нет благодаря некоторым
моральным качествам англичанина, а также благодаря некоторым
290

традиционным социальным влияниям. Сектантский формализм
Кокуса, его выступления против свободы политической совести,
его оппортунизм, способы запугивания, обращение к чувствам,
эксплуатация доверчивости избирателя наталкивались на
пассивное сопротивление, проистекающее из значительного запаса
искренности, честности, здравого смысла, твердости и
индивидуального чувства независимости, накопившихся в английском народе.
Политический формализм и механизация, введенные Коку-
сом, были также смягчены преемственностью старых социальных
условий, из которых перенималось то, что было наименее
положительного в старом порядке вещей, но которые утверждали и
продолжают утверждать могущество живых сил общества —
таких, как власть лэндлордов, церкви, пиетет перед социальным
рангом и богатством. Богатый человек, надлежащим образом
использующий свои богатства, импонирует толпам больше, чем
люди этикеток, слов. Территориальное влияние, как весьма
убедительно доказали это недавние выборы, вовсе не далекое
воспоминание прошлого, на выборах охотно следуют за хорошим
лендлордом, какова бы ни была его политика, причем это
наблюдается даже в тех местностях, где эмансипация от власти земельных
собственников достигла наибольших размеров, например в
Шотландии. На юге Англии старые графские семьи еще окружены
особым почетом только благодаря старинности их фамилий. Они
являются как бы особым институтом. По тем же основаниям
церковь всегда является живой традицией, служащей звеном
соединения между многими людьми, которые почти не прибегают к
духовным лицам и не посещают храмов. Престиж социального
положения, понятно, уменьшился, но лорд всегда образ, особенно
чарующий воображение, иерархический дух, классовый дух еще
жив в английском обществе, английский народ еще не перестал
быть, по выражению Беджгота, «почтительным народом»,
«политически почтительным»84.
Деградация Палаты, представлявшей народные свободы, и
установившееся верховенство исполнительной власти не
уничтожили этих свобод и даже не создали опасности для их
существования, да и не могли этого сделать. Свобода чересчур укрепилась
в английских правах, она защищена национальной совестью,
распространенными понятиями и привычками крепче, чем каким бы
то ни было законодательным постановлением. Недавно М.Дай-
си85, известный юрист, рассказывал, что он спросил у другого
юриста «более сильного, чем он»: каковы были бы практические
последствия отмены Великой Хартии86. Последний немного
поразмыслил и ответил, что, если бы Великая Хартия была
отменена, это могло бы задеть права короны на рыболовные угодья.
Серьезная контроверза, возникшая в 1909 г. (вследствие того,
что в Палате лордов был отвергнут бюджет Ллойд-Джорджа), по
вопросу о том, имеют ли лорды право касаться финансовых
законов, принятых Палатой общин, напомнило это великолепное
10*
291

различие между законным и конституционным, свойственное
английскому политическому уму. Это уважение к мнению и
твердое разграничение добра и зла в государственной области,
уважение, которое свидетельствует о наивысшей политической
морали, служит оплотом свободы.
Выродившееся партийное правительство не смогло так же
развратить администрацию, заполняя ее креатурами
господствующей партии и превращая публичные должности в
избирательную монету; назначение и отозвание массы чиновников, которое
раньше служило интересам партий, было освобождено от их
воздействия. Это изменение было произведено рядом
законодательных актов и постановлений (из которых первое датируется
1853 г.), установивших для занятия публичных должностей
экзамены и конкурсы. Точное определение срока службы довершает
независимость чиновников в отношении партии и всякого
политического влияния.
XII
Необходимо все-таки признать, что силы сопротивления,
противополагаемые растлевающему влиянию режима партий, скорее
слабеют. Национальный темперамент, по общему признанию,
испытывает глубокие изменения. Сосредоточенность, серьезность
английского характера уступает место легкомыслию,
фривольности. Сильная вера, твердость взглядов вытеснены скептицизмом
и индифферентностью. Моральный энтузиазм и идеализм в его
различных аспектах потеряли цену. Правда, что в то же время
замечается новое социальное течение, которое как бы доказывает
противное — растущее сознание общественных бедствий и
солидарность, которой оно требует от всех классов. Однако чересчур
часто — это только смутное чувство, граничащее с
дилетантизмом и модой, и то, что в нем есть положительного,
эксплуатируется политическими партиями. Оно приносит избирательные
голоса. Впрочем, даже это движение своей материалистической
стороной, возбуждающей массы, присоединяется к общим
материалистическим тенденциям, охватившим все классы общества.
Денежный успех, в частности, окружен культом. Физическая
сила вызывает нечто вроде обожания. Атлет — это национальный
герой. Все стали стремиться к удовольствиям, развлечениям.
Культурный уровень театра, литературы, дешевой прессы
понижается, чтобы соответствовать новым вкусам и питать их. Среди
народных масс новые социальные тенденции находят свое яркое
отражение в растущей страсти к спорту. Средние классы,
охваченные той же страстью, все больше подпадают под утонченное
влияние «общества» с его фривольностью, пассивностью и
терпимостью ко всему и всем. Пуританизм, бывший так долго
моральной цитаделью и тюрьмой среднего класса, падает. Но
вместе с этим освобождением беспокойство проникает в англий-
292

скую душу; спокойная уверенность в себе и вера в свое
превосходство над соседями как бы покидает англичанина, он начинает
сомневаться в себе, в своей стране, в своей экономической,
промышленной и военной мощи. Он стал невероятно нервным, легко
поддается панике, которую вздумается поднять политиканам и
«желтым» журналам. Словом, по всей линии наблюдается
ослабление моральной пружины индивидуума.
Прежние привычные для него социальные влияния, давая ему
направление, заменяли ему твердость духа (если не раздражали
его), но и они, в свою очередь, слабеют. Личное влияние,
обязанное положению и званию, хотя еще велико, тоже играет все
меньшую роль благодаря явлениям как морального, так и
материального порядка. Все большая независимость, проявляющаяся в
манере поведения, если не в мыслях людей незначительных,
подрывает «пиетет». Впрочем, этим влияниям все труднее пробить
себе дорогу в значительные агломерации. Рост городов, куда
притекает большая часть населения, делает жителей чуждыми друг
другу, их контакт исключительно поверхностный, и им трудно
реагировать друг на друга. Это общее действие современной
цивилизации еще усиливается в английских городах обьтчаем
состоятельных людей строить, селиться в отдаленных частях (на
западной стороне, West-End) в предместьях-резиденциях или даже вне
города, в пяти, десяти или пятнадцати километрах.
Незначительные люди предоставлены сами себе или даже загнаны в
отдельные кварталы.
Влияние больших религиозных группировок, закаляющих
душу, понижается вместе с верой, подтачиваемой всеобщей
терпимостью и индифферентностью. Даже само разногласие, бывшее
раньше самым важным социальным и политическим фактором, не
избегает этой тенденции. К растущему индифферентизму в
религиозных вопросах присоединяется социальное тщеславие
нонконформистов, наиболее состоятельных, которые охотно
уединяются в храмах, превращенных в прекрасные часовни, или
переходят в более фешенебельную англиканскую церковь.
Нонконформистская совесть, бывшая источником общественных
настроений, вибрирует с меньшей силой, за исключением тех моментов,
когда вопрос о религиозном образовании пробуждает прежние
религиозные страсти и опасения церкви разных
вероисповеданий. Рабочие массы, в подавляющем большинстве, не ищут
приюта в религии и остаются вне влияния церкви.
Ослабленному моральному чувству соответствует
притупившийся политический смысл. «Политика уже не популярна», —
таково единодушное мнение профессионалов. Общество в целом
погружено в апатию, оно способно только к приступам
политического рвения. Молодые поколения, в частности, в руках
которых будущее английской демократии, мало интересуются
политикой. Бешеный напор, с которым проводятся выборы, нисколько
не характерен для настроения общества, это дело организаций
293

соперничающих партий, избиратели целиком отдаются выборным
сражениям, но, скорее, в качестве спортсменов, знающих себе
цену. Политическое пламя не горит больше в их сердцах.
Свобода, как мы уже отмечали, не в опасности, но нет больше культа
свободы, она больше не является идеалом. И было бы странно,
если бы было иначе в обществе, где плутократия, существом
которой являются корыстолюбие и снобизм, стоит во главе и где
народные массы, внизу социальной лестницы, отдают все свое
свободное время спорту, доходящему до самых грубых форм.
Невозможно даже себе представить, чтобы в настоящее время
какой-нибудь Кошут или Гарибальди могли бы87 быть приняты с
таким восторженным энтузиазмом, как когда-то в Англии, когда
эти герои свободы нашли горячий отклик во всех классах
общества. Политический сентиментализм, поскольку он существует,
чаще всего выражается в империалистическом чувстве, под его
разновидностью джинго, и в растущем культе монархии.
Последний все больше завоевывает себе место в общественном
сознании наряду с дискредитированием представительного режима.
Нет больше той веры в правящих, появились сомнения в том,
действительно ли они the right men on the right place. К
недостатку доверия к парламенту примешивается еще чувство презрения
к говорильне. С другой стороны, уже слышны заявления, что
«политика становится все менее честной». И действительно,
нельзя больше утверждать, что английская политическая жизнь
совершенно охранена от материальной коррупции. Выступление на
арену продажных партийных политиканов, бессильные попытки
использовать законодательство при помощи и под прикрытием
политических партий в целях частных экономических или
промышленных интересов, а также все увеличивающееся значение
секретных партийных касс, нуждающихся в пополнении, — все
это грозные симптомы. Для настоящего момента они не
представляют серьезной опасности, однако их нельзя игнорировать.
Во главе правительства, правда, и сейчас стоят джентльмены.
Это много, но недостаточно. Они предохраняют государство от
материальной коррупции, но они ничего не могут сделать с тем,
что парламент не отвечает своей задаче, что парламентский
механизм едва функционирует. Недостаточность парламентского
правления в известной мере замещается извне, одним из средств,
так сказать, героических, развитием полномочий бюрократии.
Мы уже видели, что муниципальное управление прибегает все
в больших размерах к постоянным служащим. Растущая
сложность управления городов и партийная система, отталкивающая
от муниципальных советов ценных людей, повышают значение
профессиональных работников в области администрации. То
же наблюдается и в сфере управления государством —
оплачиваемые постоянные чиновники все больше завоевывают себе
место.
294

Начавшееся немного более полустолетия назад развитие
чиновничества за последнее время в Англии двигается гигантскими
шагами. Расширение сферы управления, растущая регламентация,
начинающая напоминать страны континента, и беспомощность
парламента не только создали целую армию чиновников, но и
предоставили им чрезвычайные полномочия, почти все дело
администрирования в их руках, даже управление финансами и
законодательство находятся под их влиянием. Они даже
непосредственно законодательствуют. Парламент при вотировании
законов часто довольствуется тем, что устанавливает общие линии,
предоставляя высшим административным учреждениям заботу
совершенно самостоятельно дополнить их подробностями в
форме постановлений. Апелляция к судам на административные акты,
которая была характерна для английского общественного
порядка, отменена новыми законами, часто оговаривающими, что
решения административных учреждений окончательные и не могут
быть обжалованы в суд. Новая английская бюрократия оказывает
значительные услуги, но и лучшая бюрократия, чтобы не
скатиться по наклонной плоскости чиновничества, должна быть в
твердых руках, должна быть под строгим
наблюдением.общественного мнения и его представителей в парламенте. Инциденты,
которые время от времени получают огласку, подтверждают, что, как
ни хороша английская бюрократия, она не сделана из
какой-нибудь осорой глины. Палата же общин неспособна иметь над нею
необходимый контроль, у нее нет для этого ни времени, ни
средств. Ее время тратится на борьбу на парламентской арене
между голубыми и зелеными, а то время, которым она
располагает, недостаточно даже для того, чтобы законодательствовать.
Больше того, так как чиновников всегда прикрывает их начальник
в парламенте, министр, член солидарного кабинета, всякая
критика управления рассматривается как нападение на
правительство, а партийная дисциплина требует от большинства неизменно
отвергать ее.
Сложность политической жизни, состоящей из
многочисленных течений, которые скрещиваются и перекрещиваются,
сливаются и разделяются, вступают в конфликт и нейтрализуют друг
друга, требует всегда больших или меньших оговорок, смягчений
при логически строгом определении понятий. Политические и
социальные условия Англии меньше всего допускают абсолютные
обобщения. Все же, уделяя возможно большее место оговоркам
и смягчениям в изложении изученных нами явлений, нужно
прийти к окончательному выводу, что английское правительство,
при социальном и плутократическом влиянии системы
организованных партий, верховенстве исполнительной власти и все
захватывающей бюрократии, не представляет настоящего народного
правительства. Это — демократия, управляемая олигархией. Это
странное положение было создано целой комбинацией сил и
движений, первоначальных и производных. Но, когда пробуют найти
295

из этого выход, наталкиваются по всей линии на то же
препятствие — нынешняя система партий. Выпрямить моральную
пружину гражданина? Она зажата как бы в тиски партийной
окостенелостью. Вернуть народной Палате ее независимость,
конституционные полномочия? Они в залоге у партий. Вернуться к
дискуссионному управлению? При посредстве партийного
большинства, лишающего слова «гильотиной», или партийного
меньшинства, защищающегося при помощи обструкции? Поставить
узурпаторскую исполнительную власть на свое место, подчинить
бюрократию бдительному контролю? Требования партийной борьбы
ограждают их от этого как бы каменной стеной.
Подводя итоги, нужно признать, что попытка организовать
демократию при посредстве строго определившихся партий как
будто привела Англию к разрушительным для демократии
результатам. Возможно, что к такой зачаточной форме олигархической
демократии привело то обстоятельство, что социальные условия
Англии еще проникнуты прежними влияниями? Другими словами,
объясняется ли провал теми социальными элементами, которые
пришлось организовать, или методом, которым они были
организованы?
Проблема организации избирательных масс также была
поставлена в политическом обществе, вышедшем из недр самой
Англии, но эмансипированном от социальных влияний родной
«старой страны», обществе, со всего размаху бросившемся в течение
политической и одновременно социальной демократии. Я говорю
о Соединенных Штатах. Для решения проблемы был применен
тот же метод организации в форме постоянных строго
определенных партий. Хотя он применен при других условиях, или,
скорее, благодаря тому, что он применен при относительно других
социальных и экономических условиях, американский опыт
может бросить яркий свет на интересующую нас проблему
организации демократии. Мы, таким образом, логически подошли к
изучению партийного режима в великой американской республике.
Следуя плану, принятому для Англии, я рассмотрю в
существенных чертах сначала историческое развитие, потом нынешнее
функционирование организаций политических партий в
Соединенных Штатах.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Глава первая
ПЕРВЫЕ ПАРТИЙНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
I
Зародыши внеконституционной политической организации в
американской республике мы находим в клубах колониального
периода. Эти клубы, процветавшие преимущественно в Бостоне,
сделались по мере приближения американской революции
очагами политической дискуссии, где вскоре зародилось
сопротивление произволу британского парламента.
Среди бостонских клубов особенно выделялся Caucus club
(Кокус клуб), объединивший цвет патриотической партии. На
более или менее секретных собраниях, носивших это причудливое
название, которому была суждена такая необычайная судьба и
происхождение которого еще оспаривается учеными*, уже с
давних пор занимались общественными делами, преимущественно
местными выборами, а также текущими делами до обсуждения
их в колониальном собрании. Первое упоминание о такого рода
собраниях относится к эпохе, более чем на полвека
предшествовавшей американской революции.
Caucus Бостона сыграл важную роль во время революции.
Инициативе его членов, и особенно одного из них, Самуэля
Адамса, обязаны своим возникновением «корреспондентские
комитеты» — мощная организация патриотической партии, подгото-
По мнению одних, термин caucus взят из языка индейцев, аборигенов
Северной Америки, от слова kaw-kaw-was, что на их наречии означало
«говорить, совещаться». Другая гипотеза производит слово caucus от
английского слова calker или caulker (конопатчик), от выражений caulkers
meeting или caulkers club, произношение которых могло измениться.
Название «собрания конопатчиков» могло быть применено к политическим
деятелям Бостона или в оскорбительном смысле, или потому, что они
собирались в помещении, которое ранее служило местом встреч для
конопатчиков, и т.д. и т.д.
297

вившей революцию и независимость. Отделение колоний
положило конец деятельности корреспондентских комитетов.
Несколько лет спустя влияние французской революции породило в
Соединенных Штатах, как в Англии, постоянные политические
организации в виде «демократических обществ», которые
явились подражанием клубу якобинцев в Париже. Эти общества
вскоре распространились по всем штатам, городам и селам. Но
слишком рьяно следуя примеру своего парижского образца, они
стали элементом смуты и угрожали общественному порядку, так
что президент Вашингтон8^ счел нужным их запретить. Через
несколько лет они исчезли вследствие отрицательного отношения к
ним общественного мнения.
После этого в течение нескольких лет не существовало
постоянной внеконституционной организации. Избирательная борьба
скорее вызывала возникновение групп, образовавшихся на
основе местного и личного соперничества, чем возникновение партий,
ясно различавшихся по своим принципам и программам. Даже на
широкой арене политической жизни новой республики, в
конгрессе Соединенных Штатов, потребовалось известное время для
того, чтобы в связи с расхождениями в толковании конституции
могло возникнуть и принять определенные организационные
формы деление на партии. Для возникновения же местных
партийных организаций, естественно, потребовалось еще больше
времени; во всяком случае, вначале не было необходимости в
твердой структуре, так как количество избирателей обыкновенно
было ограничено цензом, число избираемых было незначительно
и, наконец, потому, что в американском обществе, в особенности
в Новой Англии90, еще существовал правящий класс, т.е. группы
людей, которые благодаря своем^ богатству и общественному
положению пользовались влиянием среди своих сограждан,
безропотно подчинявшихся их руководству. Кандидаты избирались на
собраниях сельских округов (town-meeting) и графств (county
meeting), но в действительности эти общие собрания лишь
утверждали выборы, произведенные ранее небольшими категориями
лидеров.
В Пенсильвании, где борьба групп была особенно
оживленной, ранее, чем где-либо, начали создаваться избирательные
организации партий. Но довольно долго организации эти проявляли
себя лишь во время выборов, в промежутках между которыми
было бы трудно установить их сколько-нибудь регулярное
развитие. Так как количество кандидатов превышало установленное
число мандатов, чтобы наметить кандидатов на получение
избирательных мандатов, прибывшие из различных местностей
делегаты объединялись между собой. Но эти собрания были
нерегулярными, и очень часто представительство мест на них не
являлось ни полным, ни прямым. Кроме того, принятые на них
решения никому не представлялись, не были ни для кого
обязательными, и ни избиратели, ни кандидаты не считали себя связанны-
298

ми сделанными «намечаниями» (nominations)*. Часто
первоначально отвергнутые соискатели избирательных мандатов тем не
менее не снимали своих кандидатур и выдвигали их
непосредственно перед избирательным корпусом.
Скоро партии нашли определенные формы для своего внекон-
ституционного существования в самой конституционной
структуре в законодательных собраниях и, наконец, в конгрессе
Соединенных Штатов**. Предварительное соглашение относительно
кандидатур как при выборах губернатора, так и при избрании
выборщиков во время выборов президента, могло быть обеспечено
лишь путем их обсуждения на общем собрании избирателей
всего штата. Но регулярно организовывать такого рода собрания
было затруднительно как вследствие состояния путей сообщения
того времени, превращавших поездку в столицу штата в
серьезное, почти рискованное предприятие, так и вследствие трудности
найти людей, располагавших достаточным свободным временем и
готовых в нужный момент предпринять такое путешествие.
Между тем лица, пользующиеся доверием избирателей штата,
находились уже в столице в силу своих функций, как члены
законодательного собрания. Не были ли они наиболее подходящими для
того, чтобы указать своим доверителям имена кандидатов,
которые могли бы собрать наибольшее количество избирательных
голосов в штате? Это соображение возникло естественно, в
частности, в умах самих членов законодательных собраний; они взяли
на себя наметить кандидатов для включения их в общий список
штата. Члены как той, так и другой палаты, принадлежавшие к
одной и той же партии, обыкновенно официозно собирались в
помещении самого законодательного собрания, производили там
выборы и сообщали о них избирателям путем адреса
(прокламаций), который подписывался индивидуально каждым из них.
Иногда, чтобы придать более веса рекомендации депутатов, сюда
присоединяли подписи и других популярных граждан, находив -
Nomination (намечание, назначение) — термин, употребляемый для
обозначения определения кандидатов на выборные должности, означает на
английском политическом языке лишь первую фазу выборной процедуры,
предшествующую выборам, на которых избиратели окончательно
высказываются о намеченных кандидатах.
Здесь нет необходимости подробно излагать конституционную
структуру американской республики; ее федеративная форма привела к
созданию в каждом штате Союза независимой законодательной и
исполнительной власти, законодательного собрания и губернатора, избранных
народом, в то время как Союз в целом имел особый законодательный корпус —
конгресс Соединенных Штатов, состоящий из палаты представителей,
избранной гражданами штатов по числу населения, и сената штатов, в
котором каждый штат, каково бы ни было его население, был представлен
двумя членами, избранными законодательным собранием штата. Во главе
исполнительной власти Союза стоят президент и вице-президент, избранные
путем двухстепенных выборов — выборщиками, делегированными для
этого от всех штатов.
299

шихся в этот момент в столице. Такой способ рекомендации
кандидатов штата быстро распространился по всему Союзу и был
охотно принят избирательным корпусом. Законодательное
собрание довольно хорошо представляло важнейшие элементы
избирательного корпуса, так как в него входило значительное
количество лиц тогдашнего «правящего класса», которые еще
рассматривались как естественные вожди общества, а также и все
возраставшая группа молодых политических деятелей,
выдвигавшаяся в силу беспрерывного развития демократических тенденций в
стране. Вследствие того, что эти официозные собрания членов
законодательного корпуса носили частный характер, им было
присвоено название caucus — по аналогии с тайными собраниями,
организованными бостонским кокусом до революции. Название
«законодательный кокус» сделалось их формальным
наименованием во всех штатах. Аналогичный институт образовался вскоре
и в среде самого конгресса.
II
С некоторых пор федералисты91, члены конгресса и в первую
очередь сенаторы, ввели уже в обычай устраивать официальные
собрания, которым было присвоено название кокуса, для того
чтобы заранее намечать линию своего поведения в наиболее
важных вопросах. Решения, принятые большинством
присутствующих членов, рассматривались как обязательные для меньшинства,
что обеспечивало этим тайным собраниям необходимую
моральную поддержку и почти правовое значение. Перед
президентскими выборами 1800 г. члены федералистской партии конгресса
занялись вопросом, находившимся вне всякой компетенции
конгресса: они наметили кандидатов в президенты92 и
вице-президенты Союза и употребили все свое влияние, чтобы эти
кандидаты были приняты избирателями. Все свои действия кокус
окружил большой таинственностью. Это вызвало немало протестов со
стороны оппозиции, которая обличала «конклав якобинцев» и
высокомерие некоторых членов конгресса, объединившихся в
избирательном кокусе для того, чтобы руководить гражданами при
осуществлении их конституционных прав.
Но это не помешало самим республиканцам, членам
конгресса, как и федералистам, также организовать тайный кокус для
того, чтобы наметить кандидатов на две высшие должности
исполнительной власти Союза. К следующим президентским
выборам в 1804 г. кокус конгресса возник вновь, но на этот раз он
уже не был тайным. Республиканские члены конгресса открыто
собрались для утверждения кандидатур, соблюдая при этом все
формальности совещательного собрания, как будто бы они
действовали в силу своих мандатов93.
Федералисты, почти уничтоженные как партия, с момента
победы Джефферсона в 1806 г. навсегда отказались от кокуса.
300

Впредь собирался лишь один кокус конгресса —
республиканский кокус, который выступал на сцену регулярно каждые
четыре года перед президентскими выборами. Неоднократно
возникали горячие протесты как в самом кокусе, так и в стране против
той неконституционной, чтобы не сказать антиконституционной
роли, которую на себя брал кокус*.
Но его решения неизменно принимались. Избиратели,
которые согласно конституции должны были вполне свободно
произвести выбор верховного должностного лица, ограничивались
лишь тем, что утверждали решение, ранее принятое в
Вашингтоне кокусом конгресса. Их голосование являлось лишь простой
формальностью.
Авторитет кокуса конгресса, заставлявший беспрекословно
принимать его решения, что делало назначение равноценным
выборам, опирался на два обстоятельства: 1) лица, входившие в
кокус, в значительной мере представляли собой в столице Союза
тот же политический и социальный элемент, как и члены кокусов
законодательных собраний штатов, т.е. управление лидеров как
естественных вождей, авторитет которых еще молчаливо
признавался. 2) С другой стороны, члены кокуса являлись выразителями
высших интересов, требовавших подчинения распоряжениям,
откуда бы они ни исходили. Справедливо или нет —
антифедералисты думали, что республика и свобода подвергались
смертельной опасности со стороны федералистов, политическим идеалом
которых была английская конституционная монархия и которые,
не доверяя народу, его уму и сознательности, мечтали о более
сильной власти.
Партия федералистов вскоре погибла, но воспоминания о
действительных или воображаемых опасностях, угрожавших
свободе и равенству, пережили ее и долго еще служили пугалом,
которым вожди победившей партии не брезговали пользоваться для
укрепления своей власти.
Чтобы предупредить всякую возможность насильственного
возвращения федералистов, республиканцы должны были тща-
Как известно, авторы конституции были сильно озабочены принятием
особых мер предосторожности, чтобы обеспечить выбор на высшие
должности наиболее достойных и ограждать самые выборы от интриг и
коррупции.
Они боялись доверить выборы мятежным и несознательным народным
массам, но не менее того они опасались также передать выборы собранию.
Они думали найти среднее между прямой демократией и олигархией в
специальном корпусе выборщиков, избранных народом. Эти лица, не
принадлежавшие к официальным кругам (члены конгресса и чиновники
Соединенных Штатов не имели права быть избираемыми), рассеянные по
всему Союзу и облеченные миссией временного характера, которая должна
была начинаться и кончаться подачей голосов, должны были быть менее
подвержены коррупции и руководствоваться лишь собственной совестью и
своим умом, благодаря чему они и были облечены доверием своих
сограждан.
301

тельно оберегать партию от раскола, и кокус конгресса именно
и являлся очень подходящим средством для того, чтобы избежать
раскола и объединить все силы партии для большого
избирательного боя за президентство.
III
Между тем почти с начала столетия, видевшего приход к
власти Джефферсона94 и триумф демократических доктрин в
теории управления, обе крупные силы, социальная и
политическая, — управление лидеров и общепризнанное руководство
партии, — на которые опирался кокус, медленно, но непрестанно
ослабевали. Уничтожение федералистов положило конец
разделению на партии, и знаменитая фраза Джефферсона: «Мы все
республиканцы, мы все федералисты», — вскоре стала выражать
действительное положение дел. Когда в 1817 г.95 Монро пришел
к власти, основные демаркационные линии были окончательно
стерты; в политической жизни наступила «эра добрых чувств»
(the era of good feelings). Между тем кокус конгресса, выдвигая
своих кандидатов, повторял старый припев, убеждавший народ
сплотиться вокруг него, чтобы противостоять неприятелю; он
провозглашал высшие цели партии, когда партия уже не
имела никаких особых целей и являлась лишь воспоминанием
прошлого.
С другой стороны, управление лидеров в течение четверти
века систематически подрывалось социальным и экономическим
развитием, происходившим в американской республике.
Исчезновение федералистов, являвшихся живым отображением
управления лидеров, лишило его одной из наиболее сильных основ.
Духовенство, наиболее сильная опора федералистов, лишилось
своего влияния на светское общество.
По ту сторону Аллеганских гор, на девственной почве Запада,
образовывалось новое общество, свободное от всяких традиций,
так как у него не было прошлого, и пропитанное духом
равенства, так как его члены, все только что прибывшие и все неимущие,
были похожи друг на друга. И с каждым днем росло население
и увеличивались богатство и политическое значение этой страны
Запада. Старые штаты также замечали ее необычное
коммерческое и промышленное развитие, но растущее ее благосостояние
действовало разрушительно на старый строй: оно создавало
новый класс богачей, создавшийся из разбогатевших негоциантов и
разбогатевших фабрикантов; эти новые богачи, вытесняли старых,
не успев еще отвоевать у них уважения и расположения народа.
Быстрый рост городов способствовал разрушению старых
социальных связей.
В то же время как люди, так и обстоятельства вынуждали
отдельные личности стряхнуть с себя старые путы. Триумф
Джефферсона в 1801 г. дал необычайный толчок пропаганде демокра-
302

тических идей и окружил их почти ритуальным культом. Люди
политики твердили наперебой, что голос народа является голосом
бога и что все должно склониться перед величием народа.
Писатели пропагандировали и уточняли эти идеи. Не меньшее влияние
оказывали также и житейские уроки, получаемые
американскими гражданами.
Благосостояние росло с беспримерной быстротой. Ряд
крупных изобретений, которыми было отмечено начало XIX века,
природные богатства, добывавшиеся из недр земли, —
привлекали всех к участию в выгодах экономической революции.
Сознание американского гражданина было преисполнено гордости и
самодовольства человека, уверенного в самом себе и не
признающего никого выше себя. Руководящая группа граждан,
объединившихся в кокусе конгресса и законодательного собрания штата
для того, чтобы диктовать ему его линию поведения и выбор
уполномоченных, казалась ему бандой узурпаторов.
IV
К концу второго президентства Монро96 весь Союз был
взволнован бурной полемикой по поводу предстоящего собрания
кокуса конгресса: шла дискуссия в прессе, собирались митинги
и в законодательных собраниях штатов выносились резолюции
по этому вопросу. Большинство общественного мнения было
враждебно кокусу. Народные митинги, почти без исключения,
опротестовывали назначения, сделанные кокусом, как вопиющую
узурпацию народных прав*. Законодательные собрания штатов
были менее единодушны. Поднятое в стране движение против
кокуса конгресса, а еще более распри в конгрессе,
разделившемся на этот раз между несколькими кандидатами, заставили
последних отказаться от мысли получить от кокуса желаемое
назначение. Единственным кандидатом, который на это
рассчитывал, был Грауфорд. Собрание кокуса состоялось во дворце
конгресса 14 февраля 1824 г. Но из 2 16 членов только 6 6
откликнулись на призыв. Грауфорд собрал почти большинство голосов,
но это большинство представляло только небольшую часть
партии, и в результате стала лишь очевидной неспособность кокуса
осуществлять концентрацию сил, что и являлось смыслом его
существования.
«Пришло время, когда махинации некоторых, стремящихся диктовать
линию поведения большинства, какими бы обходными путями это ни
проводилось, должны были быть встречены с твердостью, подобающей народу,
бережно относящемуся к своим правам... Единственным бесспорным
источником, от которого могут исходить назначения на должности, является
сам народ. Ему принадлежит право выбора, и ему одному надлежит
принимать предварительные решения». (Резолюция, принятая в штате Огайо
в 1823 г.)
303

Вскоре после этого его сторонникам пришлось выдержать
серьезную борьбу в конгрессе. Во время дискуссии об
избирательном праве в сенате завязались бурные дебаты по вопросу о
кокусе. Были выдвинуты серьезные обвинения против
«необычайной власти, которая создалась сама собой и оказалась
сильней конституции» и существование которой могло бы повести к
большим злоупотреблениям и коррупции.
Это приводило, как говорили, к захвату власти народа,
представлявшему тем более опасностей, что он происходил в
разлагающейся сфере протекционизма и под давлением
исполнительной власти: «Сделайте меня президентом, и я вас сделаю
министром или секретарем штата или, во всяком случае, обеспечу
хорошим местом, соответствующим если не вашим способностям,
то вашим потребностям».
По мысли автора конституции, президент и конгресс должны
были являться противовесом друг другу, но при создавшейся
системе все выгоды этого полезного сочетания были утрачены.
Защитники кокуса, которых было гораздо больше в сенате,
свысока отвечали своим противникам: «Рекомендация кокуса не
имела бы никакого веса, если бы она противоречила воле народа.
Дерево узнают по его плодам. Каковы результаты работы кокуса
в течение двадцати лет? Разве конституция была нарушена?
Разве наше процветание не вызывает всеобщего восхищения? Не
обращает ли всякая нация, желающая порвать цепи рабства, свои
взоры к нам, как к путеводной звезде? Вот плоды системы,
проводившейся при президентских выборах с 1800 г. и до сих
пор, — системы, которую поддерживал народ и наиболее
выдающиеся представители страны. При народном правлении, когда
многие высшие чиновники являются выборными, должен быть
твердо установленный способ подачи народом голосов. Система
кокуса является наилучшим из всех возможных способов».
Дебаты длились три дня, и в них приняло участие более
двадцати ораторов. Устав от борьбы, сенат отложил дискуссию на
неопределенный срок. Но для всех было очевидно, что вопрос
предрешен. «Царь-кокус низвергнут», — говорили со всех
сторон. И он не делал попыток к своему восстановлению, так как
вызванная им против себя в стране вражда была слишком велика.
Падение кокуса конгресса увлекло за собой и всю систему
назначений на выборные должности кокусами. Законодательные
кокусы в штатах были окончательно сметены поднявшейся
волной демократического течения. Они начали разлагаться еще до
взрыва демократических чувств, произошедшего в третьем
десятилетии XIX века. Так как в законодательные кокусы входили
только члены партии законодательного собрания, то округа, в
которых эта партия была в меньшинстве, оставались без
представительства, а между тем там принимались решения, обязывавшие
партию штата в целом. Идя навстречу жалобам таких округов,
кокусы к концу тридцатых годов решили принять в свою среду и
304

делегатов, выбранных ad hoc членами партии в округах, не
имевших представителей в законодательном собрании. Брешь была
пробита и постепенно расширялась. Мало-помалу участие членов,
избранных в порядке исключения, сделалось правилом:
кандидаты намечались на конвентах делегатов округа, на которых за
отсутствием делегатов, специально назначенных от округа, могли
участвовать члены законодательного собрания. Термин
«конвент», употреблявшийся сначала для обозначения собраний
граждан из нескольких местностей, сделался в данном случае
термином, применявшимся к представительному собранию делегатов.
Смешанные конвенты уступили наконец место конвентам,
составленным исключительно из специально выбранных народных
делегатов. Первый чистый конвент был организован в
Пенсильвании в 18 1 7 г. В большинстве других штатов законодательный
кокус сходил на нет более медленно. В штате Нью-Йорк
законодательный кокус оставался хозяином до 1824 г., несмотря на
неоднократные попытки вытеснить его. Народная инертность,
могущество привычки и престиж правления лидеров еще некоторое
время сопротивлялись растущему демократическому течению.
Глава вторая
ВОЗНИКНОВЕНИЕ СИСТЕМЫ КОНВЕНТОВ
I
С падением кокуса конгресса в 1824 г. заканчивается одна
эра политической жизни Соединенных Штатов и начинается
другая. Но пока еще политическая сцена представляла собою лишь
развалины и хаос; старые партии распались, новые еще не
создались; правление лидеров было обречено; внеконституционные
рамки кокуса, служившего базой для деятельности партии
лидеров, были разрушены, новая же база едва намечалась. Этот
беспорядок особенно ярко выявился в борьбе, происшедшей при на-
мечении кандидатов в президенты. Фиаско последнего кокуса
конгресса лишь затруднило положение. Вместо установленной
рекомендации одного кандидата, происходили публичные
манифестации в пользу то того, то другого претендента. Они исходили
одновременно от законодательного собрания штата, официозного
собрания членов законодательного собрания, объединенных в ко-
кусе, конвентов штата, состоявших исключительно из делегатов,
и, наконец, от больших митингов граждан. Везде высказывались,
выражали свои желания, и все это делалось с такой
лихорадочной поспешностью, как будто народ хотел вознаградить себя за
долгое вынужденное уклонение от подачи голосов, навязанное
ему той исключительной властью, которую захватил себе кокус
305

конгресса. Но при окончательной подаче голосов в коллегии
выборщиков ни один из кандидатов в президенты не получил
большинства голосов, и, согласно конституции, выборы перешли к
палате представителей. Последняя выбрала из трех кандидатов,
получивших наибольшее количество голосов в избирательной
коллегии, — Джексона97, Джона Квинси Адамса98 и Грауфор-
да — второго, одного из наиболее выдающихся государственных
деятелей, человека с большим опытом и суровым характером,
возвышавшимся до античных добродетелей.
Едва новый президент вступил в исполнение своих
обязанностей, как его менее счастливые соперники и их сторонники в
конгрессе начали беспощадную войну против его правления.
Главным участником этой коалиции являлся сенатор Нью-Йорка
Мартин Ван-Бюрен", прославившийся в истории Соединенных
Штатов как один из главных предшественников и предков
крупных заправил (managers) и закулисных интриганов (wire-pullers)
высшего полета. Распознав в одном из побежденных
кандидатов — Джексоне — человека будущего, он постарался создать в
его пользу особую партию. Находясь в сенате, он привлек к нему
голодных, объединил остатки прежних распавшихся партий во
фракции и котерии (кружки лиц), не имевшие ничего общего в
линии своего поведения, ни общих политических стремлений, и
систематически настраивал их на оппозицию против управления
Квинси Адамса. Эта партия, которой суждено было стать
«демократической партией», пока что представляла собою
коалицию беспринципных, лишенных благородства людей, которая
могла рассчитывать на успех лишь при условии создания
сильной организации, охватывающей всю страну. Ван-Бюрен взялся
за осуществление этого с необыкновенным знанием дела,
которое он приобрел благодаря продолжительному опыту в своем
родном штате, где с давних пор зародилось и развивалось
искусство политиков.
II
Роль, которую сыграл в этом отношении штат Нью-Йорк, и
все, что в нем происходило до этого, настолько важно, что
заслуживает особого внимания. Пестрая масса космополитического
населения большой атлантической метрополии уже давно
исключала возможность сурового управления господствующего
класса — управления, создавшегося на пуританской почве Новой
Англии. Политическая жизнь Нью-Йорка давно представляла собой
непрерывную борьбу соперничающих кондотьеров. Иногда они
происходили из влиятельных семей, обладавших большим
количеством сторонников из плебеев, по примеру римских оптиматов;
иногда же это были выскочки, которые обычно объединялись с
людьми более знатного происхождения. Более образованный,
чем римские плебеи, не такой бедный, а главное, более сохраня-
306

ющий свое достоинство «человека и гражданина» народ Нью-
Йорка для вовлечения в тот или другой соперничающий лагерь
требовал искусного обращения с собой. Необходимость
выдвинула личности и создала способы действия. Между этими первыми
учителями выборных дел мастеров, к которым восходит
традиция, был Аарон Бэрр, тот самый, который после достижения ви-
це-президентства республики влачил долгое и жалкое100
существование Каина, презираемый как убийца Гамильтона и предатель
родины. Обладавший гением руководителя масс, находчивый и
обаятельный, Бэрр сумел сгруппировать вокруг себя людей,
близких ему по натуре, которые, наряду с большими
способностями и активностью, обладали и безграничной преданностью
своему вождю. На всем протяжении штата они образовали как
бы сеть для вылавливания избирателей. Их притягательная сила
заключалась в глубоком знании различных элементов
избирательного корпуса и в тонком искусстве комбинаций и сделок как при
составлении списков кандидатов, так и при раздаче после победы
наград в виде разных общественных должностей. Никто не
заботился о принципах и убеждениях. Аарон Бэрр создал школу.
Одним из его учеников, наиболее способным и выдающимся, был
Мартин Ван-Бюрен.
Вокруг этих крупных избирательных деятелей — сначала в
Нью-Йорке, а потом и в других местах объединилось
значительное количество людей, специально занимавшихся политикой и
желавших занять государственные должности. С основания
Соединенных Штатов все стремились занять те доходные, хотя
относительно скромные должности, которые могла предоставить
государственная служба, что нельзя было ожидать от
демократического народа, где равенство условий, казалось, исключало самую
возможность стремления к официальным должностям в стране,
всецело поглощенной практической деятельностью, дававшей
без всякого соперничества возможность достигнуть известных
выгод. Тем не менее произошло обратное. В течение долгого
времени увеличению числа искателей государственных должностей
мешало как небольшое количество этих должностей, так и
существование господствующего класса, который в силу
обстоятельств удерживал за собой эти должности. Эта монополия
сыграла немалую роль в демократическом брожении,
происходившем в течение первых десятилетий XIX века. По мере того как
исчезало основное население республики, а развитие страны
влекло за собой увеличение числа государственных учреждений,
вследствие расширения избирательных прав, увеличивался
контингент политических деятелей, путь к народной кормушке
становился более трудным и суровым. Создался целый класс людей
низшего социального положения, которые стремились найти в
политике — и преимущественно в ее мутной воде — средства к
существованию. Социальные и политические условия
Нью-Йорка, указанные выше, были особо благоприятны для процветания
307

такого рода людей. В соседнем, очень демократическом штате
Пенсильвания, где также большое значение имели партии, уже
давно создались подходящие условия для деятельности мелких
политиков. В других штатах эти мелкие политики были менее
распространены, но повсюду к началу третьего десятилетия XIX
века они уже представляли собой самостоятельный элемент
общества, приводивший к деградации политику, в результате чего и
самому термину «политик» был придан унизительный смысл, тогда
как в первоначальном этимологическом значении этот термин
применялся исключительно к лицам, занимающимся
государственными делами.
III
Искусство организовывать политические кампании
(management), развившееся в политической атмосфере Нью-Йорка, Ван-
Бюрен должен был теперь применить в более широком масштабе
и на более обширной сцене. Во всем Союзе он создал комитеты
для вербовки сторонников Джексона и для обработки
избирательного корпуса путем литературы и агитации на публичных
митингах и частных собраниях. Персонал, необходимый для
выполнения этой обязанности, — отборный персонал — был готов: это
были политики.
Как только в 1825 г. Д.К.Адамс сделался президентом, друзья
Джексона стали кричать, что воля народа была нарушена
избранием палатой на высшую должность Д.К.Адамса, так как при
народном голосовании Эндрю Джексон был признан более
желательным кандидатом. Конституция, конечно, представляла палате
полную свободу выбора, однако последняя использовала эту
свободу вопреки демократическим принципам; на основании буквы
конституции народ был лишен своих прав. Эти разоблачения
подняли в сердцах народа искреннее, глубокое возмущение,
настоящее ожесточение против его врагов. Этими врагами оказались
все, занимавшие привилегированное положение благодаря
образованию, культуре и богатству. Они не только возбуждали
народную зависть своей монополией политической власти,
вызвавшей возмущение против кокуса, но и раздражали массы
присвоенным ими себе социальным преобладанием, что создало
из них в новом обществе, где процветало равенство,
действительно особую касту. Генерал Джексон, не будучи демагогом,
отвечал более других своими личными качествами требованиям и
страстям народа.
Политики усиленно эксплуатировали чувства народных масс к
Джексону и, подготовляя следующие выборы, проявили в своей
кампании невиданную до тех пор активность. Джексон был с
триумфом избран. Он и его друзья видели в этом победу «демоса».
Энтузиазм демократии был действительно громаден. Джексон им
представлялся новым Иисусом Навином, ведшим избранный на-
308

род в обетованную землю, отвоеванную у «высших» классов, и
народ, окружавший Джексона, спешил ею воспользоваться.
«Народ приходил за пятьсот лье (тогда еще не было железных
дорог), чтобы видеть Джексона101, — писал Вебстер, — и,
казалось, они серьезно думали, что страна только что спаслась от
ужасной опасности». Сцены, которые сопровождали церемонию
торжественной клятвы, данной новым президентом, явились
символом только что происшедшей мирной революции и тех
последствий, которые она неизбежно должна была повлечь за собой.
Когда Джексон возвращался из Капитолия, из дворца
законодательного собрания, в Белый дом, местожительство президента,
его окружала и сопровождала громадная толпа, спешившая, как
на пожар. Толпа ворвалась в Белый дом и, вперемежку с
высшими должностными лицами республики и членами
дипломатического корпуса, наполнила в мгновение ока все залы. В большой
приемной зале толпа народа, стоя грязными сапогами на обитых
шелком креслах, являла живую картину взятия позиции власти
новым хозяином. Когда принесли прохладительные напитки и
этим привлекли внимание толпы, произошла неверрятная давка.
Китайский фарфор, чашки, стаканы — все разлетелось в куски;
грубые руки перехватили все мороженое, так что ничего не
осталось для дам, о чем с сокрушением рассказывает один историк.
Это неистовство, с которым толпа набросилась на
прохладительные напитки, скоро сделалось особенно символическим.
IV
Громадная толпа народа, которая только что прошла, полная
радости по улицам Вашингтона, разошлась по домам; но часть ее
осталась: это были следовавшие за ней мародеры; это были
политики, желавшие получить вознаграждение. В уплату за свои
труды они требовали административных должностей. Они
наполнили Вашингтон, как саранча; они кишели в приемных и кулуарах
общественных зданий и на соседних улицах; они осаждали
жилища Джексона и его министров. Джексон поторопился признать
справедливость их требований. Его правительственная газета
заранее объявила, что он «вознаградит друзей и накажет врагов».
Экзекуция началась немедленно. Множество чиновников были
смещены без суда и без объяснений, единственно лишь по
подозрению, что они враждебны Джексону, и потому, что их места
были нужны другим. Каждый служащий зависел от милости
доносчиков. В государственном управлении установилось царство
террора. В первый год своего президентства Джексон отстранил
и заставил отстранить больше двух тысяч человек, тогда как все
его предшественники, взятые вместе, отстранили с начала
возникновения республики лишь семьдесят четыре служащих,
причем многие из них были действительно виновны в крупных
злоупотреблениях. Новые служащие, заменившие уволенных, часто
309

не имели никакого понятия о той работе, которую им доверили;
действительной же их заслугой было лишь то, что они «помогли
Джексону».
«Вознаграждение» друзей и «наказание» врагов, так широко
применявшиеся Джексоном, являлись не новыми для
Соединенных Штатов. Это вошло в обычай и давно практиковалось в
штатах Нью-Йорк и Пенсильвания. Уже со времен борьбы
победившая партия накладывала руку на государственные должности.
Возникшая в период режима назначений на должности, эта
система продолжалась и в период выборов на должности, который
начался с введения всеобщей подачи голосов в 1821 г.
Попав в сети знаменитой организации, возглавляемой Ван-Бю-
реном и его сторонниками, всеобщая подача голосов
предоставляла должности политикам, специально выдвигаемым
закулисными интриганами (wire-pullers). И когда, спустя некоторое время, в
сенате Соединенных Штатов обвинили Ван-Бюрена в том, что он
ввел этот обычай, сенатор Марти подал следующую реплику:
«Политики в в о д я т в жизнь то, что проповедуют.
Когда они сражаются за победу, они не скрывают своего
намерения воспользоваться плодами этой победы. Они не видят
ничего плохого в обычае, в силу которого наследство, оставленное
врагом, переходит победителю». Выражение «добыча
победителю» (to the victor the spoils) сделалось общепринятым и прочно
вошло в обиход. Весь Союз был обречен попасть под ярмо этой
системы, так как его политическая ситуация сделалась
аналогичной ситуации Нью-Йорка. Старое политическое управление
лидеров, состоявшее из избранной части нации и царившее в
Вашингтоне, распалось на тысячу кусков, потерпев поражение вместе
с кокусом конгресса, управление распылилось среди
бесчисленной толпы провинциальных лидеров, стоявших ближе к народным
массам, но зачастую являвшихся просто оборванцами. А между
тем к их услугам пришлось прибегнуть для того, чтобы создать
эту беспринципную партию, объединившуюся вокруг имени
Джексона, а скрепляющим цементом для поддержания этой
механической агрегаций могла служить лишь система «наград и
наказаний». Первому министру (Secretary of State) нового
президента не пришлось привыкать к системе «добычи»: это был не кто
иной, как Мартин Ван-Бюрен.
В качестве обоснования программы политиков явилась
доктрина, устанавливающая, что при демократическом строе
государственные должности вовсе не являются частной собственностью,
а что каждый гражданин имеет право по очереди участвовать в
выгодах государственной службы. Джексон открыто
провозгласил эту теорию в своем первом президентском выступлении.
Выступая в защиту произведенных им увольнений, он объяснял, что
польза дела требует частой смены чиновников, «круговорота»
(rotation), так как чиновники, слишком долго остававшиеся на
своих местах, неизбежно делались индифферентными к обще-
310

ственным интересам, и учреждение, оставляя их, теряло гораздо
больше, чем выигрывало от их опыта. «Этот круговорот, —
объяснял президент, — является главнейшим принципом
республиканского символа веры». Применение этих «главнейших
республиканских принципов» — круговорота и раздела добычи —
вскоре вызвало глубокое смятение во всей общественной жизни. Это
привело к упадку государственного аппарата, уничтожая в нем
всякую устойчивость, устанавливая вместо личных достоинств,
знания дела и профессионального усердия — интриги и
покровительство, широко открывавшие двери для авантюристов и
голодных наемников. От этой системы выиграли только
организованные партии: она обеспечивала им целые армии избирательных
агентов, рассеянных по всей стране, готовых на все ради
триумфа партии, так как речь шла об их личном благополучии.
V
Основные кадры этих армий, как мы уже знаем, поставлялись
конвентами делегатов, которые в 1824 г., благодаря
непрерывной работе, развились в законченную систему. Собираясь
сначала более или менее спорадически, конвенты стали общим
явлением и распространились по всей стране, подразделяясь,
согласно территориальным единицам и избирательным округам, на
конвенты штатов, округов, уездов и т.д. и наконец покрыли всю
страну законченной и равномерной сетью. Эта работа, начавшаяся в
последний период президентства Монро, потребовала не менее
четверти века. На востоке штатов, где почва была так прекрасно
подготовлена, в особенности в штатах Нью-Йорк и
Пенсильвания, в штатах политиков, якобы демократическая организация
быстро развилась и овладела сейчас же избирательными
массами; но не совсем так происходило дело на Юге и на Западе. В
некоторых местностях Запада, например в Иллинойсе, новая
система была встречена недоверием. Там поняли, что это «трюк
янки, способных ограничить свободу народа, отнимая у граждан
возможность сделаться кандидатами по собственному
побуждению и лишая избирателей права подавать голос за кандидата по
своему вкусу».
Но сопротивление, которое встретила система конвентов, не
могло противодействовать ей, так как система конвентов
слишком отвечала интересам и потребностям, страстям и
вожделениям. Демократический порыв, приведший Джексона к власти,
объяснялся в конституционном отношении двумя важными
фактами — введением всеобщего голосования и значительным
расширением принципа выборности на государственные должности.
Число избирателей увеличилось, и обязанности каждого из них
значительно расширились и усложнились. Между тем многим
новым членам суверенного народа, особенно в начинавших
создаваться промышленных и мануфактурных центрах, не хватало зна-
311

ния в области общественных дел, и почти всем не хватало
времени. Лихорадка обогащения целиком охватила нацию с такой
силой, что, по правде говоря, действительное выполнение
политических обязанностей было ей в тягость. Нация не могла
довериться социально-определенному классу, подобному тому,
который когда-то был облечен известной моральной гегемонией в
городе: традиционного управления лидеров больше не
существовало. Таким образом, за отсутствием как бы органического
социального элемента оставалась лишь возможность создать
искусственный орган для заполнения места, оставшегося свободным
вследствие политической индифферентности народа. И если бы
подобный орган создался, нация, погруженная в свои
материальные интересы, с удовольствием передала бы ему свои
политические права. Но гордость и сознание своей силы, которыми была
преисполнена новая американская демократия, никак не могли
допустить формального отречения. Американцу была нужна по
крайней мере иллюзия, что он пользуется своими правами и
исполняет свои обязанности.
Новое учреждение, введенное в политическую жизнь
Соединенных Штатов, целиком отвечало всем этим требованиям.
Конвент, намечая кандидатов на все выборные должности и
составляя программу, освобождал американца от наиболее трудной
обязанности гражданина свободной страны; но тем не менее
американцу все же казалось, что он полный хозяин политической
ситуации, поскольку члены конвента являлись его посланными,
его уполномоченными. Прерогативы, которые за ним признавала
конституция, увеличивались еще больше: с этих пор без его
вмешательства нельзя было выбрать не только депутата, но даже
простого кандидата. С другой стороны, конвенты шли навстречу
более или менее законным честолюбивым стремлениям,
вызванным появлением новых социальных слоев. Они всячески
способствовали продвижению «новых людей», стремящихся к
выборным должностям. Лицам, жаждущим деятельности и
общественного влияния, которые не могли найти себе места в ограниченной
сфере конституционного порядка, конвенты предлагали своего
рода суррогат. Наконец, конвенты особенно соответствовали
вульгарному и широко распространенному честолюбию новой
породы политиков, которые разрастались и размножались
благодаря мощному экономическому развитию эпохи. Это развитие
постигло индивидуальную энергию в погоне за богатством во вред
добросовестному выполнению общественных обязанностей, но и
изменило весь строй общества целиком, словно в вихре
подхватив его, причем одни быстро разбогатели, а многие потеряли
почву под ногами и были, в известном смысле, выброшены за рамки
общества. Эти многочисленные деклассированные, потерпевшие
неудачу в частных предприятиях, вернулись к государственной
деятельности и увеличили собой ряды лиц, желавших
использовать государственную деятельность «по методам Нью-Йорка».
312

Бессильные сами по себе, они нашли в конвенте центр для своего
объединения, почти обеспечивавшего им социальное положение.
Все эти выгоды, которые с различных точек зрения
представляли конвенты, были завершены созданием к концу первого
президентства Джексона центральной организации в виде
национальных конвентов. Национальные конвенты, возглавившие
собою местные конвенты, образовали вместе с ними законченный
экстраконституционный механизм, который сделался осью
господства партий, окончательно установившегося в американской
республике. Национальные конвенты были составлены из
делегатов, выбранных конвентами штатов и конвентами округов,
которые, в свою очередь, составлялись из делегатов, посылаемых
конвентами графств, а эти последние посылались
непосредственно низовыми собраниями граждан в городах и сельских округах.
Тогда как местные конвенты заботились об избирательных
мандатах в штатах и в конгрессе, национальные конвенты взяли на
себя намечение кандидатов в президенты и в вице-президенты
Союза. Параллельно с конвентами, которые периодически
собирались лишь для выполнения имевшей временный, социальный
характер обязанности назначать кандидатов, сложилась
постоянная организация в виде комитетов для каждой территориальной
единицы: для штата, для округа, города, участка; эти комитеты
подготовляли и созывали конвенты и первичные собрания и
обслуживали все нужды выборов.
VI
Национальный конвент, заменивший собою кокус конгресса
по выбору кандидатов на высшие должности республики, не
сразу занял его место. После падения кокуса конгресса наступило
междуцарствие, продолжавшееся несколько лет. Первый
национальный конвент был вызван неожиданным случаем. В штате
Нью-Йорк один франкмасон, намеревавшийся написать книгу,
чтобы разоблачить секреты своего ордена, таинственно исчез.
Распространился слух, что он был схвачен и убит
франкмасонами. Негодование, вызванное этим мнимым преступлением, было
направлено против франкмасонства и вскоре овладело
последовательно всеми штатами. В непродолжительном времени у
франкмасонов оказалось так много врагов, что они нашли возможным
дать избирательное сражение во всем Союзе, чтобы отстранить
франкмасонство от политической власти, захват которой был, по
их словам, конечной целью франкмасонов. Они
организовывались, созывали конвенты для выборов кандидатов на высшие
выборные посты штатов и наконец решили штурмовать
президентство. Генеральный конвент, состоявший из 114 антимасонских
делегатов различных частей Союза, собрался в Балтиморе в
1831 г. и наметил кандидатов в президенты и вице-президенты.
313

Побежденные на выборах антимасоны вскоре исчезли как
организованная партия.
Примеру созыва национального конвента немедленно
последовали противники Джексона, а затем и его последователи.
Первые сгруппировались — плохо ли, хорошо ли — под общим
названием национальных республиканцев, которое вскоре было
замечено кличкой виги (whigs). Их наиболее блестящим деятелем
был Генри Клей, который стал оспаривать президентство у
Джексона. Национальный конвент из делегатов этой партии собрался
в Балтиморе в декабре 1831 г. Он явился прототипом
периодических больших заседаний партий, которые с тех пор и до сего
дня играли своеобразную роль в политической жизни
Соединенных Штатов. На конвент прибыло 156 делегатов,
представлявших 18 штатов и округ Колумбия. Вследствие трудностей
путешествия представители многих штатов отсутствовали. Собрание
тем не менее было достаточно внушительно, и Клей был выбран
единогласно.
Последователи Джексона, республиканские демократы,
собрались, в свою очередь, на национальном конвенте в Балтиморе
в мае 1832 г., как будто не для того, чтобы наметить кандидата
в президенты, которым был, разумеется, сам Джексон, но чтобы
торжественно провозгласить кандидата в вице-президенты.
Джексон наметил на эту должность Мартина Ван-Бюрена, чтобы
вознаградить его за преданность своей особе. Но последний
далеко не пользовался общим уважением. Конвент должен был
явить средство для внушения этого уважения; раньше, чем
собрался конвент национальных республиканцев, за него
агитировали близкие Джексона, составлявшие около него что-то вроде
тайного правительства, известного под именем Kitchen-cabinet
(кухонный кабинет). При поддержке сторонников Джексона в
различных штатах «кухонному кабинету» удалось вызвать в
стране движение, требовавшее созыва национального конвента. Это
движение было одним из первых примеров грандиозных
манифестаций общественного мнения, которые, казалось, возникали
стихийно, а в действительности являлись махинациями закулисных
интриганов, лишь прикрывавшихся народным характером этих
манифестаций. Собравшийся конвент значительным
большинством провозгласил Джексона и наметил Мартина Ван-Бюрена на
должность вице-президента. Этот конвент принял несколько
постановлений, которые в будущем имели большие последствия. Он
решил, что делегация каждого штата будет голосовать от имени
всего штата в целом, т.е. что все голоса штата будут передаваться
только одному кандидату. Таким образом большинство делегаций
не только душило голоса несогласных депутатов, но и
присваивало их себе. Кроме того, конвент решил, что для выбора
кандидатов и всех решений, с этим связанных, требовалось две трети
всех голосов. Результатом этого правила являлось, что даже
большинство, превышавшее половину на одного, оказалось в по-
314

ложении меньшинства и, чтобы выйти из этого положения, было
вынуждено уступать требованиям и маневрам фракции,
находящейся в действительном меньшинстве.
Торжественное переизбрание Джексона в 1832 г.
окончательно закрепило его престиж в массах и его власть над
политиками, которые во всем до такой степени слепо ему повиновались,
что он мог, как римский цезарь, назначить себе преемника.
Верному ему Мартину Ван-Бюрену, вице-президенту, милостью
Джексона было суждено получить в наследство президентство. И
в этом случае его кандидатура была предложена избирателям при
посредстве национального конвента. Оппозиция, высказавшаяся
против подобного образа действий, была объявлена Джексоном
преступлением против «его величества народа». Конвент
собрался в 1835 г.; в большей своей части он состоял из чиновников,
иначе говоря — из людей, абсолютно преданных администрации.
Мартин Ван-Бюрен был провозглашен кандидатом в президенты.
Несогласные с этим члены партии попробовали противопоставить
ему другого кандидата, оспаривая права конвента назначать
кандидатов. Становясь на ту же точку зрения, сенат
законодательного собрания Иллинойса объявил, что «всякое лицо, имеющее
право быть избранным в президенты, имеет неоспоримое право
выставить свою кандидатуру без вмешательства кокусов и
конвентов». «Мы порицаем, — заявил сенат, — систему конвентов,
которую партия Ван-Бюрена пытается навязать американскому
народу, и считаем, что эта система нарушает свободу подачи
голосов, . противоречит республиканским установлениям и опасна
для народной свободы». Эти протесты были бесполезны. Система
национальных конвентов была навсегда установлена в
политической жизни американцев, и их право располагать назначениями
больше не оспаривалось. Партия вигов не собирала
национального конвента перед выборами 1836 г.; для этого она не была еще
достаточно объединена. Это было единственным исключением.
При президентских выборах 1840 г. виги и демократы
одинаково прибегали к помощи национальных конвентов, которые с этих
пор сделались единственными центральными официальными
органами партий.
VII
Функционирование новой организации выявило те
нездоровые политические и социальные условия, благодаря которым она
возникла. Первичные митинги, от которых исходили все
последующие делегации, составлявшие иерархию конвентов, были
покинуты главной массой граждан, и таким образом политики при
помощи своих друзей легко овладевали ими, чтобы достичь
назначений на более выгодные должности, которых они добивались и
которые хотели удержать за собой. На всех своих ступенях
организация была полна чиновников; они действовали не только за
315

кулисами, но появлялись массами на различных конвентах в
качестве делегатов и очень часто на этих собраниях составляли
значительное большинство. Во время избирательного периода они
прилагали все усилия, чтобы провести кандидатов своей партии.
Несколько раз делались попытки устранить вмешательство
чиновников в политику, но безуспешно. Они открыто пренебрегали
своей службой потому, что единственно эта «работа»
признавалась и приносила плоды. «Политика является делом
чиновников, — замечала одна газета того времени, — в том же смысле,
как земледелие является делом фермера. Это его ремесло,
которое дает ему средства к существованию. Чиновник
заинтересован в том, чтобы изыскивать средства, при помощи которых он
может овладеть политикой, и конвенты для него являются
именно тем, что ему нужно. Весь народ не может идти на кокусы и
конвенты, и потому эти конвенты неизбежно состоят из
чиновников и их агентов; и раз уж они решили остановиться на одном
лице, то этот человек выдвигается, как имеющий «регулярное
назначение». Конечно, если выборщики откажутся голосовать за
кандидата, выбранного конвентом, «всякий, поступающий таким
образом, — сказал один публицист того времени, — будет
наказан за эту ошибку тем, что потеряет доверие своей партии и
будет объявлен изменником». Это действовало на оппозиционеров
так же, как в прежние времена наказание через повешение и са-
жанье на кол «за измену».
К этому моральному давлению прибавилось еще другое
обстоятельство, вызванное практической необходимостью и связанное
с условиями голосования, которое окончательно задушило
независимость избирателей. Так как число выборных должностей и
избирателей значительно увеличилось, то при поддержке
политиков укоренился обычай производить выборы на должности в
коммуне, округе, штате и Союзе одновременно и по одному
списку. Для избирателей, предоставленных своим вкусам,
становилось трудным и даже невозможным составить такой длинный
избирательный бюллетень. Конвенты и их комитеты выводили их из
затруднений, составляя для них список (ticket), и избиратели
волей-неволей должны были его принять и голосовать целиком, так
как, не сделав этого, они увеличили бы успех соперничающей
партии, голосующей за свой список полностью. Вся масса
граждан была сведена, таким образом, к роли статистов или, вернее,
сама взяла на себя эту роль, отстранившись от общественной
жизни. Не только коммерческие и промышленные классы,
составлявшие большинство нации, целиком ушли в свои частные
интересы, но политическое безразличие охватило даже избранную
часть интеллигенции, лиц свободных профессий. Разочарованный
появлением посредственности и политических наемников,
возмущенный безудержными эксцессами прессы, развивавшимися в
период президентской кампании Джексона, наиболее
культурный класс нации удалился в бест. Отстранение общества от по-
316

литики являлось главным фактором создавшегося положения.
Нация как бы раскололась на две совершенно различные части:
большая ее часть, трудящаяся, развивалась и богатела, а меньшая,
волнующаяся, полная страсти и жадности, целиком захватила
политическую деятельность. Политическое управление, которым
она овладела, вскоре наполнилось духом разложения;
скандальные злоупотребления, бесстыдные грабежи казны и публики не
замедлили обнаружиться.
VIII
Эти скандалы, быть может, и не возмутили бы общественного
мнения, если бы дела шли хорошо. Но страна глубоко страдала
от экономического кризиса, разразившегося в 1837 г. вскоре
после отставки Джексона и появления Ван-Бюрена. Правящая
партия была признана ответственной за это, и по всей стране
раздался крик: «Долой грабителей!» (Away with the spoilers!). Тогда
виги выступили как освободители. Хотя в их рядах и числилась
лучшая часть общества, интеллигентные и богатые люди, но и
там, как и в лагере противников, политики занимали аванпосты и
руководили всеми выступлениями. Национальный конвент вигов,
собравшийся в 1839 г. в Харрисбурге, чтобы наметить кандидата
в президенты, являлся тому достаточно красноречивой
иллюстрацией. Этим кандидатом, намеченным всей предшествовавшей
историей партии и в течение пятнадцати лет боровшимся против
джексоновской демократии, был главный вождь вигов Генри
Клей, прославленный государственный деятель, великий оратор,
покорявший все сердца личной привлекательностью. Но
политики боялись, что он не сможет объединить на выборах голоса всех
противников Ван-Бюрена, среди которых были не только виги.
Кандидат, менее замешанный в партийной борьбе, казалось им,
скорее одержит победу. Чтобы отделаться от Клея, придумали
сложную процедуру голосования кандидатов, которая должна
была помешать большинству объединиться вокруг его имени:
вместо того чтобы голосовать в пленарном заседании, делегации
штатов должны были голосовать каждая в отдельности и
повторять эту операцию до тех пор, пока их соединенные голоса не
дадут большинства одному кандидату. При первом подсчете
голосов Клей оказался впереди других, но под конец он получил
меньшинство голосов, и выбор пал на малоизвестную личность
генерала Гаррисона, почтенного человека, главным достоинством
которого являлись победы, одержанные им тридцать лет назад в
стычках с племенами краснокожих102.
Начавшаяся избирательная кампания создала такие
возможности, благодаря которым люди, выдвинутые конвентами, могли
быть навязаны стране, несмотря на свою посредственность. До
тех пор все кандидаты на президентство были более или менее
выдающимися политическими деятелями, известными всей нации.
317

Джексон не был в прошлом государственным деятелем, но он
был вынесен бурным течением победившей демократии, Ван-Бю-
рен был выдвинут благодаря колоссальному престижу Джексона.
Гаррисон не обладал ни одним из этих достоинств, но
организация вигов приложила все усилия, чтобы «поднять энтузиазм» в
его пользу такими способами, которые особенно сильно влияли
на воображение и чувства народных масс. Громадные митинги,
процессии, парады, всякого рода балаганные представления и
песни, все это использовалось для того, чтобы выкрикивать имя
Гаррисона, не указывая, какие достоинства или добродетели
выдвигали его на этот высокий пост. Одна демократическая газета
на востоке Штатов, чтобы высмеять посредственность кандидата
вигов, писала, что если бы Гаррисону дали деревянную хижину
(log cabin) и сидр (hard cider), то он бы предпочел остаться у себя
на Западе. Виги сейчас же истолковали это выражение как
оскорбительный намек на бедность своего кандидата, приняли его
за девиз (log cabin and hard cider) и сделали своим боевым
лозунгом. Гаррисон был кандидат «убогой хижины», человек из
народа, живущий скромной и простой жизнью и культивирующий
добродетели, в то время как Ван-Бюрен жил во дворце и ел
золотыми ложками и вилками. Повсюду воздвигали хижины,
миниатюрные изображения их носили в процессиях по улицам,
употребляли как женское украшение, выбивали на медалях. Митинги,
организуемые на свежем воздухе, привлекали громадные толпы
народа; приходили с женами и детьми. Речи лились потоками, но
они были лишены смысла, в них не стремились разъяснить
вопрос и создать определенные убеждения, а били лишь на
воображение. Подобный эффект получался главным образом от
политических песен, сочиненных по этому случаю, которые, переходя
из уст в уста, приводили толпу в настоящее исступление*.
Рассеянные по всей стране клубы и ассоциации, состоявшие
из молодых людей, имели специальную миссию поддерживать
этот шум. Союз превратился в колоссальную ярмарку; в течение
месяцев шел непрекращающийся карнавал, где народ выступал в
качестве актеров. Эти способы воздействия дали прекрасные
результаты, успех «Tippecanoe and Tyler too» при голосовании был
поражающим; большинство, полученное Гаррисоном над своим
соперником Ван-Бюреном, превзошло всякие ожидания.
Наиболее популярной из этих песен была «Tippecanoe and Tyler too».
Tippecanoe было прозвище Гаррисона, которое ему было дано в память его
победы над индейцами в Tippecanoe; Tyler — имя кандидата на вице-пре-
зидентство, намеченного национальным конвентом вигов одновременно с
кандидатурой Гаррисона на пост президента.
318

Глава третья
ЭВОЛЮЦИЯ СИСТЕМЫ КОНВЕНТОВ
I
Смена стоявшей у власти партии, происшедшая одновременно
с выборами 1840 г., еще более выявила тот факт, что нравы и
политические методы, выдвинутые джексоновской демократией,
вошли в обычай. Виги бросились в битву с криком: «Away with the
spoliers!» (Долой грабителей!), но, как только бой окончился, они
набросились на добычу. Как и во время избрания Джексона,
Вашингтон представлял собою город, захваченный претендентами
на должности. Новый способ передвижения — железные дороги,
которых не существовало в 1829 г., — особенно облегчал этот
наплыв голодных искателей должностей. Новый президент еще
не вступил в исполнение своих обязанностей, а его будущие
министры уже осаждались просителями, которые далеко не всегда
являлись мелкими нуждающимися политиками; в числе их были
члены конгресса, сенаторы Соединенных Штатов. Когда Гаррисон
вступил в Белый дом, толкотня сделалась ужасающей. Просители
буквально преследовали министров и президента днем и ночью.
Многие претенденты на государственные должности ложились
спать в коридорах Белого дома, чтобы захватить президента на
следующее утро, как только он встанс" Не было определенно
назначенных часов для аудиенции: «президенту хижин»
нравилась простота, которая делала его доступным для всех. Но
вследствие преклонного возраста он не смог перенести усталости и
переутомления, явившихся результатом приема бесконечно
возобновлявшейся толпы просителей, и после месяца своего
президентства он умер. Согласно конституции, его заместителем явился
вице-президент Тайлер103, демократ, отделившийся от
Джексона, но не примкнувший к вигам. Подозреваемый одними и не
признаваемый другими, он надумал создать свою собственную
партию, которая бы выбрала его президентом и на новый срок.
Чтобы набрать себе единомышленников, президент выгонял
служащих, преданных вигам, и заменял их своими креатурами. Это
ему не помогло, так как на президентских выборах в 1844 г.
победил подлинный кандидат демократов. Придя к власти, новый
президент, в свою очередь, перетряхнул государственные
учреждения в еще большей мере, чем это делали его предшественники:
почти все чиновники Союза были смещены, чтобы предоставить
место победителям. С тех пор сделалось правилом, что каждая
перемена президента обязательно влекла за собой увольнение
всех служащих, назначенных его предшественником из
враждебной партии. Как только новый президент вступал в исполнение
своих обязанностей, «партийная гильотина» пускалась в ход, к
вящему торжеству «круговорота» — важнейшего, как говорили,
319

принципа в деле охраны народной свободы: борьба за должности
пробуждала политическое сознание нации, и в то же время
участие в почетной общественной работе являлось для гражданина
мотивом оставаться верным свободному строю страны. «Это —
великий американский принцип, — провозгласили в 1846 г. в
сенате, — и он лежит в основе нашего управления». Тщетно такие
люди, как Вебстер и Кальхун, восставали против практики и
теории такого рода. Наконец, не нужно было даже перехода власти
от одной партии к другой, чтобы создать гекатомбу чиновников:
принцип круговорота требовал этого даже тогда, когда партия
после новых выборов оставалась у власти, так как насытившиеся
должны были уступить место своим еще голодным политическим
соратникам. Такова была справедливость, это было необходимо
также и для сохранения партийной организации, как это признал
президент-демократ Бьюкенен104, сменивший в 1857 г.
демократа Пирса105.
II
Так как президентский «протекционизм» сделался жизненной
сущностью организованных партий, их главные усилия были
направлены на национальные конвенты, где решался вопрос о
выборе кандидатов в президенты. Управляемые хитрыми дельцами
(wire-pullers) национальные конвенты дали материал для истории
обманов, военных хитростей, бесчестных и недостойных
поступков. Начало этому было положено на конвенте вигов в Харрис-
бурге в 1839 г. Собрание демократов в 1844 г. явилось новым
примером этому. Демократы, выбитые из колеи «Tippecanoe and
Tyler too», быстро опять заняли свои позиции на выборах в
конгресс, и так как страна ничего не выиграла от управления вигов,
то тем более, казалось, они должны были иметь серьезные
шансы на успех при президентских выборах. Общие симпатии
демократической партии выдвигали на пост президента Ван-Бюрена. Но
в это время произошло событие, внушившее опасения партийным
интриганам относительно его кандидатуры. Вопрос о рабстве,
который уже с некоторого времени глухо волновал страну,
внезапно принял жгучий характер благодаря выдвинутому
сторонниками рабства проекту о расширении территории рабства путем
аннексии бывшей мексиканской провинции Техас. Ван-Бюрен
более или менее ясно высказался против этой аннексии. Так как
сторонники рабства, южане, составляли очень значительную
часть демократической партии, вожди демократов решили, что
шансы Ван-Бюрена на успех на Юге сильно понизились, и, чтобы
не потерпеть с ним крушения, они решили выкинуть за борт
своего великого вождя.
Демократы осуществили свое намерение на национальном
конвенте при помощи ловкого маневра, как это проделали и виги,
чтобы избавиться от Клея. В данном случае было установлено
320

правило, в силу которого кандидаты в президенты и
вице-президенты, чтобы быть окончательно утвержденными, должны были
собрать большинство в две трети голосов. На двух первых
демократических конвентах не было разногласий по поводу
намечаемых лиц, и эта процедура не привела ни к каким результатам.
Теперь одной трети голосов было достаточно, чтобы обеспечить
поражение Ван-Бюрена. В первый раз он получил 151 голос из
226, но это абсолютное большинство было уже недостаточным.
Во второй раз он собрал еще меньше голосов; при каждом новом
голосовании он терял голоса; после седьмого голосования друзья
Ван-Бюрена сняли его кандидатуру. Тогда выступило на сцену
меньшинство с довольно мало известной кандидатурой Джемса
К. Полка106. Он собрал только 44 голоса; но самая его
посредственность казалась некоторым делегатам залогом успеха. Мало
известный в стране, он не возбуждал ничьей зависти и мог бы,
говорили они, в конечном итоге получить большинство. Новое
голосование выявило сейчас же многих, присоединившихся к
Полку, и тогда начался безумный бег наперегонки; делегации,
вотировавшие в пользу других кандидатов, спешили взять обратно
свои голоса, чтобы передать их Полку. Когда голосЪвание
окончилось, оказалось, что Полк был избран единогласно. Таким
образом, Мартин Ван-Бюрен, политический наследник Джексона,
благодетельный гений и почти творец демократической партии,
был ею отброшен, уступив место Полку. Среди лиц, близко
стоявших к Джексону, царило возмущение. Но конвент лишь
следовал по пути, намеченному самими сторонниками Джексона.
Члены этого конвента считали, что настоящим амфитрионом является
тот, у кого можно пообедать. Наиболее подходящим кандидатом
в президенты был не тот, кто был этого более достоин, а тот, кто
имел возможность легче пройти и тверже укрепиться, чтобы
открыть двери своим людям. При такой политике результатов
единственным критерием сделался оппортунизм — пригодность
(availability). «Не is not available» (он не пригоден) — сделалось
впредь смертным приговором для кандидата. Оппортунизм
политических деятелей конвентов, приводивший к отстранению от
власти лучших членов общества, подкреплялся оппортунизмом
самих крупных лидеров, чтобы нанести последний удар
управлению лидеров. Уже кампания президентских выборов 1844 г.
представляла грустную картину, и именно в лагере вигов.
Раскаиваясь до некоторой степени в обиде, нанесенной их славному
вождю Генри Клею во время предыдущих выборов, виги на этот
раз единогласно наметили его президентом. Национальный
конвент вигов, приняв его кандидатуру, одновременно впервые
принял резолюции, формулирующие принципы партии, ее платформу
(по примеру демократической партии, которая сделала это в
1840 г.), но жгучий вопрос о Техасе был обойден молчанием,
чтобы не задевать южан. Однако Клею не пришлось обойти
молчанием этот вопрос: он должен был высказаться во время изби-
II — 1445
321

рательной кампании. Сначала он высказался против аннексии
Техаса, но вскоре постепенно стал смягчать свои убеждения, чтобы
не упустить голосов на Юге. Благодаря такой не слишком
удачной позиции Клей потерял голоса нескольких вигов, убежденных
противников рабства, и их отказ послужил причиной его
поражения. Неудача Клея удручающе подействовала на его поклонников
во всем Союзе; мужчины и женщины рыдали, многие
разочаровались в будущем республики и в демократическом управлении,
видя, как Полку было отдано предпочтение перед Генри Клеем,
«великим Клеем».
Между тем, поскольку речь шла о его неудаче, а не о
триумфе Полка, эта неудача не столько зависела от слабости
демократического управления, сколько от слабости лидеров, которые
не умели или не хотели проявить твердости при защите своих
мнений и, будучи поглощены мелочными подсчетами голосов за
и против, не имели мужества смело и открыто сказать народу
правду. Несомненно, что сбитая с толку в условиях такого
демократического режима масса избирателей, а также
постоянная неуверенность в том, чего хотят и что думают эти
избиратели, — деморализовали политических деятелей, озабоченных
тем, чтобы привлечь к себе массы и собрать возможно большее
количество голосов. Но еще в большей степени массы
избирателей сбивали с толку лица, которые, всячески стремясь завоевать
авторитет, избегали ответственности и вместо того, чтобы идти
впереди масс, держались по ветру. Таковы были пресловутые
лидеры.
Выдающиеся политические деятели, которых не отвергли
конвенты, сами сходили со сцены. Так поступил Кальхун, крупный
противник Ван-Бюрена и Клея. Накануне выборов 184 4 г. одно
время шел вопрос о его кандидатуре. Но он запретил
выставлять свою кандидатуру на национальном конвенте. В
опубликованном им письме он изложил свои соображения по этому
поводу, нападая на всю систему конвентов. «Мы, генерал
Джексон и большинство вождей своего времени, — сказал
Кальхун, — мы способствовали свержению кокуса конгресса... Я
был далек от мысли поставить на место кокуса, в свержении
которого я участвовал, то, что считаю во всех отношениях во
сто раз худшим...»
Когда стало известно о назначении Полка конвентом, в стране
раздался общий крик удивления: «Кто такой Полк?» Но стране
было суждено получать от конвентов еще более ничтожных
кандидатов, наследовавших Вашингтонам, Джефферсонам и
Джексонам. Полк явился лишь предком целого ряда «темных лошадей»
(dark horses), которые в последний момент одерживают победу
на политическом ипподроме. Когда в конвенте не могли
сговориться о выборах выдающегося человека, обычно выдвигали в
результате ряда интриг «темную лошадь». После многочисленных
бесплодных голосований «темная лошадь» вдруг появлялась на
322

скаковой дорожке, с трудом тащась позади гордых скакунов, но
мало-помалу она их обгоняла и вскоре оказывалась впереди.
Народ здесь ничего не мог сделать. Опутанный системой конвентов
и догматом регулярности (regularity), он должен был лишь без
возражений утверждать сделанный за него выбор, и сенатор Бен-
тон, бывший лейтенант Джексона, был недалек от истины, когда
говорил: «Народ имеет не больше власти при выборах лица,
которое должно быть его президентом, чем подданные
наследственного монарха над рождением ребенка, который в один
прекрасный день должен будет над ними царствовать».
III
Между тем сеть, которой эта система опутала американскую
демократию, стягивалась как усиливавшимися старыми связями,
так и появлявшимися новыми. Лойялизм партии, втиснутый в
рамки организации, возмущался и отчаивался. Партия сделалась
своего рода церковью, которая не допускала никакого раскола. Кон-
тингенты, шедшие на служение партии, все более увеличивались.
В первую очередь умножился класс соискателей должностей.
Чем больше укоренялась система «добычи» и «круговорота», тем
больше возрастало количество вступавших в ряды партии. В то
же время в связи с непрерывной иммиграцией новой и очень
значительной массой являлся иностранный элемент. С 1831 г.
иммиграция приняла очень большие размеры и ежегодно
выбрасывала на американскую почву все большие массы иммигрантов,
прибывавших преимущественно из Ирландии и Германии . Благодаря
легкости приобретения по американским законам прав
гражданства, иммигранты после кратковременного пребывания начинали
пользоваться правами граждан Соединенных Штатов.
Невежественные, без всякого политического воспитания, эти новые
граждане сразу позволяли завербовать себя в партийную организацию
и слепо следовали ее приказаниям. Мелкие выборные должности
или раздача денег и спиртных напитков поддерживали в них, и в
особенности в ирландцах, преданность партии. Наконец, кроме
возраставшей орды профессиональных политиков и податливой
массы иммигрантов, партийная организация почерпнула после
1840 г. новую силу в проблеме рабства, чем привязала к себе
крепче, чем когда-либо, высшие слои общества американского
происхождения, владевшие материальными средствами и
культурой. Эта проблема, долгое время находившаяся в сумерках, в
течение десятилетия 1840—1850 гг. поднялась во всем своем
величии над политическим горизонтом Американского Союза и
* Число иммигрантов в течение десятилетия 1831 —1840 гг. превысило
полмиллиона; в течение следующего десятилетия 1841 —1850 гг. оно
достигло почти полутора миллионов.
и*
323

бросила на общество Севера яркий возбуждающий свет. За
исключением маленькой избранной части общества, которая,
благодаря своим искренним и благородным чувствам, решилась
заняться вопросом о рабстве, никто не хотел подойти к нему
вплотную; он нарушал привычки общества, поглощенного
своими делами, задевал его интересы, так как являлся экзаменом
совести и, может быть, поступков. Чтобы избежать ужасного
призрака, лучше всего было закрыть глаза. Но в таком случае,
чтобы двигаться по пути политической жизни, нужна была
известная опора, что-то вроде перил, держась за которые, можно
было бы автоматически идти по определенному пути.
Организация партии дала эти перила; можно было шагать со своей
партией прямо вперед, не беспокоясь об остальном, не
останавливаясь даже перед скандалами системы добычи и перед
политической проституцией честолюбия и вульгарной жадности,
скрывавшихся под этой организацией.
IV
Но традиционные партии тем менее были способны
поддержать равновесие status quo, что сами не имели никакой реальной
базы; единственно, что им осталось, это их социальная сущность.
Различие мнений по экономическим и финансовым вопросам,
которое сплотило как джексонцев, так и их противников в две
различные соперничающие партии, давно уже не имело оснований.
Единственный вопрос, который действительно волновал
страну, — вопрос о рабстве — вызывал такое различие мнений,
которое так же не соответствовало более делению на вигов и
демократов, как и изжитые проблемы их прежнего credo. В каждой
из этих партий были как защитники, так и противники рабства;
южане, принадлежали ли они к партии вигов или к демократам,
в большинстве своем относились благосклонно к этому
«домашнему институту» своего района, в то время как демократы и виги
Севера, и в особенности первые, разошлись с ними в этом
вопросе, так как большинство все-таки враждебно относилось к
расширению рабства. Перераспределение партий на реальной
основе могло, следовательно, произойти лишь с разрушением
прежних организаций. Но последние цеплялись за жизнь и не хотели
быть уничтоженными. Опасаясь последствий, они не нашли
ничего лучшего, как упразднить причину или, по крайней мере, ее
игнорировать. Они создали двусмысленную молчаливую
конспирацию вокруг большой национальной проблемы, требовавшей
решения, и в течение долгих лет эти дряхлые партии старались,
вопреки логике вещей, удержаться посредством хитрости, лжи и
бесконечных отречений от собственных слов.
Такой позицией особенно отличалась организация вигов.
Подчинив все высшей задаче сохранить свои кадры, остаться
национальной организацией, она приняла политику летучей мыши, по-
324

казывая крылья птицам и в то же время братаясь с крысами. Эта
тактика, казалось, так великолепно удавалась ей, что даже дала
ей президентство республики на выборах 1848 г.
Но едва победители успели усесться за пиршество, как перед
ними встал ужасающий, грозный призрак рабства. Защитники
рабства становились все агрессивнее и агрессивнее в своих
требованиях расширения территории рабства, — они говорили даже
о расторжении союза. В то же время в штатах Севера
возмущение общественного мнения против рабства и против намерений
его сторонников производило и усиливало в рядах вигов все
более и более глубокий раскол. Чтобы избежать этого, организация
нашла искусную уловку «согласиться на то, чтобы не быть в
согласии» (to agree to disagree), и продолжать носить ливрею вигов.
Но непримиримое разногласие между вигами Юга и вигами,
противниками рабства107, вспыхивало по всякому поводу.
Национальный конвент 1852 г. пытался еще установить между ними
кажущееся согласие посредством величайшей двусмысленности,
избрав в угоду Северу кандидата, бесцветного «военного героя»,
и приняв программу по вкусу Юга, почти тождественную той,
которую конвент демократов утвердил две недели назад. На этот
раз они перешли всякие границы; виги Юга нашли, что надежнее
голосовать за кандидата демократа, составлявшего одно целое со
своей платформой, противники же расширения рабства
положились на независимого кандидата, и осталась только маленькая
часть вигов, которая согласилась «поддержать кандидата, плюя
на платформу, на которой он стоял». Этот кандидат потерпел
поражение, и «партия вигов» оказалась побежденной на поле
битвы. Партийная организация надеялась вернуть ее к жизни, но она
все больше разлагалась. Многие виги, искренно ненавидевшие
рабство и предпочитавшие человеческую свободу цельности
своей партии, не стали ждать этого важного момента, чтобы
отделиться от организации, и встали на ясно и четко выраженную
платформу противников рабства. Но в течение долгих лет они
должны были бороться не только для того, чтобы защищать и
пропагандировать свои мнения, но и чтобы завоевать себе право
организоваться на своей особой платформе. Взгляд на партии как
на своего рода церкви, берущие на себя удовлетворение
моральных интересов верующих, заботу об их душе, рассматриваемые
в данном случае как церкви единые и неделимые, до такой
степени проник в умы, что самый факт образования партии для
защиты определенной цели, и только этой цели, казался сам по
себе имморальным и достойным проклятия; ведь в церковь
вступают не для того, чтобы исповедовать только один какой-либо
догмат. И поэтому первая организация противников рабства под
названием «Партия свободы» (Liberty party) сочла нужным
торжественно, хотя и безуспешно оправдаться в этой ереси в своей
программе 184 3 г. Когда движение, поднятое Партией свободы,
получило дальнейшее развитие накануне президентских выборов
325

1848 г. под именем партии «Свободной земли» (Free soil party),
ее сторонники, перешедшие по большей части от вигов,
третировались как изменники и ренегаты. Даже искренние противники
расширения рабства находили концепцию подобной партии,
«базирующейся на единой идее», просто абсурдной.
В дальнейшем отвращение, внушаемое поведением партии
вигов, оттолкнуло от нее большую часть ее сторонников. Кое-где
еще остались обломки вигов, не хотевших отойти, подобно
раздавленным пресмыкающимся, отдельные части которых еще
двигались.
Но скоро они обратились в прах, путь был уже очищен, — и
все противники расширения рабства, число которых под
провокационными ударами сторонников рабства особенно быстро
увеличилось к 1854 г., могли свободно объединиться и составить
организацию, как бы различно ни было их происхождение и как
бы ни расходились их мнения по другим вопросам. Эта
организация вскоре получила название республиканской партии.
Зародившись в штатах Запада, где партийные организации были менее
развиты, чем на Востоке, и где, следовательно, легче мог
проявиться непосредственный народный порыв, она
распространилась к 18 5 6 г. по всему Северу. На месте одной из двух
стереотипных партийных организаций, упорно и эгоистично
препятствовавших разрешению жизненной проблемы республики,
образовалась, таким образом, смелая и самоотверженная жизненная
организация, которая заставила силы, сгруппировавшиеся на
противоположной стороне, занять определенную позицию.
V
Организация демократов, также расколовшаяся по вопросу о
рабстве, в свою очередь, мешала перегруппировке партий. В
рядах демократической партии, сформированной под руководством
Джексона, южане, сторонники рабства, были в меньшинстве;
большинство партии, состоявшее преимущественно из жителей
Севера и Северо-Запада, не сочувствовало расширению рабства.
Но с 1844 г. меньшинство взяло бразды1 °° правления
вследствие переворота в национальном конвенте демократов, который
отрекся от Ван-Бюрена и принял кандидатуру сторонника
аннексии Техаса, чтобы не рисковать плодами избирательной добычи.
Передав партию в руки меньшинства, состоявшего из
сторонников рабства, организация путем уловок и маневров поддерживала
неравный союз между двумя фракциями. Национальные
конвенты демократов по этому поводу вели игру, во многих отношениях
похожую на ту, которую вели конвенты вигов. Но такое
положение не могло долго продолжаться. Сторонники рабства, все
более и более ожесточаемые развитием свободного труда на новых
территориях и выведенные из себя все возрастающей
оппозицией со стороны общественного мнения свободных штатов, по-
326

чувствовали, что почва ускользает из-под их ног, и решились на
последнюю ставку. Привыкнув, под угрозой политиков Севера,
отделяться от партии и от Союза, тащить их за собой на
буксире, они потребовали от союзной власти формального
признания их права владеть рабами на всей территории страны на том
же основании, как и всякой другой собственностью.
Политические деятели Севера не могли дать согласия на их новое
требование, не потеряв большинства своих сторонников на
Севере, и на этой почве произошел раскол. Он окончательно
выявился на национальном конвенте партии, собравшемся в 1860 г. в
Чарльстоне.
Напрасно делегаты Севера предлагали запутанную программу
вроде тех, секретом которых владели национальные конвенты;
делегаты-южане удалились с конвента, объединились в
отдельный конвент и приняли определенно рабовладельческую
программу. Всякое подобие единства в партии исчезло; длительная
борьба между поддерживавшейся партией двусмысленностью и
наглыми требованиями сторонников рабства окончилась.
Так как разложение старых организаций совершилось, то
принцип свободы, с одной стороны, и принцип невольничества —
с другой, столкнулись лицом к лицу и вынуждены были путем
поединка довести до конца свою ссору. Конфликт не мог быть
разрешен мирным путем, было уже слишком поздно; Юг слишком
далеко зашел в своих требованиях, чтобы отступить в результате
простого решения избирателей. Испытывая все большее и
большее давление со стороны приверженцев свободы, вышедших «из
великой пустыни Запада», и видя свой «домашний институт» в
опасности, несмотря на всякие словесные комбинации,
придуманные организациями партий, Юг вынужден был постоянно
искать новые точки опоры, чтобы бесконечно повышать свои
требования. Сторонники рабства становились изо дня в день все
более агрессивными и несговорчивыми, потому что сопротивление,
которое они встречали, обычно кончалось уступками, и перед
ними были лишь партии, готовые на все, чтобы продолжить свое
существование, и позволявшие руководить собою таким
организациям, которые, постоянно притворно твердя о своей любви к
Союзу, в действительности являлись лишь продажными
посредниками. Когда при избрании в президенты Линкольна
восторжествовала партия принципов, сторонники рабства услышали
похоронный звон своему господству в Союзе и отказались от союзного
соглашения. Север взялся за оружие, чтобы защитить цельность
Союза. Конфликт по поводу рабства предстояло разрешить
железом и кровью109.
327

Глава четвертая
ЭВОЛЮЦИЯ СИСТЕМЫ КОНВЕНТОВ
(Продолжение)
Когда разразился кризис110, вызванный вопросом о
невольничестве, старые партии стушевались, но система организации,
благодаря которой они держались против ветра и бурь, их
пережила. «Республиканцы», представлявшие собой новое течение в
жизни партий, восприняли гибкую организационную технику;
пользование ею было настолько обычно, что она утвердилась
сама по себе, как факт почти что естественного порядка. По мере
усиления могущества новой партии она привлекала к себе
профессионалов и паразитов политики, желавших прокормиться
около партии; техника конвентов, владеть которой они научились
с таким искусством, значительно облегчала им доступ в партию.
Моральные принципы, лежавшие в основе партии
республиканцев, и благородный энтузиазм, который воодушевлял ее
сторонников, не позволили заинтересованным политикам стать ее
хозяевами, но тем не менее эти политики составляли значительный
элемент в партии. Даже при выборах самого Линкольна влияние
профессионалов сыграло не меньшую роль, чем искренняя
преданность принципам. Действительно, этот выбор был сделан по
соображениям «пригодности», согласно традиции национальных
конвентов; но на этот раз интриганы конвента ошиблись.
Линкольн оказался человеком великой души, смелым, решительным,
человеком, какие редко встречаются на протяжении ряда веков.
Но хотя эти выдающиеся качества и помогли ему победить
колоссальное восстание Юга, он все же не мог использовать их
в борьбе против политических традиций, завещанных старыми
партийными организациями, — против круговорота и системы
добычи. Так как раскол отбросил большинство демократов на
сторону врагов Союза, республиканская партия сделалась его
главной, если не единственной поддержкой, и спасение самого
Союза, казалось, требовало, чтобы республиканская партия была
поддержана какой бы то ни было ценой и чтобы государственные
должности были предоставлены только ее сторонникам. Таким
образом, толпа соискателей должностей, главным достоинством
которых был их республиканизм, быстро добилась своей цели.
Чтобы освободить им место, произошла одна из самых ужасных
гекатомб чиновников, какую только знает история американского
государства.
После войны республиканская организация наводнила Юг.
Этой страны до сих пор почти не коснулась система, введенная
джексоновской демократией после гибели управления лидеров,
воплощенного в избирательном кокусе. Те социальные и
экономические условия, которые благоприятствовали учреждению и
развитию партийных организаций на Севере и на Западе, не су-
328

шествовали на Юге. Юг и остальная часть Союза фактически
составляли две нации, две различные расы, причем каждая из них
имела свою особую цивилизацию. В то время как на Севере
царствовала паровая машина, невольнический Юг оставался страной
по существу земледельческой, с редким населением и
относительно небольшими и незначительными городами. Рабский труд
исключал всякое свободное проявление и держал Юг в стороне
от экономического движения, словно вихрь увлекавшего Север
и Запад. Все это сделало невозможным развитие среднего
обеспеченного класса, состоящего из мелких землевладельцев,
подобных тем, которые составляли моральное могущество Новой
Англии, промышленников, фабрикантов, почтенных коммерсантов,
крупных ремесленников, черпающих в своей материальной
независимости и одержанных благодаря твердой и свободной воле
успехах сознание своего достоинства как человека и гражданина.
Кроме довольно ограниченного числа плантаторов, помимо
черных рабов, имелась жалкая кучка людей белой расы (mean
whites), прозябавших в невежестве и бедности, свободных телом,
но благодаря своей нищете находившихся в полное
экономической и политической зависимости от плантаторов. Будучи
единственными держателями ценностей, плантаторы составляли в
штате господствующий класс, который являлся открытым
отрицанием демократии; республиканская форма, предписанная
конституцией Союза, прикрывала там олигархическую власть, которой
пользовалось несколько тысяч богатых плантаторов. Привлекая в
свой круг менее богатых плантаторов и людей свободных
профессий города, этот класс осуществлял социально-политическое
управление лидеров.
Такое положение вещей создавало политическую атмосферу,
очень неблагоприятную для развития и расцвета двух главнейших
элементов политической жизни штатов Севера, а именно:
демократического формализма, завладевшего умами, и того вида
наемных политиков, которые в силу этого формализма овладели
политическим механизмом. Масса избирателей не нуждалась ни в
абстрактном понятии регулярности, ни в формальных решениях
конвентов, т.е. в представительстве, чтобы определить свое
политическое поведение; они все следовали со слепой верой за
людьми, с которыми их скрепляли как бы феодальные связи;
каждое знатное семейство имело свою политическую клиентелу
с ополчением, являвшимся по первому зову. С другой стороны,
независимо от ограничений избирательного права, которые
преобладали в старых штатах Юга, политика и главные
государственные должности являлись фактически монополией
господствующего класса. Политика являлась для них не столько карьерой,
сколько призванием, и молодые люди из хороших семей
посвящались ей с ранних лет. Почти всегда из этого класса общества
и людей, его окружавших, выходили члены избирательных
собраний и, в частности, конгресса. Других выборных должностей бы-
329

ло немного, и большинство их заполнялось исполнительной
властью или законодательным собранием. Точно так же
необходимость избирательных махинаций партии не ощущалось здесь в
той мере, как на Севере и на Западе, и система конвентов на
Юге не приобрела такого значения. Очень часто, не получив
подтверждения от какого-либо конвента, кандидаты сами себя
предлагали избирателям, что на Севере было почти невозможно. На
Юге также не нужны были и комитеты для обработки
избирателей. Обычно кандидаты не вмешивались в избирательную
стряпню, и полем их деятельности являлась трибуна, с которой они,
споря с кандидатами противной стороны, устраивали для народа
и самих себя словесные турниры, льстившие их рыцарским
вкусам. Победитель дебатов делался победителем и на выборах.
Монополизируя политику, члены господствующего класса не делали
из государственных должностей средства персонального
обогащения: они в них искали удовлетворения своего честолюбия и
тщеславия. Мелкие должности, не удовлетворявшие этим
требованиям, предоставлялись людям, приближавшимся к типу
«политиков» Севера, и поэтому-то этот тип был на Юге
незначительным и хилым; политические профессионалы играли там
совершенно второстепенную роль.
Все это изменилось после гражданской войны, когда
победители предоставили избирательное право невежественной и
грубой массе освобожденных негров и обезглавили старое
управление лидеров, лишив политических прав лиц, принимавших
участие в расколе. Прежнее политическое общество распалось, а
новое представляло собою еще разрозненные элементы.
Республиканская партия постаралась их объединить как для того, чтобы
укрепить результаты своей победы, и в частности эмансипацию
негров, так и для того, чтобы увековечить свою власть. Для этой
цели партия пользовалась уловками организации,
употреблявшимися на Севере. Негры это восприняли с необычайной
быстротой; ничего не понимая в существе политики, они великолепно
усвоили ее внешнюю сторону, приемы и хитрости организации,
коварство и каверзы, процедуры собраний, и в скором времени
они стали в конвентах и комитетах как ветераны. Ими
руководили белые, частью прибывшие из штатов Севера и получившие от
отчаявшихся побежденных кличку Carpet baggers*, сделавшуюся
общепринятой и перенесенную затем в Англию. Эти
авантюристы нашли там же сообщников в лице «презренных белых»,
оторвавшихся от своих старых социальных связей вследствие
падения рабства (Scalawags, как их называли на Юге), и с помощью
негров, завербованных в республиканскую организацию, они
завладели избирательной машиной. Овладев властью, негры и их
Эта кличка первоначально применялась к дутым банкирам, весь
капитал которых заключался в ковровом мешке или сумке (carpet bag). (Прим.
перев.)
330

белые руководители отдались беспримерному грабежу
государственного имущества.
Они заставляли вотировать в законодательном собрании
вопрос о государственных рентах, предназначенных на покрытие
расходов по никогда не предпринимавшимся общественным
работам, делили между собой вырученные деньги, заставляя
плательщиков вносить новые налоги; они производили явно
подложные платежи, в которых совершенно фантастическим образом
увеличивались расходы, произведенные на меблировку
канцелярий и т.д., украшая их, например, часами стоимостью в 840
долларов за штуку, люстрами в 650 долларов. Государственные
должности были розданы невеждам: в одном штате было больше
двухсот магистратов негров, не умевших ни читать, ни писать;
правосудием торговали, как на рынке.
В то время как вожди организации, в большинстве случаев
просто хищники (Spoilsmen), были заняты сбором добычи,
главные вожди дергали за веревочки из Вашингтона, утверждали
кандидатуры на более значительные посты в штатах Юга и
заставляли действовать в интересах своей политики руководителей этих
штатов, не зная или не желая знать, что там происходило под
управлением Carpet baggers. Необходимо было, чтобы
республиканская организация удержалась на Юге какой бы то ни было ценой.
Само союзное правительство, администрация президента Гранта
не раз предоставляла в распоряжение организации вооруженную
силу во время избирательной борьбы111.
Бесчинство республиканской организации,
эксплуатировавшей голоса негров, вскоре оттолкнуло и заставило стать в
оппозицию почти все честное население белой расы; сознание
унижения быть управляемыми вчерашними рабами и обираемыми без
пощады их руководителями, Carpet baggers и Scalawags,
заставило белых забыть о всех своих политических разногласиях. Они
объединились под вывеской партии демократов, не интересуясь
ее принципами, лишь потому, что она стояла в оппозиции к
республиканской партии, партии черных; они неизменно голосовали
за мероприятия и кандидатов демократической партии, были ли
они хороши или плохи. Весь Юг застыл в таком положении,
почему и заслужил название «Твердый Юг» (Solid South).
Политический формализм пронизал его существование. Относительная
свобода мыслей в отношении партий, существовавшая до войны
на местных выборах и иногда на некоторых других, исчезла
совершенно. Партийная организация, так редко встречавшаяся на
Юге до войны, утвердилась там неограниченно со всей своей
системой регулярных назначений. Белым, стоявшим за
организацией демократической партии, скоро удалось per fas et nefas
свергнуть республиканцев на Юге и свести негров к бесправному
состоянию.
«Твердый Юг» тем не менее существовал: о нем заботились
«политики», чтобы сохранить свои должности. Появившись на
331

сцене в виде Carpet baggers и Scalawags и их подручных,
негритянских политиков, как республиканцы, они вскоре появились
также и в оппозиционном лагере. Старые лидеры демократов,
вновь приобретая свое влияние, не смогли больше проводить
своего политического влияния в прежних условиях после
расширения избирательного права и развития на Юге системы партийных
организаций. Им нужны были многочисленные посредники
между ними и избирательными массами. Эту обязанность сейчас же
взяли на себя наемники, примкнувшие к знамени демократов.
Общее успокоение и чудесное экономическое превращение,
которое Юг испытал после войны, лишь способствовали
увеличению шансов профессиональных политиков, поглощая живые
силы страны в промышленности и торговле и создавая
политико-социальное положение, подобное Северу. Чтобы им не помешали
воспользоваться добычей, политики, несмотря на происшедшие
глубокие перемены, удерживали население на старых позициях.
Одни продолжали бить в набат против «господства негров», а
другие агитировали за «кровавую рубаху» войны против
«мятежников». Так как казалось, что опасность всегда близка,
верноподданные партии должны были продолжать слепо вотировать в их
пользу не только на Юге, но везде, где были республиканцы и
демократы. Весь Союз таким образом стал солидарен с «Твердым
Югом», к наибольшей выгоде партийных организаций. К этому
присоединились еще многие другие последствия войны, значение
которых во многом превзошло значение нового положения
вещей, создавшегося уа Юге, и которые послужили толчком к
дальнейшему развитию организаций.
III
Война произвела глубокие изменения во всей национальной
жизни, она придала новый характер политическим,
экономическим и моральным отношениям. В политической жизни
произошло чрезвычайное развитие централизации. Авторитет Союза над
штатами возрос как в области конституции, так и в повседневной
политической жизни. В экономической жизни развилась еще
большая концентрация. Расширение сети железных дорог и
телеграфа сократило расстояния и уничтожило естественную
изоляцию, в которой находилось до сих пор население штатов.
Большие промышленные предприятия, созданные колоссальной
концентрацией небольших капиталов, распространившиеся с одного
конца Союза на другой, объединяли жителей различных штатов
общими интересами. После окончания военных действий
население, вернувшись к мирным занятиям, с еще большим рвением
устремилось в погоню за обогащением — «делать деньги» (to make
money), так как оно долгое время было сковано тревогами войны.
Вследствие колебаний в ценности бумажных денег, в изобилии
выпущенных на нужды войны, спекуляция охватила всех и вско-
332

ре не знала границ. Аппетитам и вкусам было предоставлено
свободное поле действий. Все считалось позволенным. Успех или
желание успеха, казалось, все узаконивали. Этот грубый
материализм удваивался безбрежным энтузиазмом, вызванным войной.
Союзу были принесены колоссальные жертвы, миллионы рабов
призвали к свободе; этим гордились, упивались патриотизмом тем
охотнее и искреннее, что он хорошо маскировал упадок
национального характера. Чтобы использовать ценность этого
патриотизма, вызываемые им чувства вложили в партию Союза, партию
республиканцев, как капитал, который надо было сохранить и
заставить приносить прибыль; в партию был влит весь собранный в
борьбе моральный энтузиазм, и чувство к партии усилилось.
Довольно сильное до войны, оно было почти суеверным; теперь же
оно вылилось в страсть, зародившись в условиях личной
заинтересованности, оно очистилось в горниле гражданской войны,
чтобы появиться в сиянии идеала. Эта экзальтация чувств к партии
еще надежнее отдала гражданина, связанного по рукам и ногам,
в распоряжение партии, воплощенной в ее организации. Видя,
что моральные источники ее влияния расширяются, организация
произвела в своем механизме значительные улучшения, усилив
централизацию, что дало ей возможность еще большего захвата
влияния над массами избирателей. Опираясь на необычайное
развитие железнодорожной и телеграфной сети, усилившаяся
централизация крепче связала между собою различные части
организации и укрепила связь партии с ее членами. Но при всем этом
жизнь организации больше, чем когда-либо, была лишена
непосредственности и искренности. Неограниченная власть маленькой
группы дельцов, которые все обделывали за кулисами,
воскресила старое название кокуса — в смысле тайного совещания и
заговора, и это название стало применяться к
демократизированной системе организации партий. Профессиональные политики
под руководством вожаков и интриганов действовали с таким
единодушием и такой полной несознательностью или
безразличием к добру и злу, что они походили на автоматически и слепо
действующий механизм машины. Сходство было настолько
сильным, что термин «машина» укрепился за организацией как
прозвище, которое употребляется до сих пор чаще, чем название
«кокус».
IV
Таща за собой, как на буксире, весь избирательный корпус,
организация с тем большей легкостью могла взять на себя
государственные функции, созданные выборами. Исполнительная
власть, от которой зависели должности союзных учреждений, в
которых нуждалась организация для поддержания своей машины,
была ей особенно нужна. После введения системы добычи
организация всегда оказывала плохое влияние на осуществление пат-
333

ронажа (права президента производить назначения). Организация
партии, конвент ее делегатов, намечали президента и, может
быть, извлекали его из неизвестности; бесчисленные комитеты
этой организации обрабатывали избирателей, чтобы собрать
голоса в его пользу; словом, он был созданием организации. Мог ли
он ее забыть, будучи у власти, не являлось ли это контрактом в
отношении ее вождей, даже если он и не взял на себя ясно
выраженных обязательств? Сам Линкольн в борьбе с этим роковым
положением должен был неоднократно отступать. Поэтому
неудивительно, что наследники великого президента не проявили
большой твердости. Стремление быть вновь избранным,
охватывающее всех избранных в первый раз президентов, только
увеличивало склонность к соглашениям в отношении местных
вождей организации.
Между тем личные обязательства не были единственными, о
которых президент уславливался. Система партий сделала из
главы государства главу партии или же уполномоченного власти,
который, прибыв в Белый дом, получал на хранение судьбы своей
партии. Так как успех партии на выборах зависел от активности
действий организации, президент должен был остерегаться ее
ослабить и охладить пыл и рвение многочисленных работников
(workers), которые руководили массами избирателей. Таким
образом, когда после сражения вождь местной организации приходил
просить президента предоставить его помощникам обещанные им
должности, президент должен был соглашаться, так как, отказав,
он уничтожил бы вместе с авторитетом местных вождей и успех
партии в округе.
Наконец, условия его конституционного положения
заставляли президента искать опоры у членов конгресса. Конституция
установила полное разделение властей, организовала
законодательную, исполнительную и судебную власть как координированные
между собой и являющиеся противовесом одна другой; однако,
чем больше развивался Союз, чем больше осложнялась его
политическая жизнь, тем менее становилось возможным
законодательной и исполнительной власти действовать раздельно и по-
разному. Будь то по вопросу законодательных актов или годового
бюджетного назначения, законодательная власть должна была
договариваться с исполнительной властью и согласовывать с нею
свои действия. Но так как они не могли встречаться публично,
представители той и другой власти были вынуждены
сговариваться и торговаться на стороне, по углам, где законодательная
власть, сильная своим правом принимать или отклонять
законопроекты, оказывалась в более выгодном положении.
Кроме того, законодательная власть имела формальное
преимущество перед исполнительной, в силу самой конституции,
которая отступала в некоторых отдельных случаях от принципа
разделения обязанностей и передавала на одобрение сената
ратификацию договоров и утверждение назначений на важные должно-
334

сти. Сильно ограниченный с разных сторон законодательной
властью, исполнительный орган вынужден был ей уступать, и для
своего существования он должен был покупать содействие
членов конгресса ценою тех благ, которые находились в его
распоряжении. К середине XIX века эта практика сделалась обычной:
и Пирс и Бьюкенен покупали законодательство, как на рынке, в
обмен на должности, распределяемые ими по протекции сената
и депутатов.
В то же время законодательная власть сделалась крепостью
вождей партийной организации. Так как места в конгрессе
являлись наиболее высокими выборными постами, которые можно
было получить при помощи организации, местные вожди,
естественно, жаждали этих мест для самих себя, и, когда машина
достигала силы, позволяющей ей действовать наверняка, она
систематически предоставляла своим вождям эти высокие
избирательные должности. Им принадлежала вся выгода тех
преимуществ, которые приобрела законодательная власть над
исполнительной. Сильные ее слабостью, вожди организации,
превратившись в членов конгресса, вынудили исполнительную власть
передать им без ограничений все союзное управление. В-первую
очередь выгода от этой привилегии досталась сенаторам, которым их
конституционная власть, так же как и особый престиж,
заключающийся в их мандатах высших представителей штатов,
обеспечивали наибольшее влияние. Они регулярно председательствовали
при распределении должностей в своих штатах. По конституции
сенат, облеченный властью утверждать большинством голосов
важнейшие президентские назначения, сделал неписаным
законом, милостью сената, исключительное право сенаторов каждого
штата принять или отклонить предложение президента,
относящееся к его штату; остальные же сенаторы становились на
сторону своего коллеги, не вникая в суть дела. В таких условиях
президенту было бесполезно отклонять рекомендации сенаторов.
На практике, правда, существовали исключения, но обыкновенно
фактически выбор делал сенатор, а президент лишь подписывал.
В конечном итоге правительство, установленное конституцией,
оказалось лишенным одной из своих основных функций в пользу
частной организации, выдвинувшейся с этих пор наряду с ним в
качестве своего рода контрправительства.
V
Таково было положение, когда Грант поселился в Белом доме.
Его колоссальный престиж и неограниченное доверие
республиканских масс, поднявших его к власти, не помогли ему в борьбе
с этим положением. После нескольких мягких попыток
сопротивления он сделался его соучастником. Организация открыла
более, чем когда-либо, свободный путь контингенту наемников, ее
наполнивших, и открыла в общественной жизни новую эру скан-
335

далов и коррупции, которая напоминала и превзошла наиболее
плохие дни времен Джексона. Общественное мнение в большей
своей массе не протестовало: оно разрешало все,
загипнотизированное воображаемыми опасностями, угрожавшими Союзу со
стороны «мятежного» Юга. «Все еще боялись мертвых львов
государственного раскола и рабовладения, больше, чем живых
собак государственной коррупции». Пока Грант стоял у власти,
были по крайней мере уверены в том, что порядок вещей,
установленный благодаря его победам, не будет поставлен под сомнение,
а кроме того, вообще дела шли не очень плохо и можно было
легко заработать деньги.
Преемник Гранта — Гейс112, который прошел в
республиканском национальном конвенте как «темная лошадь» (dark horse),
оказался совершенно честным человеком. Принимая
кандидатуру, он объявил себя врагом системы добычи: «Эта система
должна быть уничтожена. Необходимо, чтобы реформа была
настоящей, радикальной и полной». Выбранный в 1876 г., он
решительно занялся реализацией своих обещаний. Но тогда большая
часть вождей партий, которые привели его к власти, вожди
организации восстали против него. По подстрекательству
председателя организации Нью-Йорка и сенатора этого штата Роско Кон-
клинга, сенат, пользуясь своим правом отклонять президентские
назначения, препятствовал действиям президента и парализовал
его стремление освободить государственные учреждения от
политиков. Гейс упал духом и ослаб. На одно хорошее назначение
он делал два скверных под давлением партии. Поведение
организации сделалось более скромным, но машина продолжала
работать полным ходом.
Наученный горьким опытом Гейса, его преемник113 Гарфилд
совсем не проявил намерения отнять у членов конгресса права
назначения на должности. Однако несмотря на то, что он
целиком поддался системе добычи, он вызвал против себя с момента
своего появления жгучую ненависть уже известного Роско Кон-
клинга, так как сделал несколько назначений помимо и даже
назло Конклингу. Между президентом и сенатором разразился
серьезный конфликт, который вскрыл, до каких пределов могли
дойти наглые намерения могущественных руководителей
партийной машины. Между тем вожделения, порожденные добычей,
вызвали еще более важное происшествие: среди орды
попрошаек с мест, которые наводнили Вашингтон, оказался человек,
который, разочаровавшись или потеряв терпение, убил президента.
Встряска, полученная общественным мнением в результате этого
трагического конца, заставила конгресс принять закон, который
должен был оградить от фаворитизма администрации или, что
сводилось к тому же, — от произвола членов конгресса,
известное число должностей, сохраняя их для заполнения в порядке
конкурса. Эта реформа, проведенная в 1883 г., как это будет
видно дальше, послужила началом важного движения в полити-
336

ческой жизни Соединенных Штатов, но она все же не смогла
восстановить прерогативы президента в деле назначений и
положить конец их узурпации со стороны членов конгресса.
Достаточно здесь лишь отметить, что назначения, на которые
президент должен был получать утверждение сената, не затрагивались
новым законом, так как вмешательство сената в этих случаях
было установлено конституцией. Первым реальным результатом,
вызванным пробуждением общественного мнения, явилось то,
что ряды республиканской организации были прорваны; был
положен конец монополии власти, которой она владела почти
четверть века, и на пост президента под знаменем демократов был
призван человек гражданского мужества и исключительной
честности — Гровер Кливленд. Но карьера этого президента114,
который, держа себя независимо, пролил такой яркий свет на
исполнительную власть, как нельзя лучше доказала, как трудно
президенту, чтобы не сказать невозможно, в вышеуказанных
условиях обуздать партийную организацию. На почве больших
экономических проблем, как, например, денежной системы и
системы таможенных тарифов, которые непосредственно касались
материального благосостояния нации, президент вел с мятежным
сенатом храбрую войну, особенно в течение своего второго
избрания 1893—1897 гг.; но, когда дело касалось назначений на
должности, этот боевой пыл ослабевал и смягчался обоюдными
уступками115.
Республиканский президент, который заполнил
междуцарствие демократов между первым и вторым президентством
Кливленда, Бенджамин Гаррисон возобновил самые худшие традиции
системы добычи. В течение одного года 30 000 служащих
департамента почты были- смещены только за их принадлежность к
демократической партии. Злоупотребление государственными
должностями со стороны партии достигло высшей меры беззаконий,
распространившись на самый кабинет, как бы выставленный на
публичный торг: владелец крупного универсального магазина в
Филадельфии был награжден министерским постом за то, что
снабдил комитет, руководивший президентскими выборами,
значительными суммами, причем большая их часть была открыто
употреблена на покупку голосов. Президент был создан, и
аналогичные факты имели место при каждом из последующих
правительств: при Кливленде и при Мак-Кинли. Общее отношение
Мак-Кинли1 *6 к системе добычи было менее всего
революционным. Умудренный опытом своего предшественника Кливленда, он
прежде всего хотел быть в мире с сенатом и со всей партией и
с первого дня отказался в пользу членов конгресса от своего
права участия в назначениях на должности с такой мягкостью и так
последовательно, как будто это было формально предписано
конституцией. Его преемник Рузвельт117, при всей своей храбрости,
при всей своей огромной популярности в стране, не достиг
большего, чем Кливленд, в деле обуздания сената. Он совсем не хо-
337

тел ссориться с партийной организацией и, выказывая до
некоторой степени свою независимость, старался, насколько
возможно, действовать согласованно с партией и быть ей приятным.
Президент Тафт118 следовал той же традиции.
VI
Фактически имея в своих руках назначения на
государственные должности, партийная организация решила обложить всех
чиновников пропорциональной и прямой данью. Эта мера была
введена во время правительства демократов в течение
десятилетия 18 4 0—1850 гг. робко, медленно и с соблюдением тайны. В
течение следующего десятилетия она приняла широкие размеры
и при Бьюкенене уже установилась твердо и основательно.
Машине республиканской партии было суждено после войны
довести до совершенства систему контрибуций, или, вернее,
вымогательств. Она это делала с полным спокойствием и
бесцеремонностью. На всем протяжении Союза союзные чиновники должны
были платить определенный процент с своего жалования под
видом взносов, обозначенных смягчающим названием
«добровольных». Вскоре появилось до пяти категорий различных сборов
(assessemets), налагаемых на несчастных служащих: сборы
союзные, штата, муниципальные, участковые, окружные; часто они
облагались этими налогами несколькими комитетами за раз.
Мнимой целью этих сборов было пополнение расходов по
проведению выборов, как, например, расходов по печати,
почтовых и других законных расходов. Часть собранных денег
действительно употреблялись для этих целей, но большая часть шла на
подкуп избирателей, местным деятелям (managers) машины, ее
работникам (workers). Мотивом, приводимым для того, чтобы
заставить плательщиков подчиняться, являлась необходимость
недопущения возврата к власти противной партии, которая бы их
сместила и предоставила их места своим сторонникам. Но еще
больше влияла на чиновников боязнь быть смещенными своей
собственной партией или скомпрометировать свое продвижение
по службе, если они откажутся от этих податей. Ни
материальное положение, ни возраст, ни пол не вызывали снисхождения
у комитетских сборщиков. Все те, кто состоял на службе
какого-либо государственного учреждения, платил контрибуцию:
мальчики при конторах (office-boys), рабочие морских арсеналов,
прачки, не говоря уже о преподавателях и преподавательницах.
Безразличие и даже попустительство правительства были
обеспечены партийной организацией республиканцев почти в течение
всего времени, пока она стояла у власти. Грант и его заместитель
Гейс не раз приостанавливали уплату этих податей, но их
запрещения оставались мертвой буквой. Однако под давлением
общественного мнения, которое со временем становилось все менее
снисходительным к этим злоупотреблениям, был издан уже ра-
338

нее упомянутый закон 1883 г. о допущении на союзную службу
в порядке конкурса; при помощи этого закона пытались
устранить зло политических податей путем формальных предписаний,
сопровождаемых санкциями уголовного кодекса. Этот закон
ограничил зло, но был далек от того, чтобы его уничтожить.
Подати, взимаемые с чиновников, соответствовали
контрибуции, которой облагались кандидаты на выборах. Опираясь на
предрассудок, или, как это называлось, принцип регулярности,
который сделал невозможным для каждого искателя выборной
должности предстать перед избирателями, не получив от
партийной организации официальной кандидатской грамоты, партийные
машины получили возможность распространить практику податей
на кандидатов еще с большим успехом, чем на чиновников.
Предлог необходимости производства расходов, связанных с
выборами, являлся более убедительным для кандидатов, и они вносили
более или менее крупные суммы в кассу партии; но до войны эти
подати были довольно скромными, иногда даже минимальными. С
развитием же партийной машины денежные взыскания с
кандидатов сделались строго обязательными и привели к чрезмерным
цифрам, которые зачастую превышали итог того, что искомая
должность могла дать^ по крайней мере законным путем. В
больших городах, с Нью-Йорком во главе, практика выработала
своего рода тариф для каждой категории служащих в соответствии
с продолжительностью служебного периода и важностью
занимаемого места. Так, например, должность судьи, другими
словами, выдвижение кандидатуры на эту должность — обходилось в
15 000 долларов; место в конгрессе оценивалось в 4 000
долларов; за мандат законодательного собрания штата требовалось
1 500 долларов, такая же сумма за место «олдермена» (alderman),
должностного лица в городском совете и т.д.
Невозможность получить доступ на государственную
должность иначе, как таким путем, заставила многих абсолютно
честных и способных людей согласиться платить эти подати. Но
многие другие, попавшие на службу в силу системы податей,
которым не хватало знаний и честности, естественно, извлекали из
своей службы все, что только могли, в течение короткого
времени своих избирательных полномочий. Даже высшая магистратура
не была пощажена, и были судьи (к счастью, эти случаи не были
очень часты), единственной заслугой которых была подать,
внесенная партийной машине. Таким образом, государственная
служба, уже и так униженная применением системы круговорота
и раздела добычи, получила новый смертельный удар от руки ко-
куса через систему податей: государственные должности
фактически продавались с торгов. Организация окончательно показала
себя с той стороны, которая ясно выявлялась уже давно:
оправдываясь вначале политическими соображениями, подчиненными
служению партии, она опустилась до состояния промышленного
предприятия по эксплуатации государственных постов и должно-
339

стей; она покупала избирательные голоса в качестве сырья,
перерабатывала их в избирательные мандаты и перепродавала их
под своей маркой с наибольшей выгодой.
Глава пятая
ЭВОЛЮЦИЯ СИСТЕМЫ КОНВЕНТОВ
(Окончание)
I
Торг «местами» был только первой ступенью делячества,
которым кокусу суждено было пропитать общественную жизнь
американцев. За этим последовала эксплуатация того влияния,
которое было связано с этими должностями, и в особенности той
власти, которой они обладали над государственной казной. Факт
существования продажных чиновников, которым предоставляли
за вознаграждение контракты на поставки, сдавали
общественные работы с торгов и т. д., имел место и до войны, но в
относительно скромном масштабе и довольно, так сказать,
спорадически. После войны все это развилось и было возведено в
систему. Устроившись в каком-нибудь государственном учреждении
или в избирательном собрании, эти взяточники организовывались
в союзы, чтобы производить оттуда свои атаки на
государственное имущество. Эти союзы из политиков-мародеров под
названием «рингов» (Rings) сделались вскоре довольно обычными. Их
операциям особенно благоприятствовало быстрое развитие
страны, и в особенности городов. Большое количество городских
учреждений и их всевозможные работы, изо дня в день более
многочисленные и более значительные, увеличивали возможности и
поводы к расходам и злоупотреблениям. Ринги появились в
первую очередь и особенно укрепились в городе Нью-Йорке, где
они впервые развили свою машину и создали самый
совершенный ее образец в виде Tammany Hall. Роль, которую играла эта
организация, так прекрасно выражает действия машины в
городском управлении, что необходимо познакомиться с Таммани-холл
и даже несколько остановиться на его истории. Происхождение
наименования этого общества одновременно связано и с басней
и с историей. Его название происходит от легендарного вождя
индейского племени Таммани, или Тамманенд, благородного
принца, храброго воина и великого мудреца. Когда переселенцы
сбросили господство англичан, их воображение вернулось назад
к этому герою, вышедшему из недр той земли, которую они
хотели вырвать у заморских деспотов, и тогда они объединились
вокруг имени Тамманенда. Они его возвели без долгих
разговоров в святые, и революционная армия приняла культ святого
Таммани с престольным праздником в его честь.
340

Из армии этот культ перешел в гражданское общество.
Местный миф, вызвавший этот образ, усложнился смутным понятием
о человеке природы и свободы, владевшим умами в течение всей
второй половины XVIII века. Возвращение к природе и к
первобытной жизни, воспеваемое философами и поэтами по ту
сторону океана, находило здесь свое выражение в праздниках,
посвященных Таммани, на которых мужчины, женщины и дети,
наряженные туземцами, разукрашенные перьями, оленьими шкурами,
танцевали вокруг мачты, увенчанной колпаком свободы и
украшенной во всю длину томагавками и другими индейскими
принадлежностями. По примеру первого общества Таммани,
основанного в Филадельфии в 1772 г., было создано много других таких
же обществ в Нью-Йорке, Балтиморе и в других местностях, но
нью-йоркское общество пережило другие. Оно было основано в
1789 г. К имени Таммани было присоединено имя того, кто
открыл Америку, и оно стало называться: «Общество Таммани, или
Орден Колумба» (The Tammany Society or Columbian Order).
Созданное как тайное общество, члены которого принимались и
посвящались с известным ритуалом, общество Таммани приняло
странную форму организации с индейскими названиями, которые
должны были ясно выявлять его чисто американский характер:
оно было разделено на тринадцать племен, по числу, равному
штатам, входящим в Союз, причем каждое из них носило
название животного: тигр, лиса, волк, орел и т.д. Руководящий комитет
состоял из тринадцати вождей — «сахемов» (Sachems), из
которых один был «великий сахем» или «большой отец»; один, «ска-
гамор» (scagamore), был хозяином церемоний и один, «вискин-
ски» (wiskinskie), исполнял более скромные обязанности
швейцара. Члены назывались «удальцами», а место, где они собирались,
носило название «вигвам» (wigwam) — «шалаш» по-индейски.
В течение первых лет своего существования общество
сохраняло характер чисто патриотической и филантропической
ассоциации, под знаком чего оно и существовало. Но вскоре в него
проникла также и политика. Чисто демократические тенденции этого
общества приблизили его к партии Джефферсона и заставили
решиться принять участие в избирательном бою 1800 г. Начиная с
этого времени, общество Таммани принимало все большее и
большее участие в борьбе, заполняющей общественную жизнь
Нью-Йорка. Оно сделалось центром более скромных
избирателей, которых привлекали его народные тенденции, и они
оставались в обществе благодаря социальным связям, создаваемым его
собраниями и его братскими вечеринками. Так как Нью-Йорк
жил под режимом фермерства (до 1821 г.) и его избиратели
скорее принадлежали к мелкой буржуазии и ремесленникам, чем к
глубоким слоям народа, то они находились под влиянием средней
буржуазии. В связи с этим в течение долгого времени общество
Таммани сохраняло характер респектабельности (respectability).
На его торжественных годовщинах ораторы обычно произносили
341

убедительные речи против дурных нравов и пороков, охвативших
страну, вроде игры на бильярде, спектаклей, кричащих туалетов
и безудержной погони за деньгами. Они также взывали к
гражданам, убеждая их культивировать независимость своего ума и
самостоятельность мнений при выборе своих представителей,
всегда проявляя свое свободное суждение.
Два крупных факта совершенно изменили характер и
тенденции Таммани. Введенное в 1821 г. всеобщее голосование
создало новую атмосферу, при которой удовлетворенные
демократические стремления уже потеряли свой мистический смысл и в
которой испарился пуританский дух мелкой трудолюбивой
буржуазии. Общество Таммани было наводнено простонародным
элементом (mob element). С другой стороны, поддержка на
выборах, которую общество Таммани оказывало республиканской и
демократической партиям, была давно оценена, и его услуги
вознаграждались должностями, предоставлявшимися в
распоряжение его членов. Эти возможности, развивая и поддерживая
могущество Таммани, морально его развращали; они привлекали к
нему и укрепляли в нем наемный элемент. К 1835 г. переход
Таммани на этот путь явился свершившимся фактом. Учреждение
демократической системы конвентов с расширением принципа
выборности на государственные должности отдало без возврата
демократическую партию в распоряжение Таммани, под чьей
маркой оно и действовало: партизаны общества Таммани наводнили
первичные собрания партии (primaries) и конвенты и проводили в
них свои партийные назначения.
Хозяйствуя в партии и превратившись в ее регулярную
организацию, Таммани сделалось хозяином города и его управления,
так как большинство населения Нью-Йорка по традиции было
связано с демократической партией. Вскоре общество получило
значительные подкрепления со стороны европейской
иммиграции. Поток иммиграции распространялся по всему Союзу и,
проходя через Нью-Йорк, оставлял в этом городе в качестве осадка
беднейшую свою часть, наиболее слабую часть человеческого
груза, сложенного на американском берегу. Эта категория
иммигрантов, состоявшая в своем большинстве из ирландцев, являлась
заранее предназначенной добычей вождей Таммани, искавших
продажных или несознательных избирателей. Они с овечьей
кротостью позволяли себя вербовать и вследствие своего все
увеличивающегося количества образовали ту скалу, на которую
отныне опиралось могущество Таммани. На вершине стоял небольшой
центральный комитет, обладавший неограниченной властью над
всей организацией. Управляемый с военной дисциплиной, ее
народный состав из преданности к ней регулярно проводил
назначения и выборы, если нужно было, даже путем обмана и
мошенничества. Это была армия демократических мамелюков, которые,
опираясь на республиканские формы, создавали настоящую
систему деспотизма, проводимого кучкой людей. Чтобы содержать
342

эту армию, Таммани не только располагало многочисленными
местами в городском управлении, но и большой сокровищницей
военной добычи, собранной благодаря податям, которые оно начало
взимать уже давным-давно. Оно ввело систему, привившуюся с
тех пор во всем Союзе. Оно давило без сожаления на всех, кто
получал или дожидался получения мандата при его содействии.
Почтенные граждане, слишком поглощенные своими
занятиями, позволяли все это делать, не отдавая себе отчета в том, что
происходило, или сознательно закрывали глаза на
злоупотребления общества Таммани из любви к партии, на службе которой
оно как бы находилось. Это общество поставляло партии
солидное большинство на выборах штата и во время выборов
президента, и даже лучшие из вождей демократов если не заискивали
перед ним, то, во всяком случае, относились к нему терпимо.
Положение Таммани в качестве организации партии делало его
неуязвимым изнутри. Членам демократической партии, восставшим
против Таммани или просто несогласным с ним, не оставалось
иного выхода, как произвести раскол или присоединиться к
оппозиционной партии. В течение последних семидесяти лет в
рядах демократической партии действительно происходили
неоднократные возмущения против Таммани, но без продолжительного
успеха. В большинстве случаев эти возмущения и разногласия
происходили из-за семейных ссор. Так как количество добычи
фатально являлось недостаточным для удовлетворения их
аппетитов, то считавшие себя обиженными замечали, что Таммани
является коррумпированной организацией, и взывали к
возмущению честных граждан. Иногда республиканцы пользовались
подходящим случаем для того, чтобы, присоединившись к
недовольным, нанести поражение Таммани, но в то же время сама
республиканская организация думала'лишь о добыче и готова была
продаться Таммани за чечевичную похлебку. Будучи безразличным к
принципам и интересам партии, под вывеской которой оно
действовало, Таммани стремилось лишь к большим материальным
богатствам города, чтобы регулярно извлекать из них выгоду. Оно
проявляло беспримерную алчность и такую дерзость и
развязность, которые придавали особенную пикантность церемонии
посвящения новых членов общества Таммани, во время которой
пели: «Благословенна почва, на которой находят свободу и где
добродетель запечатлевает свое имя».
II
Грабительские ринги образовались в Нью-Йорке, кажется, с
1850 г., но в следующее десятилетие 1860—1870 гг. они
достигли своего апогея, и наиболее знаменитым из всех сделался
ринг, организованный неким Твидом. Рабочий по производству
стульев, ленивый и неловкий, Твид с давних пор бросил свое
ремесло и всякую регулярную работу с тем, чтобы заняться спеку-
343

ляцией и политикой кокусов. Шутливый, по-простонародному
добродушный, он приобрел себе многочисленных друзей среди
черни города и поддержку в партийной организации, что позволило
ему достичь многих более или менее значительных выборных
постов, где он находил возможность заниматься сплетнями. Но
честолюбие или, вернее, аппетит Твида был не малым. Он встретил
на арене городского управления Нью-Йорка несколько
личностей, почти таких же темных, как он сам, и столь же алчных; они
сразу же объединились в одном общем стремлении поживиться
на городских делах. Но как найти к ним подход? Им не пришлось
искать рычага Архимеда, он был здесь, скрытый в партийных
организациях, распределяющих власть. Наиболее могучей
организацией было Таммани холл, и заговорщики обратились к нему.
Путем целого ряда ловких маневров они проникли туда, сделались
там хозяевами, и с этого момента город Нью-Йорк неофициально
оказался у их ног.
Твид и его три сообщника образовали руководящий ринг.
Захватив в свои руки через Таммани назначение на должности, они
наполнили все городское управление своими ставленниками,
ввели в магистратуру недостойных людей, продававших правосудие,
как «мелкие лавочники», но верно служивших рингу, защищая
его провинившихся ставленников от строгости закона или
оказывая ему другие услуги.
Члены ринга захватили наиболее значительные и влиятельные
посты городского управления. Обширные общественные работы
служили поводом, чтобы дать за счет налогоплательщиков
занятия, реальные или фиктивные, целой толпе людей, которые за
это исполняли политические приказания ринга, захватывали
крепость партии — ее первичные собрания — и привлекали
избирателей. Имея в виду увеличение числа избирателей, им
сочувствующих, ринг в нарушение закона массами проводил
натурализацию иностранцев. Кроме того, он организовал, также в широком
масштабе, фальшивую регистрацию избирателей, занося в списки
фиктивные имена, под которыми впоследствии происходило
голосование. При подсчете голосов инспектора выборов,
назначенные рингом, подделывали результаты. Губернатор был
кандидатом ринга. Законодательное собрание также относилось
благосклонно к его кандидатуре. Твид там заседал лично, заставив
выбрать себя в сенаторы, и ему удалось даже достичь
председательства в наиболее важном комитете сената. Оградившись со
всех сторон, Твид и его соучастники спокойно грабили
городскую казну. Например, они через своих друзей продавали по
безумным ценам участки земли, отчужденные городом; или они
придумывали долговые обязательства, которые город уплачивал,
ни говоря ни слова; или еще довольно часто они вынуждали
предпринимателей и поставщиков города увеличивать счета и
выплачивать им почти всю разницу между настоящей ценой и ценой
счета. Эти цены были сказочными; постройка и меблировка Двор-
344

ца правосудия осталась их вечным памятником: по смете эта
постройка должна была стоить 250 000 долларов, но она поглотила
от восьми до тридцати миллионов, не будучи закончена; каждый
стул обошелся по 407 долларов, и стоимость других предметов
была в том же роде. Ринг продолжал бесконтрольно свои
операции в течение нескольких лет: подкупленная пресса молчала, и
избирательный корпус был взят на буксир обществом Таммани,
за которым он следовал из лояльности к партии или из личных
интересов. Деньги, похищенные руководителями ринга,
разливались золотой рекой и, как мы уже знаем, различными путями
распределялись между большим числом избирателей, которым
оставалось лишь получать выгоды от этого разбойничьего
режима. Они не платили никаких налогов, их платили богачи; а разве
было плохо, что с богатых брали деньги? Число избирателей,
заинтересованных тем или иным путем в процветании общества
Таммани и его ринга, составляло не меньше половины
избирательного корпуса Нью-Йорка. Чисто случайно некоторые
подложные счета попали в газету, — и разразился скандал. Члены
ринга, чтобы спасти свою шкуру, предавали друг друга, чем
облегчали начатое расследование их злоупотреблений) однако
нужны были значительные усилия, чтобы их свергнуть. Наконец ринг
был разбит на городских выборах, и его главные руководители и
их приспешники были отданы под суд и принуждены были
частью бежать, частью выйти в отставку. Операции ринга стоили
налогоплательщикам, по низкой оценке, сто шестьдесят миллионов
долларов: общая задолженность города увеличилась больше чем
на сто миллионов, а городские расходы удвоились.
Но урок не пошел впрок городу Нью-Йорку; через небольшой
промежуток времени, когда сторонники честности в городском
управлении ослабели, Таммани вновь воспрянуло, ив 1874 г. оно
снова стало руководителем мэрии. В течение некоторого времени
оно было строже в выборе своих кандидатов, единственно лишь
для того, чтобы усыпить бдительность избирателей и заставить их
верить в то, что оно исправилось. Но оно применяло эту тактику
лишь по отношению к более видным должностям, которые
стояли во главе списка. Остальной список, не исключая членов
муниципального совета, был заполнен, как и раньше, подкупными и
низкими людьми. Постоянно улучшая свою машину, Таммани
холл все теснее и теснее охватывало своей организацией более
глубокие слои народа, и в особенности «опасные классы» людей,
соприкасавшихся с преступным элементом, если не являвшихся
частью его. Кабатчики и содержатели притонов всякого сорта,
завербованные волей или неволей в организацию Таммани холл,
служили ему вербовщиками среди многочисленного пролетариата
и преступного элемента, которым кишел Нью-Йорк. Однако во
главе муниципалитета Таммани всегда ставило более или менее
почтенных людей, которые ему служили вывеской, при которой
тем не менее грабеж продолжался в широком масштабе. Научен-
345

ные опытом Твида, его преемники лишь изменили способы своих
действий; они остерегались вздувать налоги, они даже создали у
налогоплательщиков иллюзию экономии и снижения налогов, но
взамен этого развили целую систему вымогательств с частных
лиц и выуживания различных сумм. Главным орудием этого оби-
рательства была полиция; она обложила регулярным оброком по
определенному тарифу все кабаки, притоны и игорные дома; она
вымогала под мало обоснованными предлогами или совсем без
всякого предлога деньги у мелких коммерсантов, которых она
имела возможность притеснять. Другие, совершенно законные
предприятия были также обложены оброком. Пароходные
компании, страховые общества, банки и т.д. платили дань взамен
оказываемого «покровительства». Начальники полиции и даже ее
простые агенты должны были покупать свои места. «В
действительности администрация города сделалась большим рынком, где
служащие могли свободно садиться за маленькие столики и
продавать свои товары».
Разоблачение этих скандалов, благодаря смелой частной
инициативе, вызвало в 1894 г. возмущение, подобное тому, которое
имело место против Твида и его банды. Независимые граждане
и завистливые или возмущенные демократы, объединившись с
республиканцами, создали коалицию, победили Таммани-холл и
произвели чистку в администрации как в переносном, так и в
прямом смысле этого слова: они реорганизовали полицию и
заставили ее подмести улицы, которые из экономии, при
господстве Таммани, содержались в состоянии полного беспорядка. Но
при следующих выборах Таммани вновь вернулось к власти. В
1901 г. благодаря колоссальному возмущению, руководимому
независимыми, удалось его свергнуть и установить честный
муниципалитет, способный произвести реформы, с Зет Лов во
главе. Но эта администрация, очевидно, была слишком хороша для
Нью-Йорка; по истечении трех лет Таммани вновь приобрело
власть. На последних выборах в 1909 г. оно добилось того, что
его кандидат был выбран на пост мэра, но все другие его
кандидаты были побиты. Мэр Гайнор, которого оно выдвинуло,
решительно порвал со всеми традициями Таммани, и развращенная
атмосфера муниципального управления Нью-Йорка была
оздоровлена.
III
Эта очень суммарная картина истории Таммани холл и
муниципального управления Нью-Йорка, с которым оно было
неразрывно связано, представляет собой своеобразное зрелище,
главные черты которого встречаются в истории большинства крупных
городов Союза; Таммани только проявило их особенно резко.
Между тем некоторым из городов досталось не меньше Нью-
Йорка, и на их долю выпала судьба, аналогичная той, которую
346

Таммани холл создало Нью-Йорку. Таким образом, почти
одновременно со свержением в Нью-Йорке, при общем возмущении,
ринга Твида во втором муниципалитете республики, в
Филадельфии, утверждался ринг, которому суждено было господствовать
в городе в течение долгих лет. Это был Газ ринг, который остался
наиболее знаменитым после Таммани в летописях американской
муниципальной жизни. Нескольким честолюбивым людям
удалось получить должности в Управлении газа, которое являлось
отделом муниципалитета. Имея под своим начальством очень
большое количество служащих и рабочих (до двух тысяч), эти
личности задумали обратить их в своих политических агентов.
Равномерно распределенные по всем частям города, эти
служащие в Управлении газа наполнили первичные собрания и
благодаря своей многочисленности и дисциплине собирали голоса в
пользу делегатов, которых им заранее назначали их начальники.
Человек, который не платил рингу, не мог быть избран ни в
муниципальное собрание, ни даже в законодательное собрание
штата или в^ конгресс, так как ринг, следуя примеру своего прототипа
в Нью-Йорке, поставил своей задачей слиться с господствующей
политической партией, каковой в Филадельфии являлась
республиканская партия. В конечном итоге ринг наполнил своими
креатурами всю муниципальную администрацию, большинство
городских советов и ввел свой гарнизон в законодательное собрание
штата.
Утвердившись на месте, Газ ринг эксплуатировал
общественные средства города не менее методично, но с большей
осторожностью и скромностью, чем ринг Таммани; директора Газ ринга
крали более осторожно, чем Твид и К°. Но положение города
Филадельфии было не лучшим; его долг увеличился на три
миллиона в год без введения крупных улучшений в городском
хозяйстве; обложения становились все более и более тяжелыми;
«несостоятельность, расточительность, грязные и плохо мощеные
улицы, нездоровая и зловонная вода, небрежное и дорого
стоящее хозяйничанье являлись в течение многих лет правилом в
управлении городом». Ринг фабриковал большинство при помощи
мошенничества с голосами и путем вскрытия бюллетеней; он
покупал голоса оптом и в розницу, заставляя всех, состоящих на
службе города, доставлять средства для подкупа; даже агенты
полиции не были избавлены от этого. Так же как и ринг Таммани,
он заткнул рот прессе регулярными субсидиями, так что не было
ни одной газеты, которая могла бы встать на защиту честности.
Понадобилось десять лет борьбы, чтобы свергнуть этот ринг. Но
так же, как и в Нью-Йорке, триумф честных граждан
продолжался недолго. Город подпал вновь под господство партийной
машины, руководители которой эксплуатировали его более или
менее по-коммерчески. Злоупотребления сделались менее
кричащими, но беспорядки в городском управлении Филадельфии
продолжались.
347

Многим другим большим городам — а именно: Вашингтону,
Новому Орлеану, Сан-Франциско, Цинциннати, Чикаго — почти
нечему было завидовать Филадельфии или Нью-Йорку. В других
местах муниципальные беспорядки проявлялись в меньшей
степени, но почти в аналогичных условиях, — иначе говоря, везде,
где значительность муниципальных доходов возбуждала
аппетиты и где у огромного населения не хватало природной стойкости
и общественной сознательности, и где население было богато
неустойчивым и продажным элементом, погрязшим в
предрассудках регулярности (regularity), — оно легко позволяло машине
партии взять себя на поводок, и последняя отдавала городские
средства наиболее предприимчивым. Почти все города, где население
превышало 100 000, и даже менее значительные, имели свои
ринги. В последние годы многие большие города, как Сент-Луис,
Миннеаполис, Сан-Франциско, вписали новые позорные
страницы в историю муниципальной коррупции под флагом
политических партий. Приемы были почти всюду теми же, и новым
являлось лишь выражение политического жаргона, приложенное к
этому виду коррупции и к ее носителям, — graft, grafters
(рассада, рассадник).
Когда скандалы достигали своего апогея или чрезмерная
тяжесть налогов становилась невыносимой, честные граждане,
выведенные из своего безразличия, поднимались, били тревогу и
шли приступом на врага общественности, скрывавшегося за
машиной партии, находящейся у власти. Они для этой цели
соединялись с противной партией, отвлекали честных граждан от
господствующей партии, и часто им удавалось свергнуть ринг. Но
эти возмущения, даже самые удачные и наиболее победоносные,
являлись только инцидентами, которые лишь на время прерывали
власть машины. Едва освободившись от ее ига, американские
города зачастую вновь попадали под него по той простой причине,
что главные условия такого положения оставались теми же.
Когда гнев, возбужденный внезапно возникающими скандалами,
стихал и когда бдительность честных граждан со временем
ослабевала, постоянные силы, на которые опиралась машина, после
временной нерешительности укреплялись вновь.
IV
Непосредственная эксплуатация городского достояния по
грубым методам, популяризированным Твидом, с давних пор
вытеснялась и постепенно была заменена скрытой эксплуатацией.
Этому особенно благоприятствовало появление промышленных
анонимных обществ, «корпораций», которые после войны получили
необычайное развитие. Беспримерная концентрация капиталов
передала относительно небольшому числу капиталистических
ассоциаций большинство экономических функций страны.
Усиливаясь с каждым днем, эти компании захватывали американский
348

континент тем легче, что промышленная свобода была защищена
понятиями и привычками индивидуальной свободы и принципом
невмешательства государства, возведенным в догмат. Оказывая
значительные услуги обществу и развивая его экономическую
жизнь с возрастающей силой и быстротой, «корпорации» вместе
с тем проявляли ненасытные стремления и в некотором роде
естественную тенденцию к тому, чтобы проложить себе дорогу,
попирая ногами интересы всех встречавшихся на их пути. Они
стремились к созданию монополий, уничтожая конкуренцию. Богатые
деньгами, эти компании платили щедрой рукой, чтобы купить
поддержку и попустительство, в которых они нуждались.
Их подкупные операции в отношении муниципального
управления в первую очередь были направлены на то, чтобы добиться
концессий на право эксплуатации предприятий общественного
значения: путей сообщения, городских земельных участков,
трамваев, городских железных дорог, больших линий транзитных
железных дорог, работ по газу, по электричеству, по водопроводу
и т.д. Эти компании чаще всего устраивались таким образом,
чтобы получить концессии или льготы бесплатно или за пустячную
плату: они подкупали членов муниципальных советов, которые
главным образом были заполнены благодаря заботам кокуса
политиками низшего разряда. Торговля всякого рода льготами
сделалась очень обычной в больших городах и создала особую
породу муниципальных советников, приобретших печальную
известность под названием boodle aldermen*.
Эти муниципальные пираты, организованные в «кружки»
(rings) и «общества» (combines), наживали деньги, не извлекая их
непосредственно из карманов налогоплательщиков, отчего
однако потери для последних были не меньшими, так как, если бы
компании платили городу настоящую цену за получаемые ими
льготы, не было бы необходимости, как это, например, было в
Нью-Йорке, устанавливать особые муниципальные налоги для
покрытия расходов города. Эти корпорации получали тысячи других
выгод, укреплявших им монополию в ущерб обществу.
Непосредственно подкупая boodle aldermen и заранее составляя советы по
своему вкусу, компании додумались также и до другого способа.
Они проникали со своими людьми и деньгами в визовые
собрания и конвенты, чтобы заставить их намечать угодных им
кандидатов, или организовывали по своему усмотрению машину
партии, по методу, например, Газ ринга в Филадельфии; или же они
субсидировали существующую машину, которая взамен этого
отплачивала им своим влиянием на выборах. Такого рода
взаимоотношения между партийными организациями и корпорациями не
Boodle — первоначально простонародное выражение для денег, затем
обозначение партийных фондов для предвыборных кампаний, в последнее
же время применяется главным образом к взяточникам и растратчикам
казенных денег. (Прим. перев.)
349

ограничивались городским управлением и получили еще большее
развитие в более обширных сферах штатов и Союза, где эти
крупные компании имели возможность широкого размаха.
Вследствие присущих им экономических интересов, которые
распространялись по всей территории страны, и тяготения к
неограниченным выгодам они одинаково нуждались в содействии как
законодательного собрания, так и конгресса. Но между тем купить по
отдельности их членов, подобно тому, как покупались простые
олдермены, было не так легко, как по причине большого числа
членов законодательных собраний, что сделало бы эту операцию
слишком дорогой, так и в силу их более ответственного и
высокого положения, делавшего подобное предприятие, насилующее
их совесть, более рискованным. Партийные организации очень
часто давали возможность справиться с членами
законодательных собраний с меньшими расходами и с большей уверенностью:
войдя в соглашение с этими организациями ценой крупных
взносов в их фонды или оплачивая им полностью весь счет
избирательной кампании, корпорации приобретали влияние на их
депутатов. «Мне были нуяены, — сказал в следственной комиссии
законодательного собрания\Джай Гульд, знаменитый спекулянт,
вызванный как свидетель, -\мне были нужны законодательные
собрания четырех штатов, и, чт*обы_сделаться их хозяином, я
создал эти законодательные собрания своими деньгами; я нашел,
что это было самым дешевым». Прямая коррупция депутатов
этим не исключалась; встречаясь довольно редко в конгрессе,
она чаще повторялась в законодательных собраниях штатов. Но
даже в этих собраниях большая часть или даже большинство
членов были неподкупными, а их чрезмерная угодливость в
отношении корпораций часто объяснялась тем, что их к этому обязывало
зависимое положение в отношении партийных организаций и их
могущественных вкладчиков. Один член законодательного
собрания Нью-Йорка патетически объяснял это положение, говоря:
«Я хочу быть честным, и я честен, но я — раб организации, и,
если я буду сопротивляться, это приведет к моей политической
гибели».
В том или другом виде партийные организации являлись
операционной базой всех крупных частных интересов, стремящихся
использовать в своих эгоистических целях могущество
государственной власти. Железнодорожные компании пошли первыми
на приступ, чтобы захватить монополию. Постройка огромной
сети железных дорог, их финансовое управление и их
эксплуатация были отмечены потрясающими злоупотреблениями,
произведенными с помощью или при попустительстве государства к
выгоде маленьких рингов, финансистов и спекулянтов,
зарекомендовавших себя щедрыми взносами в фонды партийной
организации. Когда стала совершенно очевидна необходимость поставить
железные дороги под контроль и наблюдение государства, эти
компании начали ожесточенную борьбу, чтобы этого избежать. В
350

течение довольно долгого времени они препятствовали
намерениям государства как посредством прямой коррупции — lobby , так
и при посредничестве партийной организации. Они заключали
соглашения с наиболее разложившимися частями государственной
машины и рингами. Последние устанавливали и поддерживали в
своих целях политические организации, которыми они управляли
по своему усмотрению, как своими поездами, вмешивались во
все президентские выборы, проводили своих кандидатов на
посты губернаторов, высших чиновников, судей, членов
законодательных собраний и даже в состав комиссий в этих собраниях.
Даже в самом конгрессе железные дороги пользовались
решающим влиянием, и многие из их магнатов лично своей персоной
заседали в сенате. В известный момент компании железных дорог,
казалось, создали действительную угрозу республике и свободе.
В западных штатах, которые были особенно возмущены
злоупотреблениями железных дорог, неоднократно удавалось
побеждать коалицию железных дорог с партийными организациями
и издавать законы, ограничивающие власть компаний, но эти
коалиции часто брали реванш. Большинство изданных законов,
которые часто были утрированными и мало практичными,
отменялось и парализовывалось при своем применении представителями
железных дорог в законодательных собраниях, в администрации
и даже в трибуналах. К законной борьбе, которую вызывала
монопольная и разлагающая власть железных дорог, прибавилась
еще другая незаконная борьба: непопулярность компаний в
общественном мнении сделала их мишенью для продажных
законодателей, которые вносили билли, враждебные той или другой
компании, с единственной целью получить откуп за свой отказ от
них. Компании применяли против этих говорунов, названных
strikers (забастовщики), те же средства, которые они употребляли
для покупки законов, в которых они нуждались: коррупция
лобби (lobby) и влияние партийных организаций, которым они
регулярно вносили контрибуции в виде как бы своего рода страховых
взносов «for protection» (за протекцию). Вскоре они ввели в
обычай подписываться одновременно на фонды той и другой партии
в том же городе или в том же штате, с ведома обеих
организаций, совсем так же, как страхуются в нескольких страховых
обществах от пожара или других несчастных случаев.
Совершенно аналогичные отношения установились между
партийными организациями и различными монополизированными
отраслями промышленности, которые появились следом за
железными дорогами в процессе экономической эволюции Америки
Lobby (кулуары) является названием, применяемым к маклерам, очень
обычным в американских законодательных собраниях, где они занимаются
подкупом либо путем денег, либо другими средствами для того, чтобы
добиться голосования за или против законопроекта, в котором
заинтересованы их патроны.
351

и из которых самые значительные достигли известности под
именем трестов, с нефтяным трестом «Стандарт Ойл компани» во
главе. Все они были более или менее обязаны своим
существованием и своим свободным развитием попустительству и
беззакониям государственной власти; во всяком случае, будучи
заинтересованы в том, чтобы их напрасно не притесняли, они с
удовольствием платили за «протекцию». Директора сахарного треста,
первого по своей значительности после нефтяного, признали это
в следственной комиссии сената Соединенных Штатов, объявляя
свои действия вполне естественными и даже корректными. «Мы
получаем немало протекции на местах в обмен на наши
подписки». «И вы думаете, что это вполне корректно?»... «Я думаю, —
ответил директор треста, — что, считаясь с теперешним
порядком управления партиями, это вполне корректно». В то время как
некоторые промышленные предприятия местного значения
покупали в розницу «протекцию» у местных политических
организаций, другие предприятия, интересы и алчные стремления которых
могли получить удовлетворение лишь только благодаря
попустительству законодателей Вашингтона, заключили соглашение с
одной из национальных партий, оспаривавших друг у друга
обладание верховной властью. На первом месте во второй группе
интересов стояли текстильные предприятия, всегда находившиеся в
поисках «протекционных» таможенных пошлин. Эти пошлины,
сильно увеличенные со времени гражданской войны для
пополнения необычных расходов, должны были носить временный
характер. Но текстильщики, желавшие их сохранить, стремились
поддержать у власти республиканскую партию, под
покровительством которой были введены эти протекционные пошлины. Они
поставляли республиканской организации «смазку» — деньги для
их избирательных кампаний — и взамен за это получали все
более и более высокие протекционные пошлины для своих товаров,
позволявшие им наживать колоссальные богатства. Бюджет
подытоживался из года в год с очень значительным процентом
прибыли от этих поступлений, и пошлины пользовались не меньшей
поддержкой.
Появление на месте президента демократа в лице Кливленда
и очень твердая линия, взятая им против чрезмерного
протекционизма, привели лишь к тому, что связь республиканской
организации с текстильщиками сделалась крепче, усиливая еще
больше их сопротивление. По инициативе владельца большого
модного магазина Ванамейкера, они собрали для следующей
президентской кампании в 1888г. значительные суммы, и с помощью
коррупции республиканцы были возвращены к, власти. Ванамейкер
получил куртаж в виде министерского поста, а текстильщикам
был дарован новый тариф, еще более покровительственный, чем
предыдущий. Этот тариф стал знаменитым под названием «Мак-
Кинли тариф». Экономические затруднения, вызванные
чрезмерностью этого тарифа, привели к перевыборам Кливленда, но тек-
352

стильщики снова принялись за дело путем подпольной работы,
проведенной по всей стране, склонили республиканскую
организацию принять в качестве кандидата на пост президента на
следующий период самого Мак-Кинли.
Во время его президентства противоположная партия приняла
безумную программу свободной чеканки денег, которая
предлагала в качестве нормальной денежной единицы обесцененное
серебро по таксе старого соотношения его стоимости с золотом.
Многие демократы, более преданные стране, чем своей партии,
отделились от нее и, чтобы спасти страну от финансовой
катастрофы, не задумались проголосовать за республиканского
кандидата Мак-Кинли. Благодаря поддержке голосов «золотых
демократов» Мак-Кинли был избран. Но, попав в Белый дом, он в
первую очередь вспомнил о помощи фабрикантов и с большой
поспешностью созвал чрезвычайное заседание конгресса, чтобы
«заставить своих друзей пересмотреть» старый тариф и
предложить фабрикантам новый, еще более высокий
покровительственный тариф (Dingley tariff).
Предприятие сторонников биметаллизма, проведенное под
флагом «регулярной» демократической организации, являлось, в
свою очередь, в широкой мере спекуляцией крупных
промышленных интересов, стремившихся эксплуатировать в свою пользу
могущество государства. Растущее производство серебра
благодаря открытию новых рудников на Дальнем Западе постоянно
понижало стоимость этого металла до такой степени, что прежнее
соотношение между серебром и золотом, равное 16:1,
устанавливавшее законную стоимость денежной единицы, упало на
рынке до 31:1. Производители серебра хотели получить прибыль от
разницы между законным соотношением и рыночным и
домогались свободной чеканки серебра, разумеется, с
контрассигнованием со стороны государства, которое придало бы
принудительный курс их товару. Стараясь завладеть для этой цели властью,
они использовали как орудие борьбы организацию
демократической партии. Эта последняя позволила себя подкупить богатым
владельцам рудников и отдала биметаллистам голоса большой
массы «регулярных» сторонников этой партии. Предприятие
рухнуло, но не по вине демократической организации.
По примеру больших промышленных обществ и спекуляций,
только что мною перечисленных, все другие частные
предприятия, которые надеялись что-то получить от государства и успех
которых мог зависеть от законодательства, платили дань
партийным организациям и покупали их содействие и покровительство
за наличный расчет; И когда они опаздывали с внесением
платежа, организация настаивала на получении вознаграждения. Это
было применение методов Таммани холл во всей их полноте, но
в более обширной сфере. Материальная эксплуатация
избирательной монополии, которой завладели партийные организации,
достигла кульминационного пункта: от маклерства должностями
12— 1445
353

она поднялась до торговли политическим влиянием; наряду с
избирательными мандатами организация торговала властью, которая
была с ними связана, начиная с концессионных контрактов,
присуждения поставок и городских работ и кончая продажей
законодательства или «протекции» оптом и в розницу.
V
Развитие этой коммерции и необходимость управления
избирательными массами, на которые она опиралась, усложнявшегося
с ростом и дифференциацией избирателей, требовали твердого
управления. Это последнее нуждалось в слепом подчинении тем
более, что ему не хватало моральной основы. Оно возникло
путем естественной эволюции после гражданской войны в лице
самодержавных руководителей машины, которые пользовались
государственной властью по примеру «тиранов» греческих городов.
Они получили в Америке название «боссов» (boss), ставшее так
же общеизвестным, как название «кокуса» и «машины». Это
название голландского происхождения означает хозяин, патрон —
долго употреблялось в обыденной речи как почтительное
обращение, равноценное слову «буржуа», употребляемому в том же
смысле обывателями. Но после войны оно сделалось
политическим термином, применяемым в насмешку к политическим
руководителям, которые наперекор демократическим принципам
командовали, как хозяева, и проявляли узурпаторскую власть.
«Боссизм» отметил последний этап в эволюции внеконституцион-
ного могущества, вызванного режимом американских партий. В
штатах, где машина не получила широкого развития, боссизм,
естественно, нашел менее благоприятную почву, но тенденция к
такому режиму проявлялась почти везде, выявляясь в одном месте
в ярко выраженных чертах и вырисовываясь в другом месте лишь
в смутных и беглых контурах — в зависимости от местных
обстоятельств и условий момента, довольно изменчивых в местной
партийной жизни.
Большие города были первыми, где получил свое развитие
этот способ управления, благодаря разнородному характеру их
народонаселения и цезаристским инстинктам их многочисленной
черни, всегда стремящейся воплотить в одном человеке свои
политические чувства. Движимое этими побуждениями, население
больших городов предоставило политикам свой обширный фонд
личного доверия, который, передаваясь из рук в руки, как
вексель с последовательными передаточными надписями, доходил в
конце концов до высшего руководителя. Э^от человек, который
брал верх потому, что он оказывался более энергичным и более
способным для того, чтобы вести тех, кто умел руководить
народными массами, должен был обратить в голоса и в
государственные мандаты всю ту преданность, которая стекалась в каналы
партии, чтобы укрепить ее господство. Вся его обязанность со-
354

стояла в том, чтобы поделиться полученными благами со всеми
посредниками, которые собирали и передавали ему
избирательное сырье. Эта обязанность была не слишком тяжелой, когда
должности и другие источники прибыли были обильными. Все эти
условия создались в первую очередь в городе Таммани — в Нью-
Йорке, — и именно там появились первые боссы. Твид, личность
которого нам уже известна, был действительно таким боссом,
который, оставив неприкосновенными формы народного
управления, в действительности захватил все органы государственной
власти и управлял городом, как хозяин. К нему первому,
кажется, был применен термин «босс». Его блестящая карьера была
преждевременно прервана тюремным заключением, но важный
пост босса недолго оставался вакантным в Нью-Йорке. В других
больших городах укрепилось также господство боссов, но без
той последовательности и той полноты, как в Нью-Йорке или
Филадельфии.
Босс появился также и в политической сфере штатов. Он был
здесь призван к жизни той же необходимостью, что и в городах:
организация, рассеянная на всем обширном протяжении штата,
требовала руководства, в особенности принимая во внимание ее
взаимоотношения с союзной исполнительной властью, которая в
силу системы добычи распределяла должности между workers в
штатах и не менее нуждалась в посредниках, способных
осуществить это распределение. Как мы уже знаем, эта роль
выполнялась сенаторами; они были обыкновенно боссами штата.
Достигнув ранга босса путем естественного подбора, они проявляли,
благодаря своей власти над машиной штата, аналогичное
могущество, как и их прототипы в городах; могущество это в некоторых
штатах, с Нью-Йорком, Пенсильванией и Мэрилендом во главе,
походило на прямой и явный абсолютизм. Они распределяли
«назначения», иначе говоря, намечали кандидатов в законодательное
собрание и на другие высшие должности штата; они взимали
подати; законодательное собрание штатов, созданное при помощи
их машины, было к их услугам.
Поддерживая свою власть при посредстве союзных
должностей, которые президент им предоставлял в силу этой же власти,
боссы штатов чувствовали необходимость иметь точку опоры в
Вашингтоне. Поэтому места сенаторов, которые разделяли с
президентом прерогативу назначений на высшие должности,
являлись особенно ценными. Таким образом, боссы штата, выйдя из-
за кулис, за которыми часто стояли боссы городов, обычно
добивались сенаторских мандатов, и с двойным званием босса штата
и сенатора они могли смело говорить с президентом и навязывать
ему свою волю.
Роль босса-сенатора, как бы она ни была значительна, все же
ограничивалась делами «патронажа» своего штата; она совсем не
распространялась на общее управление, на национальную
политику. Боссизм, едва начав движение в этом направлении, дальше
12*
355

не развивался. Во время президентства Гранта в сенате был
сформирован в своем роде союз могущественных боссов,
названный «сенаторской группой», которая, пользуясь доверием
президента, диктовала политику национального правительства.
Однако после ухода Гранта союз боссов зачах. Боссы отступили
и занялись местными делами в штатах и в городах.
Почти с начала своего существования они живо
интересовались делами, посторонними политике в прямом смысле или в
европейском смысле этого слова. Система «регулярных»
назначений и «взносов», приносящая доходы, открыла перед боссами
коммерческие перспективы, которые значительно расширились
благодаря развитию капиталистических предприятий. Эти
последние, чтобы обеспечить себе благоволение со стороны
государственной власти, решили, как мы уже это знаем, направить
коррупцию для большей экономии и больших результатов на партийные
организации, которые устраивали и расстраивали избирательные
собрания. Но чтобы сговариваться по этому вопросу с
организациями и чтобы постоянно поддерживать необходимые хорошие
отношения, капиталисты и корпорации нуждались в посредниках,
которые обеспечивали бы одновременно как гарантию
соблюдения интересов доверителя, требующуюся от посредников, так и
неоспоримое влияние. Для выполнения этой роли явился
политический босс, властитель машины, рожденный системой
добычи, — и капиталисты вошли с ним в соглашение. С этих пор он
получал их подписки в фонд партии и оказывал им «протекцию»
по дешевой цене, т.е. заставлял голосовать в законодательных
собраниях за законы, в которых корпорации нуждались, и
отвергать те, которые их стесняли. Босс централизовал политическое
влияние и превратился в крупного маклера и оптового торговца.
По мере того как он укреплялся в этой роли, он вытеснял lobby,
подобно тому, как в торговле и в промышленности мелких
коммерсантов и промышленников вытесняли крупные магазины,
фабрики и заводы. Существуя в значительной степени за счет
корпораций, боссизм расцвел во всем своем блеске в тех штатах, где
были сконцентрированы крупные капиталистические интересы,
где было большее число торговых компаний, как в Нью-Йорке,
Нью-Джерси и Пенсильвании. Но почти всюду, где машина
создала босса, он пользовался своим политическим положением
также и в качестве делового человека; он появлялся со своим
двойным лицом, лицом цезаря и лицом коммерсанта, маклера в
законодательстве и в управлении и, по крайней мере, торгаша
«назначений».
VI
Пришествие босса-дельца выявило моральное разложение
партий. Они жили лишь искусственной жизнью.
Демократическая партия являлась лишь партией сопротивления, противопо-
356

ставленного партии республиканцев. Эта последняя же,
вызванная к жизни особой национальной проблемой, борьбой против
расширения рабства, уже завершила свое дело и лишь мечтала
удержать за собою власть, заменяя разрушенные принципы
слепой дисциплиной и ища способа раздуть конфликт с Югом,
который успокаивался; для этого она вступала в союз с
фабрикантами, заинтересованными в покровительстве, и уклонялась от
ясно выраженной позиции по другим вопросам. Но такие вопросы
возникали перед партиями против их желания и производили там
брожение, вызывая раскол в их рядах. Вскоре уже не было
таких вопросов, по которым можно было достичь единодушия
внутри самих партий. Республиканцы Востока, фабриканты были
заинтересованы в протекционном тарифе, республиканцы же
земледельческого Запада не поддерживали их, в то время как
многие демократы на Востоке и даже на Юге в силу своих
личных интересов склонялись к протекционизму. Стремление,
охватившее значительные группы населения во всем Союзе, получить
«серебро за дешевую цену» путем неограниченной эмиссии
бумажных денег внесло раскол в партию демократов — движение
«гринбекеров» (Greenback — денежный билет с зеленой
оборотной стороной); когда же это стремление воплотилось в
требование неограниченной чеканки монеты из серебра, оно вновь
произвело опустошение в демократической партии, в то же время
разделив и республиканскую партию, увлекая, как ураганом,
республиканские штаты Запада, населенные задолжавшими
фермерами, которые в поисках панацеи рассчитывали расплатиться
возможно меньшим количеством звонкой монеты со своими
кредиторами — капиталистами Востока. Но партии не занимались
разногласиями, проникавшими в их собственные ряды. Как и во
время конфликта по вопросу о рабстве, чтобы не расколоть
партийные организации, они «соглашались на то, чтобы не быть
согласными».
Каждый выборный период конгресса, начиная с 43-го
(1873—1874 гг.), выявлял с новой силой моральное разложение
партий; голосования той или другой партии часто смешивались.
Определенной демаркационной линии между партиями больше
не существовало, и, чтобы их различать, нужно было, как
говорили, отмечать ярлычками их членов. Партии и их члены меняли
позиции в зависимости от текущих вопросов и от больших или
меньших шансов собрать народные голоса при том или ином
положении. К концу первого президентства Кливленда казалось
возможным восстановление разделения на партии вокруг какой-
либо определенной проблемы. Объявив войну протекционизму в
своем знаменитом послании 1887 г., накануне общих выборов,
Кливленд заставил партии сразиться на этой почве.
Демократическая партия потерпела поражение на выборах, но, казалось, как
будто восстановила свое моральное единство. Однако она его
сохранила ненадолго, так же как и ее соперница. Вскоре положе-
357

ние вновь запуталось затруднениями, вызванными серебряной
агитацией, захватившей ту и другую партию. При каждом
важном случае партии в конгрессе раскалывались по вопросу о
серебряной проблеме. Серебряная агитация продолжала
производить изо дня в день все более глубокие опустошения в стране и
достигла предела к моменту кризиса 1896 г. Момент
решительного боя приближался, а руководители партий еще колебались.
Наконец, когда стало очевидным, что демократы массами переходят в
лагерь сторонников серебра и что крупные коммерческие
интересы Востока, на которые обычно опиралась республиканская
партия, обратились к золоту, кандидат республиканцев Мак-Кинли,
в свое время оказавший на конгрессе помощь биметаллистам,
выступил упорным борцом за золотую денежную единицу.
Демократическая партия, заполоненная биметаллистами, оказалась
лишенной своих традиционных принципов, но она тем не менее
сохранила свое прежнее социальное содержание, которое
заставило решиться очень значительную часть ее сторонников,
независимо от их убеждений, голосовать за серебро. Этот вопрос не
вызвал настоящего естественного перераспределения партий.
Новая и важная проблема «империализма», вызванная войной с
Испанией, создававшая глубокое различие мнений, не выявила в
партиях определенных позиций, так как различие мнений по
этому вопросу существовало внутри каждой из них.
Еще раньше на горизонте начал появляться гораздо более
глубокий конфликт, конфликт социальный. Проявившись в
нескольких вспышках в последней четверти XIX века, он осветил
зловещим светом политический небосклон Америки к моменту
избирательной кампании 1896 г. Это была не только борьба золотой
единицы против серебра, но также первое большое возмущение
против власти денег в обществе и особенно в государстве.
Радикальные элементы объединились под флагом демократической
партии, но консервативный элемент партии сейчас же от них
отделился. Побежденная в 1896 г. ив 1900 г. демократическая
организация вернулась во время выборов 1904 г. на сторону
консерваторов, но тогда радикалы отошли от нее и тем заставили ее
перенести еще более потрясающее поражение. Радикальный
элемент снова взял верх, чтобы еще лишний раз вызвать на выборах
1908 г. раскол и продолжающееся разложение, на которое была
обречена эта несвязная партия. Единственным устойчивым ее
элементом был «Фундаменталистский Юг». Раб своей негрофоб-
ской страсти, Юг оставался, как и раньше, пленником
демократической организации, отдавая ей свои голоса вне зависимости
от того, под каким флагом она шла, консервативным или
радикальным. Не будучи в состоянии обеспечить ей победы,
«Фундаменталистский Юг» подчеркивал только неестественный
характер конгломерата, называемого демократической партией.
Республиканская партия кичилась большим единством, и тот
факт, что она все больше и больше предавалась частным эконо-
358

мическим интересам и людям, обладающим богатством, давал ей
повод претендовать на то, чтобы стать консервативной партией,
способной препятствовать намерениям пагубного радикализма,
появляющегося на политической поверхности. Но ей не удалось
сохранить этот особый характер, как бы мало завиден он ни был.
Покушение анархистов, жертвой которого пал Мак-Кинли,
привело на президентство Рузвельта, употребившего все усилия,
чтобы освободить республиканскую партию от ее
плутократического порока. «Захватив гром» у радикальных демократов, Рузвельт
объявил войну трестам и другим экономическим монополиям.
Приветствуемый страной и действуя помимо партийных
организаций, он восстановил радикализм в правительственных
действиях и в законодательстве и реабилитировал его в общественном
мнении, боязливом или равнодушном, таща за собой, помимо ее
воли, республиканскую организацию, питающуюся поддержками
плутократов. Различия между партиями, казалось, совершенно
исчезли. Так же, как сто лет тому назад Джефферсон сказал:
«Мы все республиканцы, мы все федералисты», можно было
сказать теперь: «Мы все радикалы», и так же, как тогда, казалось,
возникла эра «добрых чувств». Радикализм и «доТбрые чувства»
(good feelings), поскольку дело касалось социальных
противоречий, были скорее поверхностными, но постоянно возрастающее
процветание страны способствовало установлению в
повседневной политической жизни давно уже невиданной веротерпимости;
партийная борьба потеряла всякую остроту; страсти партий,
кипевшие со времен гражданской войны, охладели. В
действительности существовала лишь одна партия, партия Рузвельта, партия
республиканцев, — если только можно допустить, что это были
синонимы. Демократическая оппозиция в конгрессе была сведена
к нулю, и традиционная система двух партий, клонившаяся к
упадку уже в течение долгого времени, больше не
функционировала. Президент Рузвельт, избранный в 1904 г. большим числом
голосов демократов, искал и достигал для «своей политики»
поддержки демократов так же успешно, как и республиканцев, и
наталкивался на сопротивление реакционеров как того, так и
другого наименования. Выборы 1908 г. принесли последнее
доказательство окончательного разложения партий, если еще такие
доказательства были нужны. Их программы были схожи, их
положения в избирательной кампании во многом не отличались,
выбор надо было делать уже не между двумя политическими
линиями, но между двумя личностями, двумя соперничающими
кандидатами. Присоединение приходящих к ним сторонников
приводило к таким странным определениям группировок избирательного
корпуса, как, например, «демократы Тафта». С уходом Рузвельта,
который покрывал своим авторитетом республиканскую партию,
выявилась ее дезинтеграция, усиливавшаяся с каждым днем.
Радикальный элемент, инсургенты или
республиканцы-прогрессисты, как они сами себя называли, откровенно противопоставляли
359

себя регулярным республиканцам, и в конгрессе они часто
протягивали руку радикальным демократам.
Деление на две большие партии больше ни в чем не отвечало
политической действительности. Многие считали, что, как
пережиток старого, они должны были неизбежно уступить место
новым группировкам, которые неизбежно должны были сложиться
на базе экономических и социальных расхождений. Этого
перераспределения ждут, его предвещают, но оно опаздывает и,
вероятнее всего, еще задержится. Оно встречает на своем пути
старое препятствие — организации, управляемые политиками.
Жизнь покинула партии, — необходимо во что бы то ни стало
сохранить цельность организаций. Сам Рузвельт, который, не думая
об этом, много способствовал разложению партий в последние
годы, сделал все возможное, чтобы поддержать
республиканскую организацию. Большой враг экономических привилегий, он
воздерживался от нападения на ту из привилегий, которую
можно рассматривать как источник всех других, т.е. протекционный
тариф: он боялся «разбить партию» (split the party), связанную с
фабрикантами.
Таким образом, в течение тридцати лет положение остается,
с различных точек зрения, тем же: мы имеем партии,
разделенные на части, морально разложившиеся и неспособные
объединиться на основе естественной связи. Старые организации
существуют, низведенные до состояния избирательных машин, чтобы
организовывать выборы, распределять избирателей на два
враждебных лагеря и овладевать ими, как марионетками.
Неспособные придать представительному управлению жизненную силу,
которой им самим не хватает, они продолжают его подрывать,
всегда организуя наряду с ним внеконституционное управление,
которое уже нам знакомо. Эти гибельные действия
обнаруживаются с меньшей полнотой и силой благодаря серьезным ударам,
нанесенным системе добычи и другим порокам этого режима, о
которых будет говориться дальше, — но все же они продолжают
существовать. Чтобы дать себе точный отчет как в прошлом, так
и в настоящем, необходимо подробно изучить механизм
организации и его функционирование.

КНИГА ПЯТАЯ
Глава первая
МЕСТНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
I
Управление американскими партиями осуществляется тремя
органами: первичным собранием членов партии, от которого
исходит вся власть в организации, комитетом партии, который в
недрах организации осуществляет управление ею, и, конвентом
делегатов, который именем партии намечает кандидатов на
выборные должности. Низовые собрания членов партии носят в Новой
Англии и в некоторых штатах Запада название «кокуса» и
«первичных» собраний (primaries, или primary elections) в других
частях Союза. Они собираются в каждом участке города или в
сельском округе довольно часто, чтобы непосредственно выбирать
кандидатов партии на местные должности и, в особенности,
намечать делегатов в различные конвенты партии, которые
выбирают кандидатов на государственные должности всех других
ступеней иерархической лестницы. В принципе первичные собрания
объединяют собой всех сторонников партии, но необходимо,
чтобы принадлежность к партии была признана организацией партии
за тем, кто на это претендует. В некоторых больших городах уже
был произведен предварительный отбор; там сторонники партии
сгруппировались в ассоциации и постоянные клубы, и все, кто
является их членами, имеют право голоса в низовых собраниях.
Право произвольного приема или исключения, которым обладают
эти ассоциации или клубы, очень часто делало из них закрытые
организации и позволяло маленькой части партии присваивать
себе власть, выступать и принимать решения от ее имени. В
большинстве случаев организация партии берет свое начало
непосредственно от низовых собраний, куда допускаются избиратели,
объявившие, что они голосовали за кандидатов партии на
последних выборах либо что они вообще придерживаются программы
партии. Они должны доказать правильность своих заявлений в
том случае, если эти заявления оспариваются (challenged)
кем-либо из членов партии. Такие сомнения разрешаются на собраниях
или чаще всего в комитетах.
361

Но как бы ни был обставлен прием в низовых собраниях,
ограничен ли он либо относительно свободен, практически
колоссальное большинство избирателей воздерживается от посещения
этих собраний. Пропорция избирателей, участвующих в
первичных собраниях, колеблется от 1 до 10%. Остальные слишком
заняты своими делами, домашними занятиями или удовольствиями.
Это особенно правильно в отношении городов. В деревнях
первичные собрания являются маленьким развлечением,
привлекающим людей за неимением других зрелищ. Большое количество
воздержавшихся находит себе оправдание в том положении, что
фактически первичные собрания находятся почти неизменно в
руках кучки политиков. Граждане, которые не принадлежат к
этой шайке, лишены всякого влияния. В то время как политики,
руководящие первичным собранием, представляют собою
хорошо организованный блок, остальные чувствуют себя покинутыми
и одинокими. Условия существования в больших городах,
уничтожающие добрососедские отношения как в моральном, так и в
материальном смысле, делают граждан чужими в отношении друг
друга. Списки кандидатов составляются заранее, за кулисами,
несколькими политиками, образующими собой ринг, шайку. Они
составляют slate (грифельная доска), как говорят на жаргоне
политиков. Возможно, что когда-нибудь они воспользовались для
отметки имен кандидатов школьной грифельной доской, и с этих
пор это слово приобрело нарицательный смысл. Конечно,
каждый гражданин имеет возможность предложить своего
кандидата, но этот кандидат не найдет поддержки на собрании; кроме
того, выдвигаемые делегаты обычно так многочисленны, что
предварительное соглашение обязательно.
Опорой ринга, управляющего местной организацией, является
местный комитет партии. Всякое политическое подразделение —
деревня, участок города или даже квартал участка — имеет свой
комитет, ежегодно избираемый на низовом собрании партии.
Выше этого комитета первой ступени в городах стоят комитеты
участков, состоящие обычно из членов комитетов кварталов, в
графствах же — комитеты графств, являющиеся центральными
комитетами для графств с их городами и деревнями, а в небольших
городах — городские комитеты, имеющие независимую
центральную организацию. Члены комитета графства и городского
комитета избираются комитетами участковыми (wards) и сельскими
объединениями (towns) или делегатами от территориальных
единиц на конвентах округа. В некоторых штатах (например,
Миссури) комитеты округа сплошь и по положению состоят из
председателей участковых или сельских комитетов. Таким образом, в
своем целом постоянная часть организации — комитеты —
создалась путем централизации.
Местный комитет, признаваемый за исполнительный орган, в
действительности управляет всей организацией. Этот комитет
обычно составляет список (slate), созывает первичные собрания,
362

намечает по своему усмотрению дату и место собрания,
регулирует ход дела и председательствует на собраниях вплоть до
выборов президиума. Очень часто он также назначает
«инспекторов», заседателей, на обязанности которых лежит получать и
считать голоса и которые могут при желании искажать результаты
голосования. Будучи заинтересован в ведении постоянного учета
сторонников партии, комитет заранее обсуждает их право
участия в первичных собраниях. Одним словом, вся работа
первичных собраний выполняется «по шаблону» (cut and dried) заботами
комитета. Раз достигнув власти, котерия легко удерживает ее в
дальнейшем; обладая в своем роде постоянным правом на
руководство всеми будущими первичными собраниями, комитет
заставляет переизбирать себя из года в год. Влияние комитета
графства еще больше. Он управляет, как хозяин, местными
организациями и пользуется иногда тиранической властью. Он
безапелляционно разрешает все недоразумения, возникающие в
организации. Он осуществляет дисциплинарную власть, он может
отстранить или даже снять работников местных ассоциаций и
комитетов. Еще больше, он может распустить целую, местную
организацию, обнаружив в ней оппозицию, или отказать ей в
признании за ней права «регулярной» организации.
II
Чтобы вести первичные собрания по своему усмотрению,
политики выработали особую тактику. Сначала все делается, чтобы
отстранить граждан, не принадлежащих к руководящей котерии.
Назначают собрание на то число, когда им нельзя явиться,
например, во время сильной жары, когда большинство граждан
уезжает в отпуск. Час и место собрания обычно выбираются с таким
же намерением; оно назначается в отдаленном месте или в
неприятном или даже опасном соседстве, куда не пойдет ни один
порядочный человек. Очень часто, и может быть чаще всего,
собрание происходит в кабаке или в нескольких шагах от кабака —
либо в сарае, либо же в задней комнате лавочника. Чтобы
закрепить за собой право участия в первичных собраниях, иногда
бывает необходимо хорошо владеть кулаками. Чтобы удалить
оппозицию, политики прибегают также и к подлогам, которые
благодаря длительной практике введены в систему, чтобы не
сказать — в науку. Официальное объявление, созывающее низовое
собрание, опубликовывается слишком поздно или не
опубликовывается вовсе, таким образом, чтобы лишь одни посвященные
были предупреждены вовремя. Для той же цели назначают
первичные собрания совершенно неожиданно, раньше обычной даты.
Это snap primary (первичное собрание, устроенное врасплох).
Или, если собрание объявлено вовремя, ринг берет на себя
обязанность «собрать зал» и наполняет его людьми, преданными ему
либо состоящими у него на жаловании, навербованными в каба-
363

ках или на перекрестках, которые своей численностью душат
всякую оппозицию. Это packed primary (подтасованное
собрание). В крупных городах существуют кочующие компании
голосующих, которые перемещаются по приказанию из одного
участка в другой. Очень часто босс оппозиционной партии любезно
одалживает своих людей на вечер.
Если, несмотря на все это, оппозиция еще слишком
значительна, ее ограничивает произвол председателя собрания,
поддерживаемого котерией ринга. Прения срываются, намечение
кандидатов проводится в ускоренном порядке, и список кандидатов
(slate) принимается рядом определенных движений, как на
военном параде. Можно требовать тайного голосования, но оно не
дает никаких гарантий: употребляются всякого рода подлоги в
голосовании и подсчете голосов.
Можно, конечно, обратиться в комитет уезда или города, но
последний никогда не согласится признать вину дельцов
первичных собраний, так как он состоит из их друзей и политических
союзников. Нередко недовольные сами расправляются во время
собрания, вступая в форменное сражение, в котором иногда
даже проливается кровь. Вмешательство полиции, стремящейся,
более или менее беспристрастно, обеспечить порядок и остановить
драку, случается довольно часто. Зато первичные собрания
проходят в полном спокойствии, когда у ринга, господствующего в
округе, нет оппозиции.
Оппозиция, если таковая появляется, редко исходит от
честных граждан. Обычно атакой руководит соперничающая фракция
политиков, добивающихся тех должностей, на которые можно
попасть через первичные собрания. Та из двух фракций, которая
одержит победу на первичных собраниях, заставив принять свои
списки делегатов в конвенты, будет иметь все основания быть
признанной в качестве регулярной организации, которой должны
принадлежать все выгоды. Таким образом, низовое собрание
является сделкой между раздатчиками и искателями должностей —
теми, которые «внутри», и теми, которые «снаружи», до которой,
так сказать, нет дела массам граждан. Эти последние вовлечены
в борьбу пассивно членами того или другого ринга политиков,
которые перевернут небо и землю, чтобы привлечь возможно
большее количество народа к голосованию в свою пользу.
Каковы бы ни были скандалы, позволившие взять верх на
первичном собрании одной из двух фракций, победа остается
обычно за одной из них, и оппозиции остается лишь одна
возможность — произвести раскол (to bolt). Она отделяется от так
называемой регулярной фракции и угрожает разбить ее кандидатов
на выборах. Часто она идет еще дальше и созывает первичное
собрание, состоящее из ее сторонников, принимает на нем список
кандидатов и требует со стороны партии ортодоксального
признания как списка, так и самого собрания, объявляя противную
фракцию узурпаторской. Но все эти манифестации обычно не
364

приводят ни к какому результату и часто даже лишены
искренности. Делегаты, выбранные на оппозиционном первичном
собрании, являются в конвент, но их туда не допускают, так как всегда
узакониваются «регулярные» делегаты, даже если они были
выбраны меньшинством партии. Оппозиционерам остается лишь
подчиниться; они не пойдут на настоящий раскол (bolt), так как
это означало бы сжечь позади себя корабли, лишить себя
священной связи с партией и потерять ее земные блага.
Непримиримая позиция оппозиционеров часто является только маневром
для того, чтобы заставить победившую фракцию пообещать им
часть добычи.
Случается, что первичные собрания проходят спокойно, без
подлогов и ухищрений, но это скорее является исключением. В
некоторых городах в памяти людей не сохранилось ни одного
честно проведенного первичного собрания. На Востоке города
Нью-Йорк, Филадельфия и Балтимор побили «рекорд» в
организации подтасованных первичных собраний. Запад не во многом
уступает Востоку, не исключая новых штатов Тихоокеанского
побережья. В сельских округах дело обстоит гораздо лучше.
Первичные собрания там лучше и более часты. Там труднее или даже
совсем невозможно провести некоторые подлоги, которыми
отличаются собрания городов: там нельзя голосовать несколько раз
под чужими именами, нельзя вводить в партию личностей, не
живущих в данной местности, потому что все люди хорошо знают
друг друга. Тем не менее, соперничающие фракции для того,
чтобы монополизировать первичные собрания, не останавливаются
перед применением трюков, отличающихся деревенской
изобретательностью. Чтобы провести первичное собрание без
оппозиции, председатель, передвинув стрелку своих часов вперед,
поспешно открывает заседание и проводит порядок дня на всех
парах, — когда же остальные приходят в назначенный час,
собрание уже окончено; они протестуют, председатель вынимает свои
часы, протестующие делают то же самое, часы сравнивают, но
голосование считается уже произведенным. Кроме того, даже в
сельских округах прибегают к менее невинным подлогам,
зачастую следуя примеру практики махинаций, применяемых
ловкими организаторами городских собраний. В штате Нью-Йорк,
например, мне недавно рассказывали о том, что на сельские
первичные собрания было истрачено не менее 1 2 000 долларов.
Избиратели были привезены в специальных поездах, и им щедро
раздавались деньги и напитки.
III
Выборы делегатов, произведенные на первичных собраниях,
не всегда так плохи, как это можно было ожидать, принимая во
внимание те приемы, которые на них практикуются. Между из-
365

бранными встречаются порядочные граждане, которые, находясь
вдали от организации первичных собраний, не подозревают о
способах, благодаря которым они были избраны. Политики
первичных собраний помещают их во главе своих списков, чтобы
провести других, менее надежных, кандидатов. В других случаях
они воздерживаются выдвигать людей из своей среды, чтобы не
возбудить против них в день выборов общественного мнения
порядочных людей, если оно слишком сильно в округе; лучший
элемент избирательного корпуса действует как узда на политиков
первичных собраний, но нельзя сказать, чтобы это имело
большое значение, так как это действие очень относительно и чаще
всего сводится почти к нулю.
Власть, осуществляемую таким образом, первичные собрания
распространяют по всей линии. Они определяют собой характер
действий всех последующих конвентов, так как последние ведут
свое начало от первичных собраний. Они производят намечение
кандидатур на все государственные должности, начиная от самых
скромных до президента республики. И в свою очередь, в силу
лойялизма партии эти назначения предопределяют собой выборы:
поставленный перед необходимостью либо перейти на сторону
врага, либо голосовать за кандидата, намеченного его партийной
организацией, избиратель принудительно обязан следовать
списку, составленному партией. Там, где партия в большинстве,
намечение действительно является эквивалентным выборам. Все те,
кто надеется на получение государственных должностей или ими
торгует или те, которые думают воспользоваться влиянием,
присущим этим должностям в управлении или законодательстве, —
все они направляют свои взоры на первичные собрания.
Политики начинают с того, что становятся лагерем и укрепляются на
первичных собраниях; это является их базой действий и их
крепостью. Власть босса над машиной зависит прежде всего от той
власти, которой он пользуется в первичных собраниях: если он
там является хозяином, он держит конвенты в своих руках, а
если он сможет одержать верх на конвентах, то он возьмет на
буксир и большинство партии. Кандидат, который добивается быть
признанным конвентом, как бы высоко ни стоял этот конвент,
должен для того, чтобы добиться успеха, сначала заручиться
поддержкой делегатов, избранных на первичных собраниях; поэтому
он должен «обрабатывать» эти первичные собрания путем интриг
и коррупции, если это не делает за него партийная машина.
Точно так же в первичных собраниях и теми же средствами часто
начинают свои действия дельцы и спекулянты, добивающиеся
контрактов на поставки и на общественные работы либо
концессии: работа lobby начинается или протекает в первичных
собраниях. Одним словом, весь представительный режим, на котором
держится американская политическая жизнь в партиях и в
государстве, складывается в первичных собраниях, а между тем, как
366

мы это уже видели, эти собрания являются лишь подлогом и
фарсом.
Такое состояние вещей уже давно озабочивало умы. Честных
граждан, которые покидали первичные собрания, оставляя на них
одних политиков, увещевали регулярно ходить на эти собрания,
но эта проповедь оставалась безрезультатной, и увещевательная
формула: «Присутствуйте на первичных собраниях» (attend the
primaries), которую бесконечно повторяли с большой важностью,
обратилась в шутку. Были предложены различные более или
менее остроумные проекты реорганизации этих собраний. В
конечном итоге в борьбе против злоупотреблений и хитрости
политиков обратились даже к законодательству. Целый ряд
законодательных мер был предпринят в различных штатах Союза. Они
будут подробно рассмотрены в следующей главе. Пока что
достаточно дать лишь беглый обзор. Законодатель не мог решиться
сразу вмешаться в жизнь партии прямыми распоряжениями. Он
начал с того, что рекомендовал в нескольких штатах
регламентацию поступков и действий первичных собраний, более или менее
сходную с той, которая была принята на выборах. Самое
большое, на что он решился в некоторых штатах, — это" ввести
наказание за подкуп и коррупцию, совершенные на первичных
собраниях. В остальном они могли свободно действовать по своему
вкусу. Результат такой необязательной регламентации свелся к
нулю, в то время как все растущие злоупотребления в первичных
собраниях требовали улучшений. Тогда в стране поднялось
большое движение за то, чтобы сделать первичные собрания
официальными. Это движение привело в большинстве штатов к
изданию законов, которые подчинили первичные собрания легальной
регламентации, применяющейся уже не в добровольном, а в
обязательном порядке. Закон устанавливает способ созыва
первичных собраний, порядок, которому они должны следовать,
порядок голосования, строение комитетов и т.д. Первичные собрания
были реорганизованы таким образом, что сделались частью
государственного механизма. Хотя обычаи первичных собраний и
пострадали, однако свойственные им злоупотребления стали
часто — если не всегда — менее кричащими. Но эти
злоупотребления далеко не были уничтожены, политики отнюдь не были
вытеснены, а, как мы это дальше увидим, даже наоборот.
Так как плод этих первичных собраний — происходящие от
них конвенты с избираемыми на них кандидатами на
государственные должности — оставался таким же горьким, как и раньше,
было решено уничтожить конвенты путем закона. Во многих
штатах был издан ряд новых законов, заменявших в партийной
организации представительную систему прямой системой. Они
установили «прямые первичные собрания», на которых члены партии,
подобранные должным образом, намечали в условиях,
установленных законом для выборов, кандидатов своей партии на
большинство выборных должностей в графстве или даже в штате. Во
367

многих местностях, в особенности на Юге, прямые назначения,
без помощи конвентов, были приняты добровольно самими
партиями, не применяясь, однако, к территориальным единицам,
превышающим графство. Но легальный порядок прямого намечения
кандидатов членами партии и прямого намечения на выборные
должности целого штата является пока еще нововведением и
находится в стадии эксперимента. Результаты, которых от него,
казалось бы, можно ожидать или которые он обещает дать, будут
рассмотрены ниже. Во всяком случае, больше чем в половине
штатов старая внелегальная система осталась в силе, и даже в
тех штатах, где закон ввел прямые первичные собрания, намече-
ние кандидатов на некоторые выборные должности, как,
например, выборщиков президента и делегатов в национальные
конвенты, чаще всего производится конвентами делегатов. Они
также должны быть изучены особо.
Глава вторая
КОНВЕНТЫ
I
Система конвентов очень сложна и даже, на первый взгляд,
довольно запутана. Первое осложнение происходит от союзной
системы американского управления с ее двойным рядом
параллельных функций в каждом штате и в Союзе. Штат посылает в
конгресс Союза десять или двадцать представителей и сто или
двести членов в законодательное собрание штата, и,
следовательно, он делится в связи с союзными выборами на десять или
двадцать округов, а в связи с выборами в законодательное собрание
штата — на сто или на двести округов. Делегаты партии в одном
из последних округов не могут намечать кандидата для
концессионного округа и наоборот, не нарушая представительного
принципа. Отсюда следует необходимость соединить два конвента
делегатов; один — состоящий из делегатов всех первичных
собраний конгрессионного округа, намечающий делегатов в конгресс,
и другой — значительно меньший, — в который входят делегаты
первичных собраний округа, который должен наметить члена
местного законодательного собрания. Так же обстоит дело с
другими должностями, которые пополняются путем выборов: таковы
судебные должности, главные исполнительные должности, посты
местного самоуправления, коммунальные должности и другие.
Каждая государственная должность, которой соответствует
особое территориальное подразделение, вызывает, следовательно,
необходимость в специальном конвенте делегатов, чтобы
выставить кандидатуру от имени заинтересованной партии. Если нужно
368

заполнить несколько выборных должностей в той же
избирательной единице — например, в штате должности губернатора, вице-
губернатора, секретаря штата, казначея штата,
генерал-прокурора, верховного судьи и т.д., — намечение кандидатов происходит
в одном и том же конвенте, который является «конвентом
штата». Так же обстоит дело с должностями графства или города,
которые очень часто, но не всегда, намечаются одновременно в
едином «конвенте графства» или «конвенте города». Главными
конвентами, помимо конвента штата, графства и города, не
говоря уже о национальных конвентах, являются: конвенты округа
законодательного собрания, намечающие кандидатов в
законодательные собрания штата; сенаторские конвенты округа,
намечающие кандидатов в сенат штата; конгрессионные конвенты округа,
намечающие кандидатов в палату представителей в Вашингтоне,
и судебные конвенты. Среди этих конвентов одни выбираются на
первичных собраниях путем прямых выборов, другие же путем
двух- или даже трехстепенных выборов, а именно конвенты
штата, члены которых обыкновенно избираются конвентами
законодательных округов*, и национальные конвенты, которые
происходят, по крайней мере частично, как мы это увидим, от конвентов
штата. Так как национальным конвентам будет посвящена
специальная глава, разъяснения, данные на последующих страницах,
будут относиться исключительно к нижестоящим конвентам.
Число делегатов в конвентах не является твердым и
устанавливается комитетами графства, города или штата в зависимости
от общего числа голосов, собранных в каждой местности
кандидатами партии на последних президентских выборах или, что
еще чаще, на выборах губернатора штата. Иногда оно превышает
вдвое число членов законодательного собрания. Абсолютное
число членов конвентов сильно колеблется в зависимости от
конвентов и штатов; некоторые состоят из нескольких десятков
членов, в то время как другие состоят из нескольких сотен, а
некоторые доходят до тысячи, а иногда даже до двух тысяч.
Каждый делегат имеет заместителя (alternate) для замены его в
случаях его отсутствия.
Состав конвентов, с точки зрения морального,
интеллектуального и социального характера его членов, довольно
разнообразен, так как, управляясь профессиональными политиками, они не
набираются исключительно из их среды. Без сомнения,
значительная часть каждого конвента состоит из искателей
должностей или уже служащих чиновников и, в особенности,
продажных политиков. Конвент является для них в своем роде биржей,
где они продают и покупают политическое влияние,
оплачиваемое местами или деньгами, или, по крайней мере, приобретают
известность и создают связи, которыми они позже воспользуют-
Тем не менее в штатах, где были установлены прямые первичные
собрания, делегаты на конвент штата намечаются самими членами партии.
369

ся. К той же категории делегатов часто принадлежат личности,
которые являются лишь агентами крупного частного капитала,
железнодорожных компаний или других обществ, стремящихся
ввести свои «гарнизоны» во все политические крепости. Другие
делегаты, не будучи профессиональными, находят в этом
эфемерном положении удовлетворение своему честолюбию, если даже
это удовлетворение заключается в скромном удовольствии
увидеть свое имя напечатанным в местной газете. Наряду с этими
маленькими людьми, полными мелкого тщеславия, находятся
также и такие, которые стоят на более высокой ступени социальной
лестницы, вполне честные, но также не пренебрегающие
«почестями» и даже стремящиеся к ним тем охотнее, что думают этим
выполнить свой долг. Наконец имеется целая категория
малосознательных и скромных делегатов, свободных от лицемерия этих
почетных персонажей, искренне желающих выполнить свой долг
ради государственного блага.
Эти различные категории очень неравномерно распределены
в конвентах. В общем можно сказать, что на самом низком
уровне стоят конвенты города; часто они состоят лишь из сброда
политических проходимцев. В сельских районах и в районах, где
отсутствуют большие города, конвенты графств стоят на более
высоком социальном и моральном уровне. Выше других стоят
конвенты штата, где часто можно найти много почтенных
граждан. В целом состав конвента не может претендовать на
выражение общественного мнения. Просвещенная часть населения стоит
в стороне от официальных партий или связана с ними лишь
номинально. Более правильной можно признать претензию
конвентов на представительство взглядов партий; однако и она может
быть принята лишь с оговорками, так как даже среди верных
сторонников партии многие никогда не вступают в контакт с
организациями.
II
Дефект недостаточно представительного характера конвентов
усиливается процедурой и нравами, царящими на собраниях.
Конвент открывается и руководится до принятия окончательного
порядка дня собрания лицом, назначенным для этой цели комитетом
партии. Полномочия этого временного председателя чрезмерны;
он рассматривает и принимает или предопределяет решения,
относящиеся к проверке мандатов, так как он составляет по
своему усмотрению комитет, на который возлагается эта
обязанность и который может безнаказанно лишить прав должным
образом избранных делегатов. Приверженцы машины, потерпевшие
поражение на первичных собраниях, поднимают фиктивный
протест и доказывают, что они были законно избраны; либо они идут
до того, что создают раскол (bolt), созывают новое первичное
собрание и назначают на нем своих делегатов. Если временный
370

председатель им покровительствует, то он допускает их к
участию в собрании, предоставляя их соперникам, являющимся
действительно избранными, право вносить свои заявления в комитет
по проверке полномочий. Этот комитет, после симуляции разбора
дела, выносит решение не в их пользу; конвент, где фальшиво
избранные, допущенные временно, как делегаты prima facie имеют
большинство, спешит утвердить предложения конвента, и машина
с ее кандидатами остается хозяином положения. Таким образом,
является аксиомой, что «временный председатель это конвент».
После принятия доклада об опротестованных местах, а также
других докладов, если таковые имеются, конвент принимается за
свою прямую обязанность, которой является намечение
кандидатов на выборах. Как только голосование дало окончательный
результат и список составлен, конвент откладывается sine die (на
неопределенное время).
В высших конвентах, а именно в конвентах штатов,
программа более широка и более декоративна. Заседание открывается
молитвами, произносимыми священником. Временный
председатель назначает на основании предложений различных
членов, кроме комитета проверки полномочий, постоянный
организационный комитет, который предложит членов постоянного
бюро, и комитет резолюций, который сформулирует программу
партии с декларациями по текущим вопросам. Резолюция
обыкновенно принимается без поправок и дискуссий. Часто
вносятся другие предложения и заявления и даже произносятся речи,
но они по существу являются лишь интермедиями. Очень
редко, это выражение мнений имеет реальное значение. После
всех предварительных обсуждений избирают постоянное
бюро. Председателем обыкновенно назначается влиятельное лицо
партии; ему дают в помощь нескольких почетных
вице-председателей и нескольких почетных секретарей, которые
награждаются этим титулом за их преданность. Занимая свое кресло,
председатель вынимает из кармана заранее заготовленную
длинную речь, в которой более или менее напыщенным языком
прославляет партию и с азартом нападает на противную партию,
посылая ее к адским силам. Кандидаты предлагаются видными
делегатами в похвальных речах, более или менее длинных, которые
в общем имеют очень мало значения для успеха намечаемых
претендентов.
Выбор этих последних очень часто был уже сделан на
первичных собраниях, где соперничающие кандидаты вступают в
решающую борьбу; тот, кто там себе «добыл делегатов» (got the
delegates), соберет большинство голосов конвента. Однако в
особенности, если результат первичных собраний не был
решающим, вновь с приближением конвента начинается обработка
делегатов; их тормошат со всех сторон; их стараются взять лестью,
хорошим обращением, обещанием мест, денег, каких-либо
почестей или, наоборот, запугиванием. Пускаются в ход все аргумен-
371

ты. Последняя и часто главная атака производится в самом
конвенте. Антрепренеры различных кандидатов развертывают в
гостиницах города, где собирается конвент, свои «главные
квартиры», откуда они управляют этой атакой и где они гостеприимно
принимают делегатов и людей, могущих повлиять на последних.
Накануне конвента устраивается для них вечер. Они не остаются
безразличными к этим доказательствам внимания, однако более
догадливые делегаты требуют чего-либо более реального.
Излюбленным средством являются deals (сделки), торгашество между
представителями различных групп делегатов, которые
распределяют между собой кандидатуры и места и делят добычу между
победителями. Более или менее значительная часть делегатов
избегает этого торгашества, а именно различные категории
почетных делегатов; обычно следствием их порядочности является то,
что политики завладевают ими. Поставленные перед лицом
профессионалов, привычных ко всем проделкам своего ремесла, они
легко становятся их жертвой. Это происходит в особенности с
сельскими делегатами.
Там, где машина является полным хозяином положения, вся
работа конвента идет, как часовой механизм, cut and dried, и
конвент представляет собой зрелище, которое радует сердца
дельцов партии как «гармоничный» конвент. Когда эта «гармония»
отсутствует на конвенте, противоположные фракции проявляют
такую же резкость действий, как на первичных собраниях, и дело
доходит до драк и вмешательства полиции. Конвент часто
оказывается разделенным на несколько групп, причем каждая отдает
предпочтение своим делегатам, из коих ни один не является
достаточно сильным, чтобы заставить других признать свои
преимущества. Таким образом, для «приобретения делегатов» (getting
the delegates) заинтересованные применяют дипломатические
маневры различного порядка, доходя до явной коррупции. При этом
очень трудно достичь соглашения, так как каждая из
соперничающих групп держится за своих кандидатов. Голосования, следуя
друг за другом, не дают результата, так как ни один из
кандидатов не получает большинства. Это — dead lock (мертвая точка).
Иногда это продолжается днями, и число произведенных
голосований достигает фантастических цифр, в особенности в
маленьких конвентах, где с первого взгляда, казалось бы, легче достичь
соглашения.
III
Каков же тип кандидатов, вышедших из этих конвентов,
которые мы только что видели за работой? Он сильно разнится в
зависимости от различных категорий конвентов. Конвенты
низшего ранга, т.е. те, которые избирают на менее значительные
выборные должности, обычно дают определенно скверных кандида-
372

тов с точки зрения их моральности и интеллигентности. Это
workers (работники) партийной организации и, главным образом,
политики низшего разряда, получающие назначения и
вознаграждение за их службу или в силу положения, которое они себе
создали в кокусах и комитетах. Так обстоит дело прежде всего с
кандидатами на местные должности в городах и довольно часто
в графствах. Кандидатуры в законодательные собрания, принимая
во внимание их значение для политической жизни страны,
являются наименее удовлетворительными. Кандидаты в палату
представителей Вашингтона далеко не являются лучшими людьми.
Что касается тех, которые выдвигаются в законодательные
собрания штатов, то они оставляют желать еще большего. Часто
их мораль не высока, хотя в некоторых штатах в последние
годы отмечается изменение к лучшему. Конвенты законодательных
собраний в сельских округах имеют лучший состав и
обеспечивают более строгий выбор. Очень часто имеется вероятность,
что их выбор падет если и не на интеллигентных, то на
порядочных людей; в крупных же городах результат выборов в
подавляющем большинстве случаев является наиболее плачевным, хотя
с другой стороны — лучшие представители также приходят и
из городов.
Иначе дело обстоит с кандидатами на видные должности,
исполнители которых всегда находятся на глазах у публики, как,
например, мэр города, губернатор штата, казначей и другие
высшие должности штата, высшие судьи. Конвенты, в частности
конвенты штата, стараются назначать на эти должности
подходящих кандидатов, чтобы не столкнуться лбом с общественным
мнением, не вызвать возмущения против партийной организации
и не довести ее, быть может, до поражения. Иногда даже их
выбор останавливается на благородных личностях. Но у
большинства достойных кандидатов имеется основной порок, он
выражается в слабости их характера, недостатке энергии и силы воли. В
этом случае они являются отражением категории достойных
делегатов, которых профессиональные политики вводят в
конвенты, чтобы придать им характер «респектабельности». Слабость их
характера легко делает их орудием в руках хитрых политиков,
которые будут «властью позади трона, более сильной, чем трон»;
и это часто заставляет машину партии или босса останавливать на
них свой выбор.
Но даже там, где партийная организация недостаточно
могущественна и недостаточно подвержена коррупции или
властолюбию, чтобы повелевать государственными чиновниками, которые
ей обязаны своим назначением, лучшие люди не имеют ни
надежды, ни желания быть принятыми конвентами. Нам не нужно
больше искать объяснения этому, оно заключается в трех словах:
getting the delegates (приобретение делегатов), которые написаны
на дверях американской политической жизни, как три других
слова над входом в Дантов ад. Кроме того, большинство государ-
373

ственных должностей дает слишком посредственное
удовлетворение честолюбию и стремлению к роскоши. В одном штате
насчитывается не более десяти действительно значительных постов.
Вознаграждение их по сравнению со служащими частных
предприятий нищенское. Положение же их тем менее прочно, что
избирательные периоды очень коротки и не превышают в среднем
двух и в редких случаях четырех лет (исключая некоторые
судейские должности, для которых существует период от
четырнадцати до двадцати одного года). Надежд на переизбрание почти нет.
С другой стороны, свободные профессии, промышленность и
торговля открывают в условиях все продолжающегося роста
страны бесконечное поле деятельности, где более одаренные
умы и наиболее активные силы могут найти достойное
применение и познать триумф, льстящий самолюбию, возбуждающий
фантазию и утоляющий жажду богатства. Политические
функции, т.е. те, которые рассматриваются в качестве таковых в
Европе, законодательные мандаты и министерские посты также не
являются особенно привлекательными для американцев, и во
всяком случае бесконечно менее привлекательными, чем в Старом
Свете. Американская политическая арена слишком мала, будучи
раздроблена федералистической организацией Союза на
большое число мелких подразделений; борьба, происходящая даже на
большой союзной сцене, относящаяся почти исключительно к
деловым вопросам, лишена драматического интереса и не может
привлечь внимания храбрых борцов и многочисленной публики,
крики и аплодисменты которой их возбуждают и вознаграждают.
Положение законодателя также не обещает титулов социальной
знати, как когда-то на заре американской политической жизни,
за исключением, быть может, более старых частей страны, как
Восток или Юг, где еще можно встретить социальные
подразделения. Во всяком случае, члены законодательных собраний могут
пользоваться ими лишь в последнюю очередь: дискредитация, до
которой они дошли, слишком велика.
Ограниченный столькими более или менее органическими
условиями, круг избираемых конвентами сделался еще более узким
вследствие двух обстоятельств, получивших силу обычая или
политического закона. Один из этих обычаев относился к принципу
местного представительства в узком смысле слова, в силу
которого избирательные функции могут предоставляться лишь лицам,
живущим в соответствующем политическом подразделении; так,
например, чтобы добиться мандата члена конгресса, недостаточно
быть американским гражданином, ни даже гражданином штата,
но нужно еще жить в том самом конгрессионном округе,
который должен выбирать своего представителя. Наиболее
выдающийся человек, пользующийся национальной и даже мировой
известностью, если он не пророк в своем маленьком отечестве, не
может ни войти в политическую жизнь, ни к ней вернуться, если
он потерял расположение своих избирателей или господствую-
374

щей политической группы. Например, Гладстон, который в
течение своей бурной карьеры должен был несколько раз менять
избирательные округа, был бы сразу же исключен из
американского конгресса. Это ограничение избираемых кругом местных
жителей сопровождается еще другим ограничением, которое его
еще более усиливает. Практика установила максимальный срок
для каждой должности: один период, два или три, но если этот
срок прошел, избранный, каковы бы ни были его достоинства и
заслуги, которые он мог бы оказать в будущем в силу
достигнутого опыта, должен уйти. На Юге, а также в Новой Англии любят
сохранять хороших и старых служащих, но и там еще вследствие
местных предрассудков часто берет верх слепой принцип
круговорота.
Итак, все благоприятствует тому, чтобы конвентами были
приняты кандидаты, отмеченные общими чертами посредственности.
Но, далеко не являясь недостатком, это качество обыкновенно
становится для них первым условием успеха на выборах. Из
истории президентских кандидатур мы уже знакомы с «пригодными
кандидатами» (available candidate) и их квалификацией. Те же
требования предъявляются и в отношении должностей, стоящих
ниже президента; во всяком случае более приемлемым
кандидатом будет тот, который не замечен ни в плохом, ни в хорошем и
кто не имел случая создать себе врагов. Интеллектуальные
способности будут ему всегда полезны; было бы неплохо, если бы
он был хорошим оратором, но это не обязательно. Престиж
богатства также не является важным фактором в Соединенных
Штатах, чтобы обеспечить себе народное голосование. Сила
местного влияния, которым пользуется кандидат, является, без
сомнения, для него источником превосходства, но среди общей
изменчивости, которой подвержено существование Нового Света,
личные положения людей меняются с калейдоскопической
быстротой; сегодня человек на верху величия, завтра он ничто.
Вспоминая также о квалификации кандидата в Англии, можно
заметить, насколько в американской демократии стерты личные
качества кандидата. Сложность американской избирательной
системы в достаточной степени объясняет эту разницу.
В Англии избиратель голосует за одного кандидата, в Америке
же он голосует за целый список, где все многочисленные
кандидаты соединены вместе. Английский кандидат выступает один
перед толпой, все взгляды сосредоточены на нем; он должен быть
лучшим оратором, чем американский кандидат, лучше уметь
потрясать умы и воображение своими личными достоинствами.
Американский кандидат является лишь составной частью более
или менее мудрого произведения, каковым является ticket
(список). Его личный характер и особенности имеют значение лишь
там, где это может усилить связь, за исключением высших
должностей губернатора штата и мэра. Этот список, предлагаемый
массам избирателей, состоящим из различных групп, будет иметь
375

у них тем больше успеха, чем в большей степени он будет
являться отражением этих групп. Лица, которые составляют этот
список, заботятся о том, чтобы в него были включены, в
зависимости от национального состава избирателей, ирландец, немец,
скандинав, чех, или так, например, чтобы в список входили: один
фермер, один знаменитый велосипедист и т.д.
IV
Законная регламентация первичных собраний
распространилась до некоторой степени на конвенты. В некоторых штатах
закон сделал довольно робкие попытки урегулировать порядок
собраний, не оказывая, однако, более или менее глубокого влияния
на их жизнь. Учреждение во многих штатах прямых первичных
собраний имело иное серьезное значение для конвентов. В штате
Висконсин, который стал во главе агитации за эту реформу, и в
Орегоне конвенты были совершенно уничтожены; в Оклахоме и
в Нью-Джерси они были разрешены законом исключительно для
формулировки партийных платформ. В некоторых других штатах
с прямыми первичными собраниями все конвенты, кроме
конвентов штата или конвентов конгресса, были уничтожены тем, что
намечение кандидатов было по закону передано первичным
собраниям. В этих штатах только выборщики при президентских
выборах и делегаты национального конвента — или даже
исключительно только эти делегаты, избираются конвентами. Наконец
в других штатах, где закон о намечении кандидатов в первичных
собраниях распространяется лишь на некоторые местности или
на некоторые должности или применяется лишь в
необязательном порядке, существуют еще многие конвенты, кроме
конвентов штата или конвентов конгресса. Там, где не были введены
прямые первичные собрания, еще в полной мере продолжает
действовать система конвентов. Эта система получила серьезный
удар в пятнадцати штатах, и в еще большем количестве штатов
назначение комитетов было изъято от произвола конвентов
путем передачи его первичным собраниям, но на условиях,
установленных законом. Этот закон в одних случаях устанавливает
состав комитетов, начиная от местных комитетов до центральных
комитетов штата, в других случаях — также порядок их выбора,
а иногда он даже определяет их права в партийной организации.
В шести штатах закон предоставил первичным собраниям даже
права назначения делегатов в национальный конвент, а в седьмом
штате им присвоено право намечения членов национальных
комитетов партий.
376

Глава третья
НАЦИОНАЛЬНЫЙ КОНВЕНТ
I
Роль национального конвента, который избирает кандидатов
на пост президента и вице-президента Союза, является,
естественно, совершенно исключительной. Эта ставка огромна; она
является наивысшей целью честолюбия, которой только может
добиться американский гражданин; он доверяет на четыре года
исполнительную власть, распространяющуюся на целый континент,
и в частности исключительное право патронажа, которое дает,
так сказать, право над жизнью и смертью 350 000 чиновников,
рассеянных по всему Союзу; он решает судьбу
соперничающих партий, быть может, на долгие годы. Гражданин, не
интересующийся делами своего штата и своего города, которые тем
не менее касаются его очень близко, весь загорается по мере
приближения национальных конвентов; но по странной
непоследовательности он очень мало интересуется или, "иначе
говоря, почти совсем не интересуется первичными собраниями и
местными конвентами, из которых выходят, как из литейной
формы, национальные конвенты. Организация национальных
конвентов также предоставлена профессиональным политикам,
и эти последние оставляют для себя значительное большинство
мандатов, так как каждый голос, который способствует
назначению будущего президента, расценивается очень высоко; он
обеспечивает его обладателю вознаграждение со стороны
будущей администрации в виде должностей, начиная от
посольства в Европе до получения крупных постов на Дальнем
Западе. Можно считать, что девять десятых всех делегатов
преследуют в конвенте лишь свои личные интересы. В толпе
политиков, стекающихся на конвенты, представлены все ранги:
сенаторы Соединенных Штатов, губернаторы штатов до кандидатов
на более скромные должности — «каждый точит свой топор» (an
axe to grind).
Представительство в национальных конвентах зиждется на
твердой основе: каждый штат посылает на них, каково бы ни
было количество членов партии в этом штате, вдвое больше
делегатов, чем представителей и сенаторов в конгрессе; например, штат
Нью-Йорк, который в силу численности своего населения имеет
37 членов в палате представителей плюс двух сенаторов,
предоставленных одинаково каждому штату, посылает 78 делегатов;
штат Делавар или Монтана, имеющие лишь одного представителя
в конгрессе и двух сенаторов, посылают по шести делегатов в
конвент. Кроме того, в конвенте имеют право принимать участие
территории, представленные в конгрессе делегатами без права
голоса, и округ Колумбия, не имеющий в нем никакого предста-
377

вительства. Их население не участвует в выборах президента*; но
чтобы развить в территориях партийную жизнь, а также из
внимания к округу Колумбия, организации предоставляют им в
конвентах представительство, состоящее из двух делегатов в
республиканском конвенте и шести в демократическом конвенте. Так
как палата представителей состоит в настоящее время (в 1911 г.)
из 391 члена, а сенат из 92 на сорок шесть штатов, то число
делегатов в национальных конвентах равняется 894**, плюс 12 или
36 делегатов для территории Индианы, Аляски, Гавайских
островов, Пуэрто-Рико, Филиппин и для округа Колумбия. Кроме того,
назначают заместителя каждому делегату. Четыре делегата,
которые дублируют сенаторов штата, назначаются конвентами штата
и называются delegates at large***; другие делегаты,
соответствующие членам палаты представителей, назначаются в числе двух
для каждого конгрессионного округа конвентом округа . Таков
способ выборов, неизменно применяемый республиканской
партией, в то время как демократы, которые склоняются к доктрине
прав штатов, проводят выборы всех делегатов на конвенте штата
либо делегациями, соответствующими конгрессионным округам,
либо всем конвентом. Эта концессия представительства штата, в
высшей степени централизованная, получила в демократической
партии еще более сильное применение под видом «правила единства»
(unit rule), которое ограничивало право индивидуальных делегатов
голосовать по своему усмотрению: конвент штата, выбирает ли он
только четырех делегатов (delegates at large) или всех делегатов, может
им предписать голосовать en bloc в национальном конвенте в силу
решения их большинства. Например, если делегация штата, состоящая
из 78 членов, обязана голосовать «as a unit» (как единая), и 38
других делегатов засчитываются в их пользу, несмотря на то, что они
враждебны. Конвенты штата всех партий без различия часто дают
делегатам мандат голосовать за определенного кандидата в
президенты. Однако все же этот мандат дает делегатам некоторую
*
Жители округа Колумбия, в который входит федеральная столица,
город Вашингтон, построенный на нейтральной почве, не являющейся
частью ни одного штата, и находящийся в ведении конгресса, раз навсегда
лишены права участия в выборах (исключая тех, которые имеют легальное
жительство в другом месте). Что касается «территорий, являющихся
новыми частями Союза, не сформированных еще в штаты по причине их
слабого экономического и политического развития», то они приобретают
право избирать выборщиков президента лишь при их вступлении в Союз в
качестве штатов.
**
Эта цифра будет увеличена после неизбежного признания
территорий Аризоны и Новой Мексики.
***
At large — широкий, свободный, ни к чему не прикрепленный; в
данном случае: делегаты от всего штата. (Прим. перев.)
В штатах Висконсин, Оклахома, Орегон, Северная Дакота и Нью-
Джерси недавно изданные законы о прямых первичных собраниях
требуют, чтобы делегаты национальных конвентов назначались в первичных
собраниях.
378

свободу, и таким образом фактически делегаты прибывают в
национальный конвент с достаточно широкими полномочиями.
Конвент собирается летом «президентского года», т.е.
високосного года, когда народ должен будет избрать в первый
вторник ноября президентских выборщиков, которые по конституции
выберут президента и вице-президента. Подготовительные
действия к конвенту поручаются национальному комитету партии,
который избирается каждые четыре года делегациями всех штатов
и территорий по одному члену от каждого. Этот комитет
назначает дату и место созыва конвента. Громадный наплыв приезжих
в связи с собранием конвента, а также, быть может, местное
самолюбие приводят к тому, что многие города оспаривают
местопребывание конвента и заранее посылают в национальный
комитет для защиты СВОИХ интересов многочисленные депутации.
Соревнователи обязываются, кроме крупной суммы на покрытие
расходов конвента и расходов на путешествия и гостиницы для
членов национального комитета и их жен, также еще обеспечить
все элементы необходимого комфорта для жителей других
штатов, вплоть до... хорошей погоды.
II
За несколько дней до открытия конвента город, в котором
назначено его местопребывание, принимает совершенно особый
вид, «конвентский вид»; на улицах среди знамен и разноцветных
флагов, украшающих в изобилии перекрестки, гостиницы, где
квартируют делегации, и другие «политические главные
квартиры», теснится колоссальная толпа — «толпа конвента», благопри-
ятствуемая «конвентской погодой», производящая беспрерывную
суматоху, «конвентскую суматоху», с утра до вечера и даже
дольше. Весь город целиком охвачен энтузиазмом, «конвентским
энтузиазмом», или, лучше сказать, «предконвентским
энтузиазмом». Прибытие делегаций вызывает первые вспышки этого
энтузиазма. На вокзале их ожидает торжественная встреча.
Ревностные политические единоверцы, организованные в группы на
время президентской кампании, или уже прибывшие делегации
устремляются навстречу новой делегации и встречают ее
приветствиями и аплодисментами, прерываемыми криками толпы. Потом
идут процессией по направлению к гостинице, где делегация
заняла комнаты. Под звуки флейт и барабанов, среди
восторженной толпы, вновь прибывшие дефилируют пешком, украшенные
знаками, медалями и лентами с названием их штата.
Каждая делегация имеет свою «главную квартиру» в
гостинице, которая обозначена громадной, издалека видной вывеской и
знаменами. Она является местом встречи всех граждан штата,
прибывших на конвент либо для того, чтобы оказать поддержку
во время кампании разным кандидатам, либо в качестве зрителей.
Если они все и не получают в главной квартире своего штата ши-
379

рокого гостепримства с вином и сигарами, то они уверены, что
смогут получить там знаки отличия от своего штата. Мужчины и
женщины бесконечной вереницей приходят за ними, и, только
украсив ими свою грудь, они считают себя получившими
определенное положение и как бы в некотором роде имеющими право
участвовать в суматохе и шуме, которые наполняют город.
Количество приезжих, прибывших исключительно в качестве
зрителей, огромно. Это колоссальная ярмарка, привлекающая людей
со всех сторон. Улицы, ведущие к «главным квартирам», до того
загромождены, что необходимо в известные моменты
останавливать движение экипажей и трамваев. Внутри гостиниц еще хуже,
в особенности вечером, когда к приезжим гостям
присоединяются жители города, освободившиеся от своих дневных занятий.
Президентские кандидатуры почти всегда многочисленны, их
объявляют задолго до собрания конвента, как президентские
возможности (presidential possibilities). В течение года,
предшествующего собранию конвента, во многих штатах общие чувства,
или, вернее, чувства политиков, складываются в пользу одного
гражданина, как более или менее достойного кандидата на
президентство Союза. Это одобрение посвящает его в
«излюбленные сыны» своего штата и таким образом выдвигает его
кандидатуру. Перед каждым национальным конвентом оказывается
полдюжины или больше «излюбленных сынов» совершенно
различной ценности и репутации. Одни из них приобрели довольно
длительный политический опыт либо в конгрессе, либо в качестве
членов кабинета или губернаторов штата; другие же, что
встречается реже, почти не имели случая проявить себя на
государственном поприще, но создали себе местное положение, в
особенности путем практической политической работы. Многие
совершенно неизвестны за пределами своего штата, популярность
других переходит эти границы, и лишь некоторые пользуются
национальной репутацией. Наряду с серьезными кандидатурами
существуют также кандидатуры спекулятивные, вернее, кандидаты
для спекуляции и даже для шантажа. Какой-нибудь
могущественный босс, являющийся полным хозяином делегации своего штата,
так как она была выдвинута «его» машиной, выдвигает «своего»
кандидата с единственной целью дорого продать его отречение,
знает это и сам кандидат, предназначенный к роли такой пешки.
Для той же цели босс заставляет конвент штата намечать
кандидатом в президенты самого себя. Среди истинных кандидатур многие
выдвигаются лишь для формы, без всякой надежды на успех,
единственно для того, чтобы отдать должное почтенному гражданину,
который воплощает в данном случае достоинство штата.
Очень возможно, что некоторые из этих «излюбленных
сынов» разделят блаженную участь dark horse (темной лошади),
которая будет выдвинута в последний момент против более
достойных соперников, и тогда их рассматривают как «dark horse
possibilities» (возможную темную лошадь), но возможно также,
380

что «темная лошадь» придет со стороны и появится лишь в
последний момент. Но «темная лошадь» не должна быть
обязательно неизвестной личностью; наоборот, кандидат может быть
хорошо известен в стране и пользоваться большой популярностью,
отнюдь не будучи подходящим кандидатом в президенты.
Наоборот, некоторые из кандидатов стоят выше первых рядов. Их
большая национальная репутация, их высокое положение в партии
или их достоинства, которые обаятельно действуют на толпу,
создают им исключительно притягательную силу. Они являются не
только «излюбленными сынами» своих штатов, но также
«излюбленными» вообще; в таких случаях личность того или другого
«излюбленного», кажется, делается до такой степени нужной, что
при создавшемся положении он делается «логически
необходимым кандидатом». Но из этого еще совсем не следует, что он
будет принят конвентом, так как «излюбленный», как мы это потом
увидим, имеет еще очень много шансов быть побежденным.
К какой бы категории ни принадлежал претендент, был ли он
«излюбленным» в высшей степени или «логическим кандидатом»,
его кандидатура может осуществиться лишь ценой геркулесовых
усилий, затраченных в течение нескольких дней,
предшествующих конвенту, и в течение самой сессии. Каждый претендент
располагает для этой цели не только делегацией своего штата,
которая яростно принимает участие в борьбе, но также и
многочисленными обыкновенными партийными работниками (workers). Их
агитационные усилия направляются не только на делегатов, но
также и на толпу, для того чтобы создать претендентам
благоприятную моральную атмосферу, прибавляющую им вес в
общественном мнении. Это двойное действие пропаганды,
составляющее, как говорится на политическом жаргоне, «бум» (boom) или
booming*, полно драматических и акробатических инцидентов.
Часть программы, предназначенной для посторонней публики,
направлена почти исключительно на чувства. К ней обращаются с
речами, импровизируются массовые митинги перед гостиницами,
и с высоты балконов ораторы излагают политическое положение
и достоинства кандидатов. Но больше всего стараются сделать
кандидата популярным — путем демонстраций, выставляя и
выкрикивая его имя и распространяя его портреты. Главная
квартира каждого кандидата снабжается колоссальными тюками его
портретов, листками с описанием его знаменитой жизни и, в
особенности, значками с его именем и изображением, которые
раздаются всем приходящим. Театром для самой значительной части
этого «бума» служит улица, где днем и ночью устраиваются
концерты, серенады, парад и процессии. Фигуранты этих процессий,
часто являющиеся их добровольными участниками, движимыми
бескорыстным «энтузиазмом», ввозятся тысячами из штата канди-
Воот — шум, рев, шумная реклама (Прим. перев.)
381

дата и из других мест. Они формируются в компании, имеющие
обыкновенно специальный наряд, и с музыкой во главе
прогуливаются по улицам, чтобы показать, как многочисленны
обожатели их кандидата. Чем бодрее их выправка и живописнее их наряд,
тем лучшее впечатление в пользу кандидата они производят на
толпу. Наряду с этими зрелищами, «бум» содержит в себе, кроме
музыки, также очень значительный вокальный элемент,
заключающийся в выкрикивании имени кандидата; вышеуказанные
компании во время процессий, а также специальные группы, состоящие
иногда из сотен актеров, ходят по улицам, испуская крики, в
которых можно более или менее ясно различить имя кандидата.
Агитационная вербовка сторонников, произведенная уличным
«бумом», не может быть значительной. Иначе обстоит дело с
«бумом», происходящим внутри главных квартир при помощи более
утонченных способов и имеющим своим объектом
непосредственно самих делегатов. Антрепренеры каждого кандидата
стараются создать среди делегатов впечатление, что их клиент имеет
больше всего шансов получить большинство голосов, что,
следовательно, выгодно присоединиться к нему, вместо того чтобы
поддерживать кандидата, осужденного на провал. Они
ссылаются, давая немножко воли своему воображению, на делегации,
которые «упоминают» или даже «берут на себя» их кандидата.
Некоторые члены делегаций, в качестве миссионеров, посещают
другие главные квартиры для привлечения последователей. Их
вежливо принимают, слушают со вниманием, но редко дают
определенный ответ. Всякий стоит на страже своих интересов, на
каждом шагу можно встретить западню. Все зависит от
комбинаций, происходящих на стороне, и никто не знает наверняка, чего
он должен держаться. Зловещие слухи не прекращаются, все
живут в постоянном волнении. В конечном итоге занимаются
лишь торговлей, вычисляют, оценивают, продают, покупают, но
редко этому торгу придаются определенные формы;
подразумевается, что делегат, который дает свой голос, воспользуется
своими правами у избранного счастливца. Очень небольшое
количество делегатов покупается непосредственно за деньги. В
большинстве случаев это делегаты-негры из южных штатов. По всей
линии идут сложные торговые сделки, непрерывные совещания,
военные советы, тайные собрания, на которых лидеры расходуют
свои силы и доводят себя до полного истощения. Однако, когда
уже приходят к соглашению в отношении кандидата и
программы, то еще не уверены в окончательном результате, так как
почти всегда конвент готовит большие сюрпризы.
III
Заседания национального конвента являются публичными и
привлекают обыкновенно от десяти до пятнадцати тысяч
зрителей. Состав конвента сам по себе насчитывает до двух тысяч че-
382

ловек, состоящих почти из тысячи делегатов и стольких же
заместителей. Он всегда заседает в очень обширном помещении,
обыкновенно специально для этого построенном. Открытие
дверей ожидается громадной толпой, часть которой не попадает по
вине списков. Это скопление народа используется для
пропаганды in extremis в пользу того или другого кандидата в президенты:
пропагандисты кричат всем остатком своего голоса; там и здесь
некоторые ораторы выступают с импровизированными речами о
политическом положении. Орда разносчиков предлагает эмблемы
в виде тросточек, шпилек, плакатов с портретами кандидатов,
маленьких национальных флажков, бумажных вееров, которым
жара обеспечивает хороший сбыт, и т.д. Настроение толпы
хорошее; она находится в веселом расположении духа и производит
то особое впечатление интеллигентности, которое является
отличительной чертой американской толпы. Наконец двери
открываются, толпа бросается и в мгновение ока, не нарушая порядка,
занимает все места. Зрелище, которое представляется глазам в
первый момент, довольно величественно: окинув взглядом
амфитеатр, скамьи и галереи, мы видим, что они черны от публики; по
этому человеческому морю через тысячи стекол крыши здания
играет сияющее солнце июля. Фасады галерей украшают знамена
и разноцветные драпировки, обрамляющие собой портреты
великих людей республики и знаменитых президентов. Неясный и
глухой гул голосов наполняет обширное помещение, как шум
океана, который собирает свои воды перед тем, как разразиться
бурей, в то время как сверху с галереи над президентской
эстрадой, сплошь украшенной драпировками, несутся другие, более
ясные и мелодичные звуки оркестра, играющего популярные
арии.
Но вот председатель национального комитета входит на
трибуну, стучит по столу председательским молотком* и объявляет
конвент открытым, после чего священник произносит молитву,
чтобы призвать благословение неба на работу собрания.
Священник избирается без различия культа и секты. Республиканский
конвент 1896 г. был открыты раввином. Молитва, произнесенная
служителем культа, является его собственным сочинением;
иногда эта молитва состоит из церковной банальности с легким
оттенком теологической вольности или даже с некоторым протестом
против существующего порядка**. После молитвы конвент назна-
Этот молоток напоминает собой молоток на аукционе и заменяет
звонок председателя в Европе.
**
Вот, например: «Боже всемогущий, отец людей и владыка вселенной,
направь выборы этого конвента, дабы его кандидаты своим характером и
своими убеждениями отвечали духу современной демократии,
прогрессивной демократии, демократии, вставшей на сторону масс против классов и
стремящейся снять с плеч народа тяжесть, которую он несет для выгоды
некоторых привилегированных».
383

чает предварительное бюро. Временный председатель принимает
от председателя национального комитета молоток и произносит
речь, встречаемую аплодисментами и возгласами; это первое
выражение энтузиазма толпы, повторяющегося в дальнейшем очень
часто в течение всей сессии.
Конвент начинает с того, что создает свои четыре больших
комитета: проверки полномочий, постоянный организационный
комитет, комитет регламента и комитет платформы или резолюций,
составляемые по одному члену от каждого штата или территории.
После этого заседание конвента откладывается, и комитеты
принимаются за работу, чтобы представить на следующий день свои
доклады. Наиболее важными докладами являются доклад
комитета проверки полномочий и доклад комитета резолюций. Первый
разрешает все споры относительно мест. Таковые всегда
многочисленны; то отдельные делегаты оспаривают друг у друга свои
права, то оказывается, что от одного штата представлено две
полных делегации, причем каждая из них претендует на законное
избрание. Эти соперничающие делегации почти никогда не
представляют собой различных течений общественного мнения и
происходят исключительно из-за профессиональной конкуренции;
делегация, которая будет признана, может претендовать на
благосклонность правительства, созданного конвентом. Обычно так
же, как и на конвенте штата, комитет проверки полномочий
утверждает тех, которые опираются на регулярную местную
организацию партии; если имеется две полных делегации от одного
штата, их часто примиряют, допуская ту и другую с половиной
голоса на каждого делегата. После доклада комитета
полномочий, который почти всегда утверждается конвентом, происходит
доклад постоянного организационного комитета, который
предлагает членов постоянного бюро. Этот список, составленный,
впрочем, заранее национальным комитетом, принимается без
возражений. Постоянный председатель произносит длинную речь о
политическом положении, часто и бешено прерываемую криками
одобрения, которые являются в некотором роде залогом того
успеха у толпы, который встретит «платформа», представленная
комитетом резолюций.
«Платформа», которая должна являться символом веры
партии и программой ее действий, в действительности является лишь
фарсом — основным фарсом среди всех действий этого
большого парламента партии. Она представляет собой длинный лист
уверений, относящийся к omni re scibili et quibusdam aliis
политического содержания, где всякий может найти то, что ему подходит,
но где ничто не имеет реальных результатов как в мыслях
авторов этой прозы, так и во всем конвенте в целом. Эта платформа
является пересмотренным и дополненным каталогом,
переходящим от конвента к конвенту. Если какая-либо новая проблема
начинает волновать страну, если какой-нибудь вопрос — не только
политического порядка, но и социального или гуманитарного — в
384

настоящий момент интересует общественное мнение, платформа
старается сделаться его эхом и показать на словах участие
партии в этом вопросе. Например, когда скандалы вокруг системы
«добычи» выводят из терпения общественное мнение и ставят в
порядок дня «реформу гражданской службы», тогда к
платформам той и другой партии быстро и энергично прибавляют
параграф, посвященный этой реформе, которую, разумеется все
делегаты, ищущие добычи, в душе смертельно проклинают, и затем
всякая последующая платформа вновь подтверждает этот
благочестивый протест. Когда же встает неотложный вопрос,
требующий ясного разрешения, редакторы платформы ухищряются ее
сформулировать достаточно двусмысленно, так, чтобы платформа
могла отвечать различным толкованиям; они создают платформу
«на все случаи» (a califourchon). Читатель припомнит, что эта игра
входит в традицию национальных конвентов, и знаком уже с той
ролью, которую это фиглярство с проблемами дня сыграло в
политической борьбе. Платформа сегодняшнего дня, как и
вчерашняя, не имеет другой цели, как овладеть голосами, спекулируя
легковерием избирателей. Ее высокопарная форма соответствует
в этом отношении ее туманному содержанию. Как" наказ линии
поведения будущего правительства, избранного на этой
платформе, она тоже ничего не стоит. С этой точки зрения гораздо более
существенным является письмо о согласии кандидата, принятого
конвентом, где он излагает свои мнения и взгляды на главные
вопросы дня. Платформа не имеет большого значения и
авторитета также и для конгресса.
IV
После того как платформа принята, все штаты вызываются в
алфавитном порядке для представления своих кандидатов. Те,
которые их имеют, отвечают на приглашение, спешно направляя
ораторов на трибуну, чтобы поддержать своих «излюбленных
сынов» или вообще своих любимцев. Эти речи, nominating speeches,
рассматриваются как эстетическая принадлежность праздника.
Похвальная речь, относящаяся к кандидату, обыкновенно
высокопарна и напыщенна и должна быть одновременно
убедительной и трогательной. Она обосновывается теми особыми шансами
на избрание, которые выдвигаемый будет иметь в случае, если он
будет принят в качестве кандидата; она излагает его жизнь,
начиная со времени его молодости и детства. Если они были
тяжелыми и суровыми, тем лучше — это смягчит сердца
присутствующих; если он вынужден был торговать босым, за недостатком
башмаков, то это настоящая находка. Простой народ (the plain
people) будет считать его одним из своих (one of themselves), а
другие разделят эти чувства из демократического чванства, так
как ничто не принимается так хорошо в американском обществе,
как скромное происхождение приезжего человека, бедность и
/3 — 1445
385

нищета которого остаются лишь воспоминанием в жизни
человека. Каковы бы ни были настоящее положение и известность
кандидата, оратор, произносящий похвальную речь, никогда не
может при его восхвалении удержаться в нужных рамках, речь его
является дождем экстравагантных эпитетов и метафор
необычайной смелости. При этом используют поэтов, мифологию, новую
историю и римскую в особенности. На демократическом
конвенте 1896г. один кандидат был представлен в следующих
выражениях: «Мы вам даем второго Цицерона119, Цицерона, который
будет смело нападать на нового Катилину»120. Другой кандидат,
фермер с Запада, был представлен как «знаменитый человек
штата и патриот, Тиберий Гракх121», и оратор заклинал конвент
голосовать за американского Гракха «прахом ваших отцов, памятью
ваших почитаемых покойников; любовью к вашим детям; долгом,
который вы чувствуете к будущему поколению, и во имя всего,
что есть святого у людей». В большинстве случаев ораторы этих
пылких призывов заранее очень хорошо знают, что их клиенты
не имеют никакой надежды добиться большинства на конвенте,
и все делегаты и публика также отдают себе в этом отчет, но
красноречивые тирады тем не менее произносятся и внимательно
выслушиваются; совсем как в театре: если бы актеры и зрители
не притворялись, что они верят в то, что это происходит в
действительности, то ни один спектакль не был бы возможен.
Для психологии американских избирателей замечательно то,
что в течение более семидесяти лет, с момента первого
nominating speech, характер красноречия национальных
конвентов не изменился. Вот, на основании документов, текст речи,
произнесенной на демократическом конвенте в 1835 г. в защиту
кандидатуры Джексона на вице-президентство:
«Кто он такой? Если бы вы могли, господин председатель,
мысленно перенестись сейчас на Дальний Запад, вы нашли бы на
одном из зеленых и солнечных полей человека, окруженного
земледельческими орудиями, в простом и скромном наряде, с
открытым и приветливым видом, который сказал бы вам, что он
вышел из народа, с ним он остался всегда и что его сердце, со
всеми его воспоминаниями, надеждами и симпатиями, связано с
судьбами трудящихся масс. Но, господин председатель, его
изнуренное тело и прихрамывающая походка также скажут вам, что
история его жизни не только является рассказом о его
приветливом гостеприимстве или доброте в отношении его соседей...
Когда эта нация кровоточила всеми своими порами и боролась со
смертью, когда война опустошала огнем и мечом вашу
северо-западную границу и лучшая кровь страны была напрасно пролита
на ее равнинах, он покинул теплые залы конгресса для ледяных
ветров Канады и, не ожидая призыва вербовщика, собрал
кавалерию своего штата и со своими храбрыми добровольцами
бросился на поле военных действий, решив погибнуть или
восстановить национальную честь... Господин председатель, воспоминание
386

или перечень его подвигов не ограничивается ни заплесневелыми
хрониками, ни речами в кокусах или конвентах; эти подвиги были
уже провозглашены громом победоносных битв, они были
записаны на разбитых доспехах завоевателей его родины... Его слава,
как слава нашего уважаемого первого магистрата, простирается
повсюду, в пустыне так же, как и в шумных городах, проникая
в отдельные долины, поднимаясь до вершины гор и затрагивая
своим живительным влиянием каждую хижину по ту сторону
холмов... Слышится голос из большой долины Запада, из всех его
городов и деревень. Слышится голос со стороны Востока, Севера
и Юга, слышится голос с полей земледельцев, из мастерских
ремесленников, первичных собраний народа, конвентов районов и
штатов, громко требуя выбора этого старого воина, этого
неподкупного и испытанного патриота, защитника несчастных и
угнетенных, этого друга свободы и человека. Таков, господин
председатель, Ричард Джексон».
Прочтем теперь речь, произнесенную по такому же поводу
через полвека. Я беру наугад речь, произнесенную на
республиканском конвенте в 18 8 4 г. в пользу одного кандидата, который
получил 13 голосов, против 813: «X. родился в Северной
Каролине. В нем кровь южанина, и вырос он на почве и под небом
южных стран; его благородная рыцарская натура, презирающая
лицемерие и ложь, воспринимает стыд, как боль ноющей раны.
34 года тому назад, бедное босоногое дитя, без гроша, он стоял
на суровой почве Коннектикута, и вот, вдыхая свободный воздух,
слыша свободные речи и посещая свободные школы этого штата,
он положил в основу своего мужественного характера и
достойной жизни принципы такие же твердые, как недвижные горы
Коннектикута... Яркий свет, которым освещают кандидата в
президенты, напрасно будет проникать в его прошлое, оно выйдет из
пламени еще более сияющим. Его жизнь честна, и качества его характера
сочетаются таким образом, что природа могла бы подняться и
заявить всему свету «Вот человек!» Его кандидатура очарует народ,
так как он является тем, кого любит народ: наиболее благородным
творением всемогущего бога — честным человеком. Такая
кандидатура захватит всех, начиная от берегов, омываемых бурными
волнами Атлантики, до Золотых ворот Тихого океана. С этим
человеком, избранным в полном расцвете своих лет и в полном
обладании своими способностями, с нашими свободными
учреждениями и государственным могуществом нам не нужна будет
статуя Бартольди, с факелом в руке воздвигнутая при входе в порт,
чтобы воплотить гения свободы, освещающего мир».
Такого же рода красноречием были отмечены недавние
национальные конвенты, до конвента 1908 г., но иногда слышались и
другие, более умеренные ноты, и были произнесены
действительно красноречивые приветствия. Каждая речь прерывается и
заканчивается неистовыми криками; они служат мерилом
популярности кандидата, внушаемой делегатам, действуют на колеблю-
13*
387

щихся и порой заставляют решиться тех, кто не имеет
определенной точки зрения. Руководители кампании каждого кандидата
провоцируют эти манифестации с помощью подкупленных
хлопальщиков, искусно рассаженных по всей громадной зале. Это
последний и самый грандиозный акт бума, организованного в
честь кандидата; в середине конвента бум становится апофеозом.
Как только имя кандидата произнесено, делегаты, его
приверженцы, и хлопальщики вскакивают со своих стульев, кричат
«ура» и другие менее явственные крики, которые немедленно
подхватываются большей или меньшей частью толпы. Толпа
желает лишь создать шум, она в нем нуждается почти
физиологически, и достаточно хлопальщику подать сигнал, чтобы она впала в
неистовство. Если кандидат является «излюбленным», очень
популярным человеком, которого предсказатели помещают в
первые ряды президентского конкурса, неистовство доходит до
неописуемого состояния. Как только оратор произнес его имя, его
портрет, находящийся наготове, поднимается и носится по залу;
все встают, все кричат, все ревут; бросают в воздух шляпы и
платки; машу маленькими флажками, открытыми зонтиками.
Председатель со своим молотком совершенно бессилен;
напрасно он приказывает музыке играть, чтобы восстановить тишину в
собрании, возникает соревнование между оркестром и ревущей
толпой; лишь на мгновение можно различать звуки кое-каких
инструментов, но они сейчас же покрываются воплями. Пароксизм
дошел до своего предела. Вот делегат снимает свой пиджак,
поднимает его на тросточке и, махая ею обеими руками, начинает
танцевать, вдохновляясь, вероятно, примером библейского царя,
танцующего перед ковчегом завета. Другой энтузиаст там в
конце залы, сам создавая прецедент, снял свои сапоги и машет ими,
надев один сапог на зонт, а другой на тросточку. Толпа
успокаивается лишь под влиянием усталости и изнурения. Наконец,
длинный список похвальных речей окончен; усталые от
красноречия и обессиленные колоссальной затратой физических сил,
все отдыхают, прежде чем подвергнуться новому, еще большему
волнению, которое должна еще вызвать подача голосов.
V
Голосование за кандидатов открывается по именным вызовам
каждого штата в алфавитном порядке. Председатель делегации
объявляет, кому она отдает свои голоса. На демократических
конвентах все они отдаются одному кандидату — тому, кого
наметило большинство делегатов (unit rule). В республиканских
конвентах, где каждый делегат сохраняет право голосовать, следуя
своим личным симпатиям, председатель делегации объявляет
нескольких кандидатов, если таковые имеются, указывая, сколько
голосов получил каждый из них. Большинство голосов, которое
кандидат должен собрать, чтобы сделаться признанным кандида-
388

том, является простым большинством у республиканцев и 2/з
голосов — у демократов. Маневры и интриги, которые проделыва-
ются руководителями и могущественными боссами штата, могут
быть разбиты силой общественного мнения, которое порой
заставляет конвент признать своего кандидата с неумолимой
настойчивостью. Однако это непосредственное давление
общественного мнения до последнего времени проявляется очень редко. С
момента начала голосования положение обыкновенно бывает еще
очень неопределенным, так как оно целиком зависит от интриг и
маневров, беспрерывно продолжающихся, но не приведших еще к
конечной цели. Таким образом, первый подсчет голосов почти
никогда не бывает решающим; он едва дает приблизительные
понятия о соперничающих силах и служит лишь их смотром.
Во время первых голосований главной заботой кандидатов и
их сторонников является уничтожение своих соперников, в
особенности «излюбленных», снятие с поля битвы выдающихся
кандидатов для расчистки почвы. Они только состязаются,
присоединяя или отнимая голоса от кандидатов, одалживают голоса для
одного голосования и любезно их предоставляют для
следующего. Со своей стороны, «излюбленные», так же как и кандидаты
второго разряда, стараются получить голоса менее значительных
кандидатов (to get their strength). Когда делегаты,
поддерживающие последних, после нескольких голосований убедились в том,
что их собственным кандидатам больше не на что надеяться, они
со спокойной совестью переходят в лагерь другого, более
счастливого кандидата. Но необходимо, чтобы они хорошо распознали
побеждающего, чтобы они встали на сторону более пригодного
кандидата. Общие условия пригодности (availability) нам уже
известны, надо лишь прибавить, что в кандидате на президентство
они должны сочетаться в высшей степени в отношении всего
того, что касается отрицательных качеств этой должности. Что
касается других качеств, то, если кандидат пользуется известной
популярностью, если он персонально «притягательный» человек,
тем лучше: это будет лишним козырем в избирательной игре. Его
наружность также не безразлична. Его политическое положение
может быть очень посредственно и может быть выгодно
компенсировано политическим положением его родного штата. Если
этот последний является «сомнительным» штатом, где партии
одинаково сильны, он не сможет бороться с соблазном видеть
одного из своих сынов президентом и на этот раз отдаст
предпочтение его партии — предпочтение, которое, может быть, сыграет
решающую роль для победы партии во всем Союзе, когда это
касается крупного штата, как, например, Нью-Йорк, который
располагает 37 голосами в избирательной коллегии. Такой штат
рассматривается, следовательно, как «главная ось» штатов, и тот
кандидат, который на ней находится, оказывается «пригодным»
кандидатом.
389

Бывает, и очень часто, что после нескольких голосований ни
одному из «излюбленных» не удается получить достаточного
количества голосов, чтобы получить большинство. Наступает
момент выступления на арену «темных лошадей» (dark horses). Они
не должны опережать этого момента; если бы они были
выдвинуты в первом голосовании, чтобы оспаривать почву у
«излюбленных», они подвергались бы опасности быть сейчас же
отброшенными без всякой надежды на возврат. Их достоинство
состоит именно в способности быть пригодными на худой конец, и они
могут ею воспользоваться лишь, когда усталость начнет
овладевать собранием.
Каждый подсчет голосов сопровождается всеобщим сильным
волнением. Во время вызова штатов приверженцы кандидатов
аплодируют и испускают крики радости, как только какая-нибудь
делегация объявляет, что она голосует за их любимца. При
объявлении результатов увеличение числа голосов, полученных
кандидатом, вызывает взрыв энтузиазма, часто переходящий в
чудовищный шум. Если при следующем голосовании число голосов
снова увеличивается, толпой делегатов и зрителей овладевает
неистовство. Более или менее человеческие крики, крики
животных, шляпы, бросаемые в воздух, большие красные открытые
зонтики, флаги и знамена, которыми машут с бешенством, — все
сливается в один дьявольский хаос. Флаг штата кандидата, о
котором идет речь, водворенный перед местами его делегатов,
вырван; в мгновение ока он окружен флагами многих других
штатов, его провозгласивших, и все идут процессией, делая
несколько кругов по залу и в его свободных проходах. Заседание
фактически прерывается. При следующем голосовании герой этой
манифестации, может быть, потеряет голоса, и тогда внезапно
взойдет звезда другого кандидата; с непостоянством,
свойственным толпе, конвент, забывая о том, кого он полчаса тому назад
возносил, бросится с неистовством к новому фавориту,
кратковременно выдвинутому судьбой. Неуверенность в окончательном
результате продолжается до голосования, когда кандидат, уже
стоящий в первых рядах, видит, как в его лагерь переходит
значительная группа делегатов, которая отказывается от своего или
своих кандидатов. Эта перемена фронта, которая заражает
других, означает перелом (the break) и приводит собрание к
невероятному возбуждению. Нервы натянуты до последней степени,
публика ожидает этого драматического мгновения со второго
голосования и всякий раз говорит себе: «Это должно произойти на
этот раз». Как только проявляется перелом, возбуждение снова
охватывает собрание; стучат ногами по паркету, вопят, носят в
процессии знамена и т.д. согласно уже знакомым нам способам
действий. Политик, влияние которого вызвало перелом,
естественно, не будет на плохом счету у президента, и он может
рассчитывать на посольство или на другую «хорошую вещь».
390

Иногда голосование, в котором произошел кризис, является
последним, иногда происходят еще одно или два голосования,
чтобы собрать большинство вокруг имени счастливого
победителя, но его успех увеличивается с каждым моментом, и немного
ранее или немного позже он «причалит» (will be landed). Когда
его успех делается достаточно определенным, паника охватывает
делегатов, голосовавших до сих пор за других кандидатов, и
тогда они бросаются навстречу победителю в безумном беге, так
называемом stampede (паническом страхе). Один за другим они
спешат взять назад свои поданные минуту тому назад голоса,
раньше, чем голосование будет закончено. Такие изменения
голосований не могут уже принести пользу победителю, который
имеет уже большинство, но делегаты, желающие «попасть в его
поезд» (to get in his band wagon), тем не менее, делают это в
надежде снискать себе благосклонность будущего президента. Как
только результат последнего подсчета голосов объявлен,
сподвижник одного из побежденных кандидатов предлагает конвенту
провозгласить единогласно их счастливого соперника.
Предложение принято, и чудовищный шум по всем правилам, с танцем
знамен, приветствует это счастливое происшествие; оркестр
начинает играть «Привет вождю» (Hail to the chief), и собрание
продолжает беситься еще около получаса.
Но остается еще выбрать кандидата на пост вице-президента.
Это дело не отнимает много времени у конвента, не потому, что
кандидатов на вторую должность меньше, но потому, что
собрание уже измучено, и к тому же оно привыкло не придавать
большого значения посту вице-президента, так как его влияние в
союзном правительстве и в распределении мест ничтожно.
Конвенты даруют эту честь одному из побежденных кандидатов на
президентство в качестве утешения или гражданину другого района,
чем тот, из которого происходит кандидат, получивший высший
пост. Если этот последний происходит из какого-либо западного
штата, вице-президентство дается человеку, происходящему из
восточного штата, чтобы заглушить ревность населения Востока.
Если это возможно, нужно, чтобы это лицо было очень богатым,
«a man with a barrel» (человек с бочонком), и могло бы помочь
крупной суммой покрыть расходы избирательной кампании; эта
должность часто предоставляется миллионеру. Процедура
выбора кандидата на вице-президентство совершенно та же, как и при
выборах в президенты; вызов штатов, представление кандидатов
в декламаторских речах, где они появляются в сиянии всей своей
славы, последовательные голосования и выкрики толпы; но все
это уже свидетельствует о некоторой усталости, руки движутся
машинально, и голоса охрипли.
Наконец, после заседания, длившегося в течение нескольких
дней, цель достигнута, и конвент откладывается sine die. Все
кончено. Здание освежается, все вдыхают с облегчением легкий
ветерок, который смягчает тропическую жару июля, возвращаются
391

домой, восстанавливают свою чувствительность, притуплённую
беспрерывным шумом, и свой рассудок, находившийся в
состоянии расслабления в том дьявольском шабаше, в котором они
жили в течение нескольких дней. Собираются с мыслями и отдают
себе отчет в той гигантской пародии народных установлений, в
которой они только что принимали участие. Толпа проходимцев,
чиновников или искателей должностей под личиной делегатов
народа, под предлогом участия в большом совете партий, предается
интригам и проискам, объектом которых является высшая
должность величайшей республики двух частей света, наследие
Вашингтонов и Джефферсонов. Начиная с почти ритуального
признания форм до мельчайших деталей процедуры, они сделали
вид, что обдуманно приняли постановления, которые в
действительности были заранее предрешены горсточкой дельцов в
разных комитетах и частных кокусах; они объявили в качестве
«кредо», предложенного вниманию партии, набор пустых
неопределенных фраз, которые были составлены на скорую руку
несколькими знатоками искусства бессмысленной болтовни и приняты
еще более поспешно без рассмотрения и без доказательств; они
старались убедить собрание принять кандидатов, в успех
которых сами совершенно не верили; они голосовали публично за
кандидатов, о поражении которых заранее сговорились.
Подчиняясь лишь своему личному интересу и страху, они уступили без
сопротивления давлению галерей. Эти галереи изображали собой
народное мнение, которое выразилось в неистовом хлопании и
суматохе, которая при обычных условиях могла быть
произведена лишь обитателями всех сумасшедших домов страны, внезапно
из них убежавшими. И все верные члены партии от Атлантики до
Тихоокеании должны, под страхом вероотступничества,
голосовать за избранника этого собрания.
И между тем, если после спектакля, свидетелем которого мы
только что были, оглянуться мысленно назад и просмотреть
целый ряд президентов, можно констатировать, что если они не все
были великими людьми — далеко от этого, — то они все были
порядочными людьми, и нельзя удержаться от повторения
американской поговорки — «Господь бог существует для пьяниц, для
маленьких детей и для Соединенных Штатов». Но при
размышлении об этом, естественно, можно найти здесь
покровительственную власть. Эта власть находится в народе, который не станет
голосовать за ненадежного человека. Боязнь народа является
началом целомудрия политиков, как мы это увидим, когда будем
рассматривать их линию поведения. Несмотря на все это,
национальный конвент все же носит характер публичного скандала, и
это, например, ярко показали национальные конвенты 1908 г.
Был поставлен также серьезный вопрос о том, чтобы конвенты
проходили при закрытых дверях и на них допускались лишь
представители прессы.
392

Глава четвертая
ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ
I
После того как по окончании конвентов занавес опустился,
намечения, сделанные соперничающими партиями, должны быть
представлены самодержавному народу. До сих пор совершенно
не было видно народа, в то время как о нем очень много
говорили: все ссылались на него, действовали от его имени,
принимали за него обязательства, но «народ» состоял исключительно из
класса профессиональных политиков. До этого момента было
гораздо меньше связи между партийными организациями и
избирательным корпусом, чем, как мы это констатировали, в Англии. Здесь
действие организаций на избирателей сконцентрировано в усилиях,
проводимых в течение короткого избирательного периода, и почти
не будет метафорой сказать, что американские партийные
организации одним ударом вырывают у избирательного корпуса его
решение. Результат от этого является не менее блестящим, — даже
наоборот, так как осаждающая армия, которая составляет
американскую организацию, бесконечно выше армии английского кокуса
как командованием, вербовкой, так и подготовкой и дисциплиной.
Наступил момент, когда мы должны рассмотреть эту
осаждающую армию. Мы начнем с главного штаба. В первую очередь он
состоит из национального комитета каждой партии. Каждые
четыре года на национальном конвенте делегация каждого штата и
каждой территории выбирает представителя в национальный
комитет, в котором, следовательно, насчитывается больше пятидесяти
членов. Главной его задачей является руководство президентской
кампанией во всем Союзе. По окончании кампании национальный
комитет впадает в летаргию, чтобы проснуться к концу третьего
года, с приближением следующего национального конвента, который
он созовет и о котором он будет заботиться до его окончательной
организации. Лишь один председатель комитета, chairman (чермен),
может рассматриваться как постоянная власть и может
осуществлять политическое влияние, если он является сильной личностью.
Тенденция такого характера вырисовалась во время президентства
Мак-Кинли. Но обычно председатель во время президентства
пользуется известным авторитетом у президента республики, если он
член его партии, особенно в отношении распределения мест. Будучи
теоретически намечен комитетом, председатель фактически
выбирается кандидатом в президенты, который в первую очередь
заинтересован в том, чтобы кампания была проведена хорошим
генералиссимусом. Нет необходимости в том, чтобы он входил в
состав комитета, — он может быть взят со стороны. Чермен
управляет кампанией из своей главной квартиры в Чикаго или Нью-
Йорке с помощью небольшого исполнительного комитета. Члены
393

национального комитета обычно распоряжаются на местах в
своих штатах, как командующие корпусами.
Чермен национального комитета пользуется властью
главнокомандующего в отношении всей страны. Но, однако, лишь такт
и другие дипломатические качества, в случае если они имеются
у него в достаточной степени, делают его власть реальной. Само
собой разумеется, что прежде всего он должен быть крупным
организатором. Наиболее деликатная обязанность, которая
выпадает на долю чермена или чермена с обязанностями казначея, —
это обеспечить себе средства для войны. Он обращается с
призывом о пожертвованиях к верным членам партии и к клиентам
партии, если последняя имеет таковых; к фабрикантам, которым
выгодна политика протекционизма республиканской партии; при
этом не забываются интимные друзья кандидатов на
президентство и вице-президентство, если они богаты. Ловкий, умный и
энергичный чермен всегда сумеет пополнить свою кассу. Но
главной задачей является хорошо ее использовать. Как
командующий армией, который выбирает стратегические пункты, чтобы
расположить свои войска, национальный чермен мудро управляет
своими денежными ресурсами, распределяя их по различным
пунктам громадного поля избирательной битвы, каковым
является Союз. Власть чермена неограниченна во всех финансовых
вопросах, и он никому не отдает отчета. Кроме того, расходы
остаются секретными, так как многие их них не могли бы выдержать
дневного света. По меньшей мере так было до последних
президентских выборов 1908 г. Законные действия национального
конвента, заключающиеся главным образом в проведении по
всей территории республики словесной и печатной кампании в
пользу списка (ticket) партии, также требуют крупных сумм.
Наряду с национальным комитетом каждая из двух крупных
партий имеет другой, центральный комитет в Вашингтоне,
комитет конгресса, состоящий из членов конгресса, избранных их
политическими единомышленниками в палате и сенате в начале
законодательного периода. Комитет конгресса должен
обеспечивать успех кандидатов партии на выборах конгресса. Общие
политические вопросы ему еще более чужды, чем национальному
комитету. Комитет конгресса активно участвует в выборных
кампаниях промежуточных лет (off-years), иначе говоря, в те годы,
когда выборы конгресса, происходящие каждые два года, не
совпадают с президентскими выборами. По просьбе
заинтересованных кандидатов он им отправляет ораторов, политическую
литературу для раздачи, а также деньги. При открытии президентской
кампании он отдает все свои средства в распоряжение
национального комитета, отказываясь от своей собственной инициативы даже
по вопросам о выборах конгресса, так как в «президентский год»
все выборы связаны с исходом борьбы за президентство.
Функции, которые национальный комитет выполняет для
Союза в целом, выполняются в порядке подчинения в каждом шта-
394

те — комитетом штата и в графствах — комитетом графства. Эта
тройная серия комитетов, умноженная на число графств, которое
превышает 2500, образует лучи, идущие от центра к
избирательной окружности. Персонал этих комитетов состоит лишь из
офицеров армий партийных организаций, начиная от генералов до
младших офицеров. У них в подчинении находятся обширные
батальоны солдат и унтер-офицеров, входящих в местные
комитеты. Общая численность этих отрядов, учитывая все партии,
составляет — разумеется, лишь совершенно приблизительно — от
900 000 до 1 000 000 человек, не считая офицерского
корпуса, составленного из высших комитетов и равного не менее
500 000 человек. В то время как в Англии ратники партийных
организаций почти все являются добровольцами, побуждаемыми
лишь идейными соображениями, и подчиняются дисциплине лишь
в той мере, которая им кажется достаточной для выполнения этой
задачи и соответствует их личному достоинству, — в Соединенных
Штатах почти все, составляющие огромную армию партийных
организаций, являются профессионалами, хорошо знающими свое
ремесло и движимыми высшим стимулом личного интереса. И
действительно, они сами являются в большинстве случаев кандидатами
или искателями должностей либо стремятся обеспечить таковыми
своих родственников или друзей. Они вынуждены для достижения
своей цели работать для других кандидатов партии всех ступеней
лестницы с тем же рвением, которое они проявили бы для самих
себя, так как каждая кандидатура является лишь атомом, строчкой
в партийном списке, который целиком либо принимается, либо
отвергается средним избирателем. Голосуя за Тафта в качестве
президента, он будет голосовать одновременно за республиканских
кандидатов на другие должности: на должности губернатора штата,
члена конгресса и т.д. Между всеми кандидатами, начиная от
национального комитета и кончая комитетом какого-либо отдаленного
пункта Дальнего Запада, создается в результате сотрудничество,
основанное на самой тесной солидарности интересов.
Эта армия составляет регулярную и постоянную машину
организации. К ней присоединяются на время кампании
многочисленные вспомогательные войска, разделяющиеся на три категории:
одна состоит из скромных служащих, приглашенных комитетами и
оплачиваемых сдельно; вторая составляется благодаря
индивидуальному содействию лиц, движимых преданностью партии и
энтузиазмом к данному делу, и, наконец, третья категория состоит из
вспомогательной армии, организованной в корпус добровольцев,
собранных для данного случая. Наиболее распространенный тип этого
отряда вольных стрелков поставляется клубами.
II
Американские политические клубы сильно отличаются от
английских клубов. Прежде всего в Америке не существует
центральных партийных клубов, как «клуб Карлтон» или «Националь-
395

ный либеральный клуб» в Лондоне. Этому препятствуют,
по-видимому, федеративная организация Соединенных Штатов и
отсутствие столицы. Кроме того, постоянные политические клубы в
Соединенных Штатах немногочисленны и невлиятельны. В Нью-
Йорке, в Филадельфии и во многих других крупных центрах
существуют, правда, крупные партийные клубы, но они являются
скорее светскими клубами, чем политическими, и, как все
американские клубы, они менее демократичны, чем английские.
Отсутствие знати, высшего класса, созданного законом и
призванного обычаями, восполняется в некоторых американских городах
образованием котерий, которые составляют закрытые кружки. В
них можно войти, лишь доказав свою пригодность или то, что
под этим подразумевается. Этой тенденции к общественной
отчужденности не избежали и крупные политические клубы. Но
при этом они гораздо менее однородны, чем английские клубы,
с точки зрения политических убеждений, так как социальные
соображения играют слишком большую роль при вербовке, и
прежде всего потому, что их члены, довольно часто меняя
партии, продолжают оставаться членами того же клуба. Наконец,
хотя формы социальных отношений в Соединенных Штатах и
таковы, что им свойственна узкая нетерпимость, они в сущности
являются поверхностными, и при калейдоскопической жизни
американцев в них отсутствует устойчивость, которая бы им придала
значение скрепляющего политического цемента.
Наряду с этими политическими клубами, которые мало
отличаются от неполитических клубов, во многих крупных городах
существуют еще другие клубы, гораздо менее высокого порядка,
почти все члены которых являются политиками низшего разряда.
Помимо политических наемников (workers), обычно в них входят
лишь те, кто покупает их влияние, как, например,
предприниматели общественных работ и поставщики государственных
учреждений. Наиболее выдающимся из этих клубов, если можно так
выразиться, является клуб демократов — Таммани холл в Нью-
Йорке. Клубы политиков так же, как ассоциации английских
партий, стремятся соединить политику с развлечениями, организуя
зимой балы, летом экскурсии, но даже в этом случае политики
ограничиваются своей средой, не привлекая масс избирательного
корпуса, как в Англии. В последние годы XIX столетия были
сделаны попытки увеличить сеть постоянных клубов и несколько
расширить возможность доступа в них. Республиканцы и
демократы основали народные клубы во всех частях страны и
объединили их в национальные федерации. Но большинство этих
клубов существует лишь номинально: едва один клуб на сто имеет
собственное помещение; обыкновенно же нанимают залу для
каждого данного случая, и собрания проходят очень редко.
Члены этих клубов в большей своей части являются искателями
должностей или молодыми людьми, привлеченными званием
председателя, вице-председателя и другими званиями, которые клуб
396

имеет в своем распоряжении для удовлетворения их юношеского
честолюбия. Между тем существуют многочисленные
постоянные клубы, которые, не нося политического названия и не имея
никакого явного отношения к политике, оказывают значительное
влияние на выборы. Такими местами, в особенности в больших
городах, являются кабаки, где люди из народа формируют свои
взгляды по всем вопросам под покровительством кабатчика,
являющегося их руководителем. Партийные организации и
кандидаты находят в кабатчиках своих наиболее ценных сотрудников
для обработки избирательного материала. Естественно, что
кабатчикам достаются лишь подонки населения.
Чтобы распространить свою власть на избирателей высших
слоев, организаторы добавляют к слабо развитым постоянным
политическим клубам временные клубы, созданные на период
избирательной кампании. Эти campaign clubs (клубы на период
избирательной кампании) составляются из граждан, которые в
обычное время совсем не занимаются политикой.
Приближающийся срок президентских выборов напоминает им об их
гражданском долге. Они благоговейно подчиняются этому
священному зову и организуются в клуб, носящий цвет их партии или ее
кандидата на пост президента республики. В течение двух или
трех месяцев, пока продолжается кампания, они собираются,
может быть, каждый вечер, слушают речи, восхваляющие их
кандидата, поют политические песни, проникаются энтузиазмом в
отношении партийного списка и распространяют этот энтузиазм
вокруг себя как в клубе, так и вне клуба. Это взаимное
понимание создается тем легче, что зачастую посетители не
представляют из себя случайно собравшихся людей, но группы,
действующие на основании более или менее естественного сродства, как,
например, общности занятий, расы и религии. Между клубами,
создающимися на время избирательных кампаний, существует
особый вид marching clubs (странствующих клубов),
обязанностью которых является шествовать процессией и производить
шум на улицах и в общественных местах в честь партии и ее
кандидатов. Подобные клубы мы встречали в городе, где находился
национальный конвент; они там проводили гимнастическую и
словесную пропаганду в честь кандидатов на президентство. Эти
клубы приносят партии двоякую пользу: они сильно
способствуют поддержанию энтузиазма и вербуют под свои знамена
молодых избирателей, привлекая их своей как бы военной
организацией; их члены носят специальную форму и имеют различные
чины: капитанов, полковников и т.д.
В последние годы мания клубов избирательной кампании
захватила школы и колледжи. Почти в каждом колледже или
университете формируются на время кампании студенческие клубы,
оказывающие поддержку партии словесными выступлениями или
какой-либо другой формой пропаганды.
397

Число избирателей, завербованных в клубы избирательных
кампаний, очень значительно; оно не ниже полутора или двух
миллионов. Если прибавить к этому ополчению добровольцев еще
соратников, приглашенных за жалование, эта цифра достигнет в
общем, вместе с регулярной армией партийных организаций,
колоссальной цифры в четыре миллиона на избирательное
население от 16 до 18 миллионов. Это значит, что на одного солдата
партии, телом и душой вовлеченного в борьбу, приходится
четыре или пять избирателей.
III
А женщины? Не аналогична ли роль женщин в Соединенных
Штатах той большой вспомогательной роли в отношении
регулярных партийных организаций, которую, как видел читатель,
играют женщины в Англии? Принимая во внимание исключительно
независимое положение, которое занимают женщины по ту
сторону Атлантики, можно было бы ожидать, что они еще более
активно вовлечены в политическую борьбу. В действительности же
это не так. Идя в течение более полувека от одного завоевания
к другому в социальной области, американские женщины
остались вне политической жизни отчасти потому, что они сами не
проявляли достаточно сильного желания в нее проникнуть, а
также и по причине сопротивления, оказанного им мужчинами.
Организации «прав женщин» возникли в Соединенных Штатах
раньше, чем в Англии, — к концу первой половины XIX века, но
встретили лишь безразличие и враждебность. До сего времени
лишь в нескольких зачаточных штатах Дальнего Запада
(Вайоминг, Ута, Колорадо, Айдахо, Вашингтон) женщины получили
политические права, и в шестом штате Запада (Канзас) они
получили право городских избирателей, в то время как в Англии
женщины допускаются во всей стране к голосованию на всех
местных выборах. Вопрос об избирательном праве женщин
ставился с настойчивостью сторонниками их из года в год в различных
законодательных собраниях штатов, но он неизменно отклонялся
то той, то другой палатой законодательного собрания, или, когда
удавалось добиться желательного постановления и согласия
исполнительной власти, он отклонялся самим народом, который
утверждает изменения конституции.
Наоборот, в области, не относящейся к политике,
общественное мнение и законодательство показали себя гораздо более
склонными предоставить места женщинам; за ними было
постепенно признано право следовать своему призванию и заниматься
профессиями, которые им нравятся, включительно до звания
адвоката, а также священнослужителя в некоторых церквах. Было
упразднено также традиционное неравенство женщины в
гражданских отношениях, и в особенности замужней женщины. В
социальной жизни она уже почти превосходила мужчину, окру-
398

женная с его стороны исключительным уважением, граничащим с
рыцарством средних веков. Заботливо избавив женщину
материально обеспеченных или даже среднеобеспеченных классов от
борьбы за существование и взяв на себя целиком всю тяжесть и
все заботы, мужчина предоставляет ей досуг, который она часто
хорошо умеет заполнить, предаваясь культивированию своего ума.
Женщины, выступающие активно, находят достойное применение
своим способностям в области моральной и филантропический
деятельности, где они пользуются значительным успехом.
«Практическая политика» является последним объектом, привлекающим их
самолюбие; машины и боссы сделали ее слишком презренной.
В пяти штатах, где женщины получили право голосования, они
принимают большее или меньшее, — а вернее, меньшее —
участие в избирательной борьбе. В остальной части Союза до
последнего времени встречаются лишь единичные примеры их
вмешательства в политическую жизнь. Можно указать на несколько
случаев в старых партиях, когда женщины были делегированы на
конвенты на Дальнем Западе. Во время избирательных кампаний
не встречается женщин, занятых канвассом (canvass — собирать
голоса), они также не появляются на митингах, исключая Запада,
где женщина, вошедшая на трибуну, не шокирует граждан нового
края; и чем дальше от Востока, тем эти случаи встречались менее
редко. Президентская кампания 1896 года ввела, с этой точки
зрения, весьма важное изменение. На Востоке, как и на Западе,
многие женщины сделались ораторами избирательных собраний.
Во многих местностях женщины по примеру мужчин
сорганизовались в клубы на время кампании. Кажется, что они даже
сформировали странствующие клубы, состоящие из женщин, и
шествовали по-военному по улицам с уверенностью ветеранов. После
этой знаменитой кампании участие женщин в избирательной
борьбе усилилось, но не в значительном размере. Женские
клубы формировались на период кампании, существовала даже лига
республиканских женских клубов. Женщины немного даже
занялись канвассом и распределением «литературы». На последних
президентских выборах в 1908 г. они организовали в Нью-Йорке
и в Бостоне митинги с ораторами женского пола. Более
значительную роль женщины играют в «третьих» партиях, состоящих
из, так сказать, специальных социальных классов, как прохиби-
ционисты и социалисты. Прохибиционистическая партия,
являющаяся скорее филантропической организацией, стремящейся
запретить торговлю алкогольными напитками, первая поощрила
объединение женщин. На их конвентах постоянно можно было
встретить делегаток-женщин. Социалисты, которые начинают
выступать на авансцену американской политики, насчитывают
много женщин среди своих сторонников.
В то время как огромное большинство женщин стоит в
стороне от политических партий, многие из них начинают играть
значительную роль в общественном движении вне партий или даже
399

в оппозиции к регулярным партиям. Глубокая коррупция,
которую эти партии внесли в политическую жизнь, все в большей
степени вызывает попытки их вытеснить, и в частности изгнать
из муниципального управления, более всего оскверненного и к
которому партийная политика имеет меньше всего законного
отношения. Подчиняясь тем же чувствам, которые привели
женщину к социальному движению филантропического порядка, многие
женщины были вовлечены в борьбу за совершенствование
муниципальной жизни; они сами создают для этой цели специальные
организации и принимают живое участие в избирательных
кампаниях. В то же время женщины прилагают много энергии для
того, чтобы улучшить санитарные условия, занимаются вопросами
о рабочих жилищах, парках и местах для развлечений.
Организованные по всему Союзу в клубы и в федерации клубов, они
стараются путем объединенных усилий подробно изучать
деятельность законодательных собраний, относящуюся к условиям
труда женщин и детей, и влиять на нее: они добиваются лучших
законов и постановлений по этим вопросам, а также по
школьным вопросам и т.д. Влияние, которое женщины оказывают на
законодательство, все возрастает.
IV
Вот то, что относится к составу партийных организаций и их
вспомогательных отрядов. Состав избирателей, которые они
обрабатывают, определяется так же, как и в Англии, регистрацией.
Но эта регистрация в Соединенных Штатах значительно менее
сложна. В Англии это зависит не только от многочисленности
установленных избирательных квалификаций, различных по своему
происхождению и характеру, тогда как в Соединенных Штатах
преобладает простое и ясное избирательное право
совершеннолетних. Во многих штатах Союза предъявляется больше
требований для приобретения права голосования, чем во многих странах
со всеобщим избирательным правом в Европе*. Существует еще
другая причина, которая зависит от различного понимания изби-
Кроме общих условий возраста и жительства некоторые штаты, как
Массачусетс, Пенсильвания и большинство штатов Юга, требуют взноса
поголовного налога (Poll tax) или муниципального налога; Род-Айленд
допускает к муниципальному голосованию лишь тех, кто сделает, в
зависимости от имущественного положения, взнос минимум в 134 доллара; по
конституции Коннектикута существует моральный и интеллектуальный
ценз: «хороший моральный характер» и умение читать параграф
конституции или кодекса; Массачусетс, Мэн, Делавар и Вайоминг также требуют,
чтобы избиратель умел читать конституцию; Калифорния с 1893 г. и Нью-
Хэмпшир с 1903 г. требуют того же от новых избирателей; большинство
штатов Юга и Оклахома ввели в свои недавно пересмотренные
конституции аналогичные правила, требующие от избирателя умения читать и даже
объяснять текст конституции, имея конечной целью отстранить негров от
голосования.
400

рательного права в американской демократии и в Англии.
Английское законодательство в этом вопросе выражает
традиционную концепцию, которая рассматривает голосование в качестве
привилегии. По американским законам это является скорее
естественным правом. Английский закон и юриспруденция
обставляют запись в избирательные листы такими ограничениями и
формальностями, что порой мешают избирателю воспользоваться
своим правом; в Соединенных Штатах закон заботится о том,
чтобы облегчить избирателям возможность использования ими
своих прав с риском допущения даже неквалифицированных лиц.
В течение довольно долгого времени предварительная
регистрация была неизвестна в Соединенных Штатах, и каждый
гражданин, который объявлял себя имеющим право, допускался к
сдаче своего бюллетеня без всяких других процедур, если только
его право не оспаривалось тут же на месте; протест разрешался
сейчас же, как в Англии до 1832 г. Отсюда проистекали
крупные злоупотребления, которые усилились с развитием больших
городов, в особенности в Нью-Йорке, где уже не было
возможности узнать друг друга во все возрастающей массе избирателей.
Все продолжающийся наплыв европейских иммигрантов
усиливал, в свою очередь, случаи подлога. Исход избирательной борьбы
решался лицами, не обладающими избирательной квалификацией
или не получившими прав американского гражданства. Введение
системы предварительного отбора действительных избирателей
делалось очевидно крайне необходимым, а между тем против него
боролись, как против аристократической и реакционной меры. Еще
сейчас существуют три штата, которые воздержались от принятия
законов по этому вопросу: Техас, Арканзас и Нью-Хэмпшир; в двух
первых регистрация даже запрещена конституцией.
По действующим законам, представляющим очень
значительные вариации в различных штатах, через определенные
промежутки времени производится общая перепись всех избирателей.
Избиратели должны сами явиться в бюро регистрации и доказать
свою квалификацию. Члены бюро опрашивают их и экзаменуют
по тексту конституции, когда закон требует знакомства с нею; от
них могут потребовать подтверждения данных ими сведений под
присягой, которую заставляют дать тут же. Только в некоторых
штатах списки составляются не только на основании доверия к
личным заявлениям избирателей, но и на основании документов.
Руководители избирательной регистрации в большинстве случаев
являются представителями партий, избранными органами
государственной власти в равном количестве от обеих больших
партий или даже непосредственно указанными партийными
комитетами. Их независимость, следовательно, не очень обеспечена.
Партийные комитеты вмешиваются также непосредственно в
избирательную регистрацию — и даже очень активно: они
рассылают своим сторонникам циркуляры с напоминанием,
указывающим место и дату регистрации; они посылают за опоздавшими,
401

оплачивают за избирателей поголовный налог там, где он
требуется; они приглашают адвокатов защищать перед трибуналом
права своих приверженцев и, наконец, в большем числе случаев
способствуют занесению в избирательные реестры преданных им
лиц, не имеющих на то никакого права. В самом деле,
необычайная легкость регистрации облегчает эти подлоги. Одной из
любимых уловок, применяемых для достижения подложной
регистрации, является «колонизация» избирателей: ввозят в город людей
без положения, бродяг, их поселяют в меблированных комнатах
на несколько дней, чтобы симулировать их легальное
местожительство, дающее право пройти регистрацию. Часто же
освобождают себя даже от этой формальности: объявляют фиктивные
имена и фиктивные адреса. Или еще, одно и то же лицо проходит
регистрацию в нескольких избирательных округах либо
несколько раз в том же округе под разными именами.
Кроме регистрации, партийные организации с той же целью
занимаются натурализацией иностранцев. Они выполняют за них
все необходимые формальности, оплачивают за них права
натурализации и, так сказать, «подогревают» их ввиду
приближающихся выборов. Довольно часто комитет или заинтересованные
кандидаты устраивали натурализацию иностранцев, которые не
отвечали требованиям закона. Читатель вспомнит, как ринг Твида
в Нью-Йорке массами фабриковал натурализованных
избирателей. Этим подлогам способствовали чрезвычайная свобода
американских законов о натурализации и недостаточное внимание,
которое государственные учреждения — и особенно трибуналы —
уделяли проверке квалификации просителей. В некоторых
штатах партийные комитеты принимали иностранцев накануне
выборов целыми пачками, по сотне и больше в день — людей, едва
понимающих английский язык. Союзный закон требует
предварительного пребывания в течение пяти лет, чтобы дать
иммигранту права американского гражданства, но в некоторых штатах их
допускают к голосованию на основании простого заявления об
их желании натурализоваться и после пребывания их в штате от
3 до 1 8 месяцев. Кроме того, даже там, где требуется
окончательная натурализация, достаточно получить ее почти накануне
выборов, чтобы приобрести право участия в них. Недавний
союзный закон 1906 г. о натурализации иностранцев устранил
некоторые из этих зол. Этот закон устанавливает, что иностранец,
желающий получить натурализацию, должен уметь говорить
по-английски, что его анкета может быть рассмотрена только через три
месяца после подачи и, что еще более важно, что каждая анкета
поступает на предварительное рассмотрение специально для
этого предназначенных служащих. Эти последние, снабженные
сведениями о каждом иммигранте, имеющимися в бюро иммиграции
в Вашингтоне, получают возможность собрать все сведения для
решения трибунала и воспрепятствовать тому, чтобы
натурализация была проведена на основании фальшивых доказательств.
402

V
Настоящая кампания начинается с изучения избирательной
территории. На всем протяжении Союза, в каждой местности
составляются списки избирателей (polling lists), указывающие, за
какую партию каждый из них будет голосовать; если избиратель
еще не сделал своего выбора или не дал возможности его
распознать, то его относят к числу сомнительных. Специальные
агенты, оплачиваемые комитетами партии, объезжают страну, чтобы
помочь в этом деле и составить более полную политическую
анкету о каждом избирателе в отдельности; они заполняют
большое количество пунктов, касающихся его личности, его
национальности, его вероисповедания, занятия, знакомств, его
имущественного положения, они узнают, кому он должен деньги или
какие он имеет на себе обязательства и т.д. Одним словом, для
каждой местности составляется в своем роде политическая и
социальная перепись. Данные, из которых она состоит,
группируются и передаются из комитета в комитет по всей линии вплоть до
национального комитета. Каждый комитет почерпнет в них
полезные указания для определения поведения данного избирателя
по месту его жительства. Благодаря исключительному вниманию,
с каким производились операции над этим списком, его
результаты рассматривались всегда как очень достоверные, но в
течение нескольких лет они все более и более делаются
сомнительными по причине резких колебаний политических симпатий
избирателей, сделавшихся более капризными и независимыми. К
тому же избиратели скрывают свою политическую игру гораздо
больше, чем раньше. Наконец, регулярное составление этого
списка обходится очень дорого, не только в «промежуточные годы»
между президентскими выборами, но даже во время
президентской кампании, когда, как в 1908 г., было мало денег в кассе
национальных комитетов.
Последующие способы действий, правильное выполнение
которых подготовлено избирательной анкетой, таковы же, как и в
Англии. Они одинаково направлены как к разуму, так и к
чувствам. На первом месте стоят митинги (stump)*. Красноречие
беспрерывно расточается перед избирателями на всякого рода
собраниях, начиная от массовых митингов, привлекающих тысячи
*
Stump означает пень. На Западе, среди недавно образовавшихся
селений на едва обработанной почве, пни служили во время избирательной
кампании трибуной, откуда авантюристы, которые добивались голосов
своих случайно встречающихся сограждан, приветствовали их речью со всеми
приемами праздного пустословия. После того слова «stump» и «stump
oratory» (пень и оратор с пня) сделались синонимами народной трибуны и
пустого декламаторского обманчивого политического красноречия.
Впоследствии это выражение потеряло свой оскорбительный смысл и в
настоящий момент сделалось равнозначащим английскому выражению
«platform» (платформа).
403

слушателей, до маленьких собраний, происходящих в отдаленных
сельских местностях и привлекающих кучки фермеров.
Спускаясь в наиболее глубокие слои избирательного населения,
которых нельзя привлечь печатных словом, митинги действительно
привлекали избирателей всех разрядов. Сколько из них были
фактически привлечены митингами, это другой вопрос. Между
тем лишь в президентские годы происходил этот наплыв
слушателей. В промежуточные годы речи с трибуны произносились
редко, лишь в случаях особой надобности. Организация митингов
является одним из важных, если не самым важным делом
партийных комитетов. Национальный комитет посылает знаменитых
ораторов, пользующихся национальной известностью, и
направляет их из одного штата в другой, чтобы нанести решающие
удары; комитеты штатов имеют в своем распоряжении ораторов
средней значительности. Наиболее выдающиеся ораторы
приглашаются на выступления, как тенора, — на известное количество
вечеров или по неделям и оплачиваются более или менее щедро.
Правда, они встречают сильных конкурентов в виде фонографов,
которые воспроизводят перед аудиторией большие речи самих
президентских кандидатов. Ораторам менее высокого качества
оплачиваются лишь расходы по поездке, и иногда они получают
еще скромное вознаграждение за потраченное время. Наконец,
большая часть их работает бесплатно в надежде получить после
победы часть добычи под видом какой-либо должности. Ораторов
вербуют главным образом среди политиков и адвокатов;
встречаются среди них также журналисты и деловые люди, имеющие
иногда больше успеха на трибуне, чем на кафедре.
Кандидаты, естественно, занимают в списке ораторов более
важное место; они смешиваются с толпой ораторов,
агитирующих за список, в особенности на общих выборах президентского
года, когда на арену выступают все знаменитости партии:
сенаторы Соединенных Штатов, губернаторы штатов и даже бывшие
президенты республики. Тем не менее некоторые из кандидатов,
те, которые домогаются высших постов: губернаторов штата,
мэров больших городов, находятся во главе ораторской кампании.
Кандидаты на высшие должности, на президентство, до
последнего времени, наоборот, старались стушеваться. Считали, что
ниже достоинства людей, рассчитывающих сделаться
руководителями нации, нисходить до этого поприща. Но теперь дело обстоит
уже не так. Кандидаты в президенты все время выступают с
трибуны. Они спешат из одного штата в другой, с Востока на Запад,
с Севера на Юг, в «ураганной поездке» и до потери голоса
говорят перед толпой, пришедшей на собрание с президентом, как на
спектакль.
Комитеты стараются подобрать ораторов в соответствии с
аудиторией. На собраниях, состоящих главным образом из
ирландцев, посылаются ораторы того же происхождения; обширные
немецкие и скандинавские селения, находящиеся во многих шта-
404

тах, приветствуют на немецком, шведском или норвежском
языках. Комитеты не забывают также, что ораторы, которые
пользовались большим успехом в сельской аудитории, могут произвести
плохое впечатление в городе, и наоборот. В интеллигентные
аудитории посылаются ораторы, способные взывать к разуму и
выдвигать достаточно логичные аргументы; в других местах
достаточно возбудить страсти и предрассудки и польстить чувству
юмора, присущему американцам.
VI
Такого рода красноречие является преобладающим типом на
партийных митингах, что придало особый смысл уже знакомым
нам выражениям stump и stump oratory. Под холодной
наружностью, под сдержанной и молчаливой внешностью американец в
высшей степени чувствителен и возбудим. Питая свою
чувствительность сильными ощущениями, он также черпает в ней
способность охватить с одинаковой тонкостью и быстротой забавное
положение вещей; чувство юмора, которое действует, как
рессорная пружина, в этой волнующейся душе, поддерживает в
ней равновесие. Одно шуточное выражение зажигает
американца, другое же обращает его к разрешению, может быть, даже
самых крупных интересов республики. Риторический язык,
величественные и звонкие фразы побеждают его в дальнейшем.
Вызывая в нем идею американской родины, великого американского
народа, можно быть всегда уверенным в том, что его можно
растрогать или заставить верить, что он растроган*. Оратор, который
умеет рассказывать смешные истории, который имеет богатый
запас шуток и пользуется ими при удобном случае, приносит
большую пользу партии во время кампании.
Настоящее политическое красноречие, которое прежде
процветало в Соединенных Штатах, ослабло уже в течение
последних пятидесяти лет. Клен, Вебстеры и Кальхуны не оставили
наследников, и их традиции остались лишь воспоминанием
прошлого. Крупные политические ораторы исчезли вместе с
управлением лидеров к концу периода, предшествовавшего гражданской
войне. Они являлись одним из атрибутов управления лидеров. Не
только гении, имена которых здесь только что перечислены,
владели высшим даром слова. Они его разделяли с людьми средней
значительности, применяя в каждом важном случае как долг в
отношении своих сограждан. Социальные и политические условия,
которые подорвали управление лидеров, ослабили также
представительный режим, сила и достоинство которого придают
Отсюда совет, который один юмористический листок вкладывает в
уста старого политика, обращающегося к своему сыну, который будет
дебютировать на stump'e: «Ухватись за американского орла и за нашу дорогую
родину, насколько возможно крепче».
405

блеск трибуне и упадок которого фатально влечет за собой
также и упадок политического красноречия. С развитием системы
тайных комитетов и партийных кокусов в конгрессе, так же как
и в законодательных собраниях штатов, и с возникновением
машины, которая наполняла собрания низшего порядка, эти
последние перестали быть совещательными собраниями: стало
бесполезно расточать красноречие, когда голосование было заранее
предрешено постановлением партийного кокуса или комитета.
Наиболее сильная аргументация, наиболее богатая дискуссия
становились бессильными перед приказом влиятельного босса.
Члены законодательных собраний также не имели надобности
блистать речью, чтобы заполучить избирателей для своих мандатов.
В тысячу раз более важным являлось добиться делегатов (getting
the delegates). Культивировать именно это искусство, а не
искусство речи старались с этих пор политические искатели.
Чрезвычайный размах, взятый прессой, развернувшей
неведомую до сих пор ни в одной стране света деятельность, также
способствовал ослаблению политического красноречия. Пресса
оттеснила обычных поставщиков политической мысли, и,
естественно, они стали искать возможности приспособиться в новых
условиях к тому, чтобы обслужить публику дешево и быстро,
иначе говоря, при небольших интеллектуальных расходах, как
для производителей, так и для потребителей. Наконец, самый
характер вопросов, занимающих в настоящее время общественное
мнение, также не благоприятствует большому красноречию и его
благородным стремлениям. В течение сорока лет, которые
предшествовали концу гражданской войны, споры касались самых
оснований государственного порядка, прав народа, достоинства
человека, жестоко оскорбленного рабством. Эти вопросы,
заставлявшие трепетать сердца, уступили после войны место
экономическим проблемам, относящимся к пошлинам, надежной системе
и т.д., которые касались если не низменных, то во всяком случае
прозаических занятий.
Справедливость требует отметить, что красноречие с трибуны,
далеко не возвышенное, подвергалось в последней четверти века
благоприятному влиянию серьезной дискуссии об экономических
идеях и фактах. Возвышенное красноречие выходит из моды,
народные приветствия уступают место рассуждениям. Трибуна без
всяких заслуг с своей стороны еще используется закатом
парламентского красноречия: выдающиеся и образованные ораторы,
для которых мало места в конгрессе, выступают при серьезных
обстоятельствах с народной трибуны. Этот факт имеет реальное
значение. Я сделаю общую оговорку о характере американского
политического красноречия: в Соединенных Штатах имеются
действительно образованные ораторы, возвышенного ума и
большого таланта. Но нужно поспешить прибавить к этому, что они
встречаются очень редко и некоторые из них не совмещают с
406

этими качествами благородства политического характера, без
которого самый замечательный оратор является лишь гладиатором.
Большинство ораторов, приглашенных партийными
комитетами для ораторской борьбы перед собравшейся толпой,
определенно возрождает собой этот образ гладиаторов. Даже
смягчающие выражения, которыми обозначают на разговорном языке
ораторов трибуны, называя их spellbinders (очарователи) и говоря
let loose the spellbinders (выпуск очарователей), напоминают
борцов арены. Ниже spellbinders имеются на службе у комитетов
другие гладиаторы слова, более скромные, едва заслуживающие
этого звания, но не менее полезные. Таковы болтуны в
мастерских и на заводах, рабочие с хорошо подвешенными языками,
которых комитет оплачивает за агитацию среди их товарищей по
работе. Другие ораторы, также скромные, должны выступать на
перекрестках перед случайными собраниями, которые они сами
собирают. Часто они встречают там лиц, спорящих с ними, но
фактически являющихся их же единомышленниками, и они
симулируют спор, который, конечно, кончается всегда не в пользу
оппозиционной партии, а в пользу той, для которой работают эти
фокусники.
Настоящие споры встречаются все более и более редко. В
прежнее время «сложные дебаты» встречались довольно часто;
на Юге они почти являлись публичным установлением. Они были
известны также на Севере и на Западе. Наиболее знаменитые из
этих дебатов имели место в 1858 г. между Линкольном и
Дугласом, соперничавшими тогда в качестве кандидатов на пост
сенатора в штате Иллинойс, и держали весь Союз в напряженном
состоянии; они дискутировали перед страной по волновавшему всех
вопросу о рабстве. После гражданской войны противоречивые
дебаты, которые позволяли гражданам тут же усвоить аргументы,
выдвигаемые с двух разных сторон государственными людьми,
почти совсем исчезли. Впрочем, на Юге до пограничного штата
Мэриленд иногда еще встречаются «сложные дебаты».
На митинги идут почти исключительно только лица, верные
партии; не только сторонники оппозиционной партии, но даже
так называемые «сомнительные» избиратели воздерживаются от
их посещения. Если избирательная кампания проходит в
особенно приподнятом настроении, противники являются на митинг,
чтобы создать обструкцию, достигающую высшей степени буйства,
но не задевают личностей ни фактами, ни словами.
Американские политические митинги имеют своей целью и своим
результатом не столько воспитание или обращение, сколько то, чтобы
просветить и укрепить в партийной вере. Главная цель, к которой
стремится американская трибуна, это «поднять энтузиазм»,
совсем так же, как это происходит на английских митингах, но в
еще гораздо большей степени. Тем не менее этот характер
митингов ослабевает по мере того, как интеллектуальный уровень
американских избирателей поднимается и они с меньшей легко-
407

стью позволяют овладевать собою искусству трибуны. Кроме того,
действие митингов не может быть строго отграничено от
выявления «энтузиазма». В течение президентской кампании
произносится столько речей, вопрос дня обсуждается и рассматривается
со стольких сторон, что совершенно невозможно допустить,
чтобы избиратели ничего не восприняли. Главная масса
действительно выносит из них крайне смутные познания, но маленькая часть
ее плохо ли, хорошо ли проникается смыслом обсуждающихся
проблем.
VII
В то время как митинги предназначены для того, чтобы брать
приступом большую массу избирателей, вплоть до наименее
культурных, более интеллигентные избиратели обрабатываются
посредством газет, брошюр, летучек и т.д. С точки зрения
организации газеты лучше всего достигают этих целей. Роль прессы
как партийного орудия начинается с появлением политических
манипуляторов в штатах Нью-Йорк и Пеньсильвания и
окончательно укрепляется во время президентства Джексона. В
вознаграждение за это пресса с первого же момента была допущена к
участию в прибылях системы добычи. После гражданской войны,
когда значение прессы увеличилось в связи с общим развитием
страны, поддержка газет сделалась еще более ценной и стала
дороже оплачиваться: директора или владельцы крупных газет
вскоре достигли дипломатических постов первого разряда в
Париже, Берлине и Санкт-Петербурге.
Партийные комитеты не должны беспокоиться о крупных
газетах, они сами выполняли свои обязанности. Но в отношении
тысячи местных маленьких газет была выработана целая система,
чтобы заставить их помещать то, что хотят комитеты.
Национальный комитет действует при посредничестве газетных агентств,
которые снабжают материалом всякого рода мелкие газеты,
слишком бедные для того, чтобы иметь собственных публицистов.
В течение избирательной кампании и даже до этого агентства
предлагают им в виде любезности plate matter, стереотипные
столбцы газет, содержащие в себе новости дня и статьи,
совершенно готовые к печати. Или директорам местных газет
предоставляют то, что называется patent inside или ready prints: листы
газеты, напечатанные с одной стороны и посылаемые из
окружного центра всем абонентам, которые сами печатают на
оборотной стороне листка свои новости и свои объявления. Материал
доставляется национальными комитетами. Сверх того, эти
последние выпускают в продолжение кампании бюллетень,
содержащий статьи, интервью и другие материалы, которые бесплатно
предоставляются всем газетам, которые захотят ими
воспользоваться. Таким образом, около двенадцати тысяч ежедневных или
408

еженедельных изданий регулярно питаются партийными
материалами.
Действие этих статей на интеллигентных читателей невелико.
Влияние этих статей все более ослабевает, так же как и в
Англии. В их правдивость очень мало верят, и их читают гораздо
меньше, чем раньше. Интеллектуальное руководство лидеров
перешло к журналам, к недельным и месячным обозрениям.
Публика читает газеты лишь из-за новостей дня. Но существуют
различные способы подать их читателю, так как им можно придать
желаемую окраску. Это могучее орудие, которым пользуются и
злоупотребляют в сильной степени в пользу политических
wirepullers или крупных компаний, о чем не подозревает публика.
Кроме того, в последнее время вошло в обычай открыто
пользоваться газетами в виде объявлений; комитеты и кандидаты
покупают место в газетах, даже тех, которые не принадлежат к их
партии.
Если газеты приносят пользу партийным комитетам как
средство добраться до избирателей, то как средство воспитания и
просвещения последних их ценность довольно незначительна.
Воспитание масс является действительно их наименьшей заботой;
прежде всего они рассматривают себя как поставщиков фактов
и соперничают друг с другом в том, чтобы изобразить эти факты
таким образом, чтобы они возбуждали воображение читателей
или даже их наименее возвышенные вкусы и инстинкты. Им
очень часто не хватает чувства меры. Правда, сенсационная
пресса за последние годы оказала своими преувеличениями
известную услугу, помогая пробудить народное сознание от летаргии.
С другой стороны, происходит явление, предвещающее
изменение к лучшему, о чем еще будет упомянуто: это развитие
независимой прессы, независимой от партий, оказывающее здоровое
влияние и способное к дальнейшему росту. Но преобладающими
чертами американской прессы все еще остаются зависимость ее
от финансовых интересов и ее неумение стать политической
воспитательницей страны.
VIII
Этот характер прессы увеличивает ее значение, поскольку
она является для избирательных масс главным источником
политического воспитания вне избирательного периода. В
промежутках между выборами партийные организации совсем не
стараются распространять свои идеи или политическую информацию
между избирателями, как это делают партийные ассоциации в
Англии, — по правде говоря, в размерах, на очевидную
недостаточность которых я счел нужным указать выше. Американские
избиратели не имеют также той возможности периодически
встречаться со своими доверителями, которую имеют члены
английского парламента. Чтобы поддержать хорошее отношение к
409

ним со стороны избирателей, английские депутаты вынуждены
«идти в низы» (to come down) возможно чаще, устраивать
доклады; чтобы защищать политику той партии, к которой они
принадлежат, они должны агитировать за те законодательные
мероприятия, которые они предлагают или отстаивают. Члены конгресса
и (еще более) члены законодательных собраний штатов
избавлены от этой обязанности благодаря тому, что они получают свои
мандаты, во-первых, от машины или благодаря своему таланту
добыть делегатов; кроме того, краткость их делегатского срока
делает почти бесполезным их появление перед избирателями до
новых выборов, при которых очень часто они не смогут быть
избранными по причине правила круговорота должностей. К тому
же общественные деятели обычно избегают предстать перед
общественным мнением и высказаться по вопросам, которые его
интересуют; из боязни себя скомпрометировать они остаются
поп committal (вне обязательств): правильно или нет, они находят,
что при демократическом режиме тем, кто хочет быть облечен
доверием народа, не разрешается иметь личные убеждения или
по крайней мере их высказывать; что лучше, будучи всегда
настороже, руководствоваться меняющимися чувствами
избирательных масс.
Оставленные без руководства теми, которые могут и должны
давать им руководящую нить в лабиринте политики,
американские граждане не имеют больших возможностей познакомиться
с сущностью политики до того, как они вступили в жизнь, я хочу
сказать — в школе. Порой в американских школах даже
пренебрегали изучением политики и истории. В течение последней
четверти века это изучение значительно продвинулось в высших
школах, гораздо меньше в средних и почти совсем не
продвинулось в низших. Между тем теперь предпринимаются серьезные
усилия, чтобы заполнить этот пробел. В большинстве средних
школ введен курс государственного права. Но этот курс очень
формальный и относится почти исключительно к структуре
политического порядка.
Без сомнения, какое-либо специальное изучение, если оно
даже непосредственно имеет своим объектом политику, еще не
формирует гражданина; убеждения, необходимые будущим
избирателям, вырабатываются общей культурой и общим развитием,
и их развивает именно работа школы. Можно ли дать
американским школам высокую оценку? Да, можно. Но методы, которыми
дается образование в этих школах, вызывают живую критику со
стороны избранного американского общества; его наиболее
образованные представители находят, что образование там
применяется исключительно для того, чтобы набивать головы знаниями,
развивать память в ущерб способностям, наблюдательности,
анализу и рассудительности; что это образование является в высшей
степени формальным, механическим и слишком утилитарным.
Дух воспитания, даваемого школой, вызывает не меньшую кри-
410

тику также и по ту сторону Атлантики; находят, что это
воспитание способствует развитию у молодежи «патриотического»
чувства в тех узких рамках, которые отвлекают от всего остального
человечества и которые заставляют рассматривать другие страны
и другие нации если не с презрением, то по крайней мере с
снисходительной жалостью. Национальное самодовольство или
тщеславие, внушенное таким образом молодежи, не особенно
способствует выработке политических убеждений.
Распространение знаний вне школы путем докладов, курсов
для взрослых и других просветительных учреждений широко
развилось по всей стране. Но распространяемая таким образом
культура не пошла — за некоторыми исключениями — дальше,
как сказали бы в Европе, буржуазных классов. Дискуссия на
экономические темы, проникающая в рабочие союзы, может
быть, усилит политическое воспитание рабочих масс.
Значительные усилия, которые американцы прилагают, и жертвы, которые
они приносят для распространения образования, не пропали
даром; сознательность масс сделала и продолжает делать
значительные успехи, их горизонт расширяется, они все больше и
больше усваивают политические вопросы, но не* подвергая их
критике и не уделяя им того внимания, которое необходимо,
чтобы уберечь себя от тысячи ловушек, возникающих перед
избирателями, голосов которых так добиваются.
IX
Действуя на избирателей при помощи прессы, партийные
организации прибавляют к этому более существенную пищу в виде
«политической литературы» или «документов избирательной
кампании». Эта «литература» состоит из брошюр, летучек, плакатов,
афиш и т.д., относящихся к вопросам и личностями, замешанным
в этой игре, и составленных, разумеется, в интересах партии. В
каждой главной квартире находится «литературное бюро» с
персоналом писателей, которые составляют «документы
избирательной кампании». Наиболее важный «документ» происходит из
другого источника, это — речь кандидата в президенты, которую он
произносит, принимая свое «назначение», и которая
распространяется по всей стране с начала кампании в миллионах
экземпляров. Также в большом количестве распространяются брошюры,
воспроизводящие речи, произнесенные на конгрессе, не столько
из-за высокого качества их содержания, сколько из-за того, что
они пользуются бесплатной пересылкой, предоставленной
официальным изданиям. Ценность этих различных «документов»
неодинакова, некоторые из них более или менее поучительны, но
огромное большинство содержит в себе обвинения и
разоблачения, направленные против других партий. Читают их немного.
Брошюры, как и в Англии, служат особенно для снабжения
фактами и аргументами докладчиков средней руки и местных орато-
411

ров, которые их детализируют и развивают. Крупные комитеты
сами публикуют для этой цели специальные материалы под
названием campaign books (книг кампании) или campaign text-books
(книг текстов кампании). Существует целая категория брошюр,
которая, будучи менее сухой, является более интересной
литературой для читателя: это биографии кандидатов на президентство
и иногда лиц на низшие посты, издаваемые в виде проспектов для
нужд избирательной кампании и в связи с этим известные под
названием «избирательных биографий» (campaign lives); они
написаны в особом историческом жанре, который ни в чем не
напоминает Плутарха.
Наиболее распространенным и производящим наибольшее
впечатление видом «литературы избирательной кампании»
являются листовки (leaflets) и даже маленькие кусочки картона,
содержащие несколько догматических положений, никак не
аргументированных. Например, спор о денежной системе
выражается в них несколькими цифрами, которые решительно
устанавливают, что при режиме золотой единицы долги возросли на
столько-то и столько-то миллионов. Для многих избирателей этого
достаточно. Их религия ясна: «Я знаю, что это верно; это исходит
от национального комитета». Наибольшим успехом пользуется
«живописная литература» — иначе говоря, афиши и листки,
украшенные символическими картинками, карикатурами и т.д. Так
как большое число избирателей, только что иммигрировавших, не
понимает по-английски, наиболее важные «документы
кампании», большие речи, маленькие плакаты или листовки для их
понимания переводятся на все языки: на немецкий, французский,
итальянский, шведский, чешский, еврейский, — действительно
почти на все европейские языки. Имея копии избирательных
списков по всей стране, комитеты рассылают свою «литературу»
всем избирателям, но предметом их особого внимания являются
сомнительные избиратели, охватываемые канвассом, и их
заваливают посылками, направляя им через короткие промежутки то
газету, то брошюру, то иллюстрированную листовку.
В особо важных случаях партийная организация не в
состоянии охватывать всех разнообразных форм воздействия на умы.
Происходит мобилизация всех живых сил нации. Церкви всех
религий, так как их абсолютно независимое положение в
отношении государства делает их безразличными к борьбе партий,
поднимают трезвон, когда большая проблема дня или личность
кандидата, по их мнению, затрагивает моральные вопросы. С
кафедры произносятся проповеди, указывающие избирателям их
долг. Граждане, выступающие от своего собственного имени, а
также более или менее известные представители социальных
групп или профессий поднимаются для того, чтобы бросить на
весы свое мнение и свой престиж посредством публичной
декларации, вызванной каким-либо интервью или непосредственно
посланной в газету. Часто газеты устраивают между этими лично-
412

стями маленькие плебисциты; они помещают, например, мнения
целого ряда директоров учебных заведений, банкиров,
юрисконсультов, рабочих какой-либо отрасли промышленности и т.д.
Будучи, правда, организованными в целях репортажа для
составления газетного материала, эти опросы одновременно
распространяют среди масс идеи и мнения, брошенные в общее обращение
по случаю избирательной кампании.
Глава пятая
ИЗБИРАТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ
(Окончание)
I
Только что рассмотренные методы пропаганды, которые
обращаются, или предполагается, что обращаются, к сознанию
избирателей, в довольно широкой степени заменяются другими
способами, обращенными к чувству и имеющими целью «поднять
энтузиазм». Этот способ предвыборной агитации нам уже знаком
по английскому опыту, но здесь он применяется с такой
полнотой и богатством средств, в сравнении с которыми усилия
английских партийных ассоциаций кажутся бедными и ничтожными.
Достаточно вспомнить знаменитую президентскую кампанию
«Tippecanoe and Tyler too» в 1840 г. для того, чтобы убедиться
в том, что искусство возбуждать избирателей шумихой давно
доведено в Соединенных Штатах до высокой степени развития. Эта
шумиха вызывается планомерными действиями, которые в общем
составляют совокупность действий, названную самими
американскими организаторами «китайской работой» (the Chinese
business). На первом месте стоят массовые митинги, наиболее
привлекательную черту которых для толпы, мало
интересующейся политикой, составляют музыкальные пьесы, исполняемые
оркестрами и хорами.
Гораздо более живописными являются процессии, а особенно
большие процессии, называемые парадами, зачатки которых мы
видели в национальном конвенте. Каждый город и каждый
сельский округ во время кампании соблюдают этот обычай, и, если
бы их этого лишить, они считали бы себя обездоленными. Мы
уже знакомы со специальной организацией передвижных
клубов, которые устраивают процессии по улицам в честь своей
партии. Фейерверки, ночные процессии с горящими факелами,
кавалькады на лошадях или на велосипедах, оркестры на
велосипедах, водные парады с сотнями выстроенных в линию пароходов,
парады на городских улицах при участии многочисленных
батальонов, составленных из сторонников партии, — являются также
413

средствами выражения энтузиазма. Некоторые из этих
демонстраций принимают действительно гигантские размеры, каковы,
например, большие парады в Нью-Йорке, в которых более ста
тысяч человек проходит перед вождями партии, имея иногда во
главе самого кандидата в президенты, с музыкой, флагами и
знаменами, среди миллиона зрителей. Все классы населения
представлены в этой процессии, начиная с финансовых королей до
пролетариев; директора коммерческих фирм, адвокаты идут в рядах,
надрываясь до хрипоты в честь кандидатов партии. Странность
зрелища, которое они представляют, не осознается ни ими, ни
зрителями этого маскарада, — оно затемняется чувством долга в
отношении партии, так как все сознают, что одним из средств
служить партии является блеснуть ее численностью и создать
впечатление боевой мощи, вдохновляющей ее сторонников, хотя
бы даже ярмарочными эффектами. Значение избирательных
парадов и процессий начинает ослабевать благодаря прогрессу
просвещения; они решительно выходят из моды, как показали
последние кампании.
В сельских округах «китайская работа», может быть,
оказывает больше действия; она там комбинируется с формами
воздействия путем убеждения. Вся сельская окрестность собирается на
большое rally (сборище) — большой митинг; фермеры являются
обычно в большом количестве на лошадях, в бричках, пешком и
часто со своими семьями. В закрытых помещениях посланные
комитетом политические ораторы устраивают дискуссии перед
аудиторией, которая, в особенности на Западе, состоит как из
мужчин, так и из женщин. Каждый день проходит какая-либо
«процессия»: приверженцы партии, украшенные эмблемами, с
музыкой объезжают всю округу; сельский цирюльник, негр в
костюме, обшитом золотом, отбивает такт с необычайным
величием. По вечерам дома сторонников партии иллюминируются, и
шествие с факелами довершает «китайскую работу». Между тем
праздник еще не окончен; ораторы снова появляются на сцене и
на свежем воздухе, на лужайке при колеблющемся свете
факелов, — они обращаются с речами к собравшейся толпе. Но
внимание публики уже утомлено, остается только несколько групп
слушателей справа и слева, остальные разговаривают, а
молодежь в полутьме флиртует. Впрочем, репортер уже отправил
свою длинную телеграмму в большую газету округа, в которой
уже сообщил несколько преждевременно все детали, как
человек, хорошо знакомый с «манифестациями энтузиазма».
Наконец, последним и очень распространенным средством,
употребляющимся в честь партии и ее кандидатов, является
демонстрация политических эмблем, которые прямо или
символически напоминают фамилии и лица кандидатов и задачи партии.
Наиболее распространенными эмблемами являются значки, и в
особенности жетоны — маленькие плоские кружки из жести с
эмалированными портретами кандидатов, с надписями ИЛИ без тако-
414

вых. Как только начинается избирательная кампания, все —
молодые и старые, люди, которые «стоят миллионы долларов», и
бедняки, продающие газеты или чистящие сапоги на
перекрестках, — все украшают свои петлицы партийными жетонами, на
которых они могут созерцать образ великого человека,
являющегося кандидатом на пост президента или губернатора, с надписью:
«Я — за Мак-Кинли; Вы тоже за него?» или: «Серебро достаточно
хорошо» (I am for Mckinley; are you? — Silver is good enough).
В «китайскую работу» можно включить также другую
категорию действий, которая стремится повлиять на воображение
избирателей при посредстве рассудка. Таковы charges, claims
(обвинения, предсказания), пари и фиктивные голосования. Charges
являются обвинениями, порочащими кандидатов
противоположной партии. Они применяются настолько регулярно в течение
каждой избирательной кампании, что в них уже никто не верит:
это «campaign lies» (вранье избирательной кампании). Тем не
менее им все-таки пользуются, как фейерверком, который хотя
ничего не оставляет после себя, но в данный момент производит
шум. Claims, это — предсказания, подтвержденные цифрами,
обещание партии победы; они заранее указывают Такое-то
количество голосов, такие-то графства и такие-то штаты. Очень
тщательно проведенный канвасс, без сомнения, может дать
серьезные данные для оценки результатов будущего голосования, но
эти «оценки» или «предсказания» всегда преувеличены, чтобы
возбудить пыл дельцов партии и щедрость подписчиков при
взносах в партийную кассу. Даже национальный комитет не
гнушается составлением и изданием бюллетеней с предсказаниями о
президентских выборах.
Чтобы укрепить уверенность в успехе кандидатов партии и
привлечь колеблющихся, в широкой мере прибегают к пари,
которые держат за кандидатов, как за лошадей на скачках (turf).
Вначале пари на деньги заключались главным образом
политиками, среди же остального населения избирательное пари
распространилось в форме невинного заклада, который заключался в
шляпе, коробке сигар, бутылке вина или в исполнении
какой-нибудь забавной тяжелой работы, что до сего дня в большом почете
и, например, заключается в прогулке по главной улице среди
бела дня в вывернутом пиджаке, в том, что возят тачку или катят
по мостовой горох при помощи зубочистки. Но наряду с этим
веселым обычаем избирательное пари стало также и поводом для
игры во всех классах населения всякого возраста. Эта игра
сильно поддерживалась комитетами партий, и они из нее создали
регулярный обычай; в целях воздействия на избирателей они
принимают или предлагают пари на своих кандидатов; чем больше
ставится денег на этих кандидатов и чем льготнее предлагаемые
условия, тем вернее должен казаться нерешительному
избирателю успех данных кандидатов. В большей половине штатов закон
вмешался с целью запретить избирательное пари, которое часто
415

употреблялось как средство скрытой коррупции. На держателей
пари и других заинтересованных в нем лиц должны были
налагаться взыскания, их должны были подвергать аресту, лишать
активного или пассивного избирательного права, — но все эти
законы остаются мертвой буквой; их никогда не применяют.
Генеральной репетицией предстоящих выборов являются
«фиктивные выборы» (straw votes), организуемые частным
образом в определенной среде или в определенных местностях, на
бирже, на больших заводах или иных учреждениях и
привлекающие большое число избирателей. Результат этого голосования,
являющегося как бы предварительным, дает «доказательство
очевидности силы» кандидата и «безнадежности», слабости его
соперника. Устраиваемые часто с известной объективностью,
например, какой-нибудь газетой, чтобы определить общественное
мнение, эти голосования всегда способны повлиять на
избирателей, любящих становиться на сторону большинства.
II
Чрезвычайное развитие этих методов избирательной
кампании, которые в своей совокупности действуют на большие массы
избирателей, отнюдь не исключает возможности
непосредственного влияния человека на человека, в первую очередь под
классической формой канвасса, заключающегося в индивидуальной
вербовке голосов. Значение канвасса в Соединенных Штатах
несколько уменьшилось в связи с решающей ролью «назначений»,
которые предопределяют результаты выборов и заставляют
кандидатов перенести свое внимание с избирателей на делегатов
конвента. Например, на Юге, где благодаря традиционному
приоритету демократической партии «назначение» кандидата
равносильно выборам, личный канвасс не получил широкого
распространения. Но везде, где партии находятся в состоянии равновесия,
во всех «сомнительных» штатах им пользуются довольно
энергично. Modus operandi при этом сильно варьируется. Большая часть
избирателей «канвассирует с наемными работниками партии»
(закон этому не препятствует, как это имеет место в Англии). Они
предпочитают быть любезными, чем спорить с избирателями, они
расточают рукопожатия неграм и приглашают к себе людей,
чтобы предложить им угощение. По мере приближения
решительного момента они усиливают свои старания, чтобы привлечь
«сомнительных» избирателей поодиночке; к ним подсылают людей,
которые на них имеют особое влияние, или которым они
чем-либо обязаны, или же с которыми они должны считаться по какой-
либо причине. Канвассеры такого рода являются добровольными
помощниками, которые не ожидают другого вознаграждения,
кроме успеха партии, и удовлетворяются сознанием, что они ему
способствовали. Организация имеет моральное право привлекать
416

накануне выборов всякого верного члена партии для работы по
вербовке, и каждый охотно откликается на этот зов.
Сам кандидат не всегда принимает личное участие в канвассе,
но обязанностью кандидата на менее важные должности
является принять то или другое участие в этом деле. Он посылает всем
избирателям циркуляры и письма. Большой эффект производят
личные письма, написанные на машинке, но подписанные самим
кандидатом. Кандидат также отправляет избирателям свои
фотографические карточки, брошюры и летучки, в которых высоко
оцениваются его достоинства. Он помещает в газетах рекламы и
даже аттестации, подписанные известными людьми. Он
подписывается на благотворительные цели и позволяет мелким политикам
вымогать у него разные суммы, жертвуя им иногда просто
доллар, в то время как его агенты оплачивают расходы в кабаках в
его пользу, в чем он будто бы не участвует. Он посещает
наиболее важных избирателей или, если он является человеком
низшего происхождения, он ходит из кабака в кабак, ухаживая за их
завсегдатаями. Кроме того, в городах для кандидата не так
необходимо и не так легко расточать избирателям знаки личного
внимания: ему не хватает точек соприкосновения с разнородным и
текучим населением больших городов. Личное воздействие на
них оказывается более действительным при посредстве агентов
организации, которые ежедневно находятся с ними в тесном
общении. В сельских округах, наоборот, нужно, чтобы кандидат
платил сам за себя и в особенности расточал рукопожатия
(handshaking).
Обходительность кандидата, а также самые разнообразные
аргументы, которые употребляют канвассеры, казалось, должны
действовать исключительно путем убеждения. Но случается, что
эти аргументы усиливаются или заменяются принуждением, как,
например, давлением со стороны патрона. Это нередко имеет
место на Востоке, который является крупной цитаделью
капитализма; на Западе слишком свободный дух рабочих сильнее
сопротивляется такому давлению. Мастера и хозяева дают понять
рабочим, что ставки их заработной платы или даже сама их работа
будет зависеть от поражения или успеха кандидата.
III
Наконец, аргумент ad hominem, общераспространенный и
взывающий к личным интересам избирателя, заключается, как и
в других случаях, в покупке голосов за деньги. Избирательная
коррупция играет значительную и все возрастающую роль. До
гражданской войны едва ли в трех или четырех крупных городах,
с Нью-Йорком во главе, обладавших уже бедным населением,
подверженным соблазнам невежества и порока, покупали голоса
за деньги. Но после войны развал духа партий и необычайное
развитие системы добычи заставили смотреть на коррупцию из-
14— 1445
417

бирателей как на нормальное явление. Быстрый рост городов,
фатально сопровождавшийся развитием пролетариата, а также
полупреступного класса, прибытие нищих эмигрантов из Европы
и распространение избирательного права на грубых негров — со
своей стороны, увеличили продажные контингенты. Появление
на политической сцене богатых «корпораций», и в особенности
крупных промышленников и финансистов, которые старались по
своему вкусу составить законодательные собрания,
администрацию и городское управление, широко способствовало сбору
необходимых фондов для покупки голосов.
Во многих частях Союза избирательные нравы довольно
чисты, но во многих других прочно установилась коррупция. И
замечательно и несколько неожиданно то, что города не являются
ни единственным, ни главным очагом коррупции. Даже в городах,
зараженных коррупцией, она не всегда является
индивидуальной, подкупают партийных работников, мелких лидеров, которые
оказывают непреодолимое влияние на известное число бедных
избирателей и заставляют их голосовать по своему приказанию,
не уплачивая им за их голоса. Партии часто получают
приблизительно таким же путем голоса членов рабочих профессиональных
организаций: вожди их «продают» (sell out) партиям таким
образом, что сами рабочие даже об этом не подозревают. Городские
избиратели, которые сознательно продают себя, относятся в
значительной степени к подонкам населения. Наиболее бесстыдная
продажность встречается часто в сельских округах, особенно в
побережных штатах Атлантики, как, например, в Новой Англии,
населенной потомками пуритан. Там продают голоса открыто, как
на рынке; на них существуют даже твердые цены. Там не только
бедняки торгуют своими голосами, но и очень зажиточные
фермеры американского происхождения, набожные люди, которые
каждое воскресенье ходят в церковь. Во многих сельских
округах четверть или треть избирателей торгуют своими голосами.
Операции покупки и продажи голосов производились до
последнего времени с тем большей легкостью, что голосование не
было абсолютно секретным: покупатель мог следовать за
продавцом до избирательной урны и посмотреть, действительно ли он
опустил тот бюллетень, который ему был дан. Таким же образом
мастера заводов следили за своими рабочими. Избиратели
подвергались даже угрозам и насилию со стороны неистовых
избирательных агентов, которые им мешали голосовать по их вкусу
или навязывали им другой список. Скандалы, которыми
сопровождались операции голосования в таких условиях, и
неудержимая коррупция, которыми были отмечены президентские выборы
1888 г., вывели из терпения общественное мнение и
способствовали принятию в течение нескольких лет почти во всех штатах
большой избирательной реформы, известной под именем
«австралийского голосования» (Australian ballot). Новая система
названа так потому, что она применяется в английских колониях Авс-
418

тралии (так же, впрочем, как и в самой Англии) и обеспечивает
полную тайну голосования; согласно этой системе введены
официальные бюллетени, которые распределяются без всякого
постороннего вмешательства и сдаются каждым голосующим,
причем их содержание остается никому неизвестным. Имена
кандидатов всех партий объявляются с соблюдением определенных
условий и сроков государственному учреждению, которое
помещает их все в едином печатаемом им бюллетене. Каждый
избиратель, пришедший голосовать, получает от избирательного бюро
экземпляр бюллетеня, удаляется в изолированное помещение,
чтобы отметить на листе кандидатов, которым он отдает
предпочтение, и возвращает список, сложенный таким образом, чтобы
скрыть все сделанные им на нем отметки. Все другие лица кроме
того, кто отдает свой бюллетень, находятся на расстоянии;
публике запрещено приближаться более чем на сто или пятьдесят
шагов к загородке, за которой происходят избирательные
операции.
Австралийская система действительно положила конец
открытым запугиваниям и понуждениям, производившимся над
избирателями; с тех пор выборы происходят, за некоторыми
исключениями, в полном порядке; публичный торг голосов, имевший
место у избирательных бюро в Нью-Йорке и в других крупных
городах, был также прекращен. Но избирательная коррупция тем
не менее существует в несколько уменьшенном виде. Так как
одна партия обычно пользуется коррупцией потому, что другая
партия также ею пользуется, соперничающие организации
некоторых местностей выжидают друг друга, чтобы прекратить
этот обычай путем общего соглашения. В последнее время
было несколько примеров подобных «джентльменских
соглашений» (gentlemen's agreements). Кроме того, если акты
коррупции на выборах сделались менее частыми, то это потому, что
они были перенесены на первичные собрания, где часто
происходит решающая битва. Затем нашли способы «обойти» (to
beat) закон; придумали такие приемы, которые дают
возможность коррупторам быть уверенными в том, что купленный
избиратель действительно отпустил товар. В других случаях
покупают не голос избирателя, но его отречение от голосования
или даже подпись на избирательном листке, которую можно
легко проверить.
Во всех штатах установлены наказания против избирательной
коррупции. Но многие из них за последние годы пошли еще
дальше. Имитируя английский Corrupt Practices Act 1883 г., они
регламентировали расходы кандидатов. Законы, изданные в этих
штатах, требуют гласности в отношении всех полученных сумм и
расходов, произведенных на избирательную кампанию, и часто
квалифицируют их или как законные издержки или как расходы
запрещенные. Кандидаты и, по общему правилу, также комитеты
должны представлять под присягой соответствующему начальст-
14*
419

ву подробные счета на все розданные суммы, истраченные или
ими самими, или другими лицами, непосредственно или косвенно,
на их выборах. Но некоторые из наиболее важных среди этих
законов, как законы Нью-Йорка и Пенсильвании, исключают
издержки, не превышающие 10 долларов. Этого достаточно, чтобы
свести к нулю предписания закона. Некоторые штаты не
удовлетворились чисто моральной санкцией обнародования
избирательных расходов и прибавили к ней фактическую санкцию,
установив максимум расходов, который колеблется в зависимости от
числа избирателей или суммы жалования, установленного для
данной должности. Некоторые из этих законов особенно
запрещают предлагать угощения избирателям, оплачивать за них
права натурализации, поголовные налоги и т.д. Более суровые
законы штатов требуют, чтобы все расходы, исключая строго
персональные расходы кандидатов, производились при
посредничестве ответственного агента или казначея политического
комитета, для того чтобы лучше установить ответственность за
употребление этих денег*. Многие из этих законов, очень
подробные в своих предписаниях, в случае их применения не
позволили бы ускользнуть от них кандидатам и политикам. Но
этот случай не является общим правилом. В некоторых штатах
законодатель распространил свои узаконения против актов
коррупции на первичные собрания, но со столь же
малоудовлетворительным результатом.
Актам коррупции, производимым над избирателями,
соответствует дополняющая их коррупция бюро, которые руководят
операциями при подсчете голосов. Бесчестные «инспектора
выборов», подкупленные за счет кандидата, искажали результат
голосования в его пользу, умышленно прибавляя подложные голоса,
обманным путем опуская в урну бюллетени с именем кандидата,
которого они поддерживают, и т.д. Во многих больших городах
выборы подтасовывались в меньшей степени подкупом голосов,
чем этими подлогами при их подсчете. На Юге эти способы
практиковались после гражданской войны для того, чтобы «спасти
цивилизацию», которой угрожали новые избиратели — негры, но
мало-помалу там привыкли проделывать эти подлоги результатов
голосования даже во вред белым политическим противникам.
Австралийская система голосования излечила это зло не только тем,
Один из новых законов, вероятно, наиболее строгий, против
применения коррупции, изданный в Орегоне в 1908 г., требует, чтобы
бухгалтерские книги каждого казначея политической партии были доступны во
время избирательной кампании казначеям и председателем всех других
политических партий и организаций. Тот же закон запрещает всем
издателям газет помещать политические статьи за плату, без объявления, что
эти статьи были оплачены; с другой стороны, всякий, кто платит и
принимает деньги за издание, защищающее назначение или выборы кандидата
или нападающее на них, подлежит наказаниям по законам, изданным
против актов коррупции.
420

что ввела официальные бюллетени, но также тем, что поставила
условием, что избирательные урны должны помещаться в зале
голосования на глазах у публики, тем, что противные партии или
кандидаты получили право поставить против бюро сторожей
(watchers and challengers), и, наконец, тем, что счет бюллетеней
происходил тут же перед публикой. Эти постановления в очень
большой мере затормозили подлоги, но они не были достаточно
удовлетворительными, чтобы совсем их уничтожить. Но чтобы их
сделать совершенно невозможными, даже когда честность
«инспекторов выборов» и бдительность публики совершенно
отсутствуют, были придуманы машины для голосования: избиратель
должен только нажать одну кнопку или несколько кнопок, чтобы
подать свой голос в пользу одного или многих кандидатов, и тогда
автоматический счетчик показывает число голосов, полученных
каждым кандидатом.
Без сомнения, наиболее действительным было бы
изобретение такого средства, которое подняло бы народное сознание, так
как, если акты подлога при подсчете голосов и избирательная
коррупция происходят так часто, если они так недостаточно
караются законом, который вместе с тем содержит в себе
достаточно предписаний, то причина заключается в терпимости
общественного мнения. Нельзя сказать, чтобы общественное мнение
одобряло установившуюся практику, наоборот. Но когда нужно
дать бой противной партии, даже исключительно порядочные
люди закрывают глаза, подчиняются необходимости купить floaters
(пловцов), как одной из печальных необходимостей, которыми
«политика» полна так же, как война, и перед которыми нельзя
останавливаться, если хочешь победить. Противная партия
хорошо пользуется коррупцией, почему не использовать ее для своей
партии, партии хорошей и справедливой? Избиратель, который
продается, вплоть до зажиточного и набожного фермера Нью-
Хэмпшира имеет еще меньше угрызений совести: он воспитан
системой кокуса и машины в сознании, что «политика» — это
«дело» (business), где, как и в каждом деле, одни покупают ценности,
а другие их продают, итак, почему же он отдаст даром свой голос
людям, которые выручат на нем деньги?
IV
Даже при отсутствии затрат на коррупцию избирательные
расходы очень значительны, хотя закон австралийской системы
голосования их уменьшил введением официальных выборных
бюллетеней за счет расходов штата, города и т.д. Законными
расходами считаются: наем зала, приглашение ораторов, канвассе-
ров, всякого рода партийных работников, изготовление и
распределение «политической литературы», раздача эмблем кампании и
значков, снабжение специальной формой, знаменами, факелами
для манифестантов процессий и парадов, расходы на перевоз из-
421

бирателей в день голосования и т.д.*. Откуда берутся эти деньги?
Их доставляют кандидаты, государственные чиновники и частные
жертвователи. Кандидаты, которые вообще уже заплатили
некоторую сумму за свое «назначение», вносят в комитет свою дань,
чтобы покрыть расходы по выборам. Кандидаты в президенты
сами подписываются на «фонд кампании»; если они не богаты,
нужно, чтобы у них были в качестве кандидатов на более скромные
должности богатые родственники или друзья, готовые
предоставить в их распоряжение свои кошельки.
Чиновники, подвергающиеся взысканию дани в пользу
партий, меньше преследуются ими с тех пор, как закон 1883 г.
избавил от партийных поборов служащих Союза, назначаемых по
конкурсу, и запретил чиновникам Союза требовать и собирать
политические контрибуции в союзных учреждениях. Закон этот
порой нарушается и часто обходится. В учреждениях штатов и в
городских учреждениях, персонал которых более многочислен,
за некоторыми исключениями, нет ни законных затруднений
взыскивать эту дань, ни возможности безнаказанно от нее
отказаться, и ее продолжают требовать и оплачивать.
Пожертвования частных лиц составляют очень значительную
часть «фондов кампании». В большинстве случаев это является
настоящей спекуляцией, помещением денег, которое позже
должно принести большую прибыль. Представители крупных
промышленных и финансовых капиталов, корпораций или отдельные
капиталисты путем крупных вкладов в «фонды кампании»
получают в своем роде ипотеку над будущей администрацией или
законодательным собранием. Суммы, данные корпорациями, конечно,
совершенно секретно, для президентских кампаний 1896—1904
гг., создали огромный фонд для коррупции, который был
использован соответственным образом. Полагают, что в 1896 г.
национальный чермен республиканской партии располагал боевым
капиталом в семь миллионов долларов; в 1900 г. — тремя с
половиной миллионами; в 1904 г. — тремя миллионами. Разоблачения,
сделанные после президентской кампании 1904 г., подняли
общественное мнение против контрибуций корпораций. Многие
штаты (около двенадцати) издали законы об их окончательном
запрещении. Но лучшим средством является огласка, которой
общественное мнение подвергло национальные комитеты: под
давлением этой последней комитеты публично вернули все
пожертвования, полученные во время кампании. Благодаря такому
отношению со стороны общественного мнения последние
президентские выборы 1908 г. были проведены гораздо более добросове-
Эти последние категории расходов, так же как вознаграждение канвас-
серов, английским законом были признаны незаконными, как об этом
вспомнит читатель, и совершенно справедливо должны были повлечь за
собой полную недействительность избрания члена парламента, в пользу
которого они были бы произведены.
422

стно. Встает вопрос: удержится ли этот моральный уровень в
будущем, если кампании будут более оживленными и если они
будут затрагивать важные проблемы и крупные материальные
интересы?
Не одни корпорации находились в числе крупных
жертвователей. Частные богачи давали деньги с тем же расчетом быть
вознагражденными почестями, доходящими до министерского
портфеля или посольства, или должностями для их друзей и их
протеже. Огласка подписок в фонды кампании, естественно,
остановит также щедрость этих жертвователей. Но она не затронет
категорию жертвователей, которые дают из чистого «патриотизма»,
из преданности «делу» или движимые тем спортивным
инстинктом, который заставляет искать борьбы и победы лишь из одной
любви к борьбе и к победе, и которые «захвачены» успехом
своей партии, как скаковой лошадью.
V
Но значительно крупнее и плодотворнее этих средств,
собранных ревнителями партии, тот капитал, которым является лой-
ялизм в отношении к партии. Большинство избирателей
привязано к той или другой из двух крупных партий различными узами,
из коих самыми крепкими являются личные отношения,
традиции, привычки и предрассудки, которые из них проистекают или
которые развивают взгляды личного или общественного
характера, более или менее сознательные или необдуманные. В
конечном счете название партии является ее собственным оправданием
в глазах миллионов избирателей. Они говорят: «я — демократ»,
«я — республиканец», как верующий говорит, чтобы объяснить
и оправдать свою веру: «я — христианин». Читатель знает, как и
в связи с какими политическими обстоятельствами преданность
партии, которая всюду является прежде всего слепым чувством,
развилась в Соединенных Штатах и была возведена до степени
догмата, догмата «регулярности», который сводит веру в партию
к обязательству голосовать без возражений за список партии,
каков бы он ни был. Грехи против партийного списка являются
грехами против партийной религии. Их можно классифицировать на
две статьи: scrathing и bolting. Член партии, который не дает
своего голоса одному или нескольким кандидатам, занесенным в
список партии, голосуя за остальных, считается виновным в
scrathing (вычеркивании): он вычеркивает из списка имена тех
кандидатов, которых он не хочет. Избиратель, который отвергает
список, принятый организацией его партии, в целом, совершает
более важный акт bolting (как лошадь, которая закусывает удила
и убегает — bolts); его отречение делает его bolter'ом,
вероотступником. Раз кандидаты объявлены конвентом, их соперники и
их соратники обязаны преклониться, присоединиться и даже ве-
423

сти борьбу в их пользу и за них. Это называется «равняться»,
становиться в строй (tall into line).
Скромный доброволец никогда не услышит критики
кандидатов, включенных в список, со стороны других лиц, кроме как со
стороны открытых врагов партии, членов противной партии,
которая рассматривается как ложь и злоба. Он затыкает уши от их
клеветнических разговоров, он охраняет неприкосновенность
партии, не забывая об этом ни на один момент. Он объявляет с
гордостью: «Никогда в жизни я не вычеркивал списка» (I have
never in my life scrathed a ticket), даже когда в нем находились
ненавистные ему кандидаты. Сила этого лойялизма к партии
несколько колеблется в зависимости от времени и социальной
среды. В президентские годы, когда приходится конкурировать с
другой партией за высшую должность республики, лоиялизму
партии приносится в жертву добросовестность. Чтобы не
скомпрометировать успех списка, который представляет единое целое,
приверженец партии будет слепо голосовать, кто бы там ни был
вписан в свиту кандидата на президентство, он будет голосовать
даже за «желтую собаку» (yellow dog). Этот исключительный год
называют также «годом желтой собаки». Что касается силы
лойялизма к партии в зависимости от социальной среды, он гораздо
сильнее на Востоке и в особенности в сельских районах.
Традиция и наследственные привычки на Востоке более
могущественны; социальные взаимоотношения там, так сказать, более
кристаллизованы; одним словом, Восток более консервативен. Кроме
того, партийные организации, которые поддерживают лойялизм к
партии, более развиты на Востоке, чем на Западе. Условия
существования в сельских округах обеспечивают неподвижность
сознания в политической области, так же как и в других областях.
Источники информации ничтожны; пути проникновения новых
идей узки. Социальный гнет гораздо тяжелее в деревне, чем в
городах, и чувство уважения к человеческому достоинству стоит на
страже старых принципов доверия к партии; отделиться от своей
политической партии можно лишь с риском потерять уважение
и доверие своих соседей. В результате такого положения,
которое сплачивает в некотором роде избирательные массы,
формируются «штаты республиканцев» и «штаты демократов»; в
зависимости от того, кому там принадлежит традиционный перевес,
той или другой партии, и устанавливается «нормальное
большинство» одной из этих партий.
Тем не менее, это происходит не везде и не всегда. Лойялизм
партии, даже когда он не поддается давлению коррупции, часто
уступает некоторым влияниям и предубеждениям. Случается, что
предубеждение против личности кандидта у избирателя
побеждает приверженность партии: если кандидат его партии ему не
нравится, он вычеркивает его имя из списка. Или его влечет к
кандидату противоположной партии, иногда к одному кандидату из
всего длинного списка, и он голосует за него. На местных выбо-
424

pax персональные соображения имеют большое значение, в то
время как на других выборах американец не допускал или, по
крайней мере, до последнего времени не позволял увлекать себя,
подобно англичанину, такого рода мотивами. Лойялизм партии
поражен гораздо более глубоко течением событий, новыми
политическими обстоятельствами или просто экономическими, которые
нарушают спокойствие избирателя. Чувствуя угрозу себе или
угрозу стране в совершившихся или возможных событиях,
напуганный избиратель бросается вон из привычной партийной колеи, по
которой он привык маршировать. Мираж всеобщего блаженства,
к которому приводит то или другое непреложное специфическое
средство, например, неограниченный выпуск бумажных денег
или свободная чеканка серебра, приводит в безумное движение
массы избирателей. Это действительно заражающее безумие:
поэтому к этим избирательным конвульсиям применяют термин
«помешательства» (craze). Благодаря обстоятельствам того или
другого порядка, правильно это или неправильно, течение
общественного мнения поворачивается в сторону какой-либо партии,
издает или развивает в свою пользу «чувство», которое
подымается, как «морской прилив» (tidal wave), заливая все, что
встречает на своем пути. По аналогии с действием выражение tidal
wave было перенесено на самые его результаты, и этим термином
стали обозначать выборы, которые дают подавляющее
большинство победителю. Совершенно изменчивое и неопределенное,
как морской прилив, это течение до некоторой степени
регулируется социальной средой, которую оно пересекает: порой оно
стремительно, порой более медленно. На Западе оно
обнаруживает наибольшую силу; равенство социальных условий, которое
преобладает в этом обширном районе, позволяет чувству
передаваться беспрепятственно шаг за шагом, как огонь в степи, в то
время как на Востоке оно прерывается, отрезается барьерами, которые
ему противопоставляются социальными подразделениями.
Как союзные выборы, так и выборы штата и местные выборы
в действительности смешаны, и все кандидаты партии
объединены в одном списке; избиратель обычно должен голосовать за них
en bloc, положить в урну straight ticket. Особые обстоятельства
могут, тем не менее, заставить его разделить свое голосование,
отдавая свой голос одновременно местным кандидатам партии и
кандидатам на президентство и вице-президентство Союза
противной партии. Избиратель, который таким образом совершает
частичную измену своей партии, голосует по «расколотому»
списку (split-ticket). Факт «раскалывания» списка появляется все
более и более часто на местных выборах во вред партии:
избиратель больше, чем раньше, смотрит на личные достоинства
муниципальных кандидатов и меньше на их положение. Такое
воззрение избирателя распространилось за последние годы на выборы
штата и даже на национальные выборы. Независимость в
отношении партии сделала заметный прогресс, как мы это увидим дальше.
425

Помимо избирателей с критическим и независимым умом, число
которых растет в партиях с каждым днем, существует довольно
значительное число избирателей, которые находятся, так сказать,
в состоянии постоянного колебания и позволяют с собой играть
произволу событий. Это прежде всего такие избиратели, голоса
которых необходимо обеспечить партии, и на них в первую
очередь обращается активность организации: митинги, «документы»,
процессии и парады — всевозможные акты давления. Партия,
которая в этом проявит больше энергии и методичности, будет
иметь больше шансов на победу, независимо от значения
существа вопроса или принципов, представляемых этой партией,
или силы традиционных предрассудков, которые ей
покровительствуют.
VI
Успешность усилий, направленных на то, чтобы, как говорят,
«вытащить голос», будет все-таки недостаточной, если в
последний момент не позаботиться «вытащить» голосующего. Апатия и
гражданское безразличие у многих избирателей так велики, что
они воздержались бы от голосования, если бы были
предоставлены сами себе в день подачи голосов. Дело обстоит так же, как
и в Англии. Все-таки американский избиратель проявляет больше
рвения к голосованию, в меньшей степени, быть может,
благодаря большому развитию его гражданского сознания, чем
благодаря гражданскому cant — ханжеству, которое в известной мере
преобладает в американской демократии. Упадок избирательного
режима, который создает необходимость в постоянных призывах
избирателей, требует бесконечных и повторных усилий для того,
чтобы добиться хитростью их доброго расположения, развил в
политической американской жизни еще в большей степени, чем
раньше, болтовню о величии народа, о высоком положении
гражданина, о его правах, о его священном долге и т.д. Американский
избиратель, привыкший к этим красивым фразам и искренно к
ним относящийся, но совершенно поглощенный своими делами,
охотно придает своей роли гражданина характер платонического
культа. Он считает, что сам перед собой обязан служить этому
культу, хотя он и не имеет ни желания, ни времени делать это и
воображает, что он поступает согласно совести гражданина,
когда в день голосования идет опускать свой бюллетень, — т.е. тот,
который приготовили для него и помимо него, — как идут в
церковь в большой праздник. Это является также доказательством
его преданности или гражданского благочестия; и так как это
ему ничего не стоит, он с удовольствием предается этому
ритуалу, к которому сводится вся его гражданская религия. С другой
стороны, нигде в другом месте не домогаются так голосов
избирателей, как это делают партийные организации в Соединенных
Штатах.
426

Это двойное влияние, производимое на избирателя, достигает
своего кульминационного пункта в президентские годы. Такое
голосование дает очень высокие пропорции голосующих: до
девяносто пяти сотых общего числа избирателей. Оно достигает
максимума в «сомнительных» штатах, где партии с ожесточением
оспаривают слабое большинство, которое может создаться. Все же
нужно заметить, что сто процентов участия дают только
избиратели, занесенные в списки, т.е., иначе говоря, принимая во
внимание американскую систему, только те, которые сами
записались в эти списки. Во многих штатах абсентеизм является
значительным, и голоса, которые «остаются дома» (stay at home vote),
или «немые голоса» (dumb vote), очень многочисленны даже на
президентских выборах. Большинство воздерживающихся
является таковыми по своему явному безразличию, но у многих
других действительной причиной их абсентеизма является
отвращение и усталость от «политики». Наконец, наряду с
неисправимыми абсентеистами среди избирателей имеются благонамеренные
граждане, которые временно воздерживаются от участия в
выборах, чтобы выразить неудовольствие поведением своей партии.
Этот способ молчаливого протеста против злоупотреблений
встречается нередко и иногда обходится дорого тем, против кого
он направлен. Абсентеизм проявляется с особой силой на других
выборах, не относящихся к президентскому году, и иногда
бывает очень значительным на местных выборах. Дело хорошего
управления сильно от этого страдает, так как наемный элемент
аппаратов старается очень аккуратно участвовать в голосовании. В
связи с этим был даже поднят вопрос об обязательном
голосовании. Еще до основания республики, под английским господством,
во многих колониях существовали старые законы, которые
налагали взыскания на избирателей, воздерживающихся от
голосования.
Избирательная кампания обычно соединяется с народными
выборами членов избирательной коллегии, которые согласно
конституции должны будут несколько месяцев спустя избрать
президента и вице-президента республики. Результат этого
голосования заранее определяет собой имя будущего президента, так как
президентские выборщики, намеченные совершенно так же, как
другие кандидаты, по рекомендации партийной организации,
существуют лишь для того, чтобы положить в урну имя кандидата
в президенты, одобренного национальным конвентом партии.
Хотя закон предоставляет им полную свободу действий, не было
примера, чтобы президентские выборщики голосовали вопреки
указаниям своей партии.
Окончание голосования отмечает собой окончание задания, а
также власти народа. Верховный хозяин и судья появляется на
сцене лишь в последний момент, придя издалека, как бы из
чужой страны, как с другого берега. Как только масса избирателей
съезжается, политики тотчас же окружают их и охватывают их
427

целым рядом заранее условленных приемов, старясь завоевать их
сознание и увлечь их волю. Усилия, употребляемые для этой
цели, громадны, видимые результаты великолепны, но этот триумф
принадлежит организации, которая применяет методы, обычные
при воздействии на умы. Так как стараются обработать
избирательный материал с возможно меньшими трениями и
сопротивлением, то сосредоточивают наиболее мягкие усилия и бьют по
тому, что является наиболее восприимчивым в этом живом
материале: по чувствам. Обращаясь к чувствам толпы, ее возбуждают и
приводят в состояние истерии целым рядом искусных приемов.
За высшим нервным напряжением, вызванным у избирателей,
фатально следует депрессия. Искусственная страсть по
отношению к общественным интересам немедленно уступает место
гражданской усталости. Большая часть избирателей изнурена и
впадает в прострацию. Одни только «политики» остаются на
страже хозяевами положения.
Глава шестая
ПОЛИТИКА И МАШИНА
I
На большой сцене избирательной жизни, которую мы только
что видели, нам не раз пришлось столкнуться с
профессионалами-политиками, дергающими за веревочки. Чтобы лучше усвоить
деятельность этих политиков со всеми ее двигателями и
последствиями, нужно перенестись за кулисы, захватить их в их
внутреннем мире и заставить их, в некотором роде, позировать перед
собой, как позируют перед художниками.
Американские политики, составляя совершенно особый класс
в американском обществе, не имеют определенного
происхождения. Они набираются из всякой среды, в зависимости от
обстоятельств и личных вкусов, и являются продуктом «естественного
отбора». Стимулом для политиков является желание добиться
какого-либо общественного поста или, что реже, пользоваться
влиянием и властью. Многие любят просто «игру». Искателями этой
категории являются иногда люди из материально обеспеченной
среды. Но, как общее правило, политический искатель —
человек из низших слоев общества, мелкий служащий, ремесленник,
может быть, шофер омнибуса, или же деклассированный, или
неудачник. Чтобы осуществить свою мечту, он начинает «изучать
политику». Это не политика Аристотеля и даже не политика
колумбийского колледжа, но все же наука, требующая большого
прилежания и известных природных способностей. Она
содержит в себе техническую часть, которая обнимает собой знание
428

механики партийной организации с ее многочисленной системой
колес: первичными собраниями, комитетами, многочисленными
конвентами и легальной процедурой, установленной для
составления избирательных списков и голосования. В то же время
будущий политик изучает маневры, трюки и подлоги, при помощи
которых меньшинство превращают в большинство и придают
подобие народной санкции замыслам шайки политических пройдох.
Между тем, все эти безусловно полезные знания
представляют из себя лишь азбуку искусства политика, которая сама по
себе еще недостаточна для того, чтобы человек мог далеко
продвинуться. Главным предметом их обучения является своего рода
эмпирическая психология, изучающая людей их окружения со
всеми их слабостями. Для того чтобы привлечь к себе возможно
большее число людей, они начинают со своих непосредственных
соседей, живущих на той же лестнице; потом распространяют
свое влияние на жителей всего дома, а затем и на соседние дома.
Связавшись с дюжиной или полдюжиной избирателей, готовых
часто из одной только дружбы быть с ним солидарными на
выборах, начинающий политик уже обладает маленьким
политическим капиталом, который он заставит приносить золото, как
плоды, и который, может быть, будет являться базой его богатства,
как первый тысячный билет будущего миллионера. Если он
«обладает» десятком или дюжиной голосов, его примет с
распростертыми объятиями местная партийная организация. Его карьера
«участкового политика» (ward politician) началась.
В населенных кварталах крупных городов мелким политикам
не нужно создавать вокруг себя всякого рода политических
группировок; они их находят совершенно готовыми в жизненном
быту, где добрососедские связи и, в особенности, общность вкусов
и взаимных симпатий создают небольшие кружки и компании
молодых людей, регулярно встречающихся на перекрестке или в
пивной. Эти компании, или gangs, являются скрытой
политической силой: в момент выборов они могут составить блок
голосующих. Таким образом, мелкий политик должен наложить на них
свою руку. Часто он сам вырос в такой компании, причем
неоднократно имел случай проявить свои способности, и эта
компания привыкла во всем следовать за ним. Союзы европейских
иммигрантов представляют собою не менее благоприятную почву
для расцвета политика, «руководителя людей». Немцы, итальянцы
и славяне приезжают, не зная ни языка, ни быта, ни порядков
страны. Но вот они находят земляка, уже обжившегося и
акклиматизировавшегося в Новом Свете, который братски идет им
навстречу; он руководит их первыми шагами, он им помогает в
поисках работы и выступает за них перед лицом государственной
власти; позднее, когда прошли легальные сроки, или, может быть,
даже раньше, он добивается их натурализации. Будучи
признательными ему за его доброе отношение и в восторге от его
любезности, они с безусловным доверием отдают ему избиратель-
429

ные голоса, право на которые они только что получили и с
которыми часто не знают, что и делать. Вот еще один «владелец»
голоса, который сумеет его хорошо поместить в избирательной
казне.
Когда влияние начинающего политика в избирательной секции
укрепляется, партийная организация его формально признает, он
становится ее официальным представителем и приобретает
неоспоримое право на часть доходов, которые получает организация,
государственную должность, больше соответствующую его
заслугам избирательного манипулятора, чем его подготовленности.
Часто начинающий политик встречает в своей партии
соревнователей и соперников. Тот, кто лучше всех умеет держать в руках
себе подобных, кто лучше других оценит или сумеет оценить
каждого человека, наиболее всего приспособленного
поддерживать согласие и связь, встанет во главе и сделает своих
соперников своими верными помощниками. Они примкнут к его
колеснице, чтобы получить часть его добычи, менее блестящую, но
более верную. Непосредственным объектом и, до некоторой
степени, ареной этой «борьбы за существование» является местное
первичное собрание: политику необходимо утвердиться в
первичном собрании для того, чтобы оно выбирало делегатов по его
указанию. Тот из соперников, кто этого какими бы то ни было
средствами достигнет, будет «признан» высшей партийной
организацией, являющейся безучастной зрительницей борьбы. На более
широкой арене участка или округа мелкий политик встречается
с другими политиками того же ранга, и там снова происходит тот
же процесс естественного отбора; некоторые из них
поднимаются до ранга «лидера», беря верх над всеми «участковыми
политиками». Некоторые «лидеры» из самых ловких объединяются и
образуют ring (ринг) или combine (объединение), чтобы
обрабатывать избирательный материал и эксплуатировать то, что имеется
у него внутри (what there is in it). Организация политиков
достигает последней степени своего развития, когда лидеры выделяют
из своей среды хозяина в лице человека, имеющего
преимущество перед другими благодаря своей силе воли, проворству,
смелости и удаче, который укрепляется per fas et nefas в
центральных конвентах партии, подобно тому как его прототип
«квартальный политик» укрепляется в первичных собраниях. В молчаливом
согласии все строятся в ряды за этим человеком и признают его
высшим начальником. Он является священным боссом города или
боссом штата, в зависимости от случая. Находясь во главе своих
сторонников, он формирует вместе с ними то, что называется
машиной, или, иначе говоря, союз людей, расположенных в
определенной иерархии и связанных друг с другом личной
преданностью, но на корыстной основе, и озабоченных лишь
удовлетворением своих аппетитов путем эксплуатации богатства
политической партии. Люди машины не соглашаются с этой кличкой и
называют себя «организацией», узурпируя таким образом название,
430

после того как уже узурпирована сущность, после того как
захвачена партийная организация, путем целой серии счастливых
операций в первичных собраниях и в конвентах. Это различие
между машиной и организацией часто существует на деле.
Будучи обычным явлением, машина, однако, не является явлением
всеобщим. Для ясности изложения я буду говорить сначала о
машине так, как если бы она покрывала всю политическую
поверхность Соединенных Штатов.
Бывает, что честолюбивый политик, обладающий энергией,
предвосхищает процесс естественной эволюции, создает машину
сверху донизу, открывает людей, способных служить ему в
качестве помощников, и путем их размещения раскидывает свою
сеть по всему городу, по всему штату. Но если он этого добился,
то лишь потому, что социальный и политический элемент машины
уже совсем готов. Нужно только знать, как его объединить и как
им управлять. Наибольшей приманкой и наиболее крепкой
спайкой для политиков являются должности на государственной
службе. Во всяком случае, большая часть людей машины гораздо
меньше награждается деньгами, чем обещаниями на будущее; в
это будущее они верят особенно настойчиво, и надежды, которая
им дается, достаточно для того, чтобы поддержать их усердие на
очень долгое время. К материальной прибыли, которую политики
получают или ожидают получить за свои услуги, присоединяются
развлечения в обществе, которые они получают на собраниях в
своем особом кругу.
Всех людей машины можно разделить на три главных
категории, представляющие собою три определенных ступени: boys
(мальчики), henchmen (служители) и boss (боссы). Boys — это
простые партийные работники (workers), которые выполняют
большую черную работу, очень часто грязную работу политики.
Они являются протагонистами первичных собраний, они
находятся там всегда в полном составе, чтобы поддержать своими
голосами и, если это нужно, своими кулаками зачинщиков; они
являются покорным орудием подлогов и маневров, задуманных
изобретательностью господствующего ринга; они создают склоку на
митингах; они обивают мостовую в процессиях и в парадах; они
обегают пивные для того, чтобы собирать избирателей, и идут их
разыскивать по домам; и вообще они всегда находятся под рукой
у зачинщиков, готовые выполнить любое распоряжение, отчего и
получили кличку heelers (тот, кто следует по пятам, кто стоит
рядом). Невежественные, грубые, неспособные к регулярной
работе heelers набираются преимущественно среди «опасных»,
преступных или полупреступных элементов, среди завсегдатаев
пивных, неудачников и всякого рода обездоленных.
Henchmen являются лейтенантами и помощниками босса; их
социальное положение и их ранг колеблются в зависимости от
положения их патронов, начиная со сторонника небольшого
местного лидера и кончая доверенным лицом крупного босса, засе-
431

дающего в сенате Соединенных Штатов. Henchman является в
некотором роде префектом или викарием, который «работает»
для босса, который обрабатывает в его пользу подчиненных
политиков и избирателей. Он персонально ответственен перед
боссом за успех своих операций; если он проявляет недостаток
усердия или ловкости, его отстраняют без всяких объяснений.
Если человек недостаточно полезен машине, он безжалостно
выкидывается за борт. Вне политической службы henchman должен
проявлять в отношении босса личную покорность, как вассал
перед своим государем. Он чувствует к боссу преданность, в
которой нет привязанности, но которая является смесью послушания,
зависимости и искреннего восхищения доблестным
руководителем. Он видит в нем живое воплощение доблести и идеала
«политика», который представляется людям, выросшим в низах, в не
менее блестящем ореоле, чем ореол, окружавший рыцаря
средних веков. Часто босс держит своих henchmen'oB на известном
расстоянии от себя и позволяет им к себе приближаться лишь с
проявлением знаков уважения; другие допускают в своих
взаимоотношениях с лейтенантами больше товарищества, но всегда
существует подчинение, и часто оно доходит до услужливости,
которая была бы противна даже наемной прислуге.
Босс, в свою очередь, должен помогать и оказывать
протекцию своим henchmen'aM, он должен их защищать всеми силами,
способствовать их политическому властолюбию, если таковое
имеется, обеспечивать их существование, если они не богаты,
как это бывает с большинством его помощников, добывать им
места на государственной службе и там их поддерживать, какова
бы ни была их неосведомленность и неаккуратность в работе. Он
перевернет небо и землю, чтобы определить на службу этих
людей, и использует для этого все свое влияние. Это является
первым вознаграждением, которого он требует, забывая о себе, у
вышестоящего босса или у руководителя исполнительной власти,
назначающего на должности. Он осаждает нового президента и,
как попрошайка должностей во время первого президентства
Гаррисона, готов ночевать в кулуарах Белого дома, чтобы
захватить президента, лишь только он проснется: ему нужно место для
его henchman'a. Если босс заседает в сенате, он не остановится
перед тем, чтобы оказать давление на администрацию,
приостановив прохождение важного закона, которого ожидает страна:
ему нужно место для его henchman'a. Совсем не из рыцарских
чувств так усиленно заботится босс о своих помощниках: если он
не будет активно хлопотать в их пользу, никто не захочет
«работать» для такого начальника; та же участь постигнет его, если при
всех своих стараниях он окажется неспособным предоставить
места этим людям. Но поскольку существуют связи,
связывающие их друг с другом, их взаимные отношения определяются
железной дисциплиной. Подчиненный политик должен отдавать
себе полный отчет в этих личных взаимоотношениях; его симпатии
432

и антипатии должны подчиняться определенной команде, и он
должен уметь их изменять, не ошибаясь. Главные лейтенанты
сами ждут лишь приказаний. Комитеты партийной организации,
комитеты участка, города, штата только фиксируют волю босса или
лидера, и их члены в действительности являются лишь немыми
статистами.
II
Машина, таким образом, создана, политики подобраны и, так
сказать, включены для действия. Теперь мы увидим их за
работой. Для этой цели мы сначала проследим политика средней
значительности, поставленного, благодаря своему промежуточному
положению, в центре действий, как, например, помощника босса
крупного города, «лидера округа» или «лидера участка». Этот
лидер сначала нам представляется в виде крупного деятеля машины
в главной избирательной операции: намечении кандидатов.
Опережая роль первичных собраний и конвентов, машина, как
читатель об этом уже знает, составляет список (slate) делегатов и
кандидатов и лишь регистрирует его на партийных собраниях.
Избрав своих кандидатов, босс дает лидеру приказание
«доставить солидную делегацию» для их поддержки, и лидер обязан
ему «поставить товар». Если он неспособен выполнить эту
поставку, он теряет свои права лидера; и если, с другой стороны,
лейтенанты босса, большого или маленького, отказываются ему
«поставить товар», боссу не с чем будет производить торговлю
избирательными функциями. Внутренние операции машины по
всей линии также состоят из этих «поставок»: полагается, чтобы
каждый лидер поставлял делегатов своему начальству, начиная от
делегатов на конвент комитета или округа до делегатов в
национальный конвент. «Лидер округа» является первым поставщиком.
Каким же образом он сам получает «товар»? После поставки
делегатов нужно заставить голосовать избирателей за кандидатов,
принятых этими делегатами. «Окружной лидер» является главным
руководителем этой операции. Как он с этим справляется? В том
или в другом случае он приходит к своей цели путем коррупции
и обольщения. Средства на коррупцию ему доставляет машина;
возможность обольщения он черпает в самом себе. Он любезен
со всеми, даже с последним из людей. Не обижать никого и
нравиться каждому, вот его девиз. Он находится в постоянном
контакте со всеми избирателями своего участка, он знает всех, кто
с ним соприкасается, их достоинства и их слабости и знает, как
их использовать. Он очень хорошо понимает все это общество,
так как он сам является его частью; если участок изобилует
подонками населения, завсегдатаями кабаков, местный лидер
машины сам не ушел далеко от них; наоборот, в участке, заселенном
более порядочным населением, лидер имеет внушительную и
приятную наружность, правильно говорит по-английски, любезен,
433

но не вульгарен. Наряду со своими внешними достоинствами, он
обладает также некоторыми моральными достоинствами: он
человек смелый, обладает силой воли и в особенности человек своего
слова. Неважно, что он является низким избирательным
манипулятором, не останавливающимся ни перед каким подлогом, или
что он показал себя нарушителем закона на государственной
службе, — он исполняет свои обещания, это человек чести. Это
достоинство ценится в нем выше всех других потому, что все или
почти все за чем-либо к нему обращаются. Все жаждущие
государственных должностей, которые населяют его округ,
обращаются к нему, начиная с адвокатов, которые добиваются места
судьи, до чистильщиков улиц. Он является единственным в своем
округе раздатчиком должностей, которыми располагает
партийная организация. Этот «патронаж», доверенный лидеру, не
ограничивается выборными постами. Чтобы добиться невыборных
должностей в горбюро, которые неизменно предоставляются по
протекции, нужно иметь то, что называется pull или pulls, тайные
«влияния», которые «продвигают» государственного чиновника, в
пользу которого они действуют. Чиновник, обязанный своим
местом партийной организации, берет на себя по отношению к ней
известные обязательства: представитель организации, лидер
машины имеет на него такой pull. Если не хватает бесчисленных
мест государственной службы, лидер устраивает этих людей на
железные дороги, на трамваи и другие большие частные
предприятия: компания, как мы знаем, нуждается в «протекции» и,
стараясь обеспечить себе все могущество партийной организации,
всегда идет навстречу просьбам и рекомендациям лидеров
машины: на этих крупных патронов также имеется pull.
Кроме мест имеются еще тысячи других милостей, которые
представитель машины может предоставить благодаря своему
влиянию, милости, которые могут принести счастье или несчастье
всему существованию многих маленьких людей: разрешения,
даваемые полицией или другой властью на открытие на улице
мелкой торговли или мелкого предприятия, как галантерейщик,
продавец прохладительных напитков с сиропом, чистильщик сапог и
т.д.; одного слова лидера машины достаточно для того, чтобы
предоставить бедняку право остановиться на углу улицы со своей
импровизированной лавочкой. Через него также можно добиться
разрешения открыть кабак или запретить его открытие конкуренту.
Могущество pulls доходит до того, что закон оказывается перед
ними бессильным, они гарантируют безнаказанность нарушений
закона и даже преступлений. Если виновные являются
правоверными машины, агенты полиции неоднократно воздерживаются от их
ареста. Когда они арестованы, то лидер вмешивается, чтобы
добиться их временного освобождения под поручительство. Он
вносит сумму денег, назначенную для поручительства; потом до
начала суда он старается устроить дело с судьей таким образом,
чтобы добиться признания невиновности или, по крайней мере,
434

значительного сокращения или смягчения наказания. Если дело
более серьезно и зависит от прокурорского надзора, машина
хлопочет о том, чтобы освободить преследуемых. Она имеет на них
pull так же, как и на всех выборных чиновников. Если нельзя
остановить преследования, их можно отложить надолго и изменить
постановление суда. Таким образом, какой бы важности ни был
случай, как только произошло «несчастье», бегут к лидеру машины,
он является как бы защитником народа, он защищает бедняков от
правосудия, он становится между ними и мстящим законом.
Многие другие граждане, которым нечего просить и нечего
ожидать от государственной власти, но которые бедны и
нуждаются, находят также помощь и поддержку у представителя
машины; одному он одалживает доллар; для другого он достает
бесплатный железнодорожный билет; во время жестоких морозов
он раздает уголь; он покупает медикаменты для больного; он
помогает хоронить мертвых, способствуя получению гроба в кредит
или за полцены. Он широко проявляет гостеприимство в кабаках;
как только он туда входит, его встречают знакомые и
незнакомые друзья, он всех угощает, он заставляет обнестивсю
компанию; один он не пьет; он находится на службе. Избиратели,
которым представители машины делают одолжения или добрые
дела, покупаются по прейскуранту. У каждого находят его слабое
место. Машина захватывает округ, как колоссальная паутина
паука. Каждый новый избиратель немедленно в нее попадается.
Как только он поселяется на квартире в новом участке,
производят опрос представителей участковой машины по его прежнему
месту жительства, ему же наносят визит и стараются им
овладеть. За него решают неизменный вопрос, с которым ему
надоедает машина: в чем он нуждается и чего он хочет? Человек,
который ничего не хочет и ничего не спрашивает, является
наиболее трудной загадкой для машины, и она его рассматривает почти
как ненавистное существо.
Всевозможным одолжениям, вознаграждениям,
предоставляемым тем, кто идет с машиной, соответствуют наказания,
налагаемые на тех, кто ей препятствует. Она отнимает у них заработок,
преследует их, притесняет, пользуясь всеми источниками своего
влияния. Если тот, кто вызвал ее злобу, является служащим, она
заставляет уволить его с работы; если он занимается промыслом
или торговлей, лидер натравливает на него полицию, которая
должна ему надоедать по всяким пустяковым и измышленным
поводам: то неудовлетворительны санитарные условия его заведения,
то коляски и тележки, которые установлены перед его дверью,
мешают уличному движению. Сборщик налогов начинает
тщательно проверять оплачиваемые таксы и патенты коммерсанта,
впавшего в немилость машины, и выясняется, что он не заплатил
своего долга. Кабатчик, который держал свое предприятие
открытым после урочного часа и по воскресеньям под
покровительственным оком полиции, преследуется, отдается под суд и жес-
435

токо осуждается с того момента, как он теряет милость машины.
Несчастный торговец, стоявший на углу улицы, не избегает
преследований машины не меньше миллионера: у него отнимают
разрешение на стоянку. Чтобы доказать свою непризнанную власть,
машина использует все, даже трупы, как общество Таммани,
которое, для того чтобы дать хороший урок слишком
свободомыслящему предпринимателю похоронного бюро, приказало
городским служащим, преданным ему, перевести его на голодный паек
и не посылать ему больше одного покойника в месяц.
Направляя свои усилия на отдельных избирателей, лидеры
машины в то же время очень заботятся об установлении дружеских
отношений с людьми, которые благодаря своему положению или
занятию могут вести за собой массы и выполнять функции
сержантов. Для этой цели они создают свою агентуру среди
руководителей рабочих профессиональных союзов, на заводах и в
мастерских и не задумываются опускаться до последних ступеней
социальной лестницы для того, чтобы найти там полезную им
поддержку: они заводят связь с содержателями меблированных
комнат, с кабатчиками, арендаторами картежных домов и всякого
рода притонов, посещаемых преступным или полупреступным
элементом, они обещают этим людям протекцию у полиции и
правосудия или вознаграждают их непосредственно. Помощь
кабатчиков является особенно ценной, и очень часто машина делает
их своими членами и доверяет им пост капитана (captain) той
избирательной секции, где находится кабак. Влияние развивает у
кабатчиков их честолюбие и их аппетиты и открывает иногда
перед ними двери муниципальных советов и даже законодательных
собраний штата, где они заботятся об интересах своей торговли
и продают свои мандаты всем коррупторам.
Таковы лидеры и таковы методы в народных кварталах в
«низах города» (down town). В кварталах «верхнего города» (up town),
населенного людьми, которые более культурны и живут более
обеспеченно, как сам лидер, так и избиратели стоят выше
подобных методов. Там лидер обычно является вполне приличным
человеком. Может быть, он занялся политикой из любви к спорту
или из честолюбия. Бывает часто, что он уж не так
незаинтересован. Он старается войти в доверие, используя свои
профессиональные качества и деятельность. Конечно, он также «играет в
игру», распределяет должности и милости, старается обольстить
избирателей, но его деятельность не имеет тех отвратительных
черт, как деятельность лидеров, которые работают в глухих
кварталах (slums).
Ill
Работы лидеров, направленной на низшие слои населения,
было бы достаточно для того, чтобы «захватить первичные
собрания», чтобы составить конвенты из делегатов, преданных машине,
436

и привлечь к голосованию большие батальоны избирателей. Но
существует еще «почетная» часть избирательного корпуса,
которая может выявиться в день выборов и оттолкнуть кандидатов
машины. Так как обычно кандидаты не происходят из среды
более достойных людей, то они и не могут удовлетворять
последних. Чтобы навязать всей партии кандидатов машины, часто
необходима высшая стратегия и особая тактика, требующая особой
изобретательности со стороны самих начальников, самого босса
или руководящего ринга. Азбука стратегии машины заключается
в том, чтобы перепутать все карты избирательной игры. Для этого
на городских выборах никогда не обсуждается вопросов о
честности администрации города, о мостовых и о сточных трубах, но
о протекционном тарифе, о Кубе и Филиппинах. Городские
выборы, о которых идет речь, заранее предопределяют собою
результаты выборов штата или даже президентских выборов; разве
это не подходящий момент для испытания ценности того или
другого местного кандидата? Машина состоит из людей,
политическая нравственность которых вызывает живую критику? Пусть
будет так. Она управляла городом или штатом, как управляет
сатрапия. Может быть, это правда. Но разве справедливо обвинять
партию в индивидуальных ошибках некоторых из ее работников?
Враг близок, и нужно спасать «жизнь партии», этой достойной
партии. Кто поднимет на нее руку отцеубийцы? В другой раз
ставка бывает еще больше: партия, которой думает служить
машина, тождественна с проблемой, от которой вполне зависит
ежедневное существование большей части граждан, как,
например, покровительство национальной промышленности или
денежная единица; развал партии равносилен финансовому краху, за
которым последуют анархия и социализм; при таких условиях что
значат люди? Нужно следовать за знаменем. И каждый раз
существует такое исключительное положение, которое заставляет
голосовать за список партии, каков бы он ни был, голосовать
даже за «желтую собаку».
Эта игра со смешанными картами очень часто дополняется
тем фактом, что машина в нее подкидывает фальшивые карты:
она выдвигает кандидатов высокого достоинства, репутация и
социальное положение которых заранее, кажется, исключают
мысль о том, что они сделаются подчиненными машине; но
благодаря слабости их характеров или отсутствию проницательности
они сделаются, без всякого сомнения, послушным орудием в
руках искусных руководителей машины, они будут делать то, что
хочет машина, и покрывать ее своей почтенностью. Эти
подставные кандидаты обозначаются названием figure-heads
(возглавляющие фигуры). Figure-head является почти классическим
персонажем. Его можно встретить во всех сферах политической жизни,
где господствует партийная организация: между делегатами
конвента, и в особенности в конвентах штата, на важных выборных
437

постах, как, например, мэр, а иногда и в должности губернатора
штата.
Другим видом кандидатов, при помощи которых машина
играет с избирателями, являются выдуманные кандидаты (dummies,
играющие немую роль «болванов» в висте). Опасаясь, как бы ее
настоящий кандидат не был отвергнут избирателями как
недостойный, машина выставляет впереди него другого кандидата, в
десять раз еще менее достойного. Эта отвратительная
кандидатура вызывает возмущение человеческого достоинства, и,
почтительно склоняясь перед общественным мнением, машина
смиренно отводит этого кандидата, чтобы поставить на его место того,
кого она наметила in petto (в душе). Публика принимает тогда
этого последнего, как меньшее из двух зол, с настоящим
облегчением и поздравляет себя с новой демонстрацией полного
могущества свободного мнения демократии, одной манифестации
которого достаточно для того, чтобы уничтожить политических
пиратов. В высшей степени гнусный кандидат, который сам
добровольно стушевался, и является болваном (dummy). Нередко
роль этого болвана выполняется машиной соперничающей
партии. Если эта последняя недостаточно сильна, чтобы провести
свой список, она предпочитает войти в соглашение со своей
соперницей и помочь ей выбрать своих кандидатов, чтобы получить
в награду часть добычи. Для этой цели она намечает от себя
таких кандидатов, которые скорее оттолкнут, чем привлекут
избирателей, заранее осуждая их на провал, с тем чтобы лучше
укрепить кандидатов машины соперничающей партии. Эти
коварные комбинации являются лишь одной из форм, под которыми
происходит объединение враждебных машин, которые вместо
того, чтобы бороться, часто находят более выгодным войти в
соглашение и заключить сделку (deals): голосами избирателей торгуют
(trade), машина демократов дает свои голоса республиканскому
кандидату на пост губернатора, взамен чего республиканская
машина помогает провести список демократов на городских
выборах. Когда разражается громадное движение независимых
избирателей «реформаторов», союз двух машин неоднократно
старается спасти самый режим машины, систему добыч, которая дает
жизнь политикам.
Когда независимые внутри партии становятся слишком
угрожающими, машина, на которую нападают, старается наладить
«гармонию»: она обращается к ним с горячим призывом о
единодушии, расточает обещания, что администрация будет честной,
подписывается подо всем, чего от нее хотят в области
декларации принципов, программ, лишь бы кандидаты принадлежали
машине. В случае надобности она оставляет для сопротивляющихся
место в списке, она бросает в виде подачки общественному
мнению несколько выборных должностей, которые предоставляются
очень почтенным личностям; если есть возможность, она их
выбирает среди возглавляющих фигур (figure-heads); если нет, она
438

решительно отказывается от этих должностей. Если народное
мнение высказывается с известной твердостью в пользу какой-
либо кандидатуры, машина спешит к этому приспособиться.
Гибкость, с которой машина старается примениться к
обстоятельствам, не имеет границ; она способна, для того чтобы отвлечь
общественное мнение, влезть в новую кожу, сделаться совершенно
«почтенной» и создать даже знамя «реформы», двинуться
священной войной против коррупции политиков, в особенности,
когда эта последняя внедрилась в машину противоположной партии.
Все это продолжается ровно столько, сколько нужно, чтобы
прошла гроза; когда народное волнение успокоится, машина
вернется к своим прежним методам. Кроме моментов кризиса, она мало
беспокоится о том, что думают честные люди о ее делах и
злоупотреблениях; она спекулирует на безразличии и апатии
большей массы избирателей. Опыт ее редко обманывает; в моменты
затишья она может маневрировать кандидатурами по своему
усмотрению, и этого достаточно для того, чтобы сделать ее
хозяйкой положения. Все дело обмана общественного мнения,
которым занята машина, мощно дополняется прессой партии.
IV
Сознавая, что машина ведет за собой руководителей выборов,
все заинтересованные в выборах волей или неволей признают ее
власть. Кандидаты партии первые отдают себе отчет в том, что
совершенно невозможно достичь цели помимо машины и еще
меньше, находясь в оппозиции к ней. В значительном
большинстве случаев огромного количества избирательных расходов и
сложности избирательного дела достаточно для того, чтобы
помешать кандидатам в одиночку добиться народных голосов; если
искатель не признан машиной партии, от которой он себя
предлагает, он должен построить свою машину, как путешественник
построил бы железную дорогу для личного употребления. В силу
тех же условий, которые нам известны, машина пришла к тому,
что обратила выборы в промысел, эксплуатируемый наподобие
других промышленных предприятий, по методу концентрации
капитала и работы над сырьем. Так как она может выпускать свой
продукт на наилучших условиях, она принимает заказы, она
принимает выборы по подряду: если человек хочет сделаться
городским советником или членом законодательного собрания, ему
надо лишь сговориться с машиной, «повидать» босса и условиться
о цене; машина берет на себя остальное. Так как она
осуществляет монополию в своей части, она может отклонить
предложение без всякого повода, т.е. запретить искателю сделаться
кандидатом. С другой стороны, традиция местных кандидатур,
исключающая кандидатов, не имеющих места жительства в данном
избирательном округе, мешает искателю, отвергнутому боссом,
искать счастья в другом округе. Таким образом, босс имеет не-
439

ограниченную власть над кандидатами, он может по своему
усмотрению открыть или закрыть им двери к политической жизни.
После того как кандидаты уже выбраны, они все еще
остаются под властью машины: всякий государственный служащий
должен предоставить в распоряжение машины все свое влияние, как
то, которое ему даст его должность, так и то, которое зависит
от него лично. Исполнительная власть, и в особенности
чиновники, стоящие во главе учреждений, являются первой добычей
машины, так как они в первую очередь располагают тем, чего
добивается машина: низшими должностями в государственных
учреждениях, которыми она оплачивает своих henchmen и workers.
Руководители учреждений предоставляют ей «патронаж»,
который доверили им по закону. Городская машина требует от них
мэра; машина штата получает от губернатора должности штата;
босс штата вырывает у президента Соединенных Штатов
назначение на союзные должности своего штата. И каждый из них
часто уступает требованиям и настойчивости машины по тем же
причинам, которые уже выявились перед нами при историческом
изучении организации партий в том, что относилось к президенту.
Эти же причины еще в большей степени влияют на чиновников
низшего ранга. Вот, например, крупный местный чиновник,
губернатор штата; он не нуждается, иногда он даже очень богат,
миллионер; но его политическая судьба целиком зависит от машины,
она его вытащила из «темноты», и если он ее покинет, то
вернется в ту же «темноту». Между тем он имеет еще более
честолюбивые стремления, он хотел бы сделаться сенатором
Соединенных Штатов или даже мечтает о Белом доме. Люди машины
теснят его со всех сторон, и, так как он обычно обладает слабым
характером, он быстро сдается, как бы он ни был преисполнен
добрыми намерениями. Вглядевшись ближе, мы увидим, что
губернатор колеблется между страхом перед общественным
мнением и боязнью перед машиной и используется для выполнения
заданий то той, то другой стороны. Исполнительная власть
осуществляет патронаж не только в пользу машины. Там, где босс
«обладает», как говорят, губернатором, он заставляет его
налагать свое вето на решения законодательного собрания,
препятствующие машине: дать помилование избирательным мошенникам и
продажным чиновникам, входящим в состав машины, случайно
приговоренным судом, и т.д.
Тем не менее с некоторых пор губернаторы штатов и другие
высокие чиновники проявляют большую независимость в
отношении машины. Многие из них, начав службу, считают, что они
обязаны успокоить общественное мнение, объявив свою
независимость от боссов и партийных организаций. Некоторые из них
ведут даже ожесточенную борьбу с машинами.
Законодательная власть также предрасположена к тому,
чтобы подпасть под власть машины, в особенности законодательные
собрания штатов и муниципальные собрания. В каждом законо-
440

дательном собрании машина «располагает» известным числом
членов, которым она оплатила избирательные расходы: эти
преданные души машины составляют ядро, которое быстро растет
благодаря запугиванию и вовлечению в коррупцию тех членов,
которые прибыли с чистой совестью. В следующей главе будет
показано, как люди организации, действующие хлыстом
партийной дисциплины, делаются хозяевами собраний путем создания
законодательного кокуса. Даже непримиримые депутаты
подчиняются из боязни того, что предложенные ими законы, в которых
особенно заинтересованы их избирательные округа, не будут
приняты. Некоторые депутаты позволяют себя покупать. Еще в
большем числе другие честные люди, обычно пришедшие из
сельских округов, по слабости поддаются влиянию агентов коррупто-
ров, которые им устраивают западни и вовлекают их в пьянство,
разгул, азартные игры и т.д. Председатель собрания, который не
только председательствует во время прений, но оказывает также
очень большое влияние на законодательство, является креатурой
машины, назначенной по ее приказанию. По последним
сведениям, машина является хозяином законодательства. «Власть позади
трона больше, чем сам трон» перестает быть метафорой, чтобы
сделаться материальной действительностью, как, например, в
законодательстве Миссури, где босс имел обыкновение стоять за
креслом председателя, спрятавшись за занавеской, откуда он
отдавал свои приказания или вносил изменения в обсуждаемые
билли. Законодательство, которого требует и вымогает машина в
собраниях штата, очень различно: иногда оно касается создания
новых должностей, которые надо распределить среди политиков;
законных или других выгод для компаний, которые являются
поставщиками денег на предприятия политиков; уменьшения
обложений этих компаний; создания монополий в пользу частных лиц.
Машина также вторгается и в городское управление, и это
даже является главным театром ее деятельности и ее
злоупотреблений, как мы это знаем из исторического очерка системы
кокуса. Легче «построить машину» в городе, чем в штате. Добыча там,
так сказать, ожидает мародерских боссов и ринги: заключение
контрактов, сдача общественных работ, предоставление «льгот»,
создание синекур в городских учреждениях или, вернее, на
бумаге. И если машина доведена до совершенства, городские
советы подчиняются боссу не менее, чем собраниям штатов. Один
хорошо известный публицист, который собирал анкету в городе,
управляемом боссом, заметил ему с сарказмом: «Конечно, вы
имеете мэра, городской совет и судей?» — «Да, но у меня есть
также и телефон», — ответил босс.
Само министерство юстиции не ускользает из-под влияния
машины, так как судьи, будучи выборными чиновниками, должны,
так же как и другие, быть занесены в избирательный список
(slate). Низшие судьи, мировые судьи, часто набранные среди
henchmen'oB машины, обычно являются ее смиренными служите-
441

лями. Они помогают машине держать в руках большую часть
избирателей и, выполняя свои функции, воплощать для народных
масс наиболее близкую и наиболее влиятельную после полиции
государственную власть. Среди высших судей машина проявляет
наиболее вредное влияние на представителей органов юстиции
(prosecuting officers), заставляя их прекращать или
приостанавливать» как об этом уже упоминалось, преследования,
возбужденные против ее протеже. Судьи высшего разряда, подобранные с
большим вниманием ввиду важности их социальных функций,
довольно честно выполняют свою задачу, поскольку не
затрагивается «политика»; но в случаях, когда замешаны интересы партии
и машины, они способны подпасть под влияние партийных
соображений. Босс может отомстить им за их независимость, одного
движения бровей босса достаточно, чтобы положить конец самой
блестящей, самой достойной юридической карьере; проведя
выборы судьи, он считает, «что имеет право, — как сказал босс
Таммани, — проводить свои взгляды».
Глава седьмая
ПОЛИТИКА И МАШИНА
(Окончание)
I
Необычайная власть, которой пользуется машина, власть
неслыханная при режиме свободных установлений, в конечном
счете сосредоточена в лице одного человека, босса: каков же этот
человек, который пользуется подобной властью? Рассмотрим
ближе эту личность, в которой воплощается машина и ее
деятельность.
Можно различать два главных типа босса: босс города и босс
штата. Тип тот же, различны лишь черты; более грубые у одного,
они часто бывают более тонкими у другого. Скромный по
происхождению городской босс — это типичный образец человека,
«пробивающегося в люди» (self-made man). Будучи иностранного,
большей частью ирландского, происхождения, рожденный в
большинстве случаев в иммигрантской семье или высадившийся
на американскую почву с родителями иммигрантами в очень
молодом возрасте, он начинает свою политическую карьеру на
улицах большого города продавцом газет, кондуктором трамвая,
артистом странствующего цирка или. что еще чаще, мальчиком в
винной лавке у земляка ирландца. Там он познает
профессиональные тайны политиков из разговоров heelers и участковых
политиков; там он научается измерять глубину человеческих
сердец благодаря откровенности, которую вызывает щедрое пламя
442

вина, и, почувствовав в себе призвание, он вступает в армию
heeler'oB. Из repeater (человек, который голосует несколько раз
под фальшивым именем) он быстро становится руководителем
группы repeaters, а потом лидером избирательной секции. Тем
временем он может уже сам подняться и на более высокую
ступень социально-экономической лестницы, сделавшись хозяином
кабака. Будучи менее счастливым, он найдет средства к
существованию и социальное положение в синекуре, предоставленной
ему боссами партийной машины в городском управлении.
Усиливая изо дня в день свое влияние, он создает небольшую
местную машину; с ее помощью он входит в городской совет, в
эту обетованную землю, где течет молоко и мед в виде
контрактов на общественные работы и получения поставок с торгов или
даже «льгот» или концессий, которых добиваются богатые
компании. Становясь лидером округа, он начинает борьбу за
поглощение других менее сильных окружных лидеров и в конце
концов избавляется от соперников. Вульгарный демагог, он
привязывает к себе бедное население и, торгуя его голосами, становится
цезарем машины и города. Такая оживленная и в то же время
столь «трудовая» карьера иногда бывает прерываема более
драматическими событиями, как, например, уголовным
преследованием с обвинением в убийстве или менее важным столкновением
с правосудием, которое может внезапно и как бы случайно
пробудиться; и тогда, так же как его знаменитый предок Твид, он
забудет невзгоды власти в спокойном уединении тюрьмы.
Босс штата обыкновенно американского происхождения. Его
карьера обычно более почтенна, и в то же время в некоторых
случаях его прошлое очень выигрывало бы, десли бы его не
«вскрывали». Войдя молодым в «политику», будущий босс штата
медленно творит свою карьеру теми же приемами, как и босс
низшего разряда. Работая под начальством крупного босса,
выполняя его поручения во всех частях штата, он связывается с
местными политиками, изучает их сильные и слабые стороны и
распознает выгоду, которую он может получить от каждого из них.
С более сильными он заключает наступательные или
оборонительные союзы. Сильный этой дружбой и поддержкой, частью
основанных на материальных интересах, частью же окрашенных
личной привязанностью, он выдвигает себя как обладателя
союзного патронажа и счастливо спекулирует на этих фондах, он
постепенно достигает того, что включает в сферу своего влияния
весь штат в целом. Эта блестящая карьера человека, пришедшего
с низов для того, чтобы сделаться руководителем управления
большого города или штата, не занимая обыкновенно никакого
официального положения, является, с начала до конца, триумфом
высшей способности: умения управлять людьми. Неизбежно
обладая недостаточной суммой благ, которые он мог бы
предоставить бесчисленным вожделениям, он специализируется на
гениальном распределении «хлебов», деля их на правильные части и
443

точно распределяя куски, которые он должен предложить
каждому. Одним он дает выгодное пастбище мест, должностей, денег
и влияния, другим тощую пищу обещаний. Как в шахматы, он
играет на нуждах и аппетитах, на легковерии и тщеславии.
Приспособленный для этой игры, глубоко расчетливый,
холодный, неспособный уступить под впечатлением момента, но
очень способный принимать быстрые и смелые решения для того,
чтобы справляться с тяжелым положением, — таков обычный
«ум» босса штата, ум, который является отличительной чертой
этой породы. Но личные качества боссов могут быть различными:
бывают боссы грубые, дерзкие, резкие; и бывают боссы
любезные и даже «обольстительные» или «магнетические». Но их
приветливость никогда не доходит до экспансивности; босс
обыкновенно сдержан, всегда собирается с мыслями. Этому Мольтке123
партийной машины легче быть молчаливым, потому что он не
владеет шестью языками, со знанием которых умел молчать великий
руководитель немецкого генерального штаба; часто босс не знает
даже своего родного языка, он не умеет правильно ни говорить,
ни писать по-английски. В действительности образование,
полученное боссом, очень ничтожно. Между тем, благодаря
восприимчивости и упорной энергии, которая характеризует
американца, многие боссы, в особенности среди тех, которые поднялись
до положения босса штата, приобретают не только лоск этикета
и манер, но научаются даже маскировать пробелы своего очень
недостаточного первоначального образования. Как культурный,
так и некультурный босс является человеком выдающегося, но
совершенно особого ума, проявляющегося в очень тонкой оценке
существующего .положения. Они не служат ему компасом, его
курсом управляет ветер случайных обстоятельств и личных
комбинаций. Он неспособен дать объяснения проблемам дня. Он ни
писатель, ни оратор, ни даже хороший рассказчик, на трибуне он
казался бы жалкой фигурой. Оппортунизм, приспособляемость,
воплощением которых является босс, запрещают ему риск
инициативы; он предпочитает оставаться в тени общественного
мнения. Неспособный содействовать движению идей, он понимает
их с трудом и воспринимает общественное мнение лишь в его,
так сказать, кристаллизованном состоянии; стремления и порывы
общественного мнения от него ускользают, а возмущения
общественного мнения застают его врасплох. Наблюдая и детально
оценивая человека со всех его сторон, босс неспособен оценить
моральные силы человеческой натуры; глубокий знаток людей,
он не понимает человека. Он никогда не доверяет политической
добродетели и сознательности гражданина вообще; он не
представляет себе, чтобы эти качества могли существовать; лучше
всего он усваивает слабости человека. Некоторые моральные
достоинства политика, которыми он обладает, также сужены в
своем проявлении: он предан своим друзьям до самопожертвования;
он является человеком слова лишь настолько, насколько дело ка-
444

сается определенного человека; если он обещал должности или
какие-либо одолжения, он относится к этим обещаниям, как к
святыне; но, обещав реформы накануне выборов, он завтра
смеется над ними. Смелость и самоуверенность, которые
характеризуют его действия, покидают его в области идей: сделавшись
вдруг боязливым, он прислушивается исподтишка к
общественному мнению, чтобы знать, может ли он на что-либо решиться с
тем, чтобы потом в этом не раскаиваться.
Методы босса в точности соответствуют его уму: он не любит
дискуссий, столкновения идей; это человек затаенных действий.
Он избегает света, его сферой являются интриги, и он владеет
ими артистически. Он устраивает все по секрету, он помалкивает
и заставляет молчать своих помощников до того момента, когда
нужно предстать перед публикой. Но, работая в тени, не
прячется, он проявляет свою власть на виду у всех. Пресса не
разоблачает его, хотя его личность, его дела, его поведение и его
мнимые проекты являются предметом постоянного обсуждения.
Такая огласка вообще ему совсем не неприятна: с ним обращаются
как с большим государственным человеком. Нужно прибавить,
что публика также находит прелесть, мелодраматическую
прелесть, следя за делами и поведением босса. Последний
представляется ей по описанию в газетах, которые не имеют привычки
щадить для босса красок и сравнений, например Мефистофелем,
сменяемым Калиостро, имеющим в своем мешке бесконечное
множество фокусов. Что вытащит из мешка босс, что он будет
делать, что он только что сделал — это все вопросы и гипотезы,
которые помогают рассеять монотонность американской жизни.
Будет справедливо признать, что любопытство является
единственным чувством, которое создает боссу весьма естественную
популярность. Это человек, который, выйдя из небытия, оказался
на верху величия, поражает воображение американцев и льстит
ему. Он признается руководителем людей. Он вызывает в них
восхищение, как конкистадор, завоевывающий царства и
складывающий их в свой мешок. Даже культурные люди и люди
высокой честности часто не могут сопротивляться этому чувству
восхищения перед любимцами судьбы, честными людьми или
пиратами, которых немало в Новом Свете. Порой кажется даже, что
они гордятся своими боссами.
Как общее правило, босс не прилагает много усилий для
испытания своей популярности при народном голосовании, он часто
не добивается избирательных функций для себя самого. Иногда
вопиющая необразованность его мешает ему занять видную
должность; но чаще всего он не хочет рисковать своей репутацией
манипулятора и торговца избирательным материалом, в то время
как, оставаясь за кулисами, он может спокойно дергать за
веревочки и заставлять выбирать людей, которые ему подходят. Босс
штата с удовольствием принимает назначение в сенат
Соединенных Штатов, и именно потому, что он может более легко достичь
445

этого поста посредством интриг и коррупции; сенаторы
выбираются не путем всеобщего голосования, а законодательным
собранием штата, где босс часто является хозяином. Во всяком случае,
босс проявляет свою власть не на государственных должностях.
Его власть по своей природе является скрытой и
безответственной.
Босс извлекает также из своего положения большие личные
выгоды, как материальные, так и моральные. Первые более
значительны: он «делает деньги» и часто составляет капитал. Для
босса города это является большим и единственным делом.
Откуда появляются деньги? Во-первых, босс единолично
распоряжается фондами партии. За этим следуют взятки, даваемые
крупными предпринимателями общественных работ, одолжения от
городских властей. Наконец, босс коммерчески эксплуатирует
pulls, которыми он обладает над представителями
государственной власти, обеспечивая доходную клиентуру коммерсантам и
адвокатам и в вознаграждение за это участвуя в прибылях.
Справедливо отметить, что если доходы босса значительны, то также
велики и его общие расходы; босс с компаниями, получающими
различными «льготы» или другие преимущества, должен много
тратить, чтобы поддержать свое политическое положение и
чтобы содержать свою машину. Иногда босс отдает ей все свои
доходы и не может разбогатеть путем «политики».
«Незаинтересованный» босс делает «политику» вкуса ради: его страстью
является «политика», т. е. не политические проблемы в прямом
смысле этого слова, но интриги, комбинации и политические сплетни
отдельных личностей. Вот такой «политикой» он наслаждается.
Любовь к власти, удовлетворение автократа, который поднимает
и принижает людей в зависимости от своего желания, является
самым основным двигателем его действий; он пользуется этой
властью за кулисами и на сцене. Политики его обожают, как
короля. Он устраивает приемы даже в своих летних резиденциях;
многочисленные просители должностей ожидают там своей
участи, зависящей от кивка его головы.
Главные помощники босса живут с ним в тесной связи, но в
их отношениях всегда существует оттенок большей или меньшей
почтительности; они носят характер взаимоотношений между
верховным владыкой и его вассалами. Между тем, среди этих
вассалов встречаются власть имущие, с которыми начальник
должен считаться, как король Франции считался с герцогом
Бургундским, с герцогом Нормандским и с графом Фландрским. От этого
обязательства не избавлен даже такой влиятельный босс, как
руководитель Таммани; среди его окружных лидеров встречаются
люди, которые не зависят от босса ни в отношении заработка, ни
в отношении своего положения, которые делают «политику» по
своему вкусу и честолюбию, которые проявляют в своих округах
неоспоримую личную власть и которые имеют многочисленных
вассалов и преданных им людей. Босс штата, даже такой могу-
446

шественный, как босс республиканцев в Пенсильвании,
находится в зависимости от предприятий некоторых своих подчиненных,
охваченных желанием устроиться «за свой счет» (to set up for
themselves). Бывает иногда открытая борьба, когда крупный босс
состязается со своими непокорными вассалами, как
Людовик XI124 с Карлом Смелым125, но в конце концов он мирится
с ними. Когда можно, он без раздумья подавляет возмущение
своей властью или при помощи коррупции; он смещает виновного
или подозреваемого в неверности окружного лидера, или же он
подрывает его положение в районе, подкупая первичные
собрания деньгами, чтобы помешать «мятежнику приобрести
делегатов», без которых последний ничего не сможет сделать. Чтобы
покрыть эти чрезвычайные расходы, вымогает деньги у
корпораций и у финансовых компаний совершенно так же (это еще черта
сходства с феодальными правами), как средневековый король
вымогал средства у буржуа, торговых людей своих добрых
городов, для того чтобы идти войной на восставшего вассала.
Таков босс в своей общественной роли. Иногда он бывает
исключительно честным, его семейная жизнь часто
безукоризненна, он может вести свою торговлю, аккуратно выполнять обряды
религии, иметь свою скамью в церкви. Такая же характеристика
будет правильной и в отношении подчиненных политиков.
Маленький или большой политик принимает совершенно просто, не
отдавая себе, может быть, в том отчета, доктрину двух моралей,
одной для частной жизни и другой для общественной.
В последние годы появились благородные политические
деятели, которые, употребляя методы боссов для того, чтобы
установить и поддержать свое влияние, использую^ свою власть, с
большей или меньшей незаинтересованностью, для народного
блага. Люди характера и идей, с возвышенными и широкими
политическими взглядами, они, казалось, создали новый тип босса,
который оттеснил на задний план классический тип босса. Тем не
менее, образцы нового типа этих белых ворон недостаточно
многочисленны, чтобы установить новую породу. Политики, о
которых идет речь, являются просто исключительными личностями,
но было бы преждевременно говорить о «новой игре»,
начавшейся в «практической политике». Перемена, которая уже
достигнута, заключается в следующем: резко выраженные черты босса,
которые только что здесь представлены читателю, в
действительности стали менее заметными.
II
Власть, которой босс так широко и глубоко пользуется, тем не
менее далека от того, чтобы оказать влияние на всю политическую
жизнь. Подобно тиранам греческих городов или итальянских
республик, босс не стремится установить свою власть в городе в
целом. Все его предприятия, касающиеся общественной жизни,
447

сводятся к тому, чтобы устроить выборы по своему усмотрению,
определить всех своих сторонников на должность и изгнать всех
своих врагов; протежировать первым, обезвредить вторых,
используя материальные выгоды, присвоенные этим должностям, и
влияние, которое они доставляют. Если он «наказывает своих
врагов», если он провоцирует измену, то он это делает
единственно для защиты самого себя; он совершенно оставляет в покое
граждан, которые не вмешиваются в эту борьбу. Если он бывает
часто деспотом, то он скорее делается им по необходимости, по
ремеслу, чем по своему желанию. Он желает, наоборот,
приобрести себе возможно больше друзей и всем нравиться, так как,
каков бы ни был источник его власти, материальную ее сущность
составляет количество голосов, отдаваемых его кандидатам.
Вполне интеллигентный босс никогда не может быть
беспричинно высокомерным и деспотичным; он проявляет свою власть
тирана с умеренностью и добродушием. К тому же в этом нет
больших заслуг с его стороны. Если бы он захотел пойти дальше, то
натолкнулся бы на права, предоставленные гражданам.
Недостаточно того, чтобы босс командовал исполнительной и
законодательной властью, так как этим последним еще не все доступно.
Американская конституция обеспечила защиту основных прав
человека и гражданина от притеснений, поставив их под охрану
верховного правосудия, которое может, как внеконституцион-
ное, изменять не только административные акты, но даже самые
законы; все правосудие же в целом еще не находится под ударом
босса.
Областью, наиболее подверженной предприятиям машины,
является городское управление, вследствие его крупных средств,
представляющих собой богатый материал для грабежа и
находящихся, так сказать, под рукой. Финансы города, над которым
господствует машина босса, всегда тяжело отягощены
бесполезными или преувеличенными расходами. Учреждения всегда
переполнены значительным числом синекур, которые не имеют
другой цели, как предоставить работникам машины возможность
числиться на бюджете; выгодные общественные работы сдаются
с торгов по безумным ценам; эксплуатация городского хозяйства
отдается концессионерам ни за что на смехотворных условиях.
Однако бывает часто, что средства городов, которые еще не
захвачены машиной, расходуются не с большей экономией.
Растраты, практикуемые боссами, вознаграждаются до некоторой
степени лучшим и более ответственным администрированием
городскими департаментами, которое обязано тому факту, что члены
советов этих городов и их служащие более дисциплинированы.
Машина, намечающая всех кандидатов на государственные
должности и превращающая их в послушные орудия, заботится в
своих собственных интересах о том, чтобы сделать возможно
лучший выбор, и, раз выдвинув их, она заботится о том, чтобы
они ее не скомпрометировали. Вместо того чтобы отвечать перед
448

народом, они ответственны перед машиной; хотя ответственность
и изменилась, но она все же осталась реальной и тем более
реальной, что власть машины более централизована, более
персональна и более непосредственна. Кроме того, масса мелких
служащих не бесчестна; они получают свои места из рук машины,
чтобы обеспечить себе скромный заработок. И, выполнив первую
обязанность своего долга, который заключается в обслуживании
машины, когда налог на их время, на их усилия, на их совесть
ими внесен, они честно отдают остальное народу. Городская
администрация, управляемая наиболее коррумпированной
машиной — я имею в виду Таммани-холл, — представляет
поражающую демонстрацию этого состояния вещей.
Из всех государственных учреждений больших городов
наиболее оскверненной машиной боссов является полиция, помощь
которой для них особенно ценна. Полиция полна «политики». Она
защищает подлоги, учиненные на первичных собраниях и
выборах сторонниками машины; она притесняет ее врагов,
предъявляющих свои права избирателей; она закрывает глаза на кабаки,
нарушающие права, на игорные дома и на дебоши, за которые
платят подать машине. Но помимо этого полиция исполняет свои
обязанности, и исполняет их в общем довольно хорошо. Другие
городские учреждения также заражены «политикой», но в
меньшей степени. Машина ищет в этих учреждениях материала для
добычи: мест, контрактов и т.д. Она использует для этой цели
иногда пожарные команды, иногда госпитали, иногда школьные
советы, вводя в них в качестве вознаграждения политических
работников, которым не было возможности дать что-нибудь
лучшее. Но как бы ни была удовлетворительна в своем целом
администрация городов, управляемых машиной, настолько прилична и
честна, что служащие даже не заражены рутиной, все же дух,
царящий в администрации, является отсталым и лишен
вдохновения и размаха.
Деятельность законодательных собраний также не вполне
осквернена машиной. Законодательные собрания штатов, которые
вотируют законы по приказанию босса, чтобы увеличить его
возможности патронажа или чтобы предоставить привилегии или
монополии компаниям, находящимся в союзе с боссом, вотируют
также хорошие законы, законы, полезные для народа. Добиться
подобных законов даже легче с помощью босса. Вместо того
чтобы агитировать и оказывать давление на мнение часто тяжелых
на подъем членов законодательного собрания, лучше обратиться
к боссу; этот последний отдаст приказание, и закон пройдет, как
письмо по почте. В этих случаях режим босса представляет
выгоды системы «просвещенного деспотизма». Босс использует
также свою власть, чтобы отклонить вредные попытки в
законодательстве, исходящие от некоторых членов законодательных
собраний: они хотели бы заставить богатые компании плясать под
их дудку путем симуляций биллей, направленных против этих
15— 1445
449

компаний; но если эти компании пользуются заранее оплаченной
протекцией босса, он делает знак, и автор билля исчезает, как
ученик, пойманный на месте преступления. Босс с таким же
успехом может остановить прохождение хорошего мероприятия,
проводимого «независимым», т.е. упорным в глазах босса членом.
Таким образом, в штате, так же как и в городе, босс действует
как дисциплинарная сила, как для блага, так и во вред.
Пользуясь не только узурпаторской, но и безответственной
властью, босс может всегда нарушить пределы сдержанности.
Как и всякому самодержцу, неограниченная власть, рано или
поздно, может вскружить ему голову; он делается самодовольным,
заносчивым и деспотичным; он переходит границы той
развязности, с которой он или его люди располагают по своему
усмотрению государственными средствами. Наконец, народному
терпению наступает конец, разражается возмущение, и машина
«разлетается вдребезги». Судьба всякой машины подобна судьбе
разбойника, который кончает свое существование на эшафоте. Это
лишь вопрос времени. Но как повешение калабрского или абруц-
цкого бандита совсем не мешает тому, чтобы в горах,
являющихся театром его подвигов, у него тотчас же появился
последователь, так же «разлетевшаяся вдребезги» машина в короткое
время перестраивается тем же или другим боссом с тем, чтобы его,
в свою очередь, постигла участь его предшественников. Этот
режим в некоторых отношениях подобен тому, который некогда
был охарактеризован словами: «деспотизм, смягченный
убийством». Здесь убийство является лишь символическим, так как
свободные установления позволяют произвести революцию
совершенно мирным путем, простой игрой в избирательные бюллетени.
Американскому народу стоит лишь, по выражению оратора
трибуны, «подняться в своем могуществе и величии», и все вернется
к порядку. В действительности он поднимется меньше в своем
«величии», чем в своем гневе. Бесстрастный и апатичный в
течение долгого времени, он поднимается вдруг в пароксизме гнева,
бьет без жалости и без разбора: виновные и невинные, все
одинаково хороши для того, чтобы произвести гекатомбу, которая
ему нужна. Власть общественного мнения, которая, казалось,
должна господствовать и в действительности господствует в
Соединенных Штатах над всеми и над всем, добирается наконец до
политиков, однако настигая их скорее случайным путем,
исключающим всякую регулярную ответственность. Власть, которую
общественное мнение распространяет на машину, является
властью суда Линча.
Почтительность и покорность, которые машина видит себя
обязанной выказывать в отношении общественного мнения,
граничат, следовательно, с риском пробудить спящего в народе
Линча. Она оказывает, конечно, большое внимание общественному
мнению, она внимательно наблюдает за состоянием умов, и в
случаях, когда возможно дать удовлетворение общественному мне-
450

нию, если это ей недорого обходится, машина делает это с
поспешностью. Но часто это для нее невозможно, т.е. если бы она
всегда уважала интересы народа, она разрушила бы свое
собственное благополучие. Боссы соглашаются лишь с очевидностью.
Чаще же машина все-таки частично рискует, и только после того,
как ее побьют, она делается умнее. Она тогда дает великолепных
кандидатов на выборах, делается незаменимой, скромной,
культивирует добродетель, пока ей вновь не удастся усыпить
общественное мнение. Ответственные члены партии, богатые люди,
которые из лойялизма к партии вносят ее машине крупные
средства по подписке в фонд избирательных кампаний, действуют в
качестве узды на боссов, когда речь идет о важных
кандидатурах. Гораздо более эффективно в качестве узды на машину
действует машина соперничающей партии: в случаях, когда обе
партии находятся в равновесии, небольшое число добрых граждан
может способствовать победе той или другой из них, и тогда обе
машины заняты тем, что взапуски ищут расположения этих
независимых избирателей, составляя свои избирательные списки из
имен настолько почтенных, насколько это допускает коммерция
машины. Это вмешательство независимых избирателей является
коррективом к злодеяниям машины, который часто становится
важным и действенным.
Наиболее значительные ограничения, которые встречает
власть машины и политиков, исходят от экономического и
социального характера среды. Там, где население более однородно и
менее густо, где общественное мнение, следовательно, обладает
большим постоянством и утверждается с большей силой, машина
не может себе позволить того, что она себе позволяет в больших
городах, где народное сознание подавлено колоссальным
скоплением разнородных элементов, собранных в общую кучу. Дела
машины не ускользают так легко от внимания публики, и в силу
необходимости она более осторожна и более скромна в своих
вожделениях. Там, где нельзя получить значительных городских
работ, заключить крупные договора и где нет могущественных
компаний, интересы которых зависят от администрации или
законодательства, одним словом, там, где материал для грабежа
недостаточен, машина в силу необходимости должна быть
воздержанной. Таким образом, частями Союза, наименее оскверненными
машиной и политиками, являются сельские округа.
Преимущественно земледельческий Юг, где мало крупных городов, не
является достаточно благоприятной почвой для развития машины.
Исключая два крупных города, Новый Орлеан и Луисвилль, гнусный
тип босса совсем не встречается на Юге. На Западе машина
процветает в большей степени, проявляя бесконечные вариации в
распространении своей власти и своих злоупотреблений. Главный
очаг машины и босса находится в восточных штатах, богатых и
населенных, где социальная дифференциация сделала большие
успехи. Если соединить все части Союза, где машина находится
15*
451

у власти, это составит лишь часть страны, но эта часть будет
содержать в себе почти треть населения Соединенных Штатов и
сосредотачивать, по крайней мере, 3/5 их экономических интересов.
С другой стороны, благодаря моральному подъему,
происшедшему в последние годы во всей стране, о чем будет еще
упомянуто, власть машины ослабела, и если боссы все еще
существуют, то все же они совершают свои дела с меньшим презрением
к стыдливости, с большим уважением или, вернее, опасением в
отношении общественного мнения. Медленно, но верно машина
преобразовывается. Она ставит на государственные должности
лучших людей; ее способы эксплуатации народного достояния
менее грубы; случаи открытого расхищения народных денег
более редки. Общественное мнение этого больше не терпит, как во
времена Твида.
III
Но почему же власть машины, даже ограниченная и
ослабленная, тем не менее существует? Почему ее терпят при полном
развитии демократии?
Многочисленные элементы ответа на этот вопрос были уже
выявлены, и теперь лишь остается более методично подвести
итог. Первым условием существования и успеха машины
является, разумеется, необычайное развитие выборного режима и
партийной системы, которая создала потребность в чрезвычайно
сложной избирательной механике, пускаемой в ход
специалистами. Но почему эти специалисты должны быть из породы боссов,
и как произошло, что они так крепко завладели
государственными делами и эксплуатируют их с такой легкостью? Наиболее
общее объяснение, которое этому дается, заключается в том, что
машина располагает обширным патронажем или что она живет за
счет богатых корпораций и что, если бы она не имела ни того,
ни другого из этих источников или обоих вместе, она погибла бы
от истощения. Но такое объяснение правильно лишь отчасти, оно
относится лишь к материальным источникам. Последние
действительно очень значительны: места в государственных учреждениях
или надежда на их получение; подати, контрибуции,
уплачиваемые кандидатами, известное число процентов, вносимое
чиновниками; контрибуции, вносимые в фонды машины частными лицами,
богатыми ревнителями партии, и в особенности контрибуции,
которые вносятся финансовыми или промышленными компаниями.
Но еще более крупными являются моральные сокровища,
которыми располагает машина и которые заключаются в
сознательной или бессознательной поддержке со стороны различных
элементов общества. Машина существует и функционирует в полном
согласии с их волей и никогда не идет против них. Первый из
этих социальных элементов, на который опирается машина,
состоит из ее собственных служащих и наиболее близких сторон-
452

ников той социальной категории, которую обыкновенно
обозначают именем «элемент машины». Эти люди работают для машины
так, как если бы они работали для промышленника или
коммерсанта, для всякого, кто мог бы ими располагать. Они честно
зарабатывают на «практической политике», т. к. они тратят свои усилия днем
и ночью. Работа эта, может быть, и не совсем чистоплотна; но ведь
существует же столько занятий, которые требуют отвратительных
манипуляций; всякое занятие имеет свои приемы, и «практическая
политика» имеет также свои. Происхождение заработка,
заключающегося в «добыче», также не содержит в себе ничего
оскорбительного и является естественным. Когда бог, после того как
он создал два больших светила дня и ночи, создал две крупные
политические партии, он приказал им разделить между собой
государственные функции. Не справедливо ли также то, что
должности предоставляются людям, которые «работают» для партии,
и только им. Следуя именно подобным рассуждениям, люди
машины рассматривают независимых членов партии, борющихся
против машины, как ненавистных и презренных; эти граждане не
только мешают им зарабатывать на жизнь, но стараются также,
объявляя себя рыцарями чести, захватить должности, не «делая
работы» для партии; это лицемеры, полные humbug and cant
(обмана и лицемерия). В лучшем случае это лишь законоучители,
профессора колледжей, созерцатели звезд, т.к. правительство
вне партий, составляющее их мечту, является идеей настолько
же абсурдной, насколько и зловредной. Такое прямодушие
оправдывает поведение и возбуждает рвение наемных политиков.
Помимо этой категории своих сторонников, машина, в первую
очередь, располагает народными массами. Преступные,
полупреступные и всякого рода деклассированные элементы, которыми
кишат большие города, приобретаются машиной, потому что она
их покупает за наличные или защищает их против закона.
Более почтенная народная прослойка, имеющая, однако, лишь
временные средства к существованию и составляющая армию
безработных, находит также помощь у представителей машины;
режим боссов с убыточным управлением городов, которыми они
руководят, приносит пользу целой массе мелких людей.
Филантропия и другие хорошие приемы, которыми пользуются
политики, привязывают к ним сердца народа. Можно объявить боссов
народными врагами, разоблачить коррупцию режима машины, но
народ ответит: «Это достаточно хорошо для нас» (good enough for
us). Действительно, он не видит зла, совершаемого политиками,
он знает лишь их любезность и их щедрость. Босс Твид,
совершивший чудовищные растраты, посаженный в тюрьму, ничего не
потерял в уважении и в восхищении, которыми он пользовался в
глазах черни Нью-Йорка, она была убеждена в том, что Твид,
который был так добр к бедным людям, стал жертвой злодеяний
богачей. Машина облегчает им не только их материальную
нужду, но также и моральную. Лидеры машины обладают ласковыми
453

словами для наиболее скромных жителей своего округа; они
принимают участие в их радостях и в их горестях; они находят
симпатичную улыбку даже для «ничтожных и паршивых»; на самые
несчастные души они бросают луч человеческой солидарности.
Они это делают автоматически, по профессии, в отношении всех
без разбора, но они являются как бы служителями культа
братства и стоят ступенью выше, чем священнослужители церквей и
профессиональные филантропы; они ближе к народу, они
дружески ежедневно встречаются с ним, и народ им верит. Они дают
народу лишь подделку солидарности и любви к ближнему, но
если он принимает это так радушно, то лишь потому, что искренние
проявления очень редки и неудовлетворительны и неравномерно
распределены в нынешнем обществе. Людей, находящихся в
лучших условиях, которые «спускаются в народ», как с луны, чтобы
убеждать его голосовать в пользу честных кандидатов,
оппозиционных в отношении к машине, он не знает и им не доверяет, так
как они принадлежат к другому социальному слою.
Это происходит не потому, что избиратель предпочитает
коррумпированного человека; он хочет добра не менее пылко, чем
тот господин в «лайковых перчатках», который приходит
проповедовать ему политическую чистоту; его инстинкты ведут его не
менее настоятельно к тому, что честно, и к тому, что
справедливо, но он расценивает честность и справедливость по-своему. По
его мнению, человек, который не делает зла своему соседу, а
который ему делает добро, не может также причинить зла
обществу и городскому управлению. Народный избиратель еще
оценивает всякое положение при помощи критерия частной морали
и неспособен подняться до морали социальной. Сознательность
масс также не предохраняет их от притягательной силы машины.
Нужны очень большие усилия для того, чтобы понимать и
разрешать выдвигающиеся политические проблемы. Народные умы
прекрасно воспринимают рассуждения; здоровый язык находит в
них свое эхо; но нужно, чтобы вопросы были хорошо
разграничены и ясно поставлены. Поскольку проблема понята, народный
избиратель способен проявить гражданское сознание так же, как
и всякий другой. Но очень трудно достучаться до него и вызвать
в нем доверчивую сознательность к вопросам, приходящим
извне; социальная дифференциация, которая развивается в
Соединенных Штатах так же, как в странах Старого Света, создает
барьер между народом и культурными людьми и все более и
более усиливает антагонизм между классами, мешающий общему
делу.
Существует специальная и очень обширная категория таких
темных избирателей, которая создает у многих убеждение в том,
что моральная несознательность и невежество этих избирателей
используются их руководителями в качестве главной поддержки
машины. Это «иностранный элемент», т. е. иммигранты. Явившись
из стран с более отсталыми политическими установлениями, где
454

они жили среди вырождения и нищеты, неспособные усвоить
сразу нравы и дух американской демократии, эти иностранцы,
число которых насчитывается миллионами, немедленно
приобретая права американского гражданства, делаются лишь орудием
политической деморализации. Однако почти все сознательные
люди американского и иногда даже староамериканского
происхождения, с которыми я имел возможность говорить как на
Востоке, так и на Западе, настойчиво и иногда даже с большим
возбуждением возражали против этого положения. Некоторые из
них указывали даже на то, что второе поколение иностранных
иммигрантов является надеждой страны. Правда, недавно
натурализованные граждане в большинстве случаев неграмотны, но
пропорция неграмотных избирателей американского происхождения
также не менее велика. Бедных иммигрантов легко купить, но
бедные коренные жители также поддаются этому соблазну, и
даже не только бедные. Я уже имел случай заметить, что
избирательная коррупция процветает даже в сельских округах Новой
Англии между обеспеченными фермерами, происходящими из
пуритан. Многие иностранцы представляют в своем целом
великолепные гражданские элементы, как, например,• скандинавы и
немцы. Даже евреи, избежавшие гетто Восточной Европы,
обещают восстановить на американской почве свои гражданские
достоинства. Подводя общий итог, оказывается, что иммигранты
несколько усложняют задачу демократического управления, но
затруднения эти являются лишь временными и относительными.
Молодое поколение ассимилируется с замечательной быстротой.
Движение, имевшее место в последние годы, против иммиграции
в этой стране, всегда открывавшей объятия угнетенным и
оскорбленным всего мира, в меньшей степени оправдывается фактами,
чем расчетами политиков, которые для того, чтобы показать себя
с хорошей стороны, спекулируют на предубеждении грубого
национализма, зависти и ревности, вызываемых заграничной
конкуренцией в некоторых слоях рабочих. Один образованный
американец резюмировал весь вопрос в следующих словах: «Нам
угрожает опасность не от осквернения нас иностранцами, но от
пренебрежения теми идеалами, которыми живет самоуправление
и без которых оно погибает».
IV
Естественный хранитель этих идеалов, общественный класс,
возвышающийся над народными массами своей
просвещенностью и своим богатством, не сумел выполнить своей миссии. Этот
класс, который называется в Соединенных Штатах «лучшим
элементом» (better element), потому что он находится в лучших
материальных условиях, предоставляет общественное дело его
собственной судьбе. Его отречение обязано многим причинам,
которые, однако, все сводятся к чрезвычайно материалистическому
455

духу, которым преисполнены состоятельные и богатые классы.
Объединяясь вокруг одной и той же исключительной заботы:
«делать деньги» (to make money), этот класс измеряет всякое
положение вещей с помощью единственного критерия: приносит ли
это доход (does it pay)? Он находит, что политика «не приносит
дохода», что не стоит пренебрегать своими делами, чтобы
заниматься общественностью, и что более выгодно переносить
грабеж машины, чем тратить свое время на борьбу с боссами, в
особенности если они соблюдают известные границы. Многие члены
«лучшего элемента» мнят себя «слишком хорошими» для
политики, она ниже их, она слишком «вульгарна». Они думают, что
выполняют свою гражданскую обязанность, когда идут в день
выборов опускать в урну список партии; многие же вообще совсем
уклоняются от этого. Наиболее «патриотичные» подписываются
на фонд партии, но отказываются предоставить в ее
распоряжение свою собственную персону и тратить на нее свое время и
свои усилия. Кроме того, фетишизм партии, который
господствует над умами, заставляет многих весьма почтенных избирателей
закрывать глаза на преступления машины; они очень искренно
верят, что противоположная партия является очагом коррупции и
что их партия совершенно честна. Другие же, более
проницательные, ропщут, но опасаются противиться машине на выборах,
убеждая себя в том, что «жизнь» партии в опасности и что не
время выискивать проступки некоторых представителей
организации.
Дух боязливого консерватизма, которым отличается
большинство членов «лучшего элемента», заставляет их опасаться
неописуемых катастроф, в случае если они выйдут из партийной колеи.
Избиратели с философским уклоном мыслей прикрываются тем
принципом, что американское правительство является партийным
правительством, что партии не могут существовать без
организации и что, признавая это, надо платить дань организации. Они
хотят видеть в боссе лишь организатора победы их партии и не
видят в нем корруптора республики. Другие, более осторожные
избиратели удерживаются самолюбием, боясь подвергнуться
упреку, который более всего деквалифицирует человека на
американской почве: быть мало практичным (unpractical), быть похожим
на профессора колледжа, который невинно воображает, что
можно участвовать в политике вне своей партии. Некоторые
избиратели проявляют даже такую независимость, что говорят
о партии с развязной циничностью, однако, когда подходит
время выборов, будучи рабами привычки, они не могут даже
решиться вычеркнуть из партийного списка нежелательных
кандидатов. Наконец, другие и очень многочисленные
избиратели находятся в счастливом неведении всего того, что
происходит в партии, всех политических скандалов и злоупотреблений
политиков. Они не читают газет, не обращают внимания даже на
самые благонамеренные разоблачения, направляемые прессой
456

против машины и против боссов; пресса по своей собственной
вине потеряла доверие публики. Рассуждая каждый по-своему
или не рассуждая вовсе, эти избиратели «лучшего элемента» все
кончают тем, что голосуют за «желтую собаку», выдвинутую
машиной.
Значительная часть этого класса делает это просто из личного
интереса. Это уже не бессознательное или полусознательное
попустительство невежественных избирателей, озабоченных своим
ежедневным куском хлеба, это холодный расчет людей, которые
добиваются благ, находящихся во власти машины. С ее помощью
они могут добиться большего успеха в своих коммерческих
делах, так же как и в области свободных профессий, и достигнуть
тех почестей, которые являются в равноправном обществе
Соединенных Штатов непреодолимой приманкой для множества
людей. Нельзя себе представить, как много людей стремится
«сделаться чем-нибудь» (to be something), добиться государственной
должности, хотя бы на короткое время, либо ради самой этой
должности, либо для того, чтобы воспользоваться ею как
переходной ступенью. Адвокаты поддерживают дружбу с боссами и
не останавливаются перед вступлением в Таммани холл в
надежде на какое-нибудь положение: адвоката города, прокурора,
судьи, положение, которое дает известность в обществе и может
увеличить клиентуру на случай, если придется вернуться к своей
прежней свободной профессии. Вполне почтенные и
образованные люди, рассчитывающие на государственную службу,
доброжелательно относятся к машине: они мечтают о выдвижении в
кандидаты. Представители корпораций усердно платят свою дань,
как «плату за мир», считая, что они должны прежде всего думать
об интересах своих акционеров.
Те, которые не сдерживаются тем, что они рассматривают
как свою обязанность или свой интерес, покорно сдаются без
борьбы и протеста, по простой привычке или апатии. Традиция,
которая поставила в такое выгодное положение режим машины,
была нарушена серьезным образом лишь в последнее время, с
момента морального подъема, упомянутого выше. Но надолго ли?
Непоколебимый оптимизм, являющийся одной из существенных
черт американского характера, удовлетворяется тем, что,
столкнувшись с беспорядками, вызванными машиной в политической
жизни, говорит: «Это устроится» (it will right itself), или иначе: «С
американцами все устраивается» (with Americans the thing rights
itself). Его не выводят из терпения даже картины материальных
опустошений, производимых политиками, и он довольствуется
тем, что говорит: «Мы можем это перенести, «эту» страну нельзя
довести до разорения» (we can stand it, you cannot ruin «this»
country). Что же касается злоупотреблений машины,
рассматриваемых с моральной точки зрения, также нет надобности
волноваться: они лишь указывают на слабость человеческой натуры;
457

без сомнения, люди не ангелы; «такова человеческая натура, чего
же вы хотите»*.
Или же еще, многие граждане, хорошо обо всем
осведомленные, решительно закрывают глаза и затыкают себе уши, отрицая
очевидность. Можно подумать, что, утомленные постоянным
лицезрением боссов, они в одно прекрасное утро решили перестать
верить в реальность такого порядка и сказали себе, что это
только фантасмагория, которой лишь поддаются расстроенные умы и
легковерные иностранцы. Наконец, когда эти граждане,
кичащиеся своей дальновидностью, оказываются прижатыми к стене и
вынужденными признать, что боссы не совсем мифические
существа, они объявляют, что боссизм является венцом всего
управления и что без босса был бы хаос.
Вот слова, которые завершают всякую дискуссию и которые
выражают интимные чувства членов «лучшего элемента»: босс
управляет за них, он их избавляет от скучной обязанности управлять
самими собой и дает им возможность свободно заниматься своими
частными делами. И вот еще последнее объяснение успеха машины:
она является правительством. Она в высокой степени обладает
многими качествами, кроме законности ее происхождения и честности
ее деятелей: персонал ее лидеров и работников составлен путем
естественного отбора и ни в какой мере не формальным способом;
они являются представителями большой массы избирателей, они
связаны с ней и, в особенности, связаны между собой наиболее
тесными узами социальной связи, чувством взаимной
привязанности и феодального лойялизма в отношении к своим руководителям;
индивидуальная ответственность и личное достоинство являются
единственными принципами, которые регулируют их отношения;
твердость, энергия и смелость характеризуют все их действия. Они
обладают именно теми достоинствами, которых как раз и не
хватает обществу в целом, раздробленному, разрозненному, инертному
и неизменно трусливому. Такие существенные принципы
управления, как отсутствие формализма, индивидуальная
ответственность и чувство личного достоинства, как раз противоположны
тем, которые общество позволяет машине себе навязывать, как
эзотерические доктрины, которые в прежние времена отдавали
народ во власть коварных обладателей эзотерической доктрины.
Это — управление, но это не то управление народа народом,
которое было установлено конституцией. Но если это не
народное управление, то каково же оно? В последние годы, которые
были свидетелями народного взрыва против могущества денег,
* По поводу этого аргумента относительно человеческой натуры,
приводимого так часто и так снисходительно представителями «лучшего
элемента», быть может, уместно привести выдержку из одного американского
юмористического журнала: «Томми: — Папа, что такое человеческая
натура? — Г-н Фигг: — Человеческая натура, мой сын, это оправдание, которое
обычно приводит человек, который поступил, как свинья».
458

часто отвечали на этот вопрос следующим образом: это
управление в пользу частных интересов, это коммерческая олигархия,
которая владеет страной. Эти недостойные утверждения
обоснованы далеко не плохо, тем более что они являются
общераспространенными. Изучая пути и средства машины, мы достаточно
хорошо обнаружили те финансовые интересы, с которыми она
связана и которым она служит. Они не являются, конечно,
единственными коррумпированными и даже преступными частными
интересами, сопровождающими машины, но они безусловно
являются наиболее очевидными и наиболее деморализующими. Они
не хотят управлять страной, это не является их главной целью, но,
чтобы добиться своего, чтобы удовлетворить свою алчность, они
систематически стараются сделаться хозяевами всех государственных
административных учреждений. Общая забота о различных
финансовых интересах и естественная общность их методов создает
между ними сотрудничество, которое распространяется, как паутина, на
всю область управления. Они предоставляют наибольший рынок
для всех сил коррупции в обществе, и эти силы привлекаются к
ним самопроизвольно, в то время как партии предоставляют в их
распоряжение честные элементы общества.
Хотя эта картина внеконституционного управления, как она
была только что изображена, в значительной степени
соответствует действительности, однако она в перспективе должна
подвергнуться некоторому незначительному изменению: на вершине
управления не появится больше босс или политический ринг, но
крупный финансовый капитал и крупная промышленность. Боссы
окажутся на более низкой ступени в качестве агентов и
поставщиков частных интересов и разделят эту функцию с другими
посредниками, как деятели парламентских кулуаров (lobby), банды
депутатов или коррумпированных городских советников, за ними
же будет стоять центральный комитет господствующей партии
или же центральные комитеты обеих партий. Такого рода
политический трест, с крупными финансами и с крупной
промышленностью во главе, получил значительное развитие за последние де-
сять-пятнадцать лет, не уничтожив, однако, розничной торговли
политической коррупции, которой занимаются местные ринги и
машины. Они отличаются друг от друга лишь по своим методам.
Политический трест, так же как и трест промышленный, не
имеет нужды прибегать к грубым приемам мародеров; ему
достаточно одной концентрации сил коррупции для того, чтобы с
легкостью достичь своей цели: не расхищая народного достояния, он
создает для частных интересов обширные источники обогащения
посредством новых дополнительных законов или даже
использования существующих законов при попустительстве со стороны
их конституционных хранителей. Боссы и машины, которые
работают над прежним материалом, все больше приближаются к
традиционным методам Таммани. Во всяком случае, настоящего
правительства нет там, где его предусмотрела конституция.
459

Глава восьмая
ВНЕКОНСТИТУЦИОННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО
В ЗАКОНОДАТЕЛЬНОМ СОБРАНИИ
I
После того как партийные организации проникли в различные
сферы публичной жизни с теми результатами, которые нам уже
известны, они кончили тем, что укрепились даже в органах
законодательной власти и достигли там кульминационного пункта в
виде «законодательного кокуса» и «организации палаты» (House
Organization).
Законодательный кокус существует с давних пор. Напомним,
что уже во времена федералистов многие члены конгресса, и в
частности сенаторы федералистской партии, ввели в обычай
устраивать частные собрания, чтобы заранее намечать линию своего
поведения по наиболее важным вопросам, поставленным в
конгрессе; решения, принятые на этих тайных собраниях, которые
были обозначены фамильярным названием кокуса,
рассматривались как обязательные для меньшинства. Этот обычай, введенный
федералистами, несмотря на то, что он был яростно атакован
оппозиционной прессой, был принят республиканцами
(демократами). Один писатель начала XIX в. упоминает об этом в
следующих выражениях: «Во время этой сессии конгресса (8-й) в
дискуссии о мероприятиях, предлагаемых сторонниками
правительства, было меньше свободы и независимости, чем раньше».
Оказалось, что по наиболее важным вопросам линия поведения,
принятая большинством, являлась результатом сделок, совершенных
кокусом, или, иначе говоря, была установлена в частных собраниях
членов-демократов. Таким образом, деятельность
законодательства всегда руководствовалась партийными соображениями и
решениями, принятыми заранее, вместо того чтобы исключительно
направляться здравым смыслом и личными убеждениями.
Вскоре кокус конгресса, как мы это уже знаем, взял на себя
намечение кандидатов в президенты и вице-президенты Союза и
выполнял эту функцию до тех пор, пока демократическое
чувство, проявившееся во всей стране, не заставило его отказаться от
этого. Тем не менее, народная буря не разрушила институт
кокуса, и последний продолжал, при закрытых дверях,
предопределять государственную деятельность конгресса всякий раз, когда
затрагивались интересы партии. Когда вопрос о рабстве расколол
партии, кокус не мог удержать своей власти. После гражданской
войны, с появлением могучей и самодержавной партии, партии
республиканцев, кокус вернулся к власти. При отсутствии в
конгрессе регулярного управления лидеров, такого, какое создала
английская парламентская эволюция, кокус, который стремился
соединить различные элементы партии и обеспечить согласован-
460

ную деятельность, отвечал действительной политической
потребности. Но, избегая яркого света гласности и ответственности,
этот тайный комитет был слишком склонен присвоить себе
диктаторскую власть. Он ее дал почувствовать даже наиболее
видным членам партии. Знаменитый государственный деятель Чарльз
Самнер, испытав на себе тиранию кокуса, поднял по этому
вопросу большие дебаты в сенате в 1867 г. Он протестовал против
«присвоения кокусом не только святой, но и священной власти,
которая торжественно обязывает каждого присутствующего
члена... Мы должны здесь выполнить наш долг сенаторов. Мы не
можем связать себе руки заранее... Вы нарушаете конституцию». Во
время новых дебатов в 1871 г. Самнер (который за это время
был снят по распоряжению кокуса со своей должности
председателя комитета иностранных дел) объявил, что кокус является
лишь «условностью», и отрицал, что его решения могут иметь в
какой-либо степени обязательный характер.
Через- тридцать пять лет, в 1906 г., подобного рода дебаты
были подняты в сенате одним сенатором-демократом против
демократического кокуса. Оратор указал на то, что кокус является
вопиющим нарушением духа и содержания конституции
Соединенных Штатов, что он противоречит равенству представительства
штатов в сенате, так как под режимом кокуса сенатор голосует не как
представитель своего штата, но как представитель других штатов,
сенаторы которых заранее диктуют его поведение.
II
Эта новая атака против кокуса в конгрессе, имевшая место
значительно позднее больших дебатов, поднятых Чарльзом Сам-
нером, доказывает, что кокус все еще жив. И действительно, он
укоренился в привычках и взглядах американцев. Обязательность
для каждого члена законодательного собрания согласовать свое
политическое поведение с решениями кокуса своей партии
приобрела характер неоспоримого правила, приказания этического
характера. Для партий и их руководителей в палатах кокус являлся
классическим и верным средством для того, чтобы сломить всякого
члена, имеющего собственные убеждения, и заставить его подчиниться.
Но, начиная с той эпохи, которая следовала за гражданской
войной, сфера действий и влияния кокуса сузилась. Он оказался
недостаточным, чтобы осуществлять управление лидеров в новых
парламентских условиях. Новые политические и экономические
проблемы все более усложняли деятельность конгресса. Чтобы
преодолеть эти трудности в широком масштабе, развилась система
постоянных парламентских комитетов. Деятельность и обязанности
палат перешли вскоре к комитетам. Их число увеличивалось
бесконечно. (В настоящее время существует больше пятидесяти
комитетов при палате представителей.) Ввиду этого распыления
законодательной деятельности все более и более чувствовалась необ-
461

ходимость в концентрированной власти, и эта власть появилась.
Путь ей был проложен процессом централизации, который
произошел одновременно также и в партийных организациях вне
конгресса и который нашел свое наиболее законченное
выражение в боссизме. Последний достиг Вашингтона наиболее прямым
путем. Боссы, как мы это знаем, вошли в большом количестве в
конгресс и принесли с собой не только свои методы, но также
и власть, которой они пользовались над местными организациями
партий, назначающими и увольняющими сенаторов и депутатов.
Тогда в той и другой палате конгресса образовались
небольшие группы из нескольких лиц, которые управляли партией, как
обыкновенный босс управляет своей машиной.
В палате представителей, в частности, эта автократия
оформилась в виде чрезвычайных полномочий «спикера» (председателя),
окруженного небольшой группой боссов, так называемой
«организацией палаты». Комитеты, которые сделались всемогущими,
назначались спикером в силу регламента. Председатели наиболее
важных комитетов со спикером во главе сделались диктаторами
палаты*. Теперь уже нет более необходимости, по крайней мере,
в такой же степени, как раньше, прибегать к кокусу для того,
чтобы заставить следовать за собой членов большинства;
достаточно приказания организации палаты. Депутатам остается лишь
повиноваться. Сопротивляющийся обрекает себя на
политическое уничтожение в конгрессе, а вслед за этим также в своем
избирательном округе: он не будет назначен спикером и
организацией палаты в один из тех комитетов, которые действительно
имеют какое-либо значение, он будет сослан в комитет по
акустике зала заседаний или в другой комитет того же рода, где не
сможет иметь ни малейшего случая заставить с собой считаться;
его проекты законов будут похоронены в комитетах; спикер не
даст ему даже слова на заседании. Его избиратели скоро узнают
ужасную правду о том, что он «не регулярный», местная же
машина узнает об этом еще раньше; может быть, даже она будет
об этом извещена из Вашингтона. Возможно, что он даже будет
полностью оправдан в своей оппозиции к «организации палаты»,
но все равно на будущих выборах он будет отвергнут.
Единственной прерогативой членов партии является выбор
«короля», и это делается в кокусе. В начале сессии собирается
кокус, чтобы наметить спикера и утвердить старый регламент
палаты. Когда проявляется неудовольствие в рядах партии против
господствующей олигархии и когда в некоторых важных случаях
можно даже опасаться мятежа, собирается кокус в меньшей сте-
После неоднократных атак против диктатуры спикеров со стороны
членов «инсургентов» большинства республиканцев в 1910 г. удалось
ограничить власть спикера при составлении комитетов; ив 1911 г. — после
победы демократов на выборах — когда они получили большинство в палате,
назначения в комитеты были переданы самой палате.
462

пени для того, чтобы умерить разногласия во мнениях, чем для
того, чтобы заставить подчиниться малопокорных членов. Раз
какой-либо член «пошел на кокус», он должен подчиниться
решению большинства, чтобы не сделаться «раскольником» (bolter)
или, как теперь говорят, «инсургентом». Такие случаи
встречаются время от времени. Но «раскольник» ставит этим на карту свою
политическую жизнь*.
Так как вследствие этого многие члены не хотят «идти на
кокус», олигархия созывает иногда вместо кокуса «конференцию»,
которая рассматривается как не влекущая за собой обязательств.
Разница является скорее теоретической. Во всяком случае,
олигархия использует конференцию так же, как и кокус, для того
чтобы зондировать почву. Чтобы быть уверенной в том, что ей
подчинятся, она должна узнать намерения палаты и взвесить
относительную силу различных мнений, точно так же, как босс
города или штата распознает народное мнение, чтобы знать, до
какого предела он может идти.
В сенате, члены которого пользуются большим престижем,
чем члены конгресса, и, разумеется, должны относиться друг к
другу как власть к власти, подчинение сенаторов приказу партии
и ее руководителей не проявляется с такой примитивностью. Но
там установились такие же внеконституционные органы, как и в
палате, функционирующие с таким же успехом. Это прежде
всего партийные кокусы. С точки зрения достоинства сенаторов, ко-
кусы, рассматриваемые как свободные собрания, созываются в
сенате чаще, чем в палате, но решения, которые на них
принимаются, не менее обязательны для сенаторов. В сенате партии
осуществляют также свою олигархию под видом комитета,
называемого руководящим комитетом (Steering committee), комитетом,
держащим руль. Этот комитет назначается кокусом. Официальные
комитеты сената фактически также назначаются кокусом.**
Это было открыто признано со времени последних дебатов в сенате в
1906 г., о которых упоминалось выше: «Если сенатор не соглашается
пожертвовать своими убеждениями... он будет объявлен в своем штате
раскольником, и известно, что это означает».
Газета одного известного независимого сенатора характеризует это
положение следующим образом: «Деятельность законодательства в сенате
Соединенных Штатов находится в руках комитетов. Назначение комитетов
находится в руках кокуса партии... Кокус состоит из нескольких боссов,
нескольких независимых и из многих слабовольных и трусов. Программа
боссов составляется заранее. Она проходит без всяких препятствий... Не
менее двенадцати боссов господствуют над законодательством сената. Их
власть чувствуется по всей стране. Она может покровительствовать или
препятствовать любому делу, она дает привилегии по своему усмотрению,
она может помешать намерениям президента Соединенных Штатов: она
перехватывает его назначения на должности, она насмехается над его злобой,
она относится с презрением к его рекомендациям. Она вычеркивает с
карты четыре пятых штатов и превращает их представителей в сенате в
простых статистов»». (Follette's Weekly Magazine, январь 1909 г.)
463

Решения кокуса в сенате и в палате представителей, будучи
навязаны в порядке морального принуждения, сами по себе не
являются обязательно скверными. Иногда случается, что они
бывают разумными и полезными для того, чтобы проводить
необходимые законы. Но они являются также большой поддержкой
частных интересов, которые стремятся взять верх над
законодательством. Последние имеют в кокусе своих представителей,
которые могут спокойно за закрытыми дверями кокуса
обрабатывать его в их пользу.
II
В законодательных собраниях штатов партийный кокус также
давно существовал под видом регулярного учреждения и прошел
через те же превратности, как и в конгрессе. Менее
возвышенный характер этих собраний и коррупция, которая так часто
царила среди многих из них, привели к тому, что в один
прекрасный день выявились злоупотребления, причиной которых явилась
деятельность этого орудия партии. Кокусы теперь в
законодательных собраниях штатов гораздо менее часты. Прежде всего
это происходит вследствие слабо развитого партийного духа в
этих собраниях. Разделение партий, подобно существующему в
конгрессе, здесь выражено слабее; большинство мероприятий
принимается единогласно, и лишь немногие вопросы становятся
партийными вопросами. Второй причиной является так же, как и
в конгрессе, централизация, происходящая в партийном
управлении. Приказание босса или господствующей олигархии не менее
или даже более действительно в собраниях штата, так что в
большинстве случаев нет необходимости пускать в ход механизм
кокуса. Действительно, спикер и организация палаты не менее
могущественны в законодательных собраниях штатов при решении
судьбы какого-либо билля, и они используют свою власть с не
меньшим произволом; приказаниям «руководящего комитета»
подчиняются не менее, чем в Вашингтоне. Благонамеренные
члены партии жалуются на то, что кокус не был созван, так как
кокус прежде всего означает борьбу. Наконец, в штатах, где
господствует машина, организации соперничающих партий очень
часто действуют согласованно; между ними существует борьба,
которая начинается в первичных собраниях, но которая кончается
в законодательных. Босс или организация палаты не имеют
надобности прибегать к кокусу, чтобы взять верх над оппозицией
честных членов своей партии, так как они всегда могут найти
достаточно коррумпированных членов другой партии, чтобы
собрать большинство в пользу своих зловредных мероприятий.
Партийные кокусы в законодательных собраниях штатов
обычно существуют для намечения кандидатов на пост спикера
или на другие должности палаты, а также на посты сенаторов
Соединенных Штатов (сенаторы, как известно, избираются законо-
464

дательными собраниями штатов). Решения господствующего
партийного кокуса равнозначны выборам законодательного
собрания. Точно так же все усилия и все влияние переносятся с
собрания на кокус. Борьба часто бывает очень оживленной, и
средства, употребляемые в этих случаях, не особенно чисты.
«Lobbyst'bi», агенты корпораций, действуют энергично, чтобы
провести спикера, благоприятного частным интересам, которые
они представляют. При этом предлагаются и даются
обязательства, в результате чего заранее создаются комитеты и заранее
определяется ход законодательного собрания. Случается, но очень
редко, что несогласное меньшинство изменяет кокусу и голосует
на заседании против его кандидатов. Последние не могут собрать
большинства голосов, баллотировки следуют одна за другой, и
создается безвыходное положение. Иногда раскольникам и
удается утомить большинство партии и заставить его выставить
других, более приемлемых для них, кандидатов, иногда же они
соединяются с оппозицией и проводят своих собственных
кандидатов.
Время от времени кокусы созываются для обсуждения
законодательных мероприятий. Редко случается, чтобы 'члены кокуса
не явились на зов. Обычно они «идут на кокус», но иногда, чтобы
не быть связанными решением, которого они не одобряют, они
уходят до голосования: они «выходят из кокуса». Настоящая
дискуссия, настоящая борьба по поводу оспариваемых мер
происходит в кокусе; это там произносятся большие речи. Дискуссия
в палате ведется только для виду. «Расколы» происходят по
поводу законодательных мер точно так же, как по поводу
кандидатур. «Раскольниками» бывают иногда люди возвышенного ума,
иногда же они не стоят большего, чем те люди машины, против
которых они борются.
IV
Несмотря на то что в конгрессе и в законодательных
собраниях штатов кокус уступил место олигархии, он остается высшим
выражением и сокращенным отображением режима партийных
организаций. Дисциплина партии доведена до абсурда: делом
чести является обязанность голосовать против своих убеждений;
«регулярность» вынуждает отрешиться от долга и освобождает от
ответственности за действия, которых нельзя оправдать.
Управление большинства, являющееся притязанием и оправданием
кокуса, сведено к управлению меньшинства; не только
меньшинство партии уничтожено, но и большинство законодательного
собрания лишено своей воли и своей власти. Коррумпированное
меньшинство может диктовать законы. Свобода слова не более
реальна, чем свобода голосования; публичная дискуссия заменена
тайными собраниями. Избавленный от всякой ответственности,
кокус освобождает от нее представителей народа; самое скан-
465

дальное голосование находит готовое оправдание: «это была мера
кокуса», ничего нельзя было сделать. Трусливые и раболепные в
отношении вождей партии, эти законодатели могут не бояться
общественного мнения, которое само дало им эту власть, усвоив
ложное понятие, приписывающее решениям кокуса священное
значение. В то время как кокус исключает гласность и
ответственность, он широко открывает двери тайным влияниям и
коррупции. Компаниям, падким на прибыль, частным интересам,
которые добиваются получить привилегии на то, чтобы грабить
публику под прикрытием законов, изданных под их влиянием,
остается только протянуть руку. Сосредоточив свои усилия на
ограниченном числе членов, они овладевают кокусом, и этот
последний предает им законодательство, которое, в свою очередь,
предает им интересы народа. Таким образом, власть
конституционного управления извращена и отдана на позор внеконституцион-
ному корпусу, которому она дала возможность развиться под
своей сенью. То, что ролью кокуса в широкой мере овладели
организация палаты или боссы, ничего не меняет: и те и другие
являются лишь двумя сторонами одной и той же медали.
Глава девятая
БОРЬБА ЗА ЭМАНСИПАЦИЮ
I
Неужели американская демократия навсегда обречена на
такое состояние вещей, которое мы только что описали? Разве нет
выхода? Многие добрые граждане уже с давних пор потеряли
надежду найти такой выход. В действительности последние
тридцать или сорок лет, которые были отмечены высшей степенью
политической коррупции, были также ознаменованы
многочисленными и разнообразными попытками вырвать американскую
демократию из того положения, до которого довели ее
управление машины и влияние финансовых предприятий. Чтобы
закончить наше описание, рассмотрим эти попытки.
Они начались вскоре после гражданской войны. Они были
вызваны коррупцией партии, находящейся у власти,
республиканской партии: поддерживаемые дисциплиной партии, ее
продажные элементы эксплуатировали без зазрения совести
государственную власть, в то время как под их покровительством
образовывались монополии в пользу крупных промышленных и
финансовых интересов. Движение возмущения проявилось в двух
направлениях: в экономическом и политическом. Экономическое
возмущение разразилось одновременно в первобытных районах
Запада среди фермеров, которые себя считали обиженными про-
466

извольными тарифами железных дорог, и на Востоке, где оно
было направлено против излишнего протекционизма фабрикантам,
начавшегося с момента гражданской войны. Движение фермеров
создало на Западе очаг социального неудовольствия, которое
сделалось постоянной угрозой политической устойчивости,
воплощенной в традиционных партиях. Антипротекционистское
движение приняло форму пропаганды в пользу идей свободной
торговли и, в свою очередь, сделалось очагом свободной мысли по
политическим вопросам; оно привлекло к себе лучших людей и
независимые умы той и другой партии, и там образовалась
наиболее крупная группа руководящего штаба, которая должна была
повести за собой, в течение следующей четверти века, все
кампании за реформы и свободу.
Первое крупное восстание произошло, во всяком случае, на
политической почве, по поводу президентских выборов в 1872 г.
Тогдашний президент генерал Грант, который, помимо своего
желания, проводил режим деспотизма и коррупции партии,
являлся кандидатом на перевыборы. Перспектива увидеть, что этот
режим получит новое подтверждение, подняла многих достойных
членов республиканской партии. Во главе движения находился
натурализованный немец — Карл Шюрц. Почти юношей он
принял довольно романтическое участие в революционных событиях
в 1848 г. в Германии. Убежав из тюрьмы, он, пройдя несколько
этапов, прибыл в Соединенные Штаты. Вскормленный отважной
силой чувств, которые воодушевляли людей 1848 г., Шюрц126
отдал свою полную сил юность американской демократии. После
сравнительно короткого времени он сделался политиком,
дипломатом, генералом Северной армии во время гражданской войны,
сенатором, замечательным оратором и блестящим писателем.
Возмужав в республиканской партии и выросши вместе с нею,
он теперь поднял против нее оружие, чтобы лучше служить
американской демократии, и с тех пор его можно было всегда
встретить в первых рядах во всякой борьбе за свободу, руководимой
независимыми.
Республиканцы-сецессионисты, названные «либеральными
республиканцами», решили противопоставить Гранту независимого
кандидата. Чтобы его выбрать, не нашли ничего лучшего, как
собрать национальный конвент, по всем установленным правилам.
Он собрался в Цинциннати в 1872г. Профессиональные
политики не зевали, но большинство конвента было охвачено чистыми
чувствами. Тем не менее интриги и маневры, жертвой которых
так легко делаются национальные конвенты, имели место также
и в этом собрании. Кандидат, который был выбран, не был
знаменитым, это был неожиданный кандидат — Хорас Грили.
Замечательный журналист, но не очень твердых убеждений, не имея
совершенно опыта государственного человека и будучи
эксцентричного поведения, он не мог серьезно рассматриваться в
качестве будущего руководителя государства. Будучи бешеным про-
467

текционистом, он принужден был, главным образом, опираться
на сторонников свободной торговли. С подобным знаменем
движение независимых было, конечно, обречено на гибель. На
национальном конвенте демократической партии, в свою очередь,
была также выдвинута кандидатура Грили1^7, но последний и там
оказался не в лучшем положении. Хозяином Белого дома остался
Грант.
Очень бурная избирательная кампания, которая сопровождала
конвент, лишь привела к тому, что лучше выявила политическую
и моральную антиномию между системой стереотипных партий
и потребностями жизни. Либеральные республиканцы были
«отмечены стигматами, как вероотступники», которые отрекались от
своей аболиционистской веры; но рабство, возражали
раскольники, исчезло навсегда... «Их называли мятежниками, но война
была окончена семь с половиной лет тому назад...» «Их обвиняли в
быстрой смене политических убеждений, но изменить
убеждения заставили их обстоятельства, так как старые проблемы
уступили место новым». Заключенный в таких условиях союз
либеральных республиканцев и демократов противопоставил
озлобленным «регулярным» республиканцам не только моральный
урок, но также и новый метод политических действий, который
давал возможность разрешить противоречивость выдвинутого
вопроса. Этот метод ставил действительность выше условностей
и, вместо того, чтобы оставлять людей при их старых
расхождениях и враждебности, сближал их в соответствии с условиями
нового положения. Союз людей для одной политической цели,
людей, которые глубоко расходились по поводу другой
проблемы, являлся до такой степени новым фактом, что либеральные
республиканцы были удивлены и растроганы, «обнаружив, что
люди, на которых они в течение такого долгого времени нападали
с таким бешенством и негодованием, были прежде всего такими
же людьми, как и все».
II
Разочарованные жалким исходом движения 1872 г.,
независимые республиканцы изменили тактику. Их число возросло
благодаря скандалам второго президентства Гранта, но они
отказались от мысли организовать «третью партию», партию
независимых. Они считали более благоразумным и более целесообразным
качаться на качелях между двумя партиями, становясь на сторону
той, которая предложит лучших кандидатов и лучшие
мероприятия. Уклонившись от президентских выборов 1876 г., так как
кандидаты, принятые национальными конвентами партий, Гейс и
Тильден, как тот, так и другой оба казались им подходящими,
независимые вернулись на сцену, чтобы воспрепятствовать
кандидатуре Гранта на третий период, предложенной накануне
выборов 1880 г. Эта кандидатура, совершенно противоречащая пре-
468

цеденту, созданному Вашингтоном, который не разрешал одному
и тому же лицу оставаться президентом больше двух периодов,
была выдвинута несколькими боссами сената. Такая кандидатура
угрожала не только возвратом политической коррупции, которой
были отмечены оба периода президентства генерала; это была
дерзкая попытка наложить руку машины на национальное
правительство; машина выходила из границ местной сферы, которая
являлась театром ее подвигов. Благодаря соперничеству
политиков Грант потерпел поражение на конвенте так же, как его
главный соперник «политик» Ж.Г.Блайн, и уступил место «темной
лошади», Гарфилду. Независимым не нужно было больше
осуществлять своих воинственных намерений.
Но через четыре года, в 1884 г., явилась необходимость
нового вмешательства. Ж.Г.Блайн, который уже долгое время
караулил президентство, как жертву, казалось, на этот раз должен
был его получить. Он был наиболее видным и наиболее
способным политическим деятелем республиканской партии. Но его
политическая честность была слишком спорной, он обвинялся во
многих взятках, не имея возможности в них оправдаться, и в том,
что он использовал занимаемое им официальное положение,
чтобы обогатиться. Национальный конвент республиканцев не
обратил на это никакого внимания и наметил его значительным
большинством на президентство. На следующий день независимые
выступили с открытым возмущением. Доверие, оказанное Блайну
национальным конвентом, обязывало каждого верного партии
голосовать за него без возражений. Неужели обязательство перед
партией выше моральной обязанности каждого гражданина
отстранить от власти недостойного человека? Должна ли
индивидуальная совесть гражданина капитулировать перед решением
какого-либо объединения? Такова была почва, на которой
независимые построили борьбу. Они провозгласили «связанное право
раскола», объявили себя готовыми голосовать за
демократического кандидата, если намеченный для этого человек явится
уважаемой личностью. Когда демократический национальный
конвент принял кандидатуру человека, который сумел заслужить
враждебность профессиональных политиков, — Гровера
Кливленда, независимые республиканцы поспешили демонстративно
присоединиться к нему не для того, чтобы перейти навсегда на
сторону демократической партии, но единственно для того, чтобы
обеспечить, в данном случае, лучший выбор.
Кампания отличалась необычайной стойкостью, несмотря на
очень неблагоприятные условия, в которых независимые должны
были бороться. Они были лишены всякой местной организации,
на них нападали с ожесточением, позорили их и поднимали на
смех. Их заклеймили насмешливым прозвищем mugwumps. Это
слово, заимствованное из индейского языка, имело большое
будущее, так же как и другое слово того же языка — кокус, —
однако более почтенное будущее. Слово mugwumps, которое оз-
469

начает у индейцев «начальник», «лучший человек», было
применено к независимым, чтобы подчеркнуть моральное
превосходство, которое они себе присвоили, но вскоре независимые сами
согласились называться этим именем, и это последнее вошло в
политический язык, чтобы обозначать гражданина, который не
делает из партии фетиша, для которого партия не является целью,
а только средством и который сохраняет свободу ума и совести
в своем политическом поведении. Произошло действительное
пробуждение тех умов, которые когда-то вели великую борьбу
за аболиционизм. Молодые люди, горя энтузиазмом, делались
миссионерами и шли большими дорогами, чтобы завоевать
сердца. Чисто моральная почва, на которой mugwumps повели борьбу
за президентство, привлекла к ним служителей церкви. Шюрц не
щадил себя, переезжал из города в город и из штата в штат,
произнося свои могучие речи. Число розданных «политических
документов» было также очень значительно. Наступил день битвы, и
Кливленд был избран президентом. Результат был в высшей
степени замечательным, он натурализовал mugwump и дал ему права
гражданства в американской политической жизни с властью
арбитра между партиями.
III
Двенадцать лет спустя после раскола, произведенного
mugwumps, произошел еще более сильный раскол в среде
демократической партии. Демократическая организация нашла
возможным встать за идею свободной чеканки серебра. Наиболее
культурный и богатый класс демократической партии отказался
этому следовать, напуганный перспективой финансовой
катастрофы, которую могло повлечь за собой установление обесцененной
денежной единицы, а также напуганный
социалистически-революционными тенденциями некоторых элементов,
присоединившихся к биметаллистам. Число раскольников было очень
значительно, никогда еще не видели подобного раскола. Часто,
движимые личными соображениями или соображениями класса,
золотые демократы, как называли раскольников, были вынуждены
провозгласить основную идею автономии избирателей. И никогда
еще эта идея не была так удачно выдвинута и так широко
принята, даже теми, по вине кого произошел раскол. Личность
кандидата, который, благодаря обстоятельствам, внезапно оказался
представителем золотой единицы, Мак-Кинли, сподвижника
протекционизма, не внушала большого энтузиазма демократам —
сторонникам золота. Но большинство из них забыло о своих
расхождениях с ним по другим вопросам, не касающимся денежной
единицы, и благодаря их поддержке он был избран. Он был
избран не потому, что был Мак-Кинли, но несмотря на то, что был
Мак-Кинли. Республиканцы не восторжествовали в качестве
республиканцев, противников демократов. Эта победа не была по-
470

бедой какого-либо человека или какой-либо партии. Впервые, по
крайней мере после столкновения по поводу рабства, борьба
развернулась по частному, совершенно определенному вопросу.
К тому же наличие такого нового факта, что борьба
происходила уже не между двумя партиями, вооруженными своими
воспоминаниями и традициями, своими симпатиями и
антипатиями, а между двумя решениями одной и той же проблемы,
вызвало и укоренило новый способ действия посредством
специальных организаций, группирующихся, борющихся на единственной
базе — оспариваемой специальной проблемы. Чтобы вести
борьбу за золотую единицу, была создана «Лига звонкой монеты» с
многочисленными разветвлениями в стране, которая объединила
совместные действия всех противников свободной чеканки
серебра, вне зависимости от их взглядов по другим политическим
вопросам. Эта лига в значительной степени способствовала
поражению биметаллистов. Когда вскоре после этого, в связи с
войной с Испанией, страна была взволнована проблемой
«империализма», политикой территориальных завоеваний, в которую была
втянута республика, оппозиция этой политике оформилась в виде
«Антиимпериалистической лиги», в которой встретились биметал-
листы и сторонники золота, республиканцы, которые никогда не
покидали своей партии, и независимые.
IV
«Регулярность партии», в которой была пробита брешь
изнутри отдельных партий, была также подорвана независимыми
партиями или «третьими партиями», которые мы уже видели на
политической сцене под видом «либеральных республиканцев».
Другие «третьи партии» в большинстве случаев были
организованы для того, чтобы бороться против существующего
экономического порядка; они являлись выражением социального
неудовольствия, которое появилось на другой день после гражданской
войны, в особенности на земледельческом Западе, на что я
вкратце указал в начале этой главы. В поисках экономической панацеи
возникал целый ряд новых партий, которые после
кратковременного существования исчезали, чтобы вскоре возродиться под
другим названием и снова выдвинуть более или менее аналогичные
требования. Наиболее значительной из них явилась «Народная
партия» (People's party) или «Партия популистов», партия
полусоциалистическая, развившаяся в последнее десятилетие XIX в.
Популистам удалось захватить места в конгрессе и даже в сенате
Соединенных Штатов. Но этими успехами они были часто
обязаны тем соглашениям, которые они заключали со старыми
ненавистными им партиями, то с партией республиканцев, то с партией
демократов, всегда заключая союз с партией, находящейся в
меньшинстве, против партии у власти. В этих условиях
разрушающее действие, которое они могли произвести в отношении ста-
471

рых партий, оказывалось в значительной степени
нейтрализованным. Оно было также затруднено утопическим характером
излюбленных лечебных средств этих новых партий или некоторых
из этих средств. Этот характер вселил даже недоверие к
«третьим партиям», каковы бы они ни были, и способствовал
распространению идеи, что «третьи партии» всегда утопичны и что
человек здравого смысла всегда присоединится к той или другой
регулярной партии.
Недоверие в отношении к «третьим партиям» не было
рассеяно даже наиболее старой из них «Партией прохибиционистов»
(Prohibiton party), которая требовала запрещения законом
производства и торговли спиртными напитками. Она стремилась
овладеть властью, чтобы осуществить целительную реформу, и,
начиная с 1872 г., регулярно выставляла кандидатов на
президентство и вице-президентство республики со скромным, но все
возрастающим успехом. Сочувствием к своей партии прохибициони-
сты были обязаны тем опасениям, которые внушало развитие
алкоголизма, но в значительной мере также отвращению к старым
партиям, которое захватывало честных людей. Со времен
президентских выборов 1896 г. голоса прохибиционистов
уменьшаются, хотя принцип борьбы с алкоголизмом сделал большие успехи
в стране. В течение последних лет ее сторонникам удалось
добиться проведения законов против алкоголизма в большинстве
штатов, и в особенности на юге. Таким результатом она в
широкой мере обязана усилиям одной организации, создавшейся вне
партий, Антисалунной лиге (Anti-saloon league). Самой молодой
«третьей партией», имеющей действительно большое значение,
является социалистическая партия. Она собрала на
президентских выборах 1904 г. 408 000 голосов и на выборах 1908 г.
4 24 000 голосов.
V
Сфера местной политики, политики штатов, еще чаще
является театром борьбы против дисциплины партии и режима машины;
но эта борьба имела меньшее значение потому, что она часто
соединялась с соперничеством национальных партий и местными
ссорами тех, кто был у власти, и тех, которые стремились ее
завоевать. Даже когда борьба была искренней, слабые попытки к
местной независимости быстро угасали, задушенные заботами о
судьбе партии в сфере национальной политики; эти заботы
неизбежно оживляли любовь к партии и возвращали восставших в их
овчарню. Несколько легче осуществлялось в сознании отделение
муниципальных интересов от забот о национальной политике.
Также и борьба, направленная против машины, на
муниципальной почве могла легче освободиться от традиций партии. С этой
точки зрения некоторые возмущения против машины в больших
городах отметили собою даты в эволюции американских полити-
472

ческих методов подобно тому, как и национальные движения,
которые мы только что рассмотрели.
Первое из этих муниципальных восстаний было вызвано н
1871 г. в Нью-Йорке злоупотреблениями знаменитого ринга
Твида. Люди доброй воли, без формальных мандатов с печатью ко-
куса или партийного конвента, предложили свои услуги для того,
чтобы руководить восстанием против коррупции. Они по
собственной инициативе сорганизовались в комитет, сделавшийся
знаменитым под названием «Комитета 70», в котором объединились
люди различных политических убеждений и профессий —
адвокаты, банкиры, негоцианты, профессора, писатели и священники.
Комитет обследовал злоупотребления, освещенные прессой,
собрал улики и заставил предстать пред правосудием членов ринга.
Потом он организовал выборную кампанию, перенеся центр
борьбы исключительно на вопрос о честной администрации. Ринг
был низвергнут, злоупотребления были частично исправлены, но
городского управления, лишенного партийного разложения,
установить не удалось. Граждане вскоре погрузились в свою
привычную летаргию, и город Нью-Йорк, как мы это уже знаем, снова
подпал под власть Таммани холл.
Во всяком случае, «Комитет 70», который не замедлил
исчезнуть, существовал не без пользы, и его деятельность прошла не
бесследно; раньше, чем началась борьба против тирании партии
в сфере национальной политики, он в некотором роде наметил
новые принципы государственной деятельности, которые с
трудом прокладывали себе путь, то на почве национальной борьбы,
то на почве местной борьбы: свободную группировку людей без
различия партии ради определенной цели, вместо стереотипной
организации, и управление лидеров, возникшее благодаря их
собственному достоинству и свободно принятое, вместо чисто
формального управления лидеров, установленного путем
механического процесса. Борьба против коррупции и тирании партии
увенчалась успехом, по крайней мере моральным успехом, как раз в
той мере, в какой пользовались этими новыми методами свободы
и гражданского долга.
Городской ринг, наиболее знаменитый после Таммани, Газ-
ринг Филадельфии, был низвергнут теми же приемами, как и
кабала Твида. Но и этот эффект был кратковременным, и
гражданская апатия одних и низменный эгоизм других вступили вновь в
свои права. Кандидаты «Комитета 100» (который руководил
освободительным движением по примеру «Комитета 70» в Нью-
Йорке), будучи избранными, часто изменяли ему и переходили к
регулярным, которые, как им казалось, имели больше весу.
Народ сделался упрямым и отказал в поддержке этому движению,
которое противоречило консервативным идеям и которое он
рассматривал как диктатуру автократического корпуса,
создавшегося самочинно. Поднялся крик: «Кто тебя сделал правителем и
судьей над народом?»
473

Во всяком случае, не было найдено более пригодных методов
для того, чтобы двинуться приступом на машину, и всякий раз,
когда в каком-либо городе добрые граждане, усталые от режима
боссов, организовывали восстание, они прибегали к «Комитету
100» или к «Комитету 200». Нью-Йорк, положивший начало
такого рода комитетам в 1871 г., сам почувствовал необходимость,
более 20 лет спустя, вернуться к новому «Комитету 70» для
того, чтобы бороться с коррупцией Таммани холл. Победа над Там-
мани холл была блестящей, но, так как она была достигнута с
помощью политических организаций, соперничающих с Таммани,
она дала им возможность потребовать и получить места в
муниципальной администрации f^Ji своих людей, во вред хорошему
управлению. Этот факт не является единственным. Все эти
движения, являвшиеся как бы независимыми, платили свою дань
партийному влиянию. Их хорошо обозначили именем citizens
movements (движения граждан) и назвали их кандидатские
списки citizens tickets (гражданскими списками), в
противоположность slates машины. Чтобы добиться успеха, независимые искали
союза с регулярными партиями. Когда эти соглашения,
направленные против господствующей машины, приводили к победе,
она способствовала хорошему управлению. Она показывала, что
машина уже не является непобедимой; обаяние, которое
поддерживало машину, было подорвано. Кроме того, достигалось хотя
бы временное и частичное очищение администрации. Но так как
независимые шли на то, чтобы вышибать клин клином, они
должны были участвовать в этом клине и допускать частичное
применение принципа добычи.
После того как город Нью-Йорк, вырванный в 1894 г. из-под
власти Таммани, просуществовал несколько лет под новым
режимом, независимые решили, что город созрел для настоящего
освободительного движения от партии и машины. На городских
выборах 1897 г. они организовались в Citizens Union (Союз
граждан) и дали бой, который привлек внимание всей страны и даже,
можно сказать, всего цивилизованного мира. В своей платформе
союз громко провозгласил принцип внепартийного управления
(non-partisanship) и сформулировал чистую и исключительно
муниципальную программу. «"Союз граждан" ни в какой мере не
противопоставляет себя национальным партиям и не требует ни
от кого из граждан отказа от своей партии. Союз лишь хочет,
чтобы наши муниципальные чиновники не выбирались больше
расчетом, что они готовы и способны служить цели или
честолюбию той или другой национальной партии». Вследствие этого
союз накануне нападения на постоянного врага хорошего
управления в Нью-Йорке — Таммани отказался вступать в соглашение с
партийными организациями, даже враждебными Таммани холл, и
самостоятельно, совершенно независимо выбрал в качестве
кандидата на пост мэра Зет Лов, реформиста, бывшего мэра в
Бруклине. Чтобы удостовериться в том, как будет принята эта канди-
474

датура массой избирателей, «Союз граждан» собрал подписи
всех тех, кто ее поддерживал. В короткое время он собрал более
100 000 подписей, принадлежащих людям всех политических
партий и всех социальных положений.
Этот непосредственный призыв к народу для выбора одного
кандидата через головы всех регулярных организаций и это
получение полномочий от народа без разделения на партии явилось
настоящей революцией в американских политических методах. И
когда эта революция брала верх, машины теряли свои позиции.
Перспектива развала Таммани совсем не успокоила ее
соперницу, республиканскую партию, т.к. ее собственное существование
также было в опасности. Не желая ни подчиниться, ни отступить,
республиканская организация предпочла отдать Нью-Йорк во
власть Таммани. Она выдвигала третьего кандидата, правоверного
республиканца, который должен был привлечь голоса всех
«добрых республиканцев» и таким образом помешать им стать на
сторону Лов. Расчет удался, и почти из полумиллиона голосов,
полученных при подсчете, Лов получил около 150 000,
республиканский кандидат больше 100 000 и кандидат Таммани около
230 000. Подача 150 000 голосов на основании свободного
выбора за кандидата, оппозиционного боссам, при первой попытке
внепартийного управления в городском управлении и в городе,
так мало способном к проявлению общественного сознания, как
город Нью-Йорк, явилась несомненным успехом.
Этот результат показал, что борьба, предпринятая против
машины, не безнадежна, но он также доказал, в сотый раз или,
вернее, в тысячный раз, что внезапными атаками бурного приступа
нельзя взять верх над неприятелем. «Реформаторы» всегда
действовали лишь спазматически, большими скачками; когда они
приходили в себя, было уже поздно, так как политики всегда
имели над ними колоссальный перевес в народном сознании.
Кроме того, они придавали слишком большое значение
ораторским средствам и не умели наложить руку на то, что плохо
лежит, или решались на это только редко, в то время как машина
только тем и занималась, что «обрабатывала» избирателей одного
за другим, пренебрегая эффектами красноречия. Даже более или
менее удачные «движения граждан» были парализованы в своих
действиях героическим характером усилий, которых они
требовали: они быстро исчерпывали порыв «реформаторов» и
наполняли их чувством удовлетворения, которое заставляло их охотно
подниматься на Капитолий по случаю малейшего успеха. Чтобы
привести машину к поражению или чтобы, по крайней мере,
взять над ней верх, нужна была менее героическая, но более
постоянная и методическая активность. Этот урок опыта был
наконец понят, им попытались воспользоваться на деле, и началась
новая глава в истории движения независимых и в истории
американских политических методов.
475

VI
Новый метод должен был сформироваться помимо партий,
ассоциаций и лиг на постоянной базе, чтобы систематически
бороться с гражданской индифферентностью и политической
коррупцией. Объектом этих свободных организаций была почти
всегда муниципальная администрация. Одни брали на себя
функцию комитетов, которые изо дня в день наблюдали за народными
уполномоченными и представителями власти и оказывали на них
постоянное давление, чтобы заставлять их выполнять их
обязанности, от которых они уклонялись. Они занимались также
раскрытием нарушений закона и преследовали виновных. Другие же
являлись скорее исследовательскими комитетами и комитетами
законодательной инициативы. Еще другие пытались, с помощью
своих группировок, организовать очаги моральной энергии и
гражданского энтузиазма, которые могли бы непрерывно
снабжать движущей силой общественную жизнь. Некоторые из этих
свободных ассоциаций отказывались вмешиваться в выборы, в то
время как другие занимали в них открытую позицию,
высказываясь по поводу кандидатов, выбранных партиями, или даже
намечая кандидатов по своему собственному усмотрению, или же
довольствуясь тем, что представляли избирателям информацию о
людях и делах для того, чтобы руководить ими при голосовании,
не оказывая на них никакого другого влияния. Многие лиги
сочетали все эти различные способы действий. Развитие этих
гражданских лиг началось во второй половине десятилетия 1880—
1890 гг., чтобы достичь роскошного расцвета в течение
следующего десятилетия. Среди этих организаций можно упомянуть
«Сити-клуб» (City club) в Нью-Йорке с целым рядом клубов
хорошего управления (good government clubs) в различных участках,
«Ассоциацию граждан» (Citizens' Association) в Бостоне, «Лигу
реформ» (Reform League) в Балтиморе, «Городскую
избирательную лигу» (Municipal vote's league) в Чикаго, «Муниципальную
ассоциацию» (Municipal Association) в Кливленде и т.д.
Успех этих лиг в некоторых городах был весьма
значительным. На выборах избиратели принимали их рекомендации с
большей готовностью, и большая часть кандидатов, осужденных ими,
терпела поражение, большинство же тех из них, которых они
поддерживали, избирались. В Чикаго часто случалось, что боссы
сами конфиденциально предлагали лиге кандидатов, которых они
хотели выдвинуть, и, если лига их отклоняла и угрожала им
поражением, боссы выдвигали лучших кандидатов. Одинаково
ценными были услуги, оказанные лигами, которые поставили своей
задачей заставить выполнять те законы и правила, которые так
часто не выполнялись вследствие политических влияний или
небрежности. Такими лигами являлись «Лига выполнения законов»
(Law Enforcement Societies), «Лига закона и порядка» (Law and
Order Leagues), которые порой дополняли недостаточные дейст-
476

вия государственной власти, возбуждая преследования в
трибуналах при помощи своих детективов и своих адвокатов, порой
же оказывали давление на государственных чиновников,
заставляя их выполнять свои обязанности.
Параллельное существование в одном городе обществ,
деятельность которых, сосредотачиваясь на местной общественной
жизни, сталкивалась или скрещивалась, внушило мысль
объединить их в один центральный орган, в котором их действия были
бы координированы и направлены к одной общей цели. С другой
стороны, зло политической коррупции и гражданской
индифферентности требовало мобилизации всех живых сил общества, и
их организации на филантропической, религиозной,
экономической или социальной почве. Эта мысль воплотилась в создании
«гражданских федераций». Чикаго дал пример, которому очень
быстро последовали многие города: Сан-Франциско, Детройт,
Сент-Луис, Бостон и т.д. Работа по наблюдению и обследованию,
которая велась образцовой федерацией Чикаго,
распространилась до школ, до условий труда в мастерских, до конфликтов
хозяев с рабочими. Федерация имеет свою полицию, .свой персонал
уголовных агентов, своих санитарных инспекторов; она отдает
правосудию нарушителей закона; она поднимает энергию и в то
же время дает практические уроки хорошего
администрирования, например, подметая за свой счет в течение нескольких
месяцев главные улицы с уплатой восьми долларов за километр,
вместо восемнадцати с половиной, которые платил город.
Многие гражданские лиги обращаются за поддержкой к
женщинам, и последние часто в них сотрудничают. Это
сотрудничество в гражданском движении становится все более и более
значительным. Стоя в стороне от политики партий, женщины
вступают на это поприще для того, чтобы бороться с коррупцией,
которую эти партии порождают, порой присоединяясь к мужчинам,
порой организуя муниципальные лиги и гражданские клубы,
состоящие исключительно из женщин. Одни вступают в
избирательную борьбу, другие же работают над пробуждением
гражданского сознания менее воинственными способами в
социальной или филантропической области. Специальные гражданские
лиги основываются под знаменем христианства: «to make
Christian principles operative in public affairs» (применения
христианских начал в общественных делах). Основанные недавно в
различных местностях общества политического просвещения
работают в том же направлении посредством конференций и
дискуссий. Но наиболее существенную помощь оказывает
независимая пресса. Ее значение и влияние увеличивается с
каждым днем. Появление независимой прессы является
одновременно как одним из результатов, так и одной из причин
пробуждения общественного мнения, которое противодействует
политике партий.
477

В общем, благодаря всем этим разнообразным усилиям,
проявленным на почве муниципального управления, положение дел
в нем значительно изменилось к лучшему. Беспорядки, которые
расстраивали администрацию американских городов, были в
большей или меньшей степени исправлены, и интерес граждан к
общественным вопросам, по крайней мере в этих узких рамках,
был пробужден в большей степени, чем в какой-либо момент
после гражданской войны. Муниципальная реформа является не
только очередной задачей, но даже модой. Стало почти хорошим
тоном участвовать в ней. Это уже явно сказывается на
избирательных нравах; партийная регулярность на муниципальных
выборах не соблюдается больше с прежней строгостью. Гражданские
списки (citizens' tickets), содержащие в себе кандидатов
различных политических оттенков, торжествуют довольно часто.
В сфере национальной политики влияние гражданской
независимости довольно далеко от того, чтобы достичь такого же
прогресса; здесь регулярность все еще является высшим
законом. Тем не менее даже в эту сферу проникли новые понятия о
свободе совести избирателей.
VII
После того как были написаны эти строки, в 1900 г., т. е. за
двенадцать лет, произошло очень значительное улучшение,
которое многие называют революцией. Начало XX столетия в
Соединенных Штатах было отмечено беспримерным расцветом и
чрезвычайной концентрацией финансовых предприятий. Могущество
капитала больше чем когда-либо открыто пренебрегало общим
интересом и даже общественной честностью. Американский
народ потерял, наконец, терпение. Он прозрел, он увидел падкость
корпораций к прибылям, бесчестность крупных финансистов,
идущих единым фронтом с политической коррупцией, ее
развивая и эксплуатируя. И, полный гнева, народ был готов
устремиться против них. Его чувства нашли себе посредника и могучего
возбудителя в лице нового президента, Теодора Рузвельта,
непосредственно сменившего Мак-Кинли. Его исключительно
боевой темперамент толкал его на борьбу, и его страсть к
дискуссиям обернулась против «беззаконного богатства» и политической
коррупции. Он заставлял всю нацию ежедневно выслушивать его
проклятия против беззаконий и призывал к добродетели. Пресса
поддерживала его в этом крестовом походе. Обвинения в
«богатстве хищников» и в развращенности политиков сделались
необходимой принадлежностью пищи американского гражданина.
Запасы ее казались неисчерпаемыми: систематическое
вмешательство в управление больших городов (graft), преступления
корпораций — страховых компаний, Стандарт Ойл, компаний мясных
консервов. Тресты и боссы сделались большой моральной
проблемой, и ненависть к злоупотреблениям, в которых их обвиняли,
478

овладела народным сознанием. «Лучший элемент» позволил
вывести себя из состояния своего постоянного эгоизма и апатии.
Многие благонамеренные граждане, стоявшие ранее в стороне,
спустились на политическое поприще, черпая храбрость и
энергию в моральной поддержке со стороны президента. Молодые
люди хороших семей, увлеченные примером, данным Рузвельтом,
приняли участие в политике и даже в партийных организациях
для того, чтобы их очистить. «Реформаторы» и реформа получили
чрезвычайный толчок. Количество гражданских лиг и ассоциаций,
стоящих за хорошее управление, удесятерилось. Это была общая
мобилизация по всей линии против graft'a и политической
коррупции.
В то время как влияние президента Рузвельта поднимало
средние классы, многие другие факторы как политического, так
и неполитического характера пробудили недовольство народных
масс по отношению к существующему порядку вещей.
Социалистические идеи значительно прогрессировали, и
социалистическая партия, бывшая до сих пор ничтожной, значительно
усилилась. Прохибиционистская пропаганда, направленная
одновременно как против кабаков, так и против стоящих за ними
политиков, продвигалась крупными шагами во всей стране, и те и другие
сделались совершенно ненавистными в условиях морального
подъема, волнующего нацию. Городские массы многих крупных
городов были возбуждены одним радикальным миллионером
Запада В.Р.Херстом. Вооруженный своими миллионами, он пошел
войной против плутократии и коррумпированных партий и один
сформировал партию, и, — как говорили его противники, — для
одного себя. Основанные им газеты, представляя собой крайне
сенсационный тип прессы, не только подняли массы, но и
заставили «почтенную прессу» взять более радикальный тон.
Эти различные влияния соединились для того, чтобы дать
американскому народу доказательства в том, что он обманут
крупными финансистами и коррумпированными политиками и что он
должен оздоровить представительное управление и возродить
демократию в Америке. В то время как были сделаны многие
предложения и попытки достичь этой цели посредством
законодательных мероприятий, которые будут рассмотрены дальше,
пробужденное сознание нации проявилось в бурном порыве против
боссизма во всей стране и привело, на выборах 1905 г., к
большой резне боссов во многих штатах.
В то время как боссам и grafter'aM было дано генеральное
сражение на избирательном поле, против них начались более
методичные действия, которые заключались в постоянной огласке их
дел и поступков. Полагали, что народ терпит их злоупотребления
потому, что он о них не знает. Деятельность, начатая в
предыдущем десятилетии комитетами и ассоциациями бдительности, как,
например, городской избирательной лигой в Чикаго,
распространилась и расширилась. В целях постоянной информации избира-
479

телей эти лиги не только публиковали биографии кандидатов
накануне выборов, но также при посредстве специальных бюро
исследований, созданных на средства некоторых граждан,
воодушевленных сознанием общественного долга, изучали и
разъясняли публике значение различных мероприятий и биллей, как
только они предлагались законодательным собраниям. На
законодателей, которые имели привычку незаметным образом продавать
государственное дело, оказывалось постоянное давление. По
аналогии с агентурой lobby, работающей в пользу частных
интересов, эти представители добрых граждан были названы
«народными lobby». Бюро бдительности такого рода были созданы в
конгрессе Вашингтона, в законодательных собраниях штатов Нью-
Йорк, Иллинойс, Калифорния и других. Брошенный таким
образом на законодателей и законодательство свет гласности был
перенесен также на администрацию с тем, чтобы укрепить
действительное и экономное управление. Начало было положено бюро
муниципальных расследований в Нью-Йорке, организованным на
средства нескольких выдающихся граждан. Это бюро является
свободным исследовательским органом по всем вопросам,
относящимся к муниципальной деятельности; оно собирает,
анализирует и истолковывает факты, относящиеся к этим вопросам. Оно
требует для своей разоблачительной деятельности
сотрудничества служащих города, которые на это соглашаются из боязни
общественного мнения.
Добровольные лидеры, которые выдвигаются во все
увеличивающемся количестве, чтобы взять на себя руководство этими
бюро исследований, этими народными lobby, этими лигами
избирателей, вызывают своей деятельностью организацию партий в
народе. Таков новый метод, как ни странно, что подобного рода
новшество может появиться в демократии.
Этот метод был принят самыми выдающимися должностными
лицами, губернаторами штатов и мэрами. Когда они сталкиваются
с машиной в законодательных собраниях по поводу тех или
других мероприятий, они непосредственно обращаются к народу,
используя народную трибуну, устраивая ораторские поездки по
штату или городу. Таким именно образом была проведена в
течение последних лет самая значительная и самая счастливая борьба
против машины в штатах Висконсин, Миссури, Миннесота, Нью-
Йорк губернаторами Лафолетом, Фольком, Джонсоном и Юзом.
Несомненно все же, что машина продолжает существовать.
Основные политические, экономические и социальные причины,
благоприятствующие боссу, все еще имеются налицо, и в разной
среде проявляется опасение, что машина не утомляет добрых
граждан, призванных нести караульную службу, к которой они
не привыкли. Но в общем итоге это движение гражданского
преобразования довольно глубоко затронуло политическое
общество, партии и самую машину. В общественной жизни царит
более высокое настроение; к честности в политике и в делах отно-
480

сятся с большим уважением. Политическое и социальное
сознание более развито, индивидуум в большей степени проникнут
своим долгом и ответственностью по отношению к государству и
к своим согражданам. «Лучший элемент» проявляет больше
интереса к общественному делу, и граждане, отдающие себя на
служение этому делу, не занимая официальных постов, встречаются
гораздо чаще, чем когда бы то ни было раньше. Разоблачение
преступлений не только уменьшило моральную косность, но
также интеллектуальную нерадивость и национальное самомнение;
народное сознание сделалось более широким и более
восприимчивым к идеям.
Эта большая свобода мыслей выявилась более рельефно в
жизни партий, где режим босса дал «хороший урок», показав
результаты, к которым приводит идолопоклонничество в отношении
к партиям. Последние не исчезли, но потеряли значительное
количество своих верноподданных. В западных штатах, в частности
в центральных, пограничные линии между партиями были
нарушены и полностью стерты. В других местах также очень многие
избиратели отбросили «регулярность партии», как старое одеяние
и становятся на сторону то одной, то другой партии, в
зависимости от того, которая из них выдвигает лучшего кандидата или
более здоровую программу. В особенности на городских выборах
избиратели начали гораздо больше, чем когда бы то ни было до
сих пор, заботиться о достоинствах кандидата, а не об его
звании. Эта тенденция распространилась на выборы в штатах и даже
на национальные выборы. Случается, что одновременно голосуют
за губернатора-демократа и за республиканского президента, и
наоборот. Split ticket (смешанный список) сделался совершенно
общепринятым. Партии колоссально потеряли от своей косности.
Независимый избиратель стал силой, и машина увидела, что ей
приходится перед ним заискивать и вести себя с большей
осторожностью. Таммани холл дал этому наиболее красноречивый
пример. Качество кандидатов значительно улучшилось во всей
стране. Муниципальное управление сделалось более чистым.
Законодательство улучшилось во многих штатах. Чаще
проявляющееся влияние общественного мнения сделалось более
могущественным. Неоднократно было доказано, что призыв к
общественному мнению не оказывался бесполезным.
Хотя и стало легче поднять общественное мнение, тем не
менее все же за ним осталась склонность действовать
спазматически, и оно выявляет сильную тенденцию заменить личные усилия
и постоянную бдительность игрой механики управления и
ожидать блага от законодателя.
481

Глава десятая
БОРЬБА ЗА ЭМАНСИПАЦИЮ
[Окончание)
I
Тенденция победить политическую коррупцию
законодательным путем выявилась с начала возникновения борьбы. Первые
попытки законодательных реформ были направлены на
уничтожение системы добычи в государственных учреждениях. Эта
система, которая создала из государственных должностей
избирательную монету, которой оплачивали услуги, оказываемые
партии или просто боссам, одновременно деморализовала
политическую жизнь и разлагала администрацию. Способности
избирательных манипуляторов и «работа» на партию были
единственными заслугами, которые требовались для получения должности, за
счет действительных способностей и действительной честности.
Государственные учреждения, в связи с применением
круговорота, периодически перетряхивались при каждой перемене партии
у власти. Как президент и начальники департаментов, которые
пользовались правом назначения на должности, так и члены
конгресса, которые вырвали у них это право, постоянно являлись
объектом домогательств со стороны искателей мест. С ними они
теряли то время, которое должны были отдавать
государственным делам, даже касающимся наиболее важных вопросов.
Линкольн через месяц после вступления в свои обязанности
говорил, что он очень бы хотел заняться вопросом Юга, но что
искатели мест отнимают у него все его время. Последующие
президенты находились не в лучшем положении. Каждый проситель
искал интервью с президентом даже тогда, когда назначение от
него не зависело. Голодная орда осаждала Вашингтон, и если
одни терпели неудачу, то другим удавалось получить должности
путем большой борьбы. Республика подвергалась регулярной
эксплуатации. «Если когда-нибудь, — говорил по этому поводу
Линкольн, — этот свободный народ и само правительство будут
полностью деморализованы, то причиной этому явится это
возбуждение и эта борьба за должности».
Какой угодно ценой необходимо было освободить набор
служащих от политического фаворитизма, изъять его из-под влияний
партий, но каким образом? Опыт Англии, казалось, давал такой
способ в виде системы приема на должности путем конкурса.
Фаворитизм долго процветал в Англии с такими же гибельными
результатами; протекционизм короны, перешедший затем к
членам парламента, являлся лишь источником коррупции и в лучшем
случае превращал государственные должности в достояние
привилегированных. Система конкурса, введенная в Англии в 1853 г.
для назначения на высшие должности, открыла доступ достой-
482

ным. Один скромный представитель Род-Айленда в конгрессе
Дженкинс явился инициатором аналогичной реформы в
Соединенных Штатах. Из года в год, начиная с 1867 г., он неустанно
предлагал в конгрессе чрезвычайно обоснованные билли, однако
без всякого успеха. Должности, которые ничего не стоили
членам конгресса, являлись для них источником богатства, благодаря
которому они могли покупать выборные учреждения, и они
совсем не хотели отказаться от этого источника, несмотря на все
беспокойство, которое им причиняли неотступные искатели
должностей. С этих пор возникло соревнование между политиками
с членами конгресса во главе, которые цеплялись за систему
добычи, и общественным мнением, которое мало-помалу было
завоевано в пользу реформы гражданской службы, основанной на
системе конкурса.
Эта борьба, начавшаяся вскоре после гражданской войны,
еще продолжается. Президент Грант и его наследник Гейс делали
серьезные усилия, чтобы помочь делу проведения реформы, но
им препятствовал конгресс. Однако борцы за реформу не
отчаивались. Многим из них казалось, что она произведет настоящую
революцию в американской государственной жизни: не только
фаворитизм уступит место достоинствам и государственные
должности перестанут быть объектом торговли, но и исполнительная
власть, избавленная от давления со стороны членов конгресса,
лишенных с этого момента своего объекта, вновь обретет свою
независимость, в то время как законодательная власть будет
возвращена к своим настоящим функциям; и наконец, что самое
главное, машины не смогут более существовать: больше не будет
мест для раздачи, больше не будет «работников» (workers); не
имея возможности поддерживать своих людей, боссы будут
покинуты, и вскоре тип наемных политиков должен будет
исчезнуть, погибнув от истощения; не имея добычи, которая уже не
являлась бы больше целью организованных партий, последние
могли бы вернуться к их настоящему назначению и
реорганизоваться на базе общих идей и принципов.
В различных местностях Союза организовались специальные
ассоциации друзей реформы, которые целиком отдались
пропаганде. Объединенные вскоре в лигу, эти ассоциации
обрабатывали общественное мнение с замечательной стойкостью и
терпением. Задача была нелегкая, так как безразличие общественного
мнения было очень сильно и все до такой степени привыкли к
системе добычи, что рассматривали ее как правило естественного
порядка. Считалось почти хорошим тоном относиться с
насмешкой к предлагаемой реформе. Явилось много серьезных
возражений или таких соображений, которые рассматривались как
серьезные: реформа будто бы стремится установить высокомерную
бюрократию, аристократию чиновников; она ввезена из Англии;
она противоречит демократическому духу американского народа;
она гибельна для независимости исполнительной власти и ее кон-
16*
483

ституционных прерогатив; система конкурса педантична и не
способна выявить достоинства кандидатов; существующая система
необходима для того, чтобы поддержать единство в партиях, а
без партий народное правительство не могло бы существовать и
т. д. Медленно, подобно тому, как капли воды точат камень,
апостолы «реформы гражданских учреждений» разрушали
предрассудки, распространенные против нее, обращали людей одного за
другим. Револьверный выстрел, которым обманутый в своих
ожиданиях искатель должности убил президента Гарфилда, явился
для них значительной поддержкой. Члены конгресса не были,
однако, среди обращенных. Нужна была большая неудача,
испытанная республиканской партией на выборах в конгресс в 1882 г.,
и угроза прихода к власти демократов, которые разделили бы
между собой добычу, чтобы изменить настроение
республиканского большинства в конгрессе. Реформа была наконец принята
в 1883 г.
II
Закон 1883 г. является «великой хартией» реформы
гражданской службы. Он устанавливает конкурсы для приема на
должности гражданской исполнительной службы Союза, которые
«классифицированы» для этой цели самим законом или
президентом, который облечен правом пополнять своей властью эту
«классификацию» публичных должностей. Определенные
категории должностей были изъяты из этой классификации, и именно
наиболее важные должности, которые, на основании
конституции, замещаются президентом с утверждением сената, а также
должности, находящиеся на другом конце иерархической
лестницы, должности простых «рабочих» (labourers), швейцаров,
сторожей и т. д. Эта классификация в конце концов применяется или
может применяться лишь к низшим служащим: канцелярским
служащим, экспедиторам и т. д. Кроме того, некоторые
должности, включенные в классификацию, могут быть изъяты из
конкурса в силу постановлений президента, которые он вправе
издавать. Должности, не включенные в классификационный список
или изъятые из него президентом, замещаются в прежнем
порядке, в то время как на должности, занесенные в список,
начальники могут назначать только одного из трех кандидатов,
выдержавших экзамен на конкурсе и стоящих во главе списка в
порядке пригодности. Будучи однажды назначенными, они не могут
быть смещены по политическим соображениям; но за
начальниками сохранено право по своему усмотрению увольнять со
службы своих подчиненных по причинам, не связанным с политикой.
Запретив начальникам производить какое-либо политическое
давление на своих подчиненных, закон, как мы его знаем, запретил
им также требовать и получать с них взносы в фонд партии.
484

Делались попытки обойти или даже открыто нарушить эти
предписания закона. Но в общем буква закона соблюдалась.
Иначе обстояло дело с его содержанием. Служащие действительно
назначались путем конкурса, однако часто они набирались из
числа сторонников партии, стоящей у власти. Злоупотребления
становятся все реже, особенно благодаря чрезвычайней
бдительности ассоциаций, борющихся за реформу гражданской службы,
во главе которых стоит центральная лига. Эти свободные
организации, пропаганда которых значительно способствовала
принятию закона, теперь охраняют его. Должности, изъятые из
конкурса, все еще распределяются как добыча. Так происходило с
1883 г. при всех президентах и происходит до настоящего
времени. Кроме того, продвижение служащих фактически еще
изъято от всякой регламентации и вследствие этого все еще
подчинено политическим влияниям. Во всяком случае, атмосфера стала
чище, даже в учреждениях, где должности не включены в
классификацию. Политические поборы служащих постепенно
исчезли. Хотя служащие все еще делают взносы в фонд партии,
однако их к этому уже не принуждают. Вместе с тем не было принято
никаких мер против вмешательства при найме служащих, не
включенных в классификацию. В частности, в набор служащих
скандальным образом обычно вмешиваются высшие служащие.
Состоя на бюджете республики, они в действительности
являются избирательными агентами членов конгресса или
администрации и набираются не по соображениям их профессиональных
качеств, а за их политическую ловкость. Они почти не занимаются
своей службой, так как слишком заняты избирательной
стряпней. По-прежнему они в большом числе участвуют в качестве
делегатов в конвентах, не исключая национальных конвентов.
Плохие последствия применения старого метода к
назначениям на должности, изъятые от конкурса, и к повышению в
должностях, включенных в классификацию, ослаблялись постоянным
расширением классификации, которая в момент введения в
действие закона 1883 г. включала в себя 13 000 должностей.
Почти все президенты с 1883 г., и особенно Кливленд и Рузвельт,
расширяли эту классификацию. Мак-Кинли был единственным
президентом, при котором развитие реформы затормозилось. К
концу своего президентства в 1896 г. Кливленд сразу
«классифицировал» более 30 000 должностей. Во время президентства
Рузвельта 32 000 должностей были переведены из
неклассифицированных в классифицированные. С другой стороны, в течение
того же времени было создано 116 000 новых должностей, из
которых 80 000 в силу закона были отнесены к
классифицированным. Формальные предписания закона 1883 г., вместе с
последующими дополнительными расширениями
классифицированной службы, охватывают собой 222 000 должностей из более
чем 384 000 должностей союзной службы, т.е. почти две трети
союзных должностей изъяты из-под действия системы добычи.
485

Но треть, которая продолжает оставаться под воздействием этой
системы, содержит в себе все высшие должности.
Кроме того, союзные должности составляют лишь часть
фонда коррупции. Служебные должности в штатах и в
муниципалитетах, являющиеся обширным поприщем для добычи, были лишь
в незначительной степени изъяты из-под влияния политических
грабителей. Система конкурса, введенная в союзной
администрации, с большим трудом проникала в службу штатов и городов и
встречала большие препятствия своему честному применению.
Только два штата без замедления последовали примеру, данному
союзным законодателем: Нью-Йорк и Массачусетс. В последние
годы реформа была частично принята еще четырьмя штатами,
причем ее применение было ограничено определенными
округами или определенными должностями. Это штаты Висконсин,
Иллинойс, Колорадо и Нью-Джерси. Система конкурса сделала за
последние годы гораздо большие успехи в муниципальной
области, в которой так сильно ощущается необходимость борьбы
против управления рингов и боссов. Результат реформы в штатах и
городах различен, но в общем он менее значителен, чем в
союзной службе. В некоторых местностях изданные правила служат
только для обмана, и их применение становится фарсом, в то
время как в других местах система действует очень хорошо, может
быть, даже лучше, чем на союзной службе.
В конечном итоге реформа дала очень хорошие результаты.
Она выдвинула более компетентных и более честных служащих.
Устойчивость персонала сделалась почти правилом для
должностей, подлежащих конкурсу, и во всяком случае явилась
чрезвычайным контрастом регулярным потрясениям, которые все еще
испытывают «не защищенные» должности, изъятые из
классификации, и еще в большей степени должности, не включенные в эту
классификацию.
В последнее время часто приходится слышать о недостатках
реорганизованной службы: будто бы служащие, закрепленные
законом на своих постах, меньше сознают свою ответственность,
что влечет за собой педантический бюрократизм, в то время как
начальники не имеют возможности избавиться от неспособных
сотрудников. Политические результаты этой реформы еще не
очень заметны; она не уничтожила боссов и машины, так как
если количество добычи и уменьшилось, то все же это количество
достаточно для того, чтобы внушать надежды пепсптеп'ам и
заставить их «работать». Кроме того, потеря машиной
классифицированных должностей, изъятых из-под политического влияния,
была компенсирована созданием большого числа новых
должностей вследствие необычайного развития правительственной
регламентации, которая благодаря этому была в большом почете у
политиков. Но во всяком случае реформа гражданской службы
дала определенный результат в виде моральной пропаганды.
После гражданской войны, когда гражданское сознание казалось
486

усыпленным и когда политическая совесть была затемнена
безудержным стремлением к созданию собственного благополучия,
это движение против системы добычи было как бы временно
притуплено и ослаблено; теперь оно вновь зажгло угасшее пламя
идеала в американской общественной жизни, вновь вдохновило
избранных людей на порыв благородного возмущения и подняло
искренние чувства и незаинтересованное усердие на крестовый
поход за возрождение демократии. В американском обществе
это движение являлось как бы постоянным фондом политической
честности, из которого лучшие люди черпают свое моральное
оружие во всех сложных случаях, для всей политической
борьбы, наполнившей последние сорок лет. «Реформаторы
гражданской службы» (civil service reformers) дали значительные контин-
генты mugwumps, «независимых» и муниципальных
«реформаторов».
III
После попытки взять измором машину, изъяв из-под ее
влияния назначения на государственные должности, была сделана
попытка лишить ее также одного из других средств ее
существования. Главным источником влияния машины явилось то, что она
прежде всего овладела техникой организации выборов, которая
заключалась в изготовлении избирательных бюллетеней и их
раздаче. Расходы, которых требовали эти операции, вместе с
неустановленными твердо расходами избирательной кампании, были так
высоки, что для новой партии, и в особенности для независимого
кандидата, если он не был очень богат, становилось совершенно
невозможным участвовать в борьбе. С другой стороны, эти
расходы служили для машины предлогом того, чтобы взимать дань с
кандидатов, и средством создания себе обширных источников
доходов. Генри Джордж, автор «Прогресса и бедности», определил
положение в следующих выражениях: «То, что мы называем
политикой машины, имеет своим источником избирательные
расходы». Чтобы обуздать машину, нужно прежде всего уменьшить
избирательные расходы.
Австралийская система тайного голосования, которая была
принята для того, чтобы предотвратить случаи запугивания и
коррупции, установила также подготовку и раздачу бюллетеней за
счет государства. Американские реформаторы думали найти в
этих последних мероприятиях разрешение той проблемы,
которая их занимала. Австралийское голосование вдруг сделалось
наиболее опасным соперником реформы гражданской службы, в
качестве панацеи против всех зол, наносящих ущерб
американской политической жизни. Инициаторам реформы удалось
создать в ее пользу настоящее движение общественного мнения.
Его сторонниками произносились проповеди в церквах, они
обращались с многочисленными петициями к законодательным со-
487

браниям, и, в конце концов, им удалось запугать политиков,
засевших в этих собраниях, и вынудить их провести законом
австралийскую систему. В короткий срок почти все штаты Союза
приняли так называемую австралийскую систему.
Я уже объяснил выше пользу этой системы в том, что
касается тайны голосования. Вторая часть реформы, устанавливающая
официальный избирательный бюллетень, сводится к следующему:
с приближением выборов имена выставленных кандидатов в
установленные сроки сообщаются органу государственной власти.
Последний вносит их в списки в том случае, если кандидатуры
выдвинуты достаточно значительной группой избирателей. Закон
признает характер таких группировок в первую очередь за
политическими партиями, допуская кандидатов, принятых конвентами
и первичными собраниями и удостоверенных в качестве таковых
партийными комитетами. В связи с этим в качестве политической
партии рассматривается всякая группа избирателей, которая,
выставив кандидатов на предыдущих выборах, собрала
установленный минимум голосов, колеблющийся в различных штатах от
10% до 1 % от общего числа голосующих. Кандидаты менее
значительных «партий» или независимые кандидаты для того, чтобы
быть занесенными в официальный список, должны быть
представлены путем специальной петиции, подписанной известным
числом избирателей. Напечатанные копии списков кандидатов
рассылаются избирательными бюро каждому избирателю в день
голосования вместе с избирательным бюллетенем, на котором
избиратель отмечает желательных ему кандидатов. Голосовать при
помощи других бюллетеней, кроме официальных, не
разрешается. Однако во всех штатах, кроме Индианы, можно голосовать за
кандидатов, не занесенных в официальный список, вписывая их
в бюллетень.
Эта реформа, поскольку она стремилась лишить машину ее
избирательной монополии, почти полностью потерпела неудачу и
даже ухудшила положение. Избирательные расходы остались
такими же высокими, как и раньше. Взимание партийных податей
продолжается по той простой причине, что кандидаты зависят от
партийной организации не только в деле распределения
бюллетеней; от нее зависит само звание кандидатов партии, которое
она может им дать или в котором она может им отказать.
Неспособное нанести удар этой произвольной власти машины
австралийское голосование дало ей, вопреки желаниям его
сторонников, легальную санкцию, признавая кандидатов, примкнувших к
какой-либо политической партии, лишь при наличии
удостоверения от комитета партийной организации. Наконец, признавая
право партий лишь за крупными партиями, закон поставил последние
в привилегированное положение. Независимым кандидатурам,
число которых, по мысли инициаторов закона, должно было
увеличиться, теперь проходить стало гораздо труднее из-за того же
закона, который требует, чтобы они были представлены путем
488

петиции. Многие избиратели предпочли бы голосовать за
независимого кандидата, но они не могут этого сделать. С другой
стороны, минимум требуемых подписей часто очень велик, и, так
как регулярные партии заботятся о том, чтобы объявлять своих
кандидатов лишь в последний момент, независимые,
ограниченные сроком, не имеют достаточного времени для того, чтобы
составить необходимую петицию и чтобы противопоставить других
кандидатов. До введения австралийского голосования
независимый кандидат мог появиться в любой момент и требовать участия
в выборах без всяких условностей.
Система расположения имен кандидатов в списках также
наносит ущерб независимым кандидатам. Законами различных
штатов приняты две системы этого расположения имен: при одной
системе, известной под названием массачусетской (Massachusetts
Ballot), все кандидаты располагаются без исключения в
алфавитном порядке по названиям тех должностей, на которые они
избираются с указанием партий, к которым они принадлежат; при
второй же системе кандидаты располагаются по партиям таким
образом, что в раздел соответствующей партии входят имена ее
кандидатов для всех должностей; при этом сначала помещаются
имена кандидатов регулярных партий и уже за ними имена
других кандидатов. Ни той, ни другой системе не может быть
присвоено название австралийской системы, так как при ней в
бюллетенях не отмечается партийная принадлежность. Во всяком
случае, расположение по должностям ставит всех кандидатов в
одинаковое положение, в то время как при второй системе
кандидаты партий, помещенных во главе списка, благодаря этому
могут привлекать к себе особое внимание избирателей; кроме
того, «партийные разделы» вынуждают избирателей, вместо того
чтобы отличать кандидатов одного от другого, вместо того чтобы
судить о людях, обращать внимание только на этикетку, тем
более что закон освобождает их от обязанности отмечать имена
каждого кандидата в отдельности и разрешает делать общую
отметку, означающую, что они голосуют за весь партийный список
в целом. Большое число выборных должностей и большое число
кандидатов различных партий на каждую должность,
включаемых обычно в единый бюллетень, придает ему колоссальные
размеры, вследствие чего его называют blanket ballot (бюллетень-
простыня)*.
Как может избиратель заняться серьезным рассмотрением
подобного списка в течение нескольких минут, которыми он
располагает для его отметки в отдельном помещении, куда он
удаляется с бюллетенем, получив его ТОЛЬКО ЧТО из избирательного
* У меня под рукой blanket ballot штата Иллинойс средних размеров, так
как он содержит только четыре раздела, в то время как часто число таких
разделов бывает вдвое больше; размер этого избирательного бюллетеня без
полей равен 45X56 см, и он содержит в себе 148 имен.
489

бюро? Озадаченный нагромождением имен и разделов, которыми
пестрит список, он лишь счастлив тем, что может так скоро от
него освободиться, сразу поставив крест над одним из этих
разделов. Ему даже не надо уметь читать названия партий, так как
закон разрешает обозначать их эмблемами: орлом, петухом,
звездой, повозкой, лодкой и т. д.; ему достаточно лишь поставить
крест под этой маленькой картинкой. Во многих штатах кандидат
может быть помещен лишь в разделе одной партии, иначе говоря,
он не может получить голосов избирателей другой партии, к
которой он не принадлежит. Избирателям запрещено голосовать за
«смешанный список» (fusion ticket). Таким образом, все
содействует тому, чтобы заставить избирателя голосовать за «прямой
список» (straight ticket). Система расположения имен кандидатов
по алфавиту и по должностям, конечно, благоприятствует
голосованию за «смешанный список» (split ticket), но во многих
штатах, где была введена эта система, политики заменили ее
системой партийных разделов, усугубив ее еще теми способами, о
которых упоминалось выше.
Подведя итог, можно сказать, что австралийское голосование
отнюдь не разрушило избирательной монополии машины, но
лишь ее укрепило. Такой результат явился следствием не только
злонамеренной изобретательности политиков, но также
простодушия реформаторов. Последние подошли к определению зла
довольно грубо, обратив свое внимание лишь на его внешние
симптомы. Материальная организационная монополия, которую
машина себе присвоила, не является причиной, но лишь следствием,
принадлежностью той моральной монополии, которую она
приобрела, той власти над умами, которую она узурпировала под
прикрытием партийной ортодоксальности. Предложенное
решение заключало в себе вопиющее противоречие: для того чтобы
предоставить полную свободу независимым кандидатурам и
выявлению воли голосующих, их подвергли ограничительной
регламентации; чтобы воспрепятствовать узурпации политических
партий, ей постарались дать легальное признание.
IV
Между тем американский законодатель пошел еще дальше. С
того момента, как государство предоставило право быть
кандидатом лишь лицам, представленным партийными комитетами в
качестве законно выбранных в первичных собраниях и конвентах,
не должен ли был он обеспечить правильности этих выборов и
для этой цели взять под свой контроль процедуру выборов в
первичных собраниях и конвентах? Он побуждался к этому уже
давно и уже сделал ряд шагов в этом направлении еще до введения
австралийского голосования. Злоупотребления и скандалы,
сделавшиеся обычными в первичных собраниях и конвентах,
внушили мысль о том, что государство, которое обставляет выборы
490

столькими предосторожностями для того, чтобы обеспечить
свободное и правильное выражение воли избирателей, должно
принять на себя также защиту интересов и в предварительной, но не
менее существенной фазе выборов, а именно при намечении
кандидатов на выборные должности. После войны, когда
злоупотребления кокуса сделались нестерпимыми, в порядок дня
была поставлена проблема «легализации первичных собраний».
Ее дискутировали в прессе, ее обсуждали с тем, чтобы найти
лучшее практическое решение, ею были охвачены законодательные
собрания. Но законодатель сначала медленно откликался на
ходатайства, с которыми к нему обращались. Политики, которым
совсем не нравилось, что их ставили под наблюдение, душили
попытки законодательства. С другой стороны, ставилось под
сомнение право государства регламентировать действия и поступки
частных лиц, образующих свободные ассоциации и
объединяющихся в более или менее частных обществах для выполнения
действий, не имеющих никакого легального значения, как бы ни были
велики их политические последствия. Законодатель сначала
удовольствовался тем, что предложил защиту государства партийным
ассоциациям. Первые законы по этому поводу, принятые в
1866 г. в штате Калифорния, а еще позже в нескольких других
штатах, предписывая целый ряд мероприятий, имеющих целью
обеспечить правильность и честность в проведении первичных
собраний, предоставили партийным комитетам право решать
каждый раз, проводить ли первичные собрания с соблюдением
правил, установленных законом.
Практическое действие этих факультативных законов
равнялось нулю. Партийные организации, свободные принимать или не
принимать ограничения, заключавшиеся в этих законах,
воздерживались от их проведения. Неудача такого законодательства,
наряду с непрекращающимися скандалами в политической
жизни, побудила часть общественного мнения потребовать более
решительного вмешательства государства. Благодаря все
возрастающему возбуждению по этому поводу в течение последних
тридцати лет удалось вынудить законодательства многих штатов к
принятию уже не факультативных, но обязательных мероприятий
в отношении первичных собраний. Многие штаты, предоставляя
процедуру кокусов на усмотрение организаций, ввели наказание
за подлоги и коррупцию, совершенные в первичных собраниях.
Большинство штатов пошло еще дальше. Введя наказание за акты
подлога и коррупции, они в то же время, более или менее
широко, регламентируют процедуру первичных собраний,
устанавливая, как и в какое время они должны быть созваны, чтобы
гарантировать возможно большую гласность, — как должно
проводиться собрание, как обеспечивается право каждого
индивидуума принимать в нем участие, как должны собираться и подсчиты-
ваться голоса. Некоторые из этих мероприятий применяются в
обязательном порядке только в нескольких крупных городах и
491

являются совершенно факультативными для других частей штата,
в то время как другие применяются во всем штате. В некоторых
штатах эти правила являются лишь суммарными и
поверхностными; в других же они многочисленны и очень подробны и
стремятся предоставить партийным организациям, а иногда даже и
избирателям, возможно меньше свободы.
К концу XIX века в большинстве крупных городов, с Нью-
Йорком и Чикаго во главе, первичные собрания были уже
подчинены обязательной регламентации, и партиям был придан
характер официального аппарата. Юг, за немногими исключениями,
остался вне этой регламентации, но здесь тот же результат был
достигнут посредством постановлений, изданных самими
партиями. На Севере же система регламентации продолжала
развиваться и распространяться, все более и более приближая процедуру
первичных собраний к той процедуре, которая применяется при
выборах. Мало-помалу пришли к тому, что отнесли расходы
первичных собраний на государственный бюджет, легально
установили условия голосования на партийных собраниях, учредили
регистрацию избирателей партии и, наконец, регламентировали
законом выборы партийных комитетов. В штатах, где была принята
широкая регламентация первичных собраний, государственная
власть почти полностью заменила собой партии в проведении
первичных собраний; и в известном смысле сделалась
управителем (manager) партий; первоначальный характер первичных
собраний, как совещательных собраний партии, утерян; они
свелись лишь к дополнительным выборам, к тем выборам, которые
уже существовали в силу конституции.
Опыт обманул надежды, которые возлагались на эти законы.
Ожидали, что добрые граждане после проведения этих законов
будут проявлять больший интерес к первичным собраниям, так
как они будут уверены в том, что их защищает закон и что
каждый из них может быть спокоен за то, что его голос не будет
подавлен на этих собраниях, что его голосование не будет там
подделано и т. д. В действительности же ничего подобного не
произошло; за небольшими исключениями, первичные собрания по-
прежнему оставались предоставленными политикам. Не были
также уничтожены и злоупотребления, заражавшие собою
первичные собрания. Ибо, как бы тщательны ни были предписания
закона, выполнение их всегда зависит от партийных комитетов и
«судей или инспекторов выборов», которые назначаются или
представляются этими комитетами. Кроме того, — и это является
основным моментом, — регламентация, содержащаяся в
рассматриваемых законах, оставляет совершенно без разрешения
важный вопрос, от которого зависит действительно
представительный характер первичных собраний, а именно: вопрос о том, кто
имеет право участвовать в этих собраниях. Почти все
упомянутые законы вынуждены были скрыто или явно предоставить
партийным комитетам заботу об установлении требуемых для этого
492

условий, т. е. оставить в их руках это главное орудие
притеснения. Во многих штатах пытались установить точные требования,
необходимые для участия в первичных собраниях: избиратель
должен был дать клятву в том, что он не голосовал против
регулярных кандидатов на последних выборах или что он голосовал
за них и обещает поддерживать кандидатов конвента (которые
даже еще не намечены!) на следующих выборах, или
просто-напросто, что он собирается голосовать за их кандидатов на
следующих выборах. Эти мероприятия, будучи далекими от того, чтобы
гарантировать права избирателя, являются посягательством на
политическую свободу, так как они требуют от него не только
сообщения о том, как он голосовал на последних выборах, но
мешают ему присоединиться к партии по своему выбору, если он
изменил мнение после выборов. Не более удачны также и
законы, которые ограничиваются тем, что требуют от избирателя
«быть в согласии с целями и с задачами партии» или объявлять
себя «по совести» членом партии. Санкция присяги в отношении
намерений и чувств не может быть действительной, даже если
она оправдывается правом и политикой. Закон не может и
никогда не сможет твердо предупредить незаконного допущения или
недопущения граждан на партийные собрания по той
безусловной причине, что определение качества правоверного сторонника
партии, так же как и церкви, не поддается никакой внешней
регламентации. По своей природе это качество основано
исключительно на общности чувств между членом и всей организацией,
частью которой он является.
Законодательство, охраняющее первичные собрания, при всех
своих мелочных предосторожностях, не могло также уничтожить
интриги и маневры, при помощи которых подготовляют
голосование на первичных собраниях. Список (slate), который
составляется за кулисами и который в такой широкой мере предрешает
результаты первичных собраний, роковым образом ускользает от
власти законодателя. Закон мог овладеть только внешним
аппаратом первичных собраний и может успешно охранять лишь их
внешнюю сторону, гласность и порядок собраний и технику
голосования. На худой конец, он может еще защищать
правильность голосования от коррупции в той степени, в какой это
возможно но закону. Одним словом, закон смог применить к
первичным собраниям только полицейскую власть, которой и
ограничивается государственная власть по отношению к верующим,
объединенным в организациях религиозного, политического или
иного характера. Даже с этой точки зрения, результаты,
достигнутые законом, не были очень значительны. Обыкновенно
подлоги, совершенные в первичных собраниях, вопреки закону,
остаются безнаказанными. Общественное мнение не оказывает
закону достаточной поддержки. Даже когда злоупотребления в
первичных собраниях возбуждают его гнев, его раздражение
никогда не бывает длительным.
493

В одной из предыдущих глав было упомянуто, что законная
регламентация первичных собраний была распространена также
и на конвенты. Чтобы предупредить произвольные действия в
конвентах, в двенадцати штатах были изданы законы,
относящиеся к процедуре этих собраний. В некоторых штатах закон даже
пытался регламентировать голосования делегатов, налагая на них
обязательство голосовать за кандидатов первичных собраний в
тех случаях, когда последние наметили таких кандидатов.
Мандат, который делегаты иногда получают от первичных собраний,
был таким образом по закону превращен в императивный. Это
явилось шагом к закреплению по закону за народом права
непосредственно назначать своих кандидатов.
V
Действительно, уже было выдвинуто требование прямого
назначения кандидатов народом, и вскоре оно стало предметом
громадной агитации во всей стране. Как в свое время
демократическое чувство масс поднялось против конгрессиального кокуса,
так и теперь оно обернулось против системы конвентов. Теперь
утверждали, что все политические бедствия исходили от
конвента, который встал между народом и его представителями.
Очищение первичных собраний, законная регламентация их
деятельности не приведут ни к чему до тех пор, пока они увенчиваются
конвентом, неизбежно управляемым боссами и рингами
профессиональных политиков, безнаказанно погрязших в интригах и
коррупции. Следовательно, не нужно делегатов, которым никогда
нельзя довериться, вернемся к народу! Так как американское
правительство является правительством партий, правительство
партий должно быть ответственно перед народом. Управление
аппаратом партии, захваченное боссами и корпорациями, должно
быть ему возвращено при могущественной помощи государства:
народ, собравшийся на съезды партии, должен быть облечен
властью намечения кандидатов на все выборные должности и
назначения на все посты партийного управления в условиях,
предписанных законом.
Система прямых «назначений», за исключением официальной
регламентации, не была новой. Она была в употреблении в
некоторых местностях уже давно, особенно в штатах Юга, где партии
ее приняли по собственной инициативе. Она действовала там с
ограниченным успехом, когда в начале века движение,
направленное против машины и требующее «больше демократии»,
выдвинуло «прямое назначение» в качестве средства от всех
политических зол. Боссы оказали плану этой реформы очень дурной
прием. Но реформа встретила серьезные возражения также и в
среде, не имеющей ничего общего с машиной. Однако народная
ненависть против боссов оказалась сильнее, и через несколько
лет прямые первичные собрания, возникшие в 1901 г. в Мин-
494

несоте, завоевали штаты в долине Миссисипи, затем штаты,
расположенные по берегу Тихого океана, и, наконец, несколько
штатов на Востоке. Реформа повсюду была проведена
посредством законов, в то время как в южных штатах прямые
«назначения», как и раньше, регулируются уставами партий, т.е. они там
свободны. Будучи сначала, в большинстве случаев,
факультативными, эти законы, подобно тем, которые регламентировали
первичные собрания с системой конвентов, вскоре получили
обязательный характер. Объем юрисдикции и функций, к которым она
применяется, значительно колеблется. Как я это отметил в одной
из предыдущих глав, избрание президентских выборщиков и
делегатов в национальный конвент (кроме шести штатов) обычно
изъято из-под ведения прямых первичных собраний. Часто
изъяты также многие менее значительные должности в местном или
школьном управлении. С другой стороны, прямым первичным
собраниям были переданы выборы кандидатов на должности,
которые по конституции не подлежат народным выборам, а именно
должности сенаторов Соединенных Штатов, которые
назначаются законодательными собраниями штатов. В шестнадцати штатах
закон установил прямое назначение сенаторов народом, путем
плебисцита партий в первичных собраниях: имя кандидата,
получившего наибольшее число народных голосов, сообщается
законодательному собранию, которое, таким образом, приглашается
голосовать за избранного народом. Иногда законодательное
собрание соглашается, иногда же не соглашается с этим. В
некоторых штатах закон о прямых первичных собраниях доверил им
также намечение кандидатов на президентство Союза.
Процедура голосования в прямых первичных собраниях почти
такая же, как и на выборах. Допущены только официальные
бюллетени. Кандидаты, занесенные в бюллетень, обычно
предлагаются петицией определенного числа избирателей. Квалификация
голосующих определяется таким же образом, как и в первых
законах эпохи, предшествовавшей прямым первичным собраниям.
В некоторых штатах принята формальная декларация верности
партии или требуется письменное свидетельство об отношении к
партии за предыдущий период; в других штатах установлена
предварительная запись членов партии, аналогичная регистрации
избирателей. В последнем случае на первичные собрания
допускаются только зарегистрированные члены партии, почему эти
собрания и называются «закрытыми первичными собраниями». В
других штатах на первичные собрания допускаются члены
различных партий одновременно. Они получают, как на выборах,
избирательные бюллетени с партийными разделами и отмечают их
с соблюдением тайны, или же отдельные бюллетени различных
партий, из которых они делают свой выбор, или же, наконец, они
должны публично объявить, за какой партийный список они
намерены голосовать. Первичные собрания, которые объединяют
вперемешку членов всех партий, называются «открытыми пер-
495

винными собраниями». Является ли первичное собрание
«закрытым» или «открытым», пользуется ли оно тайным голосованием
или оно его лишено, член партии может подать только «прямой
список»; голосование по смешанному списку (split ticket)
совершенно невозможно.
Система прямых первичных собраний действует недавно, но
ее тенденции уже выявляются. Опыт не оправдал ни пламенных
надежд реформаторов, ни опасений боссов. Участие избирателей
в первичных собраниях значительно увеличилось, но, несмотря
на это, их гражданская индифферентность все еще очень велика.
Подлоги не были уничтожены новой системой. Многие
кандидаты, которые прошли бы в конвенте, отвергаются, но случайное
голосование массы отбрасывает также хороших кандидатов,
которых конвент не посмел бы забаллотировать. Поставленный
новой системой перед необходимостью самостоятельно принимать
решение, голосующий, естественно, не может отдать себе отчета
в сравнительной ценности многочисленных кандидатов.
Вследствие этого результат голосования во многом зависит от случая. Во
многих местностях уже наблюдается возникновение кокусов,
предшествующих первичным собраниям, собираемых для того,
чтобы руководить голосующими. Как общее правило, список
(slate) всегда составляется машиной. Но теперь больше шансов
его «разбить», и избиратель не должен больше дожидаться
выборов, для того чтобы отвергнуть список (ticket) и сделаться
«раскольником». В настоящее время личность кандидатов гораздо
шире подвергается публичному обсуждению. Когда речь идет о
каком-либо важном вопросе и когда к его решению привлечено
общественное мнение, избирателям легче высказать свою волю. Но
во время затишья машина по-прежнему дергает за веревочки, с
той лишь разницей, что она уже не может нести ответственности
за плохие кандидатуры — с ними согласился сам народ.
Необходимость того, чтобы кандидат непосредственно обращался к
народу во всех частях округа или даже штата, заставляет его вести
возможно более энергичную и широкую кампанию, которая
возбуждает злобу со стороны партии и вызывает очень большие
расходы. Теперь нет надобности больше покупать делегатов, но
нужно производить гораздо большие расходы, чтобы оплачивать
многочисленных «работников» (workers), чтобы «покупать места»
в газетах и т. д. Если кандидат беден, то его шансы на успех
ничтожны. С другой стороны, кандидат вынужден встретиться с
народом с открытым забралом, объяснить избирателям свои
взгляды на вопросы дня для того, чтобы кампания приобрела
воспитательное значение. Недостаточно обеспечено также искреннее
выражение воли народа в первичных собраниях партии: часто
демократы участвуют в намечении республиканских кандидатов и
наоборот для того, чтобы спутать карты своих противников и
таким образом заставить их наметить кандидата, обреченного на
поражение; наконец, случается, что худшие элементы двух пар-
496

тий действуют совместно, чтобы провести человека,
соответствующего их планам. Воспрепятствовать этому можно лишь путем
«закрытых первичных собраний», допуская на них лишь членов
партии, заранее зарегистрированных в качестве таковых. Но, как
показал опыт, это еще не дает гарантии. Во всяком случае,
защита тайного голосования уничтожена, и в то же время избиратели,
не желающие надевать на себя хомута какой-либо партии или
которые честно переменили партию, т. е. все те граждане, которые
представляют собой соль политического общества, отстранены,
чтобы предоставить свободное поле лицемерам и пройдохам
партий.
Эти мало удовлетворительные результаты прямых первичных
собраний нельзя рассматривать как случайные. Будучи
поставлена перед старой системой партий и новыми центробежными
тенденциями к независимости, реформа стремилась поддержать как
то, так и другое, что являлось попыткой, представляющей
внутреннее противоречие. Чтобы достичь своей цели, она обратилась
к принудительной силе закона, требуя с него то, что не в его
силах. Чтобы обеспечить партиям защиту закона, нужно прежде
всего определить правовое значение понятия члена партии. Но в
связи с самой природой партийных убеждений закон не может
установить практически ценного критерия, как это было
доказано с самого начала, когда государство предприняло
регламентацию первичных собраний при системе конвентов. Кроме того,
чтобы обеспечить каждому избирателю возможность свободного
выражения его воли, реформа лишила его защиты тайного
голосования и поработила его «прямым списком». Между тем прямые
«назначения», как бы они ни были полны погрешностями
официальной регламентации партий, могут оказать услуги в борьбе
против машины. Агитация, проводимая в пользу этой реформы,
проникнутая пылким стремлением к честности, не только сможет
помочь очистить политическую атмосферу, но это вновь
выкованное оружие сможет быть успешно использовано в тех случаях,
когда к нему будут прибегать с достаточной решимостью и
твердостью.
VI
Меньшей критике поддается проект «свободных назначений»,
который стремится не только упразднить конвенты, но и
обходиться без самих первичных партийных собраний. Следуя этой
системе, все кандидаты будут намечаться непосредственно путем
петиций, независимо от партий. Напомним, что эта система была
применена с большим успехом^ во время знаменитой
муниципальной кампании 1897 г. в Нью-Йорке при выдвижении Зет Лов на
пост мэра. После этого эта система была санкционирована
законодателем в нескольких штатах Запада для выборов служащих
школьной и муниципальной администрации и юристов. Наиболее
497

блестящее осуществление этой системы имело место в городе
Бостоне в 1909 г.: первичные партийные собрания отстранены
законом при избрании на все выборные городские должности; с
этого времени кандидаты намечаются путем петиций,
подписанных, по крайней мере, пятью тысячами избирателей;
представленные таким образом имена кандидатов заносятся без всякого
упоминания о партии в официальные избирательные бюллетени,
при помощи которых происходит голосование на выборах. Не
имея ничего общего с партиями, эта система ни в какой мере им
не вредит. Партии, обладающие хорошей организацией, могут к
ней легко приспособиться, в то время как «независимым» метод
«свободных назначений» облегчает возможность утвердиться,
развиться и не только в теории ставит их в равное положение с
«регулярными».
В других местах, не отказываясь от первичных выборов,
законодатель принял меры к тому, чтобы освободить их от партий:
в штатах Айова и Массачусетс, в некоторых городах для
муниципальных выборов были установлены «беспартийные первичные
собрания», в которые привлекались все избиратели без различия
партий. Два кандидата, получившие наибольшее количество
голосов при намечении кандидатов на какую-либо выборную
должность, объявляются кандидатами при окончательных выборах, к
которым, кроме них, никто из других кандидатов не допускается.
Здесь еще кандидаты организованных партий не исключаются, в
то время как избиратели вольны выбирать своих кандидатов
вполне самостоятельно и сознательно. Еще до того, как эти
законы были изданы, я предлагал аналогичную систему; я разовью ее
в заключительной главе этой книги.
Старая система конвентов находит еще защитников среди
самих реформаторов. Некоторые из них не понимают, каким
образом народ, предоставленный своим собственным силам, сможет
успешно намечать кандидатов. Не разочаровавшись в конвентах,
они хотели бы их усовершенствовать при помощи разных
средств, как, например, официальная регламентация,
пропорциональное представительство и более мелкое деление
избирательных округов для выбора делегатов, чтобы превратить местные
первичные собрания в объединения соседей.
Недовольство, вызванное представительной системой,
применяющейся в партийных организациях, быстро распространилось
вообще на всю представительную систему управления.
Становилось все более и более ясным, что представительное управление
потерпело неудачу. Расширение демократизма лишь в отношении
намечения кандидатов казалось далеко недостаточным. Нужно
еще восстановить власть народа в области законодательства.
Лучшим, действительно единственным средством против зол системы
партий и политической коррупции явилось бы «прямое
законодательство» посредством референдума и инициативы, как в
Швейцарии. Эта реформа, которая десять лет тому назад имела лишь
498

очень немного сторонников, стала с тех пор очень популярной и
делает заметные успехи не только в общественном мнении, но и
в законодательстве. Кроме старого конституционного правила,
требующего, чтобы всякая новая конституция или всякое
изменение конституции было поставлено на утверждение народа, во
многих штатах, особенно для решения местных городских дел,
был введен референдум. В последние годы применение
референдума по муниципальным вопросам распространилось в 20 штатах,
и, наконец, в нескольких штатах Запада и в одном штате Востока
он был распространен также на законодательство таким образом,
что, за немногими исключениями, всякий закон, вотированный
законодательным собранием, может быть подвергнут
утверждению путем всенародного голосования. Наряду с референдумом
была также установлена во всех штатах народная инициатива. В
некоторых штатах, как Орегон, референдум и инициатива нашли
значительное применение, и, кажется, с большим успехом. Но в
других штатах народ не проявляет ни большого рвения, ни
большой сознательности в отношении тех мероприятий, которые
предоставляются его решению.
Обычно сторонники непосредственного управления народом
требуют в дополнение к референдуму и инициативе третьей
меры: права «отзыва» народом выборных чиновников до истечения
срока их полномочий. Отзыв был принят во многих
муниципалитетах Запада. На основании петиции, подписанной определенным
числом избирателей, установленным законом, пост данного
чиновника объявляется вакантным, и тогда прибегают к новым
выборам, на которых он вновь может быть выставлен кандидатом.
Этот закон был уже с успехом испытан в нескольких случаях.
Многие реформаторы уже давно стремились передать в руки
народа избрание сенаторов Соединенных Штатов. Этой цели
пытались достигнуть в течение многих лет путем дополнения к
конституции, которое неустанно предлагали конгрессу, но сенат
Соединенных Штатов его всегда отвергал*. В течение последних
десяти лет пробовали достичь той же цели косвенным путем.
Законы штата должны были установить народное голосование для
выборов сенаторов Соединенных Штатов, результаты которого
должны были приниматься законодательным собранием в качестве
императивного мандата. Мы уже знаем, что в прямых первичных
собраниях, установлены ли они законом или уставом партии,
обычно намечают, среди других кандидатов, кандидатов в
союзный совет. В некоторых штатах народ голосует за сенаторов
Соединенных Штатов на тех же выборах, причем кандидаты партий
в сенат заносятся в официальные избирательные бюллетени. Но
это голосование также лишено легальной ценности, как и сена-
* Он был принят в принципе в 1911 г., что делает возможным
завершение реформы в ближайшем будущем; остается установить детали и
получить утверждение законодательных собраний штатов и народа.
499

торские «назначения» первичных собраний: оно не является
обязательным для законодательства.
Стремились к тому, чтобы распространить участие народа в
намечении и выборах кандидатов на все государственные
должности, однако задача, которая выпадала на его долю еще до
реформ, уже была довольно тяжелой. Чрезвычайно большое
количество выборных должностей и частые выборы делали
невозможным сколько-нибудь сознательное отношение к голосованию
со стороны среднего избирателя. Неспособный разобраться в
длинном и весьма длинном списке кандидатов, избиратель, плохо
ли, хорошо ли, должен был следовать указаниям «политического
специалиста», человека машины, и этот последний, руководя
выборами, становился хозяином города. Приходилось начинать с
сокращения числа ВЫБОРНЫХ должностей, сокращать длинный
избирательный список. Недавно была открыта кампания за
введение «короткого бюллетеня» (short ballot). Это, вероятно,
должно было смягчить, если не уничтожить шокирующую
американский народ мысль, что он может быть лишен полноты своей
власти. В действительности реформа встречает сопротивление, но
все же она распространяется.
Контрибуции, вносимые в фонды избирательной кампании,
снабжающие машины значительной частью их боевого капитала,
в последние годы привлекли к себе большое внимание и вызвали
попытки ограничить их как путем закона, так и путем контроля
со стороны общественного мнения. Последний должен был быть
обеспечен тем, что на партийные комитеты было возложено
обязательство объявлять о всех полученных ими суммах. В 1911 г.
конгресс принял закон, устанавливающий в отношении союзных
выборов обязательство давать такого рода сведения до дня
выборов. Уже упоминалось о законах, запрещающих корпорациям
вносить контрибуции. С другой стороны, были приложены
усилия, чтобы добиться того, чтобы избирательные расходы
кандидатов, являющиеся законными расходами, производились за счет
бюджета. О многочисленных законах против применения
коррупции уже упоминалось.
VII
В то время как таким образом путем законодательных реформ
пытались очистить основу политической жизни, другие такого же
рода усилия были непосредственно направлены на такие сферы
общественной жизни, которые глубже всего были заражены
коррупцией. Кричащие беспорядки муниципального управления,
казалось, особенно требовали специальных законодательных
мероприятий. Первое глубокое изучение вопроса, произведенное в
1877 г. специальной законодательной комиссией в штате Нью-
Йорк, привело к заключению, что виновато в этом было
всеобщее голосование, что муниципалитет ни в какой мере не пред-
500

ставлял собою политического корпуса, он просто-напросто
являлся деловой организацией, которая должна была управлять
коммунальными средствами совершенно так же, как акционерное
общество эксплуатирует частное предприятие, и что, вследствие
уже одного этого, администраторов города должны были
выбирать акционеры города и плательщики городских налогов, а не
граждане, которые, не платя городских налогов и не неся
ответственности за действия легкомысленного или подкупного
муниципального управления, не были заинтересованы в том, чтобы
выбирать знающих и честных администраторов. Сделанное
предложение было неудачным: в стране всеобщего избирательного
права ограничение городского самоуправления не могло
пользоваться успехом, и проект провалился.
Тогда, потеряв надежду добиться лучшего состава
муниципального совета в существующих условиях, пытались
предупредить результаты их бесчестной деятельности, урезывая их права
и их власть. Взамен этого были расширены права мэра до такой
степени, что это сделало его «муниципальным диктатором»; он не
должен был больше отдавать никакого отчета муниципальному
совету, он назначал и увольнял по своему усмотрению высших
муниципальных чиновников, он пользовался правом налагать свое
вето на решения совета в той ограниченной сфере власти,
которая была еще за ним оставлена. Ответственность, разделенная
между советом, мэром и многочисленными комитетами и
служащими, фактически свелась к нулю. Полагали, что ответственность
будет восстановлена, если она будет непосредственно возложена
народом на мэра; зная, к кому обращаться в случаях плохого
администрирования, народ может непосредственно ударить по
виновному; предоставив всю власть одному человеку, народ
должен будет выбирать его с большим вниманием и легче сможет
это сделать, чем если бы ему пришлось назначить более или
менее многочисленный совет.
Эта система муниципальной организации, возникшая к 1882—
1885 гг. в Бруклине, Бостоне и Нью-Йорке, была вскоре введена
во многих других городах. Тем не менее она была далека от того,
чтобы привести к желаемым результатам. Она приводила к
власти то порядочных людей, то политиков худшего сорта; то она
вызывала в своем роде муниципальное возрождение, то она
воспроизводила прежние злоупотребления. Значение основной
мысли этой системы было преувеличено. Ответственность и
абсолютная концентрация власти не всегда обязательно совпадают.
Управление городов советами и их комиссиями ни в какой мере не
является порочным по своей природе, как это ясно доказывает
пример Европы. Непосредственная ответственность перед
народом одного человека, облеченного им всей полнотой власти,
является самообманом. Чтобы быть реальной и плодотворной,
ответственность должна быть постоянной и непрекращающейся, а
501

это возможно лишь при режиме представительных собраний, при
режиме контроля, который ими обеспечивается.
Уменьшение полномочий муниципальных советов не только
вело к постепенному отмиранию одной функции за другой в
области их административной власти, но повлияло даже на их
бюджетные права. С другой стороны, в отношении определенных
должностей во многих городах выборы все более и более
уступали место назначениям властью мэра или начальников
отдельных учреждений. Одновременно появилась тенденция ввести в
муниципальное управление систему административного контроля.
Однажды произошел замечательный случай, когда было
применено еще более радикальное средство: в городе Вашингтоне было
полностью уничтожено выборное управление. После эксцессов
режима босса Шеперда конгресс, который проявлял
непосредственную власть над администрацией союзной столицы,
расположенной в нейтральном округе, уничтожил выборное управление
и назначил вместо него трех комиссаров.
VIII
Само собой разумеется, что провести этот режим в других
местах было невозможно, а именно в тех штатах, которые
управляются самостоятельно. Между тем там развивается система
муниципального управления, значительно приближающаяся к
режиму города Вашингтона. При этом «управлении комиссией»
(government by commission) муниципальные советники
упраздняются, и все полномочия, которыми они были облечены,
доверяются небольшому количеству комиссаров, избранных всем
городом. Один из этих комиссаров является мэром. Эта система,
введенная в городе Хьюстоне в Техасе, становится вполне модной.
При этом надеются, что она послужит средством против
рассеяния ответственности, которая вредит американской
муниципальной администрации, и что она установит реальную
ответственность и хорошее управление. Система эта быстро
распространяется на Западе и охватывает даже Восток, где город Бостон
только что передал свое муниципальное управление комиссии,
состоящей из девяти членов. К этому еще иногда присоединяют (по
типу, созданному в Де-Мойне, в штате Айова) недавно введенный
метод непосредственного народного управления: правила,
изданные комиссарами, могут быть доложены народу, который
сохранил за собой право накладывать на них вето по своему
усмотрению; народ может требовать отзыва комиссара; все льготы и
концессии, предоставленные промышленным обществам, становятся
действительными лишь после подтверждения их народным
голосованием. Большая часть критических замечаний, вызванных
системой «мэр — муниципальный диктатор», относится также к
«управлению комиссией», но кроме них существуют еще и
некоторые другие возражения. Таким образом, нельзя не отметить
502

опасности, существующей в сосредоточении в руках комиссаров
права издавать правила и требовать их выполнения,
устанавливать контрибуции и их взимать, утверждать кредиты и их
расходовать.
«План Де-Мойна» устанавливает, что кандидаты на должности
комиссаров должны намечаться на уже упомянутых
«беспартийных» первичных собраниях, чтобы отделить муниципальное
управление от политических партий. Чтобы достичь этого
результата, которого давно добивались многие реформаторы, были
изданы законы (в штате Нью-Йорк даже путем конституционного
предписания), устанавливающие, что муниципальные выборы
должны происходить в другое время, чем выборы штата и союзные
выборы. Надеялись, что избиратель, голосуя лишь за
муниципальных кандидатов, будет иметь возможность выбирать их с полной
свободой, принимая во внимание лишь интересы города, без
опасения повредить интересам партии в конгрессе или на
президентских выборах, о которых идет речь в настоящий момент. Это
материальное разделение муниципальных выборов с другими
принесло некоторую пользу, хотя средний избиратель продолжает
голосовать по партийному списку, предложенному машиной.
Польза этой реформы была, кроме того, сведена к нулю
законами о прямых первичных собраниях, требующих, чтобы все
кандидаты, не исключая кандидатов на муниципальные должности,
намечались от имени партий.
Различные реформы, испробованные в городской
организации, частично или временно уменьшили зло, но в целом
муниципальная проблема остается неразрешенной. Реформаторы
израсходовали лучшие свои силы, чтобы реорганизовать механизм
муниципального управления, в то время как настоящий узел
вопроса заключался в движущей силе механизма и в методах,
которыми он приводился в движение, в порабощении муниципальных
избирателей во имя партийной «регулярности», в захвате
муниципальной жизни политическими партиями и теми, кто их
использовал. Такой взгляд на проблему не был совсем чужд
реформаторам, но они не придавали ему достаточного значения. Веря
прежде всего в силу механизма, они надеялись получить
максимум результатов, уделяя ему наибольшее внимание, и усвоили
концепцию, настолько же упрощенную в своем принципе,
насколько она была упрощена в своем выполнении: мэр играл очень
значительную роль в муниципальной администрации, и из него
делали диктатора, муниципальный совет плохо управлял
имуществом города, его связали по рукам и ногам или полностью
уничтожили. Внимание публики, пробужденное этими
законодательными опытами, было, с другой стороны, уверением, что средство
найдено и зло побеждено.
Кроме муниципальной администрации законодательная
реформа была также выдвинута против политической коррупции в
другой области: в законодательных собраниях штатов, которые
503

больше всего заслужили народное презрение. Потеряв надежду
их улучшить, стремились так же, как в муниципальных советах,
но с еще большей методичностью, сузить сферу их деятельности
с тем, чтобы оставить за ними как можно меньше
законодательных прав. Для этой цели постарались ввести в конституции
возможно больше общих положений, изменять которые обычные
законодательства не имеют права, так что самые недавние
конституции, сделавшиеся очень обширными, были увеличены
многочисленными предписаниями, совсем не исходившими из
конституционного права в прямом смысле слова, но относившимися к
частному и административному праву. Для того чтобы согласовывать
законодательства с меняющимися потребностями жизни,
предпочитали производить более частые изменения конституций, чем
обращаться к членам законодательства. Из постановлений,
издание которых пришлось сохранить за этими последними, многие
должны были, на основании новых конституций, представляться
на народное утверждение избирателей штата или
заинтересованной части штата. Так поступают, в большинстве случаев, при
заключении контрактов, при сдаче обширных общественных работ
и т. д. Недавнее развитие референдума и инициативы еще в
большей степени ограничило власть законодательных собраний.
Наконец, чтобы уменьшить возможность их вредной
деятельности, старались сократить время их деятельности посредством
конституционных ограничений продолжительности их
законодательных сессий и, в особенности, путем установления
действующих уже в большинстве штатов двухгодичных сессий.
IX
Кроме рассмотренных реформ, которые в большей или
меньшей степени получили законодательную санкцию, были
выдвинуты многие другие проекты очищения политической жизни,
зараженной кокусом, направленные на разрушение машины. Если ко-
кус и машина еще существуют, то это, конечно, не зависит от
недостатка изобретательности реформаторов. Я могу здесь лишь
коротко упомянуть об их главных предложениях.
Многие публицисты направили все свое внимание на реформу
избирательной системы еще до того, как началось движение в
пользу австралийского бюллетеня; по их мнению,
несовершенство избирательной системы породило кокус со всем
проистекающим отсюда злом. При отсутствии местной организации, дающей
возможность гражданам выявлять свое мнение, голосование
является лишь самообманом, и гражданин, если он даже имеет сто
голосов, является лишь статистом. Германский folkmoot,
саксонские сотни, городские митинги Новой Англии являли собой
примеры такой организации. Нужно было, следовательно, к ним
вернуться, положив в основу избирательной системы избирательный
участок в сто или триста избирателей, которые легко могли бы
504

собираться. Эти маленькие коллегии избирателей могли бы
назначать членов всех законодательных собраний при посредстве
многостепенных выборов. Применение выборов было бы сведено
к минимуму, периодических выборов больше бы не
существовало, и продолжительность мандатов не была бы ограничена; члены
собрания оставались бы в должности quod bene se gesserint, но
каждый член мог бы быть отозван собранием его избирательного
участка. Точно так же руководители исполнительной власти
различных степеней избирались бы собраниями делегатов,
выдвигаемых маленькими местными собраниями граждан, и могли бы
отзываться. Члены конгресса и президент Соединенных Штатов
могли бы отзываться конгрессом. Народные выборы имели бы
место лишь для того, чтобы пополнять вакантные должности.
Некоторые усиливают этот план введением прямого народного
законодательства, референдума и пропорционального
представительства. При такой комбинации можно было бы осуществить коренную
реформу, которую требует американская политическая жизнь:
восстановление тесного контакта между гражданином и агентами,
которых он назначает для ведения государственных дел.
Другие склоняются к представительству меньшинств или к
пропорциональному представительству. Они считают, что система
мажоритарного голосования исказила и привела к упадку
представительное управление и дала возможность низким политикам
завладеть им. Так как голос независимого избирателя не может
дойти до национальных советов, фатально происходит одно из
двух: избиратель, голос которого фактически аннулирован,
разочаровывается и воздерживается или же он, охваченный
апатией, принимает кандидатов кокуса своей партии единственно
для того, чтобы не отделяться от большинства и не дать пройти
кандидатам противной партии. Таково положение, созданное
существующим избирательным режимом, которое эксплуатируется
кокусом и которым он живет. Большинство монополизирует
представительство, и кокус монополизирует большинство.
Поскольку пропорциональное представительство было бы принято,
избиратели не были бы вынуждены делать выбор между двумя
одинаково скверными кандидатурами. Значительные массы
избирателей отделились бы от двух больших организаций, что свело
бы их до состояния простых политических групп внутри нации.
В конце концов, кокус, сегодняшний монополист и захватчик,
должен был бы подчиниться закону конкуренции.
Представительство меньшинств достигло частичного применения в штатах
Иллинойс и Пенсильвания, не вызвав значительных изменений в
политический жизни. Неуспешность их применения
приписывается неправильному направлению особой установленной там
формы представительства меньшинств.
Безразличие, проявляемое обычно «добрыми» гражданами в
отношении государственных дел, внушило мысль об
обязательном принятии на себя избирательных обязанностей.
505

Другие в меньшей степени видели зло в избирательной
системе, чем в организации государственной власти, в отделении
законодательной власти от исполнительной. При существующем
режиме первой нехватает направления, а второй — силы.
Лучшим средством против этого является установление более тесных
сношений между той и другой, в посылке представителей
исполнительной власти в законодательные собрания, как это делается
при парламентском режиме, в уменьшении самостоятельности
кабинета и в повышении прав исполнительной власти.
Чтобы быть исчерпывающим, остается упомянуть о
требовании избирательного права для женщин, которое не преминуло бы
очистить политическую атмосферу.
Открыв средство против зла, порожденного и
поддерживаемого кокусом, и обойдя как бы кругом всей политической
американской действительности, реформаторы, казалось, пришли к
концу, если не к цели своих исканий. После того как мы их
проследили до этого высшего пункта, мы уже можем, наконец,
остановиться в нашем затянувшемся анализе режима партий, за
которыми мы терпеливо следовали через все прошлое и настоящее
американской демократии. Окинем последним взглядом наше
исследование для того, чтобы зафиксировать общее впечатление,
которое получается от многочисленности и разнообразия
прошедших перед нами явлений.
Глава одиннадцатая
выводы
I
Система организованных партий, которую мы рассмотрели с
различных сторон, явилась результатом и выражением
торжествующей демократии. Эта внеконституционная организация
получила при новом политическом строе двойное значение: высоко и
твердо поддерживать власть гражданина над общественным
делом и заставить функционировать изо дня в день
правительственный механизм демократии, объем которого постоянно
увеличивался с невиданной быстротой и состав которого становился все
более и более разнородным. В выполнении первой из этих двух
функций организация потерпела полное поражение; во второй
она имела относительный успех. Правительство почти полностью
опиралось на выборную систему, почти все чиновники были
выборными, и краткая продолжительность мандатов требовала их
очень частого возобновления. Как мог гражданин,
предоставленный самому себе, справиться с тяжелой задачей, заключающейся
в выполнении стольких функций, которые надо было постоянно
506

повторять? Подготовляя заранее всю работу, необходимую для
выборов, которые она предлагала избирателю в совершенно
готовом виде (cut and dried), партийная организация давала
возможность гражданам выполнять свои обязанности автоматически и
таким образом поддерживать постоянное движение
правительственной машины. Далекая от мысли избавиться от возрастающего
количества избирателей, организация размещала их в
определенном порядке и, так сказать, устраивала их в государстве. В
отношении избирателей иностранного происхождения она делала еще
больше, первая ассимилируя на американской родине
эмигрантов, пришедших со всех четырех концов света; охватывая их
своим механизмом почти с момента их прибытия, она немедленно
приобщала этих иностранцев к борьбе и страстям, волновавшим
страну, почвы которой они едва успели коснуться. Плохо ли,
хорошо ли, она объединяла и группировала все элементы
политического общества. И, в конце концов, все размещались и
устраивались по своим местам.
Этот весьма существенный результат обошелся очень дорого.
Система чрезвычайно ослабила рвение гражданина к
управлению, уменьшила действующую силу механизма управления,
установленного конституцией, и ослабила живые силы, являющиеся
ее истинной пружиной.
В первую очередь результат влияния новой системы сказался
на исполнительной власти. Движение конвентов стремилось
придать ей новую силу, вырывая президентство из-под кабалы
аристократических котерий, как, например, кокуса конгресса, и
стремясь к тому, чтобы она непосредственно исходила от народа.
Но при новой системе народу оставалось лишь выбирать между
двумя кандидатурами, намеченными заранее профессиональными
политиками. Избранный организацией президент перестал быть
руководителем партии, и даже меньше того: представителем
своей организации, которая стремилась прежде всего к захвату
должностей, находящихся в ведении президентского патронажа,
согласно конституции. Будучи начальником исполнительной
власти, ответственным за применение законов, он не пользовался
больше правом выбора своих сотрудников. Связанный с
законодательной властью, он уже не мог встать на равную ногу с этой
властью, которая, по конституции, должна была играть
равноценную ему и согласованную с ним роль и которая стала выше его
благодаря системе партий. Президент мог обеспечить себе ее
поддержку лишь при условии уступчивости, лишь жертвуя
независимостью своей деятельности. Редкие попытки сопротивления,
оказываемые конгрессу некоторыми президентами,
возвеличивали, может быть, людей, делавших это, как, например, Кливленда,
но не возвышали самой их власти.
Правда, что, с другой стороны, могущество президента
значительно возросло с момента гражданской войны. Так, развитие
союзной власти, которая увеличилась и продолжала увеличиваться
507

с необычайной быстротой, имело естественным результатом
развитие исполнительной власти, власти президента. Затем еще
крепче утвердилась другая власть, более высокая, чем союзная
власть, власть общественного мнения, благодаря новым
возможностям ее выявления и сосредоточения, благодаря прессе и
телеграфу. И ее наиболее авторитетным выразителем перед страной
явился президент, наиболее видный магистрат Союза, который
один по своему положению может говорить от имени нации,
избранником которой он считается. Поставленный в это высокое
положение, он мог, если бы он был человеком с характером,
более смело бороться с конгрессом, чаще использовать свое
конституционное оружие в виде вето и даже вести против упрямого
конгресса большие батальоны народного мнения, если бы ему
удалось его поднять. Но в обычных условиях и при президентах
средних качеств исполнительная власть остается, как и раньше,
сжатой конституционными ограничениями и партийными
отношениями как в законодательной сфере, так и в проявлении своей
власти при назначении служащих и при заключении договоров.
Президент с сильным характером может, конечно, решительно
разговаривать с нерасположенным к нему конгрессом, но это все
же не даст ему большого успеха.
II
Сенат, являющийся великим соперником президента, выиграл
в могуществе, но потерял в достоинстве в связи с тем
положением, которое создалось благодаря системе партий. Теряя в
своем значении в одни эпохи и приобретая его в другие, в
зависимости от изменений своего персонального состава, сенат даже в
лучшем случае не походит больше на то августейшее собрание,
которое вызывало восхищение Токвиля. В сенате нет недостатка
в талантливых людях, но их талант является исключительно
талантом дельцов; редко, если они обладают умом государственных
деятелей. Широкие взгляды и развернутые концепции
национальной политики в сенате не находят себе места. В этом большом
собрании штатов государственные умы отсутствуют. Это скорее
большая национальная биржа со многими отделениями (corners):
для стали, шерсти, угля, керосина и т.д., с искусными
администраторами и ловкими посредниками, которые заботятся обо всех
этих частных интересах, добиваются известных законов или
стараются помешать их утверждению. Их делом является торговля,
и их методами являются методы торговцев. «Работа
законодательства ведется по принципу do ut des, каждый «интерес» требует
платы за свою поддержку и загромождает путь другим, пока он
не получит удовлетворения».
Промышленники и торговцы, успевающие в своих делах,
талантливые адвокаты крупных компаний, искусные боссы,
наполняющие большую часть сената, все являются продуктом союза
508

между партийной машиной и финансовыми интересами,
развившегося, так сказать, на глазах у читателя. Здесь, в сенате
Соединенных Штатов, этот союз находит свое завершение, здесь он
получает свое высшее выражение, достигая вершины своей
деятельности. Мы здесь находим этих политических союзников,
воплощенных в кровь и плоть, такими же едиными и нераздельными,
какими они появляются всюду в политической и экономической
жизни. И одновременно, как бы для того, чтобы можно было их
лучше рассмотреть, каждый из них в отдельности представляет
собой образец видного политического дельца (wire-puller), с
одной стороны, и миллионера — с другой. С тех пор как лучшим
основанием для получения достоинства сенатора Соединенных
Штатов является не национальная известность, а поддержка
машины, всякий сенатор должен быть не мастером государственной
деятельности, но мастером искусства «практической политики». В
штатах, управляемых боссами, часто сам босс бывает сенатором.
Богатые люди покупают у партийной организации место в сенате
едва прикрытым способом. Они, может быть, теперь менее
многочисленны в этом высоким собрании, чем двенадцать или
пятнадцать лет тому назад, но их там все же достаточно.
Само собой разумеется, что сталь или шерсть составляют не
единственный материал, которым занимается сенат, и что
имеются другие сенаторы, чем представители частных интересов и
миллионеры, но они, за некоторыми исключениями (которые, к
счастью, увеличиваются), следуют за большинством; если они это
делают не ради торговли и сделок, то в силу партийной
дисциплины или по той боязливости и реакционности, которая
свойственна их среде. Их соблазняют привилегии, и ими руководит дух
трусливого консерватизма, который исходит от денег и
партийной организации и которым они заражают окружающую
атмосферу. С полной ответственностью и добросовестностью эти
сенаторы предлагают свою поддержку, чтобы помешать
прохождению законов, которые прокладывают новые пути, в особенности
в направлении экономического или социального прогресса. Они
идут вперед только тогда, когда это касается расходов, они
превосходят в финансовом легкомыслии палату представителей, но
каковы бы ни были мотивы той или другой группы сенаторов, в
конце концов впечатление, что сенат является коммерческой
олигархией, стоящей во главе правительства, довольно обосновано.
Палата представителей, которая осуществляет верховную
власть народа, не может обуздать этой олигархии. Наоборот,
сенат в значительной степени поработил палату представителей в
угоду партийному режиму. Так как сенаторы, располагающие
союзным патронажем, являются верховными вождями партийных
организаций в своих штатах, то члены палаты представителей,
зависящие от этой организации, в своем политическом
существовании должны сохранять хорошие отношения со своими
сенаторами. Без их покровительства члены палаты не получат мест для
509

людей своего избирательного округа; без их согласия они не
будут выдвинуты на новых выборах; без их поддержки они не
смогут провести законодательных мероприятий, в которых
заинтересованы их сторонники, так как последнее слово в
законодательстве фактически принадлежит сенату. Господствуя над членами
палаты представителей с высоты партийных позиций, сенат
развил и усилил подчинение палаты путем узурпации
законодательства. Он аннулировал инициативу палаты представителей в
финансовых вопросах, обеспеченных за ней конституцией.
Противозаконно пользуясь своим правом вносить поправки, а также
систематической обструкцией, заключающейся в том, что
законы, принятые палатой, задерживаются в делах комитетов сената,
сенат принудил ее выполнять свою волю. И палата не могла ему
противостоять, именно но причине зависимости, в которой
находились ее члены по отношению к сенаторам как к партийным
вождям.
Будучи вассалами сенаторов, члены палаты представителей
являются в ней рабами партийной организации. Отсутствие
координирующего органа при разделении властей, установленном
конституцией, распыление законодательной работы между
большим количеством комитетов и подкомитетов, так же как и
обструкционистская тактика меньшинства, применяемая в
интересах партии, если не в интересах частных лиц, властно требовали
концентрации. Тогда было издано строгое правило,
ограничивающее дебаты, связывающее депутатов целиком и облекающее
спикера автократической властью для того, чтобы правильно
руководить палатой. Палата перестала существовать как
совещательное собрание и сделалась палатой регистрации, чтобы
подтверждать решение нескольких лидеров «организации палаты» (House
Organization). Настоящие дебаты там бывают редко. Только в
сенате, где допущена свобода слова, иногда имеют место глубокие
дискуссии но вопросам дня. Палата не является полем действия
для государственных деятелей. Даже люди способные не имеют
возможности себя проявить. Депутат может состоять членом
палаты в течение десяти лет и ни разу не получить слова, если он
не работает в пользу «организации» и не сговорится со спикером
в его отдельном кабинете для того, чтобы заслужить его
внимание, когда он попросит слова. Чувство ответственности и
уважения к самому себе неизбежно ослабляется. Даже если члены
палаты являются выдающимися людьми, то их участие в палате
может им дать лишь удовлетворение мелкого самолюбия. Уже по
одному этому они не могут быть людьми крупного калибра.
Но существуют, как припомнит читатель, еще другие
причины, способствующие такому ничтожеству: людьми, перед
которыми открываются двери палаты, обыкновенно являются люди,
которым удалось «овладеть делегатами» или склонить в свою
пользу расположение машины или босса. Они ведь стали
политиками, пройдя практическую школу мелких уловок, комбинаций,
510

выгодных компромиссов и торговых сделок. Обычай,
устанавливающий право выбирать кандидатов только из числа местных
жителей, еще больше уменьшает количество людей, обладающих
высокими качествами. Таким образом, совершенно естественно,
что в окончательном итоге большинство мест в палате занято
ничтожными людьми или, во всяком случае, людьми
посредственными. Имеются также в палате и люди талантливые, обладающие
характером, но они подавлены автократическим режимом палаты;
они стремятся перейти в сенат, и таким образом палата часто
лишается своих наиболее талантливых членов.
Большинство членов все же не является ничтожествами, и
коррупция захватывает их в незначительной степени, однако ими
овладевают при помощи партийной дисциплины, которая
заставляет их голосовать с закрытыми глазами. «Интересы» в палате не
представлены так значительно, как в сенате; в палате имеется не
более одной трети членов, представляющих частные «интересы»,
но эти последние господствуют в палате через «организацию
палаты» и кокус. Хотя члены палаты и избраны народом, но, будучи
изуродованы столькими подавляющими влияниями, они не
представляют общественного мнения в большей степени, чем сенат,
и, насколько возможно, проявляют те же реакционные
тенденции «не двигаться» (stand pat). Нужно, чтобы общественное
мнение заставило услышать свой властный или иногда даже гневный
голос, чтобы вырвать у них мероприятия, направленные к
общественному благополучию, которые могли бы взволновать стоячие
воды политической жизни. Им нравится больше тусклое, но
мирное существование, которое заключается в том, чтобы посылать
своим сельским доверителям пакеты семян (рассылаемые за счет
республики), находить места «своим работникам» и добиваться
возможно больших ассигнований для своих избирательных
округов. Циничное замечание, сделанное несколько времени тому
назад одним французским министром: «защищайте ваши
избирательные округа», находит здесь свое наиболее полное и наиболее
быстрое применение.
Каждый год члены палаты накидываются на бюджет и делят
его между собой по системе log rolling. Миллионы и миллионы
долларов вотируются без дискуссии. Чувство ответственности в
отношении страны заглохло. О депутате в его избирательном
округе судят с точки зрения того, «что он сделал для своего
округа». Дела округа, местные дела занимают в действительности
большую часть времени палаты, в результате чего в течение
каждой сессии издаются тысячи законодательных актов, и с этой
точки зрения «законодательная фабрика», как по справедливости
была названа палата, работает без перебоев под управлением
регулярно действующего деспотизма. Этот яркий и неприкрытый
деспотизм партии является выдающейся чертой, выявляющейся в
деятельности палаты, в то время как в деятельности сената
выявляют другую черту американского управления: преобладающее
511

влияние плутократии на государственные дела. Как и всякий
деспотизм, деспотизм, царящий в палате, умеряется
возмущениями — возмущениями против спикера и «организации»,
сделавшимися более частыми в последние годы.
Ill
Законодательные собрания штатов еще более очевидно
являют собой упадок и, можно было бы даже сказать, банкротство
представительного управления. Функция, предоставленная им
конституцией Союза в союзной сфере, а именно выборы
сенаторов Соединенных Штатов, очень часто проституируется ими в
пользу боссов и миллиардеров или частных интересов до такой
степени, что во всей стране с все возрастающей настойчивостью
предъявляются требования о том, чтобы выборы сенаторов были
изъяты из ведения законодательных собраний. Последние не
лучше представляют народ и в области местных интересов штата.
Финансами распоряжаются без всякой заботы об экономии;
расточительство государственных доходов является постоянным
фактом, и, таким образом, зло постоянно возрастает. Законы
составляются с чрезвычайным невежеством и небрежностью.
Число их исключительно велико, и в каждой сессии они
представляют собой материал для целых томов, но это преимущественно
законы местного или частного характера. Соображения, которыми
руководствуются при составлении этих законов, часто являются
явно корыстными. При многих законодательных собраниях
существуют lobby'сты, которые покупают законы и пользуются
настолько могущественным влиянием, что заслужили название
третьей палаты (third house). В штатах, где господствует машина,
большинство членов законодательства являются лишь
продажными агентами босса, и по его требованию они покорно
предоставляют богатым промышленным или финансовым компаниям
всякого рода «льготы» и привилегии за счет казны. Даже в этих штатах
в законодательных собраниях имеется много порядочных людей.
И возможно, что большинство членов, как мне это часто
говорили, являются не столько коррумпированными, сколько наивными
людьми ограниченного ума и слабого характера. Очевидно, в
литейных формах партийной организации не могут отливаться люди
другого склада.
Муниципальным собраниям часто не приходится завидовать
законодательным: состоя из boodle aldermen, они являются
объектом той же эксплуатации, что влечет за собой те же
бедственные последствия для государственного имущества. То, чего не
делает коррупция, доделывают невежество и привычка к
расточительству. Оказывая влияние на большую часть американского
населения и на его более важные экономические интересы,
городская администрация представляет из себя зрелище наиболее
полного фиаско выборного управления Соединенных Штатов.
512

Судебная власть затронута этим разложением меньше, чем
другие: из чувства самосохранения американское политическое
общество пыталось избавить правосудие от партийного режима.
Между тем правосудие не избежало полностью его
разлагающего действия. Хотя должности союзной магистратуры, на которые
назначает президент, и судебные должности, назначение на
которые также предоставлено в некоторых штатах инициативе
руководителя исполнительной власти, и не распределяются на
основании системы добычи в строгом смысле этого слова, все же
они очень часто предоставляются в качестве вознаграждения
людям, имеющим заслуги перед партийной организацией, или
людям, которых она поддерживает. Но в особенности привлекает к
себе внимание магистратура, избираемая народом. Введенная в
Соединенных Штатах благодаря демократическому фанатизму,
выборная система судей развилась под импульсом кокуса,
который нуждается в выборных должностях для своей коммерции.
Судьи, поставленные в зависимость от выборов, принуждены
были домогаться благосклонности политических партий и искать
милости машин и боссов. Если неподкупность судей оставляет
желать лучшего, то и их независимость не является полной в тех
случаях, когда идет речь об интересах партии как в уголовном
правосудии, в частности среди полицейских судей больших
городов, так и среди членов прокурорского надзора; избранные под
покровительством машины, они делаются ее смиренными
служителями и останавливают руку закона, чтобы пощадить ее
протеже. В делах, относящихся к рабочему вопросу, при конфликтах
труда и капитала независимость магистратуры с некоторых пор
также ставится под вопрос. Выборные судьи, обычно избираемые
благодаря тому влиянию, которое плутократическая власть
оказывает на партийные организации, из среды юристов
реакционных убеждений, вынуждены при выполнении своих
обязанностей отставать от общественного мнения.
Таким образом, пружина механизма управления оказывается
ослабленной или испорченной. Мы присутствовали при
многочисленных, разнообразных и часто безнадежных попытках
исправить неудовлетворительность или нерегулярность
правительственной деятельности. Мы видели, как при помощи посредников-
контрабандистов покупалось покровительство против закона или
против правосудия. Мы видели, как основывались частные
общества вроде law enforcement societies, law and order leagues для
того, чтобы привлекать к суду нарушителей закона и
организовывать для их разоблачения свою полицию и собственных сыщиков.
В наиболее крупных американских городах частная инициатива
проявлялась в том, чтобы подметать улицы и участвовать в
выполнении других обязанностей, лежащих на муниципальном
управлении в хорошо организованном городе. Даже в сельских
округах существуют «сельские общества улучшения государственных
учреждений» (village improvement societies), часто выполняющие
17— 1445
513

аналогичные задачи. Чтобы достичь более продолжительных и
регулярных результатов, чем те, которые могли дать эти
спазматические усилия, искали способов силой восстановить
ослабленную правительственную пружину: принимая недостаточность
деятельности за недостаточность власти, ее концентрировали в
руках немногих и создали диктаторов, начиная со спикера палаты
представителей до городских мэров; расширили также права
государственной власти. Так как неудача выборного управления
наиболее ярко проявилась в законодательных собраниях, то от
них отвернулись с гневом. Современное общество, овладевшее
свободой сто лет тому назад, возлагало на законодательные
собрания свои наиболее пламенные надежды; оно видело в них
опору свободы, наиболее верную защиту возродившегося
человечества против «тиранов». Жестоко обманутое опытом,
американское политическое общество разбило этого идола и резко
усилило исполнительную власть, уже не видя в ней больше угнетателя
и стремясь найти в представителях этой власти защитников
народа: взоры всех обратились к президенту Соединенных Штатов,
который, казалось, мог нейтрализовать пагубную деятельность
конгресса; губернатору было присвоено право вето в отношении
законодательных решений в тех штатах, где исполнительная
власть еще не пользовалась этой прерогативой (это не было
проведено только в двух штатах); мэры были облечены чрезвычайной
властью в отношении муниципальных собраний, или же эти
последние были совсем уничтожены «плановыми комиссиями».
Одновременно государство стремилось обеспечить защиту
публичных интересов путем значительного развития police power of
government (полицейской власти).
С другой стороны, разочаровавшись в своих уполномоченных,
народ старался по возможности обходиться без них; не имея
возможности никому довериться, он сохранил за собою функции,
являющиеся естественными атрибутами представительного
управления: многочисленные вопросы обычного законодательного
характера были изъяты из компетенции законодательных
собраний и переведены в категорию конституционных законов, по
поводу которых в последней инстанции высказывается весь народ
в целом. Наконец «банкротство представительного управления»
стало очевидным, и успешно начало развиваться движение за
замену его непосредственным народным управлением: в
конституционном управлении путем референдума, инициативы и отзыва и во
внеконституционном управлении — в партиях, посредством прямых
первичных собраний. По всей линии слышится один и тот же клич:
«Долой посредников, власть народу!» (Let the people rule!)
Если бы даже народ мог быть облечен и был действительно
облечен властью непосредственного управления в широком
масштабе, то, во всяком случае, его способности и его методы
управления государственными делами были скомпрометированы
системой партий. Местное самоуправление (self-government), кото-
514

рое в англо-саксонских общинах как бы дало с незапамятных
времен толчок всему политическому механизму, ослабело под
действием кокуса. В своем преследовании выгод президентского
патронажа кокус подчинил все выборы, начиная с общинных,
президентским выборам и централизовал таким образом цели и
задачи, относящиеся к различным областям политической
деятельности.
Можно было бы, конечно, возразить, что, сводя все
избирательные задачи к национальным проблемам, кокус помог делу
превращения Соединенных Штатов в нацию. В действительности
нельзя отрицать того, что партийная система способствовала
этому результату, наряду со многими другими факторами, как,
например, исход гражданской войны, экономическая эволюция и
развитие железных дорог и телеграфа, которые сократили
расстояния и объединили все население общими интересами и
общими чувствами. Но тем не менее остается установленным, что
кокус принес с собой, наряду с полезной централизацией,
вредную централизацию, которая, подавляя местную жизнь и
ослабляя инициативу и волю, иссушает соки политического общества
и подтачивает самые источники его жизни.
IV
Если тяжелые жертвы, принесенные в интересах партии на
всех ступенях конституционного порядка, имели своим
оправданием необходимость обеспечения во что бы то ни стало
благополучия «партийного управления», как единственно способного
явиться основой для режима общественного мнения, то можно
сказать, что они были почти напрасны: в Соединенных Штатах
«партийного управления» в прямом смысле этого слова нет и
никогда не было. Несомненно, что хотя в соответствии с мнением
некоторых выдающихся американских публицистов управление
Соединенных Штатов и было лишено преимуществ партийного
управления в его английской форме с системой кабинета, однако
этот пробел был заполнен американским политическим гением. В
то время как конституция произвела разделение властей при
помощи системы тормозов и противовесов, организация партий
приблизила их друг к другу, объединив исполнительную и
законодательную власть в гармоничном сотрудничестве. И этот
результат не только был вызван обстоятельствами, но явился также
следствием определенного разрешения поставленной задачи, он
был как бы «изобретен» (devised) для того, чтобы устранить
изоляцию властей. Недостатком этой теории является то, что она не
основана на фактах. Достаточно напомнить, что почти с той
эпохи, когда была создана организация партий, с отставки Джексона
и до появления Мак-Кинли (исключая период гражданской войны
и реконструкции, когда Юг не был совсем или, во всяком случае,
не был нормально представлен в конгрессе), не было случая, что-
17*
515

бы в течение целого президентского периода президент и
большинство двух палат принадлежали к одной партии. В той или
другой палате, если не в обеих, большинство принадлежало к
партии, враждебной президенту, по крайней мере, в течение второй
половины каждого президентства, так как выборы новой палаты
представителей, происходящие по истечении двух лет после
избрания президента, почти регулярно разбивали большинство
партий, к которой принадлежал президент. В течение президентства
Мак-Кинли и Рузвельта исполнительная власть и большинство
обеих палат принадлежали к одной и той же партии, к партии
республиканской. Но каковы были их отношения, в особенности во
время наиболее блестящего господства республиканцев, во время
Рузвельта? Конгресс сделал все возможное, чтобы
воспрепятствовать политике президента, а президент затрачивал массу
усилии на то, чтобы дискредитировать конгресс в глазах страны.
Столкнувшись с оппозицией со стороны сенаторов и депутатов
своей собственной партии, Рузвельт обратился за поддержкой и
получил ее от демократов. Его заместитель, Тафт, не пользовался
большой поддержкой. С самого начала своего президентства,
плохо поддерживаемый своей партией и явившись мишенью
открытой враждебности группы «инсургентов» республиканцев, он
должен был не раз обращать свои взоры в сторону демократов.
Бессилие партийной организации обеспечить согласие между
разделенными властями, в конце концов, естественно.
Американское правительство не было предназначено для того, чтобы
сделаться партийным правительством. Его основатели не доверяли
партиям и приняли меры предосторожности против них: чтобы не
дать им укрепиться, они воздвигли барьеры между различными
государственными властями. Тем не менее партии
сформировались сначала на основе коренных расхождений во взглядах на
конституцию, а позднее по существу важных проблем
национальной жизни, но, главным образом, они поддерживались
общностью эгоистических интересов. Созданная таким образом
система партий должны была с трудом приспособляться к
конституционной структуре, хотя бы в целях хорошего управления.
Основатели конституции, может быть, не всегда строили умно, но
нельзя отрицать того, что, за несколькими исключениями, они
построили основательно. Конституционные перегородки, которые они
воздвигли, просуществовали до сего дня. Партийная система,
может быть, имела бы смысл, но ей помешал особый характер
американских партий. Однако в Соединенных Штатах не оказалось
существенных данных для развития такого партийного
управления, которое установилось в Англии и которое предполагает
наличие всегда однородных партий, охваченных единой целью и
единым духом и постоянно служащих противовесом друг другу.
Организация американских партий не приводила к созданию
в конгрессе, за исключением моментов кризисов, сплоченного
большинства, руководимого общим интересом, объединенного
516

общими убеждениями и принципами, в котором бы отражалось
национальное сознание. Рассматриваемые в своем целом,
большие партии являлись в течение своей жизни лишь искусственно
созданными и поддерживаемыми агломерациями, за
исключением первоначальной республиканской партии, партии Линкольна,
призванной к жизни единой проблемой, четко разделяющей умы
на два лагеря. Партия обычно представляла из себя лишь
вывеску, прикрывавшую иногда глубокие внутренние расхождения во
мнениях, борьбу между фракциями, иногда более ожесточенную,
чем та борьба, в которую она вступала с соперничающей
партией. Члены партии объединялись чаще всего общим
стремлением возможно более выгодно использовать в политике «то, что
было в ней» для организации или связанных с нею частных
интересов. Чтобы сохранить внешнее единство партии, т.е.
социальный смысл ее существования, под флагом которого она
производила свои операции, организация была всегда занята искажением
наиболее важных политических проблем; она стремилась к тому,
чтобы «соглашаться на то, чтобы не быть согласными» (to agree
to disagree), «не двигаться» (to stand pat) и жонглировать
принципами и программами. Вследствие этого партии не были способны
к инициативе и ответственности, они не могли формулировать
мероприятия национального значения и создать конструктивное
управление государственных людей (constructive statesmanship).
Длинные, напыщенные платформы были хороши лишь для того,
чтобы «ловить» голоса. Чаще всего их политическая деятельность
определялась равнодействующей борющихся между собой
частных интересов, связанных с партиями или представляемых ими.
Как могла партийная система в таких условиях придавать
деятельности правительственных органов единство замысла и
импульса сознательной воли, когда сама была этого лишена? Как
могла она объединить их в одной общей ответственности и
обеспечить им уважение? Пренебрегая принципами, она была лишена
общего и рационального критерия для оценки деятельности
людей, которых она приводила к власти. Она была погружена в
свои эгоистические заботы, и ей не хватало авторитетности и
моральной активности.
С другой стороны, второе условие «партийного управления»,
а именно наличие двух партий, служащих противовесом друг
другу и всегда готовых занять свое место у государственного руля,
было очень несовершенно осуществлено в американском Союзе
и в течение долгих лет даже совсем отсутствовало. В конгрессе
нет оппозиции парламентского характера. Партийные различия
были фактически сведены «к различию наименований и к
отличию между теми, которые «внутри», и теми, которые «снаружи»».
До 1911 г., в течение долгих лет, демократическая партия,
отстраненная от власти, представляла собой лишь видимость
оппозиции. Многие демократические сенаторы и депутаты отдавали
свои голоса господствующей партии за чечевичную похлебку.
517

Единственно искренняя и серьезная оппозиция исходила из недр
самого большинства, от небольшой группы храбрых людей,
заклейменных кличкой «инсургентов». Игра на качелях, при помощи
которой, казалось, партийная система должна была обеспечивать
хорошее управление или, по крайней мере, служить временным
средством против злоупотреблений правителей, прекратилась, и
смысл существования партийного управления был утерян.
При таких условиях партийная дисциплина в конгрессе не
могла быть слишком строгой. Во всяком случае, она проявлялась
лишь как правительственная сила, как внутренняя власть,
используемая кокусом или его хозяевами в пределах той или другой
палаты для своих внутренних надобностей, но не в интересах
нации. Партийная дисциплина, царящая в законодательном дворце
Вашингтона, обеспечивая прохождение дел в палатах, ни в коей
мере не препятствует палатам выступать друг против друга или
обеим палатам вместе выступать против исполнительной власти,
хотя все они исповедуют одну и ту же партийную религию.
Гармония между разделенными друг от друга правительственными
органами, поскольку таковая существует, достигается при
помощи частных и как бы секретных соглашений, торговых сделок
(deals), проституции президентского патронажа и, в важных
случаях, путем давления общественного мнения, которое порой
поднимается, чтобы обуздать партии.
В конечном итоге существующее в Соединенных Штатах
«партийное управление» является лишь видимостью;
действительное, регулярно функционирующее партийное управление
сделалось невозможным по причинам, являющимся одновременно и
конституционными и политическими: конституционные
перегородки, разделяющие между собой правительственные органы,
слишком высоки, а партии слишком ничтожны. Американские
партии являются лишь аппаратом для производства выборов и для
получения тех выгод, которые дают эти выборы.
V
Это положение выявится еще более ярко, если мы ближе
рассмотрим, что случилось с элементом, который, будучи связанным
с системой партий, является двигателем представительного
режима, а именно с политическим управлением лидеров. Настоящее
управление лидеров может быть осуществлено в политическом
обществе лишь при четырех главных условиях: нужно, чтобы
люди, способные его осуществить, нашли легкий доступ к
общественной жизни; нужно, чтобы эти люди, облеченные
политическим влиянием, приняли на себя ответственность; чтобы эта
последняя была реальна, нужна секция контроля; наконец, для того
чтобы их деятельность была эффективной, должно быть
обеспечено ее постоянство. Однако при режиме кокуса наличие идей,
убеждений и определенного характера дисквалифицирует чело-
518

века для общественной жизни, они его делают, согласно
общепринятому выражению, «непригодным» (unavailable). Партийная
организация всегда отдает предпочтение бесцветным и
посредственным людям, которыми легко руководить. Во всяком случае,
для того, чтобы вступить в политическую жизнь, необходимо
одобрение, виза партийной организации. Социальные условия
американской жизни усугубляют это положение. Постоянный
рост больших городов и созданная ими экономическая и
социальная дифференциация мешают людям, способным стать лидерами,
сделаться известными и быть принятыми через голову политиков.
Дух равенства, которым, казалось бы, воодушевлен американец,
не создает, со своей стороны, благоприятной атмосферы для
развития управления лидеров. Неосторожно было бы, конечно,
утверждать, что естественное превосходство, зависящее от
характера и просвещенности, совершенно чуждо Соединенным
Штатам; оно там ценится, как нигде. Но американцы не имеют ничего
общего с респектабельной, «политически респектабельной»
нацией в духе англичан. Обыкновенно даже уважение, — исключая
уважение к женщинам, — развито в Америке гораздо менее, чем
в обществе Старого Света, пропитанном иерархическими
традициями. Кроме того, люди, способные осуществить политическое
управление лидеров, уклоняются от общественных дел из чувства
эгоизма.
С другой стороны, люди, вошедшие в официальную сферу
общественной жизни, воздерживаются от определения своей
политической физиономии; им не хватает храбрости сознаться в
своих убеждениях, если они и обладают таковыми; они избегают
становиться на определенную позицию в конфликтах
общественного мнения: они всегда «свободны от обязательств»
(noncommittal) из боязни себя скомпрометировать и из желания
«быть в безопасности» (safe). Слепая партийная дисциплина, — так
же как тысяча компромиссов и унижений, через которые она
заставляет пройти всякого искателя общественного поста, —
расслабляет волю политических деятелей, разрушает мужество и
независимость ума и почти лишает их человеческого достоинства*-
Указания партии являются их совестью, когда нет могучих частных
интересов, которые бы их захватывали; колебания народных чувств
являются их компасом. Таким образом, политические деятели всех
ступеней выдвигают из своей среды лидеров, которые не ведут за
собой и которые в данном случае оправдывают известные слова:
«Я их вождь, я должен за ними следовать».
Рассказывают один, — вероятно, вымышленный, но характерный, —
анекдот об одном сенаторе Соединенных Штатов, которому руководители
партийной организации его штата заметили, что теперь, когда он стал
сенатором, наступило время соблюсти узаконенную форму семейной жизни
и жениться. Новый сенатор заявил, что если члены комитета остановят
свой выбор на какой-либо женщине, то он на ней женится.
519

Общественный деятель более чувствует себя свободным и
тем легче уклоняется от выполнения своего дела, если нет
никого, кто бы его сдерживал. Партийные комитеты совсем не
заботятся о том, что делают их представители, лишь бы они не шли
против партии и ее организации. Общество обращает еще меньше
внимания на действия и поведение уполномоченных народа.
Гражданин, доведенный во время выборов до пароксизма
возбуждения, по их окончании тотчас же ослабевает и перестает
интересоваться тем, каким образом его уполномоченные
выполняют свои обязанности. Кроме того, продолжительность мандатов
невелика и не превышает одного-двух лет. Если выборный не
оправдал доверия избирателей, то против этого всегда имеется
верное средство. Ведь его срок скоро кончится. Стоит ли подвергать
этот вопрос общественному обсуждению и жертвовать из-за
него спокойствием и временем, которых всегда и так не хватает
для дела? Вследствие этого гражданин не особенно возмущается
против виновных и недостаточно оценивает правых. Вследствие
этого, если первые легко избегают осуждения, то вторые с
трудом выдвигаются в качестве руководителей и вождей.
Кроме того, общий закон не обеспечивает непрерывности в
государственной деятельности. За немногими исключениями,
видные государственные деятели отдаются частной жизни, когда они
еще в расцвете сил и в полном обладании своих способностей.
Принцип круговорота должностей, невозможность войти в
государственную жизнь или вернуться к ней иначе, как через
единственную узкую дверь избирательного округа по месту своего
жительства, необходимость и трудность поддерживать хорошие
отношения с местной партийной организацией, а также большая
выгодность участия в более прибыльных частных предприятиях
являются также причинами, которые противодействуют тому,
чтобы человек в течение долгого времени был облечен
государственным мандатом. Одновременно с потерей официального
положения человек теряет все свое политическое влияние; как
говорят, он «сбит с пути» (side-tracked). Никто больше не обращает
на него внимания, даже если он занимал такой высокий пост, как
пост президента республики. В большинстве случаев его
политические мнения не имеют больше никакого значения и его
рекомендации значат еще меньше, он не может помочь даже в
назначении почтмейстера в деревне, если только не сохранил хороших
отношений с местной машиной. Это также верно в отношении
людей, которые занимают менее важные должности; их влияние
определяется при режиме кокуса следующей формулой:
«Настоящий Амфитрион тот Амфитрион, у которого можно пообедать»,
тот, от которого можно добиться мест.
Таким образом, под влиянием ряда причин, из которых
важнейшей является партийный режим, в американском
политическом обществе закончила свое существование порода лидеров.
520

VI
Партия не могла лучше справиться с основной задачей,
заключающейся в том, чтобы организовать общественное мнение и
дать возможность ему проявиться. Кокус исказил его, втиснув в
рамки стереотипных партий. Требования, предъявляемые к
«регулярным» кандидатурам, превратили внешнюю пригодность в
единственный критерий, который избавил от необходимости
индивидуального суждения и от индивидуальной ответственности.
Стало обязательным голосовать даже за «желтую собаку», раз
она была занесена в партийный список. Нельзя было нарушать
список под страхом святотатства; и партия сделалась объектом
фетишистского обожания; человек, который отделялся от партии,
делался «кикером» (kicker), что-то вроде государственного
преступника, в то время как тот, который следовал за партией с
закрытыми глазами, являлся патриотичным гражданином (patriotic
citizen). Страх перестать быть «регулярным», оказаться
теоретиком или раскольником развил у гражданина такое чувство,
которое заставляет его смиренно и даже боязливо теряться в толпе.
Гражданское мужество сжимается в этой атмосфере, подобно
телу под действием холода. Поднять голос и протестовать уже не
хватает смелости. Даже сами жертвы пиратов машины,
уполномоченные связанного по рукам и по ногам народа и компании, у
которых боссы вымогают деньги, предпочитают подчиниться и
молчать, чем взывать к обществу. Интерес, который они
рассчитывают получить за свое невмешательство, и корыстная
боязливость находят себе оправдание в требованиях партии. Уважение
к идее партии, к форме, свойственно даже совершенно
материально независимым и вполне честным гражданам; их лойялизм
внушает им безграничную снисходительность в отношении к этим
пиратам, которым они дают возможность захватить в свои руки
знамя партии. Попустительство преступлений и терпимость в
отношении политической коррупции распространились, как
смертоносный газ.
От терпимости к злу политический формализм скоро привел
к покровительству злу. Так как «регулярность» главенствует над
всем и триумф партийного списка является высшей целью, то
средства, необходимые для того, чтобы достичь этой цели,
безразличны, ибо цель оправдывает средства. Избирательная
коррупция установилась и распространилась при соучастии и
денежной поддержке со стороны граждан, которые в своей частной
жизни были неспособны даже к малейшей неделикатности.
Но не явился ли этот политический формализм одновременно
цементом, скрепившим собой здание американской республики,
и не предохранил ли он ее от гроз и бурь, которые так легко,
казалось, способна была вызывать непостоянная по своей природе
демократия? Не воспрепятствовал ли он страстям, капризам и
народному возбуждению выйти из берегов, направляя все течения
521

политических мнений в русло организованных партий и
сдерживая в этом русле посредством дисциплины различные элементы,
вынесенные этим течением? Когда думаешь о политическом
обществе Соединенных Штатов, молодом, плодотворном,
составленном из несвязных элементов, почти без прошлого, без
традиций, имеющем больше воли и пыла, чем устойчивости,
представляющем собою народ в состоянии бурного кипения, совершенно
невозможно отрицать той ролиуретулятора, которую должна
была взять на себя партийная дисциплина, и те услуги, к
выполнению которых она была призвана; нельзя не признать того, что она
явилась одним из факторов моральной силы, соединившей и
удержавшей в одном пучке народности Нового Света с большим
могуществом, чем могущество той грубой силы, которая легла в
основу империй Старого Света.
Между тем, если партийные организации выполнили в
американской республике роль узды, то они особенно проявили себя
там как реакционная сила. Слишком подавив индивидуума, они
затруднили развитие общественного сознания тем более легко,
что свобода его проявления уже была ограничена торгашеским
духом нации и конституцией. Коммерческое общество по своей
природе предрасположено к консерватизму в большей степени,
чем это было бы полезно для его регулярного развития. Америк
канская конституция, со своей стороны, покровительствовала
неподвижности политического и социального порядка. Ее авторы,
полные недоверия по отношению к народу, озабоченные тем,
чтобы предупредить появление передовой демократии при
помощи тысячи предосторожностей, чрезвычайно затруднили всякое
изменение конституции. Политические изменения,
предлагавшиеся для устранения такого вопиющего зла, которое, например,
заключалось в способе выборов президента или в порядке
назначения президентских выборщиков или сенаторов Соединенных
Штатов, не могли быть осуществлены, несмотря на усилия,
повторяющиеся в течение целого века.
Неподвижность политических форм в государстве
стереотипная партийная организация стремилась дополнить также
неподвижностью сознания политического общества. Чтобы
сохранить свои кадры, организация всегда старалась помешать новым
течениям общественных чувств укорениться и проложить себе
новое русло. В течение почти двадцати лет до гражданской войны
она препятствовала тому, чтобы вопрос о рабстве был ясно
поставлен и честно рассмотрен. После войны она жонглировала
финансовым вопросом; она поддерживала в течение долгих лет,
единственно в интересах своего существования, пыл старой
вражды и боязнь старых опасностей; или же еще она заставляла
своих членов безгранично поддерживать протекционизм
наперекор истинному чувству многих из них, используя для этого
партийную дисциплину и покупая голоса посредством «смазки»,
доставляемой фабрикантами. Таким образом, партийный форма-
522

лизм ставит препятствия прогрессу и создает для здорового
развития политической жизни такие опасности, серьезность
которых возрастает по мере того, как растет нация; он подготовляет
собой реакцию против консерватизма, причем такие социально-
политические движения, как, например, популизм, «брианизм»,
социализм являются предостережениями, напоминающими
раскаты приближающейся бури.
В то время как партийная организация удерживала силой
общественное мнение, так сказать, в старой колее, она его с
неменьшей силой толкала на новые пути, полные опасностей, когда
ей это было выгодно для оправдания своего существования. Так,
мы недавно видели, что демократическая организация взяла на
себя защиту требований биметаллистов, предавая им связанную
по рукам и ногам партию, причем множество демократов
следовало за ней единственно из соображений «регулярности».
Безумные требования сторонников свободной чеканки серебра
получили благодаря этому, казалось, большую поддержку в
общественном мнении, чем это было на самом деле. Таким образом,
установилось несоответствие между общественным и партийным
мнением, которое в действительности должно было являться
лишь верным отображением первого. Действительное и
независимое общественное мнение могло проявлять себя только путем
возмущения, которое, естественно, не могло быть постоянным.
Сдерживаемое организацией, как река песчаными мелями,
общественное мнение может преодолеть эти песчаные наносы, лишь
разражаясь бурей... Разъяренное, оно становится карающим.
Однако та власть, которую оно применяет в данном случае, является
лишь репрессивной властью. Предупреждающей власти
общественного мнения, являющейся высшим выражением, если
хотите, идеалом свободного общества, не создается: так как все
поглощены единственной заботой о создании собственного
благополучия, то политический формализм усыпляет постоянную
бдительность, на которой только и может зиждиться эта власть.
VII
Таким образом, режим кокуса не дал возможности партии
выполнить ни одной из ее законных функций — ни
конституционного, ни внеконституционного порядка. Сведя ее до роли
простого организационного орудия, он не оставил ей другого смысла
существования, кроме служения его собственным целям.
Знаменитое определение партии, данное Попом: «безумие многих для
пользы нескольких» (the madness of the many for the gain of the
few) получило применение в своем наиболее унизительном
смысле прежде всего благодаря системе добычи. К унижению
прибавился позор, когда организация партии приняла в среду этих
«нескольких» денежных людей. Она явилась лестницей, по которой
взошла плутократия. Сам факт существования больших капита-
523

лов, сконцентрированных в немногих руках, уже является
источником постоянной деморализации общества: он обесценивает
скромный и честный труд, он возбуждает алчность и аппетиты,
он превращает погоню за богатством в высшее стремление, в
идеал жизни и оттесняет всякие другие стремления человека.
Известно, как быстро после гражданской войны развивалась
чрезвычайная концентрация капиталов в Соединенных Штатах*. Но
эти колоссальные богатства и сказочные доходы не возникли и
не могли возникнуть исключительно благодаря свободной игре
естественных сил. Чаще всего эта игра искажалась в пользу
капиталистов, благодаря покровительству и попустительству со
стороны государственной власти.
Начиная от муниципальных «льгот» и до
ультра-протекционистского таможенного тарифа, эта власть предоставила немногим
то, что принадлежало всем. Корпорации покупали оптом и в
розницу законы, «протекцию» и всякого рода милости; богатые люди
более или менее тайным образом покупали места в высшем
законодательном собрании и обеспечивали себе посты министров
и посланников. Казалось, что ничто не может устоять перед туго
набитым кошельком, что деньги до такой степени являются
хозяином в республике, что оправдываются классические слова,
приведенные Саллюстием: «Urbs venalis et mature peritura, si
emptorem invenerit». Эти слова нумидийца Югурты, как бы они ни
были обоснованы опытом, являлись все же преувеличением, в
чем в конце концов он убедился опять-таки ценою собственного
опыта. Можно было покупать членов разлагающегося
господствующего класса, высоких чиновников государсгва, даже трибунов
народа, но как можно было купить сам народ, весь
самодержавный народ? Партийная организация Соединенных Штатов дала
разрешение этой проблеме: все коррупторы, стремящиеся
эксплуатировать государственную власть для своих эгоистических
целей, должны лишь соединить свои интересы с интересами
партийной организации, которая получила в свое распоряжение
доверие членов этого самодержавного народа; им остается лишь
сделаться пайщиками этого предприятия. Таким образом,
партийная организация явилась рычагом для всех крупных частных
интересов во всех их предприятиях, которые они направили против
общественного блага, в особенности в виде протекционизма,
этого главного корруптора республики. Без этого посредничества
протекционисты, корпорации и другие, получающие прибыль от
более или менее незаконных политических льгот, не могли бы
достигнуть цели своей алчности; они не могли бы овладеть не
только избирательным корпусом, большая часть которого, конечно,
честна, но даже и его уполномоченными, которые далеко не все
До войны во всем Союзе было не более трех миллионеров, сейчас же
их насчитывается несколько тысяч.
524

продажны. Читатель вспомнит слова одного законодателя в Нью-
Йорке: «Я хочу быть честным, и я честен; но я раб организации».
Народ усвоил проблему власти денег прежде всего с
экономической точки зрения накопления богатств, которая легче всего
бьет по воображению, и пришел к заключению, что он явился
жертвой страшного экономического угнетения. В
действительности же он сделался жертвой капиталистов отнюдь не только как
налогоплательщик и потребитель. Гигантская концентрация
промышленности позволила обогатиться некоторым при помощи
незаконного всеобщего взыскания с имущества каждого члена
большого общества. Во всяком случае, народ не отдавал себе
достаточного отчета, по крайней мере до последнего времени, в
том, что экономические захватчики поддерживались,
поднимались с помощью политических монополистов, обладателей
избирательной монополии, от которой он сам отказался в пользу
партийной организации. С детской яростью он напал на внешний
результат, не рассмотрев действительной, но менее заметной
причины. Он заставил издать во многих штатах специальные законы
против трестов, которые остались безрезультатными, так как они
были неприменимы или не применялись государственной
властью, находящейся во власти плутократов.
Оскверняя таким образом государство, плутократия,
поддерживаемая машиной партии, в свою очередь, развивала власть
машины. Она доставляла машине большую часть ее средств, что
послужило новым толчком к ее дальнейшему развитию. Она дала
один из самых сильных импульсов тому олигархическому или
автократическому управлению рингов и боссов, которому партия
предоставила возможность обосноваться в своих недрах. Во всех
штатах, где имеются многочисленные промышленные и
финансовые корпорации, не говоря уже о сенате Соединенных Штатов,
машина и боссы, питающиеся их деньгами, как соком, расцвели,
как пышное растение, которое распространяет свою тень на всю
политическую жизнь. В тех штатах, где машина является полной
хозяйкой, республиканские учреждения являются в
действительности лишь пустой формой, как бы игрушкой, при помощи
которой отвлекают внимание детей. Очень возможно, что управление
боссов в административном отношении не является более
разорительным для народа, чем угнетение плутократии с экономической
точки зрения. Но как то, так и другое разрушают душу государства.
Здесь уже нет «управления народа через народ и для народа».
VIII
Таким образом, эволюция американской демократии привела
к двум фактам чрезвычайной важности: народное управление
ускользнуло от народа, и меркантилизм, со своей самой гнусной
стороны, наложил руку на управление.
525

Но как могло случиться, что народ позволил грабить себя
таким образом? Как мог допустить это американский народ,
который дал великолепное зрелище творческий силы, неукротимой
энергии и настойчивой воли, которым нет примеров? Это
объясняется довольно просто: он вложил все свои моральные силы в
материальное строительство государства. В этом Новом Свете,
который заключал в своих недрах неоценимые богатства,
предлагая их тому, кто сумеет ими воспользоваться, материальные
заботы овладели всем существом американца. «Делать деньги»
явилось для американца назначением человека на земле, и поэтому
смыслом существования хорошо организованного государства, с
его точки зрения, явилось способствовать выполнению этого
предназначения. Понятие о моральных целях государства
затемнилось в умах американцев, и от государства они ничего больше
не требовали, кроме охраны и содействия в производстве
богатств. Так как материальное процветание являлось единственной
целью государства, совершенно так же, как во времена
«хорошего тирана», то в повседневной жизни не было другого мерила
ценности управления, как его стоимость; зло, которое могло
принести плохое управление, сводилось к денежным потерям. Если
потери, к которым оно приводило, не были слишком велики для
гражданина, он их охотно переносил, лишь бы избавиться от
забот и усилий, необходимых для того, чтобы помешать этому.
Исключительная легкость, с которой «делали деньги» в Новом
Свете, привела к убеждению: «Живи и жить давай другим», и
обычным стало применение старой формулы: de minimis praetor non
curât.
Но даже становясь на узкую точку зрения материального
благополучия, не следует ли предвидеть того, что с течением
времени это вызовет политические беспорядки и что рано или поздно
придется за это поплатиться даже в чисто материальном
отношении? Из всех людей передовой цивилизации американец меньше
всех расположен к предвидению отдаленных перспектив.
Бесконечный простор американского континента и богатства его
девственной почвы позволяют эксплуатировать эти естественные
богатства скорее экстенсивно, чтобы не сказать хищнически, чем
интенсивно. В высшей степени спекулятивный ум американца,
быть может, сложившийся и развившийся под влиянием той
легкости, с которой в Новом Свете можно извлекать пользу из
всякой вещи, толкает его на этот путь, иначе говоря, на путь,
дающий значительные непосредственные результаты. Всегда и везде,
желая обогатиться, он не думает об отдаленных последствиях; он
видит только выгоды настоящего момента. Это преимущественно
недалекий человек, хотя часто в известном смысле и обладающий
широким (big) кругозором, поскольку он охватывает собой
большие вожделения, но человек в то же время фатально
недальновидный.
526

Этот своеобразный эпикуреизм американца, правилом
которого является: пользоваться настоящим, не беспокоясь о
будущем, естественно дополняется крепким оптимизмом,
относящимся ко всем затруднениям и горестям как к преходящим.
Экономическое развитие, вызвавшее это чувство, оправдывало его в
течение всей американской истории и обратило в истину
излюбленные слова, которые я уже приводил: «It will right itself» (это само
собой устроится). И действительно, американцы пережили ряд
тяжелых кризисов, часто вызванных непредусмотрительностью и
легкомыслием их финансового управления, из которых они
всегда благополучно выходили благодаря богатству страны и
чрезвычайному успеху, который выручал их в наиболее тяжелые
моменты. Этот блестяще оправданный событиями оптимизм является не
только общим настроением, но почти национальной религией.
Наряду с «непрактичным человеком» (unpractical man) нет существа,
более достойного презрения, чем «пессимист». Он является почти
общественным вредителем, он оскверняет тот источник, где
общество освежается и черпает новые силы для своей
повседневной борьбы. Так же плохо относятся к протестующим людям и
критикам злоупотреблений, так как они преимущественно
пессимисты. Человек, который жалуется, «a man with a grievance»,
всегда неприятен; как плаксивый школьник, который, жалуясь на
своих товарищей, этим показывает лишь свое малодушие; разве
не хватает места для всех на этой благословенной американской
земле? Зачем задерживает он занятых людей и прерывает
течение времени? Зачем нужны эти жалобы о прошлом? Вчерашнего
дня нет, он уже не вернется. Весь в настоящем, американец
обладает исключительной способностью забывать. Вчерашнее
событие является для него древней историей. Веря в будущее, он
проявляет замечательную терпимость к настоящим невзгодам и такое
терпение, которое заставляет его поступаться не только правами
гражданина, но иногда даже правами человека. Он ничего не
помнит и ничего не предчувствует, он живет в
материалистических грезах.
IX
Это, во всяком случае, не значит, что американец лишен
более возвышенных стремлений. Было бы большой ошибкой
рассматривать американцев как неспособных к идеализму; как бы
они ни казались поглощенными погоней за деньгами, они
обладают богатым запасом идеализма в своем темпераменте; но до сих
пор они находили совершенно специальное применение этому
темпераменту в своей общественной жизни. Один блестящий
писатель сказал, что евреи вложили весь свой идеализм в религию*.
Anatole Lerou-Beaulieu. Israël chez les nations.
527

Справедливо ли это утверждение или нет, но можно было бы с
таким же основанием сказать, что американцы вложили весь
свой идеализм в американскую национальность, в их общую
родину. Эта родина не представляла собою, как у народов Старого
Света, общности чувств, накоплявшихся в течение веков. «Народ
Соединенных Штатов», созданный федеральной конституцией,
не имел ни своей религии, ни своего прошлого, ни даже своих
политических идей. Республика была создана из многих кусков
с бесконечными трудностями; она была вырвана «с неумолимой
необходимостью у сопротивляющегося народа», и еще долго
каждая частица тащила в свою сторону. Национальное чувство,
которое не могло развиться во времени, развилось в
пространстве, на котором развернулся гений новой нации; она в некотором
роде вывела из небытия целый континент, и каждый клочок
земли, «оторванный от пустыни», свидетельствовал об ее
жизненности, создавая в ней самой убеждение в этой жизненности.
Территориальная цельность сделалась существенным
доказательством морального единства нации, признаком ее жизни.
Американские патриоты почувствовали, что нация зиждется на
материальных связях, соединяющих те части, из которых была создана
федерация, и вложили всю свою душу в Союз. Слова, сказанные
одним из великих американцев, одним из тех, кто с наибольшей
силой и с наибольшим блеском воплощал гений нации, — Генри
Клеем: «Если кто-нибудь захочет узнать главную и основную
цель моей общественной жизни, тот найдет ее в заботах о
сохранении этого Союза», — относятся ко всей нации, в ее
прошлом и в ее настоящем. Иначе нельзя было бы понять ни ее
величия, ни ее слабости. Идея Союза горела в душах лучших ее
сынов, как священный огонь, очищая собой и менее чистые сердца.
Она всех слила в одном общем порыве, устремленном поверх
континента, к вечности и в бесконечность. Она явилась
священным завещанием, оставленным потомству великими мертвецами.
В американской Валгалле усопшие герои не предавались, как в
раю Одина, непрерывным битвам: отбросив вместе со своей
смертной оболочкой взаимное соперничество и ненависть,
Джексон и Клей, Линкольн и Дуглас, Грант и Грили, протянув друг
другу руки, соединились в одном горячем призыве, который
спустился на землю, как послание свыше: «The Union! It must be
preserved!»*
Природа континента, на котором создался Союз, и вид,
который ему придала творческая сила человека, возбуждают
американский патриотизм. Гражданин Нового Света наслаждается
постоянной борьбой, которую он ведет, чтобы овладеть этим миром
и подчинить себе силы природы; он опьяняется энтузиазмом, в
котором не все сводится к надеждам на материальные результа-
«За Союз! Он должен быть сохранен». Это знаменитый тост Джексона.
528

ты; в этом энтузиазме в значительной степени участвует
воображение, порождаемое созерцанием величия усилий; но он относит
это величие к американцу больше, чем к человеку, и растворяет
второго в первом. Так же обстоит с красотами и природными
богатствами континента. Большие озера, громадные реки,
обширные леса, безграничные луга, плодородная почва, живительный
климат — все это дано во владение американцам
предусмотрительным и справедливым провидением; величие этой природы
лишь выявляет величие американского народа в материальной
форме; водопады Ниагары созданы творцом для того, чтобы
свидетельствовать об американском гении перед будущими веками.
«Америка олицетворяется в этих водопадах, — пишет один
знаменитый журналист, посетивший Ниагару. — Их рев — рев
нации. Их величественные движения представляют собой великий
прогресс Америки. Их бешеное, смелое, кипучее, стремительное
и бурное течение являет собой напряженность американского
ума и жизненность американской активности. Вот источник
настоящей молодой Америки, вот грудь, которая ее вскармливает,
вот пища, придающая ей жизненность».
Наряду с территорией и овладевшим ею человеком, в
создании современной Америки участвовал еще третий элемент: это
свобода. В свободе человек черпал силу, с помощью которой он
побеждал природу; свобода рассеивала вставшие перед ним
затруднения; это она открыла перед всеми, даже наиболее
скромными членами общины одинаково широкие горизонты в «погоне
за счастьем»; и она же спаяла разные части федерации. В первый
раз в истории человечества без вооруженного насилия создалась
амальгама народов, рас, религий, языков, и эта пестрая масса,
которая могла бы соперничать с Вавилонским столпотворением, под
животворящим дыханием принципов Декларации независимости
превратилась в единое тело с единой душой. В обвинении,
недавно направленном Леки128 (Democracy and Liberty) против
американской демократии, он с некоторыми оговорками приводит
следующие слова Ренана129: «Если бы пришлось видеть гибель
Италии с ее прошлым или гибель Америки с ее будущим, то еще
неизвестно, гибель которой из них оставила бы большую пустоту в
сердце человечества. Что значит вся Америка в сравнении с
сиянием одного луча той бесконечной славы, которой горят в
Италии города второго или третьего порядка, Флоренция, Пиза,
Сиена, Перуджия?» Это идеалистическая оценка, но оценка,
исходящая от узкого понимания идеала. Бог живет не только в
готических соборах. Америка не могла служить идеалу «великим
искусством», которое примиряет Ренана даже с упадком того
общества, среди которого можно наслаждаться этим искусством,
но она служила ему другим путем. Декларация Американской
независимости130, как Декларация прав человека131, вознесла к
небу не меньшее количество человеческих душ, чем все
монументы Пизы и Сиены. Как и французская революция, Америка,
529

неся миру благую весть, утешила на мгновенье человечество и
наполнила его великими надеждами, как бы ни были велики те
невзгоды и разочарования, которые были уготованы ему
будущим. К тому же, вызванные ими к жизни моральные источники
продолжают действовать, и нужно лишь желать и уметь ими
пользоваться.
Некоторые выдающиеся писатели, казалось, имеют полное
основание считать, что Соединенные Штаты в меньшей степени
являлись демократией, чем большой компанией, созданной для
открытий и эксплуатации громадной территории,
предоставлявшей в качестве премии свободу и возможность участия в
политическом управлении всем прибывающим в Новый Свет, который
так нуждался в рабочей силе для разработки своих богатств.
Разве не безразлично, каковы скрытые мотивы действий, которые
захватывают человеческие сердца и заставляют их биться? Разве
в театре, где зрители заранее подготовлены к условности всего
происходящего на сцене, проливая слезы над трупом Корделии,
которую король Лир держит в своих руках, спрашивают себя,
каковы были намерения Шекспира и каковы намерения директора
театра, ставящего его трагедию? Начиная с отцов-пилигримов
(Pilgrini fathers), переплывших океан среди бурь на утлом челне,
и кончая теми несчастными, которые переплыли его на два с
половиной века позже, загнанные, как скотина, в «эмигрантские
пакетботы», все они шли на поиски свободы, не всегда понимая ее
так, как мы ее понимаем, и не всегда будучи в состоянии
правильно определить ее в своих удрученных сердцах; они шли к
ней, как к «неведомому богу», и нашли этого бога. Хорошие
исследователи, однако чрезмерно поддающиеся влиянию внешней
стороны явлений, конечно, ошибаются, считая, что
«американская свобода не является мистической и неопределенной
свободой; это — особая свобода, соответствующая особому гению
народа и его особой судьбе; это свобода труда и передвижения,
которой пользуется американец, чтобы распространиться по
громадной территории... и ее обработать». Нет, она была мистичной,
она была неопределенной. Это тоже «написано на водопадах
Ниагары»: «Не является ли радуга, поднимающаяся над этой
картиной, символом того обещания, которое Америка дает
человеческому роду, той надежды, которой она окрыляет огорченные
сердца, и того приюта, который она оказывает изгнанникам и
беглецам, стремящимся избежать угнетения правительств и
социальной подлости заграничных стран?» Авраам Линкольн,
воплощавший в себе лучший тип американца, не мог себе представить
потока американских судеб текущим вне того русла универсальной
человеческой свободы, которое было проложено авторами
Декларации независимости: таково было «их величественное
толкование устройства вселенной... Согласно их просвещенным
убеждениям, ни одно существо, созданное по подобию божьему, не
могло появиться на свет для того, чтобы быть растоптанным, де-
530

градированным и уничтоженным со стороны себе подобных. Они
не только думали обо всем современном им человечестве, но и
проникали своим взором вплоть до наиболее отдаленного
потомства. Они воздвигли маяк, который должен был освещать путь их
детям и детям их детей и бесчисленным мириадам тех, которые
должны будут населять землю в будущем». Но каким образом
дело «отцов» все еще живо? «Я часто спрашивал себя, — сказал
Линкольн, — каков был тот великий принцип или великая идея,
которые так долго поддерживали Союз. Не простой факт
отделения колоний от метрополии, но чувство Декларации
независимости дало свободу не только народу, населяющему эту страну,
но, я надеюсь, также и всему миру на вечные времена».
Но, с другой стороны, допуская, что свобода, — повторяю,
мистическая и неопределенная, — с полным правом красуется в
американском гербе, нужно признать, что она материализирова-
лась в процессе своего применения. Будучи использована не для
украшения старого государства, но как бы в качестве кирпичей
и извести при постройке нового, свобода при этих грубых
манипуляциях почти лишилась своей духовной природы. Эта ее
духовная природа не была уничтожена, но обратилась в эфир; она
перешла в область национального культа, который стоит выше
повседневных забот и открывается сознанию, как храм для
верующих, только в часы благочестия. Идеальная свобода,
видоизмененная таким образом и окруженная тем патриотическим
сиянием, которым упоение материальными успехами окружило образ
Союза, лишь освятила собой ту национальную гордость, которую
вызывали эти успехи, и лишь развила ту патриотическую
чувствительность, которая заглушила гражданскую сознательность
американца. Это напыщенное национальное чувство все больше
и больше приближается к той националистической экзальтации,
примеры которой в различных условиях мы видели и
продолжаем видеть во многих странах Старого Света и которая превратила
обожание родины в языческий культ, где отсутствует живой бог.
Этот культ нашел в Соединенных Штатах свою формулу и, так
сказать, свой догмат в лозунге: «Права она или нет — это наша
страна!» (Our country right or wrong!)
Американский гражданин, охваченный материальными
интересами, мог им посвятить себя с тем меньшими сомнениями, что
он удовлетворял служению идеала тем патриотическим чувством,
которое он носил в своей душе. Между тем повседневная
общественная жизнь требовала большего, чем это общее служение:
она требовала регулярного выполнения моральных обязанностей
по отношению к государству. Гражданин, обремененный делами,
нашел тогда новый выход, создав себе патриотизм второго сорта,
патриотизм партии. Он вложил в него тот же фетишизм, который
без больших затрат удовлетворял его потребности в идеале, и
придал ему то же догматическое выражение, какое он придал
своей религии родины, но лишь с небольшой вариацией: «Права
531

она или нет — это моя партия» (my party right or wrong). Сводясь
преимущественно к ритуалу, культ партии позволил гражданину
легче освободиться от своих текущих гражданских обязанностей,
ограничиваясь соблюдением благочестия.
X
Этот грубый формализм был не только более или менее
бессознательной или лицемерной сделкой, которую гражданин
заключал со своей совестью, не имея времени отдать ей должного.
Он появился у гражданина благодаря некоторым особым
тенденциям американской души, развивавшимся благодаря религиозной
традиции и моральной ситуации индивидуума в обществе. Дух
партии, как фетишистский патриотизм, окутан презрением и
сектантской враждебностью против тех, кто состоит вне общины, и
автоматической привязанностью к тем, кто к ней принадлежит.
Пуританский дух, который помог сложиться душе Новой Англии,
развил дух партии. Эбинизер Вебстер, отец Даниэля Вебстера,
знаменитый политический деятель, на своем смертном одре
умолял о том, чтобы ему не дали умереть в городе, не входящем в
федерацию.
Вторым фактором, о котором я считаю нужным упомянуть,
толкавшим американца к вступлению вместе с его согражданами
в ряды партии, являлся один из основных фактов американской
социальной жизни, а именно — изолированность индивидуума.
Нигде, действительно, человек не свободен в такой степени в
своих движениях, нигде индивидуум не может так выявляться
вовне, нигде политические и, казалось бы, социальные
перегородки не снижены до такой степени, как в Соединенных Штатах,
и между тем нигде в другом месте человек не доведен до такого,
так сказать, автоматического состояния, в котором он находится
по ту сторону океана. Хотя давление места и наследственности
и оказывает тяжелое влияние на человека Старого Света, но в
то же время оно служит ему моральной поддержкой.
Американец живет морально в пустом пространстве, он как бы висит в
воздухе и не имеет определенной опоры. Уравненное общество
без традиций, без прошлого ему не дает такой опоры;
единственные традиционные социальные устои, которые у него когда-то
были в виде церквей, почти расшатаны под непрерывным
действием материальной цивилизации и прогресса просвещения.
Чтобы выработать или воспринять новые постоянные устои,
американец не имеет ни времени, ни необходимого для этого
расположения ума. Подчиняясь национальному духу, он создает себе
механические устои в виде столь же многочисленных и
разнообразных, как и поверхностных ассоциаций, которые, однако,
отражают в себе беспокойство американской души, охваченной своего
рода боязнью одиночества, а также стремление индивидуума
приобрести определенное «положение» среди большого обще-
532

ства. Такими «патриотическими» обществами являются: Colonial
Dames, Daughters of the Revolution, Sons of the American
Revolution, Sons of veterans и т.д. и т.д., которые стремятся
объединить мужчин или женщин, не имеющих между собой других
связей, кроме происхождения от предков, принимавших более
или менее близкое участие в известных исторических событиях.
Большая масса граждан, лишенных предков, создает себе
свой маленький мир в обществах, называемых тайными или
братскими. Выполняя часто функции обществ взаимопомощи, эти
организации в такой же мере предназначены и для удовлетворения
сентиментальных чувств их членов, которые находят это
удовлетворение в разного рода ложах, шатрах, командорствах,
капитулах, собраниях, храмах и конклавах. Рабочий, который входит в
«Древний и славный орден мальтийских рыцарей», тратит
половину своего недельного заработка на покупку рыцарской шпаги,
которая ему дает иллюзию того, что он действительно является
членом благородного братства, наименование которого ведет
свое происхождение от дальних веков. Эпитет «старины» и
исторические или мистические названия, которые они дают своим
обществам*, позволяют им утверждать в своем воображении
коллективное существование даже в самом отдаленном прошлом. В
Америке все делается толпой, стадом. Простая общность ремесла
или занятия или даже какая-либо, создающая общность, внешняя
черта служат поводом для веселого собрания; таковы, например,
пикники парикмахеров, экскурсии портных, банкеты людей,
весящих более 100 килограммов, и другие подобного рода
собрания, которые охотно приписывают «американской
эксцентричности», но где болезненная потребность чувствовать себя в
интимной обстановке является скорее чем-то трогательным. Мания
быть представленным каждому вновь прибывшему, без того,
чтобы это знакомство сопровождалось беседой, кажущаяся
интимность, с которой встречают всех, легкость, с которой люди, едва
познакомившись, дают друг другу рекомендательные письма, ни
к чему не обязывающие тех, кому они адресованы, являются
также доказательством существующей потребности обеспечить себе
хотя бы иллюзию более или менее обширных моральных связей.
Партия частично заполнила эту моральную пустоту. Она
отвечала потребностям чувств, представляя собой достаточно
определенную основу для того, чтобы дать развиться искренним или
условным чувствам ненависти или преданности, и достаточно
понятную для того, чтобы объединить в этих чувствах людей, не
имеющих другой связи между собой и даже рассеянных в
пространстве. Подобно древним грекам, которые находили в наиболее
отдаленных колониях свои национальные божества и огонь очага
* Ancient order of United Workmen, Ancient order of Hibernians of
America, Improved order of Red Men, Knights of Pythias, Ancient Arabic order
of the Nobles of the Music Shrine.
533

своего города, американец находит в своей кочующей жизни
везде — от Атлантики до Тихого океана, от Мэна до Флориды —
организации республиканской или демократической партии,
которые напоминают ему о нем самом и служат ему опорой.
Таким образом, идеализм, принимая упадочные формы
патриотического, политического, религиозного и социального
формализма, сделался соучастником материалистического духа, чтобы
усыпить гражданскую совесть и открыть дорогу врагам
народного блага.
XI
Между тем, если опустошения, причиненные захватчиками,
были так обширны и так глубоки, как мы это констатировали, то
каким образом государство все-таки продолжает процветать и
республика, по-видимому, все еще, по крайней мере, так же
сильна, как и раньше? Опустошения, без сомнения, очень
значительны, но до сих пор они имели относительно слабое значение
благодаря тем исключительным условиям, в которых находятся
Соединенные Штаты. Значение того, что государственное
управление ускользнуло от народа, значительно уменьшится, если
вспомнить, как мало то место, которое занимает правительство в
жизни Нового Света, как ограничена его власть, а следовательно,
и возможность злоупотреблять ею. Население американской
республики почти не «управляется»; гражданин может прожить всю
жизнь, не соприкоснувшись с представителями власти, если он
только не нарушает законов и т.д. Функции управления не
являются ни многочисленными, ни слишком сложными. Даже
варварский способ набора служащих, установленный системой добычи,
не мог принести всего того зла, которое он мог бы причинить в
стране Старого Света. Расточительство народного имущества и
его расхищение со стороны уполномоченных народа
компенсировались неиссякаемыми источниками девственной страны и ее
растущим богатством.
Наконец, даже узурпация власти боссами, рингами и
машинами не повлекла за собой тех политических последствий, которые
производит захват власти в странах Старого Света или даже в
Латинской Америке: она не коснулась или почти не коснулась
свободы. Уже Токвиль заметил, что страсти американского
народа были не политического, а коммерческого характера. В этой
новой стране стремление господствовать меньше направлено на
людей, чем на вещи. Цезарь, появление которого вызывалось
отречением от власти со стороны американского общества,
охваченного погоней за деньгами, появился, одушевленный теми же
инстинктами и теми же аппетитами к прибыли. Чтобы их
удовлетворить, даже когда к этим аппетитам присоединилось
удовольствие властвовать над волей, достаточно было эксплуатировать
534

формы свободы, не затрагивая ее существа, эксплуатировать
ресурсы, доставляемые выборами.
Индивидуальная свобода была также неплохо защищена от
возможных нарушений преградами, установленными
конституцией. Права индивидуума, относящиеся к свободе его морального
и материального развития, превратились в неприкосновенный
фонд, охрана которого была доверена верховному правосудию,
поставленному для этой цели над всякой государственной
властью: никакая полиция, никакой министр, никакой парламент не
могут ее затронуть. Наиболее могучий и наиболее ловкий
узурпатор не может также снизить установленных преград; он может
лишь пытаться их обойти. Мы также констатировали, что
политический автократ, развившийся под режимом партии, босс, не
сумел подняться на высоту тирана греческих городов или
итальянских республик; это автократ, власть которого проявляется в
довольно ограниченной сфере общественной жизни. Даже в
наиболее благоприятных условиях эта автократия не могла окрепнуть
до такой степени, чтобы встать во главе нации. После
гражданской войны, когда коррупция охватила республику и управление
ослабло, боязливые умы уже видели приближение того часа,
когда явится «человек на коне» (man on horseback). Но он не
пришел, так же как не пришла олигархия боссов, которую боялись
увидеть установившейся в Вашингтоне. Централистские
тенденции, развивавшиеся в результате войны, так же как и под
влиянием режима кокуса, казалось, проложили им дорогу, но они
встретили перед собой непреодолимое препятствие,
воздвигнутое еще конституцией: федеративную организацию республики.
Цезарь или Наполеон, собственной персоной господствующий
над империей и из столицы управляющий народом, может
расцвести и блистать лишь на уравненной политической почве,
представляющей собою большую, плоскую и единую территорию;
однако американская почва была разделена на несколько
политических единиц, которые, несмотря на все превратности, сохранили
свою индивидуальность. Двойная организация союзных и
местных государственных властей и административных функций
также не оставляет в Союзе много места как для временщика, так
и для олигархии. Таким образом, американская конституция
вышла с триумфом из того испытания, которому она подверглась
при режиме кокуса. Часть конституционного механизма, в
который входила избирательная система, уступила под давлением
этого режима. Но права, сохраненные за индивидуумом,
федеративная организация и правосудие, поставленные в качестве
политического арбитра между индивидуумом и штатом и между
штатами и Союзом, т.е. все те части конституции, которые с разных
сторон обеспечивают индивидуальную свободу, противостояли
этому натиску.
Благодаря всей совокупности этих обстоятельств
американский гражданин не особенно сильно почувствовал последствия
535

того факта, что управление ускользнуло от народа. Было еще и
другое серьезное обстоятельство, к которому привел режим
партий, а именно захват государства в пользу частных интересов.
При этом привилегия действительно овладела государством, не
преследуя, однако, политических целей. Плутократы еще
меньше, чем боссы, стремились к захвату народной свободы, днем и
ночью они думали лишь об одном: возможно больше разбогатеть.
Кроме того, поскольку речь шла о том, чтобы наживать деньги,
американец не признавал никого и до последнего времени
требовал лишь одного: «Дайте мне делать то, что я хочу, за
остальное я отвечаю сам». И действительно, он достигал своих целей.
Нужны были перемены, происшедшие на наших глазах в
условиях этой свободной скачки с препятствиями, вызванные
фатальным истощением естественных богатств и необычайной
концентрацией капиталов, угрожающей сократить свободу производства,
чтобы индивидуальные интересы подняли тревогу.
Само собой разумеется, что моральное разложение,
вызванное режимом кокуса, и опасности, которым оно подвергает
будущее республики, не могли быть смягчены ни
конституционными гарантиями, ни богатыми источниками страны, ни
специальными мероприятиями боссов и плутократов. Это разложение нашло
частичный корректив в сознании гражданина, который всегда
верит в то, что он является абсолютным хозяином государства и что
он наведет в нем порядок, как только этого захочет. Слова
ораторов трибуны: «Когда американский народ поднимется в своем
могуществе и в своем величии» (when the American people will rise
in their might and majesty) ни в коей мере не являются для
слушателей простой фразой. Каждый верит в эту высшую силу,
которая называется «американским народом» (the American people)
и которой ничто не может противостоять; существует
мистическая вера в могущество общественного мнения, о котором
говорят со своего рода религиозным экстазом. Эта вера в
общественное мнение заменяет собой недостаток в силе, проявляемый этим
общественным мнением. Гражданин не поднимает руки, чтобы
бороться со злоупотреблениями, но его убеждение в том, что ему
достаточно лишь пожелать положить им конец, поддерживает в
его душе любовь к добру и ненависть к злу, подобно огню,
который, едва тлея, все же не гаснет и может разгореться ярким
пламенем, которое все осветит и согреет.
Кроме того, в особенности в последние годы события часто
оправдывали эту веру в общественное мнение и показали, что
она являются коррективом чрезвычайной силы. Обладая большим
запасом моральной силы, проявившись, она может заставить
всякого почувствовать свою власть. Нелегко ее сконцентрировать и
ввести в действие, но все же она существует. Наряду с
конституцией потенциальная власть общественного мнения обеспечила
в Америке свободу и демократию.
536

XII
Во всяком случае, степень, в которой разрушительное
действие партийного режима могло быть нейтрализовано, рискует
сильно уменьшиться, так как Соединенные Штаты все более и
более утрачивают выгоды тех исключительных условий, которые,
как мы видели, ограничивают зло. Их обширные естественные
богатства, а именно — свободные земли начинают иссякать. С
другой стороны, так как континент культивируется и
покрывается крупными городами с плотным населением и так как
развивается промышленная цивилизация, то социальное существование
делается настолько сложным, что уже больше не соответствует
примитивной простоте управления. Функции управления
делаются более многочисленными, более сложными и более трудными.
Индивидуальная свобода не может больше служить
противоядием в той же мере, как раньше, так как наличная доза свободы
должна будет фатально уменьшиться. Чем более усложняется
цивилизация, тем более увеличивается потребность в
регламентации. То быстрое развитие «власти полиции управления», которое
мы наблюдаем в Соединенных Штатах, является выражением
этой потребности. Законы, изданные в течение последних лет
конгрессом и законодательным собранием государства, пошли
очень далеко в том же направлении. Новые обширные
полномочия, доверенные федеральной власти, приводят к тому, что
границы между штатами почти стираются, так что защитительные
перегородки федеративной организации становятся менее
действенными.
Не одна только внешняя свобода находится в процессе своего
ограничения. Падают также моральная автономия индивидуума,
присущее ему сознание свободы, которое в известной степени
как бы восстанавливает в изношенном организме силы,
утраченные под влиянием кокуса. Это сознание собственной свободы у
индивидуума в особенности вызывалось его экономической
независимостью. Но эта независимость уменьшается под действием
таких новых факторов, как необычайная промышленная
концентрация, истощение земли и с каждым днем все более
увеличивающаяся конкуренция с заграничным хлебом, уничтожающая в
сельском хозяйстве мелких собственников, которые начинают
уступать место арендаторам, растущее переселение в города, как
следствие упадка земледелия и т.д. Падение религиозного
чувства, которое бесспорно наблюдается в сельских местностях не в
меньшей степени, чем в городах, влечет также за собой
уменьшение значения индивидуума, порывая могущественные связи,
установленные церковью между ее членами, и не только в
религиозной сфере; оно колеблет индивидуальное самочувствие души.
Наконец, тот же результат вызывается политическим
скептицизмом, который непосредственно явился следствием коррупции
партийного режима.
537

Так как запасы материальных — так же как и моральных —
сил, заключавшиеся в земле, человеке и конституции,
уменьшились, то и пассивное сопротивление, которое оказывали эти
скрытые силы разрушительному действию партийного режима,
становится менее действенным, чем раньше. Любимое
выражение американцев: «Это устроится» (it will right itself) со дня на
день становится все более ошибочным. Только активное
сопротивление, только мужественная борьба может уменьшить зло и,
быть может, даже его уничтожить.
XIII
Задача, которую нужно выполнить, колоссальна: надо вернуть
гражданину власть над государством и восстановить
действительные цели этого государства; надо уничтожить разделение между
обществом и политической жизнью и аннулировать разрыв
между политикой и моралью; нужно, чтобы гражданская
индифферентность уступила место бодрому и бдительному
общественному сознанию; нужно, чтобы сознание гражданина было
освобождено от формализма, который его поработил, чтобы избиратели
и высшие обладатели власти подчинили свою политическую
деятельность существу дела, а не условности фраз; нужно, чтобы
превосходство характера и ума, иначе говоря, истинное
управление лидеров, вытесненное политическим машинизмом, было
восстановлено в своем праве возглавлять собою управление
республики; в политическом обществе необходимо восстановить
авторитет так же, как и свободу, узурпированную людьми, которые
торгуют общественным благом под флагом партии и именем
демократии.
Действительно, задача, которую надо выполнить, колоссальна,
но совсем не безнадежна. Залогом тому служит то, что часть
пути, который нужно пройти, как бы она ни была мала, уже
пройдена. Последние годы, как мы это видели, были отмечены
пробуждением гражданской совести. Коммерческие и
промышленные классы проявляют гораздо больше живого интереса, чем
раньше, к местным общественным делам. Культурные люди, и в
особенности молодое поколение, вступают на политическое
поприще с рвением, невиданным в течение последних тридцати лет.
Общественная мораль совершила прогресс, общество сделалось
более чутким к добру и злу, число ревностных поклонников
фетишистского культа партии уменьшилось. Партийные связи
ослабевают во всех организациях благодаря прогрессу просвещения,
а также и чувству социальной неудовлетворенности, которое с
некоторых пор охватывает американское общество, а в
последние годы благодаря испытанию совести, которому подверглось
общество вследствие разоблачений финансовых и политических
злоупотреблений. Даже на Юге экономические изменения
колеблют устои партии, и «твердый юг» распадается. В центральном
538

Западе, в нескольких штатах, партии распались полностью.
Наблюдается бесспорный интеллектуальный прогресс во всех слоях
общества, и теперь, несомненно, граждане голосуют с большим
разбором. Теперь все больше начинают считаться с
персональными качествами кандидата и его моральной ценностью. Свободное
управление лидеров персонального характера начинает
оспаривать почву у организованного управления лидеров, которое видит
закат своей власти. Эксперт, квалифицированный человек
завоевывает определенное положение в общественном мнении; с
трудом исчезает столь распространенное убеждение в том, что
общественные дела могут быть доверены первому встречному, «а
plain man like all the rest of us».
Эти результаты далеко не значительны, но в действительности
они являются лишь маленьким задатком крупного платежа.
Повышение уровня американского политического общества будет,
очевидно, подчинено действию двух факторов, которые
определяют собой существование всякого политического общества: его
интеллектуальной и моральной культуры и его политических
методов. Будущее американской демократии заключается в их
совершенствовании. Осуществится ли это совершенствование в
духе реформ, предпринятых в течение последнего времени? Или
же наше исследование подсказывает другие методы для более
совершенного осуществления целей демократического режима?
Не следует ли дополнить новые методы политического действия
также изменениями в легальной организации для того, чтобы они
привели к возможно более полным результатам?
Эти вопросы, которые ставит перед нами политическая
эволюция Америки, приводят нас к выводам, полученным в
результате нашего исследования Англии. Основа проблемы,
подлежащей разрешению, оказывается совершенно той же самой. По
актуальной напряженности зла одна страна отличается от другой,
можно сказать, почти так же, как день отличается от ночи. Но
источник и природа зла, политический формализм и машинизм, а
также наносимый ими вред являются теми же; там они более
отдаленны, здесь же они гораздо более непосредственны и более
губительны по своим результатам. Можно ли будет
противостоять этому злу? И если нет, то какое влияние оно окажет на
будущее демократии?

КНИГА ШЕСТАЯ
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
I
Если мы одним взглядом окинем ряд явлений,
последовательно нами рассмотренных, и попробуем ориентироваться, сначала
получится полная неясность. Обращаясь к исходной точке, мы
увидим государство в руках одного класса и общество,
воплощенное в этом правящем классе, господствующем над
индивидуумом, отягощающем его всей тяжестью религиозной,
политической и социальной условности. Но эта тройная тирания отступает
и ослабевает под давлением различных сил как морального, так
и материального порядка. Стихийно проявляющийся энтузиазм
религиозной веры, торжество утверждающегося критического
разума, новая промышленная техника — все это способствует
освобождению индивидуума от его оков. Автономный индивидуум
окончательно провозглашен самодержцем в государстве, и,
гордый своей новой властью, он стремится непосредственно свести
к себе как к источнику все взаимоотношения публичного
порядка, конституционные и внеконституционные. Но, странное
явление, чем больше он продвигается вперед, тем больше он
приближается к своей исходной точке. Действительно, можно
констатировать, что роль индивидуума в государстве сведена к
минимуму: он пользуется лишь видимостью самодержавной власти,
которая ему преподносится столь же торжественно, сколь и
лицемерно; в действительности же он не пользуется никакой властью
в деле выбора людей, которые управляют от его имени и его
авторитетом; правительство является монополией; оно находится в
руках класса, который, не составляя отдельной касты, является
особой группой в обществе; часто даже оно олицетворяется в
одном человеке, который опирается на этот класс и пользуется
властью автократа, несмотря на республиканские формы
государства. Большая масса общества терпит это иго с безразличием или
пассивностью, как в прежнее время, когда обществу было
запрещено заниматься общественными вопросами под страхом быть
объявленным мятежником. Правительство служит частным
интересам в их предприятиях, направленных против общего интереса;
законодательство и администрация продаются и покупаются;
даже государственные должности неофициально продаются с пуб-
540

личного торга. Бесспорно, было бы трудно найти в истории
человеческого общества более потрясающую драму крушения
стольких великодушных стремлений, благородных усилий, стольких
обещаний и стольких надежд. Но трагическое величие этого
зрелища, вызывающее возгласы скорби или радости, не может
остановить исследования научного наблюдателя. Виденное им
внушает ему лишь ту простую мысль, что если общество, идущее к
осуществлению нового идеала, находится у своей исходной
точки, очевидно, что оно шло по ложному направлению. Что же
касается самой цели, то она ни осуждена, ни оправдана опытом: к
ней повернулись спиной.
Чтобы прийти к практическому решению, нужно прежде
всего исследовать пути, на которых заблудилось общество в
преследовании нового идеала, и затем наметить тот путь, который,
по-видимому, должен более верно привести к цели. Наше
обстоятельное исследование дало лишь возможность собрать
отдельные элементы, которые помогут нам в настоящем общем обзоре
различать как те, так и другие пути.
Сначала мы видим общество, стремящееся к «наибольшему
счастью наибольшего количества людей», вставшее на путь
избирательного режима, на который его толкала старая традиция
борьбы против абсолютной власти. Представительство для
подданных являлось средством обеспечения безопасности их
благосостояния и их личности, и каждый шаг, сделанный в этом
направлении, знаменовал собой новую победу в области народной
свободы, до тех пор пока, окончательно укоренившись,
избирательный режим не сделался наконец синонимом режима
свободы. Благодаря этой политической эволюции создалось
убеждение, приписывающее как бы мистические свойства самому
избирательному принципу как таковому и превращающее в аксиому
то положение, что чем шире применяется избирательный способ
в государственной организации, тем больше свободы. Общество,
стремясь довершить свободу, распространило всеобщее
голосование, в частности в Соединенных Штатах, на возможно большее
количество государственных должностей и даже на область
неофициальных политических влияний. Но тогда избирательная
техника сделалась до такой степени сложной, что политическое
общество должно было обратиться к услугам избирательных
посредников. Посредничество между народом и его
многочисленными уполномоченными третьего сословия, выбор которых он
лишь утверждал, свело до минимума ответственность избранных
перед их, так сказать, доверителями и отдало действительную
власть в руки избирательных агентов и их руководителей,
которые, под предлогом приведения в порядок общественного
мнения, сделались таким образом хозяевами положения.
Из этого следует сделать заключение, что действительность
избирательного принципа в управлении, в противоположность
общепринятому убеждению, является ограниченной; что, если од-
541

нажды его границы перейдены, он уподобляется слишком
натянутой пружине, неспособной дать нужного импульса, и
разрушает механизм. Слишком развитая избирательная система является
лишь чисто формальным атрибутом демократии, она приводит к
тому, что народ вместо усиления своей власти распыляет ее:
непосредственная ответственность перед народом, которую он
стремится установить по всей линии, рассеивается, и, в то время
как она должна царить всюду, ее в действительности нет нигде.
Чтобы непосредственная ответственность по отношению к
народу была реальной, необходимо, чтобы она была
сконцентрирована, чтобы она распространялась только на определенные, твердо
установленные обязанности государственной власти, на
законодательные функции и, во вторую очередь, на местное
самоуправление. Всякое распространение избирательного режима за эти
границы, на административные посты или судебные должности,
может быть допущено лишь как меньшее из двух зол, например,
в странах, которые еще находятся на низшей или промежуточной
ступени политического прогресса, как, например, Россия или
даже Германия. Там выборная администрация и правосудие могут
помочь установить права и свободу, до сих пор неизвестные
бюрократии, выросшей среди произвола и коррупции; они могут
послужить обществу средством гражданского просвещения; они
могут пробудить и поощрить интерес к слабо развитой
общественной жизни; или же, наконец, служить примером для
честной и способной, но заносчивой и своевластной бюрократии,
представители которой легко воображают, что они сделаны из
особой глины. Мы снова приходим к тому, что прогресс
политического общества не столько зависит от развития избирательного
права, сколько от того, в какой мере оно может себе позволить
его ограничить и без опасения доверить администрацию и
правосудие постоянным чиновникам. Когда политическое общество
достигло настоящей свободы, когда общественное мнение,
сделавшись самодержавным, удерживает в своих руках
законодательную власть, источник всякой власти располагает свободой
печати, свободой ассоциаций и свободой собраний, избирательный
способ, примененный к администрации и правосудию, перестает
служить ему так, как он служил ему в годы роста и борьбы, и,
оставшись без полезного применения, даже обращается против
политического общества: он заставляет его растрачивать свои
силы в избирательных маневрах, которые уже стали излишними и
не имеют больше другой цели, как только растрачивать и
утомлять его внимание, притуплять его моральную энергию и в
конечном счете отвлекать общественное мнение от его настоящей
задачи, заключающейся в том, чтобы наблюдать и контролировать
органы управления.
542

II
К ошибочному убеждению, приписывающему избирательной
системе безусловную силу, присоединилась еще другая, не менее
важная, ошибка, состоящая в предположении, что применение
этой системы может осуществляться само собой. Эта точка
зрения непосредственно воспринята от XVIII столетия, когда охотно
верили, так сказать, в автоматическое и универсальное действие
моральных идей. Никому не приходило в голову, что народные
выборы требуют установления предварительного согласия очень
большого количества людей, согласия ума и воли. Разве
всеобщее избирательное право не укоренилось в демократии с тем
свойством, которое оно еще сохраняет и до сих пор и которое
составляет один из самых крупных, если не самый крупный из
его недостатков, а именно с присущим ему синтезом без
предварительного анализа. Ошибка была тем менее заметна, что
представительная демократия была совершенно новым явлением,
опыт которого надо было еще пережить. Воспоминания о
древних республиках, овладевшие умами мыслителей, так же как и
государственных деятелей, не давали указаний по этому поводу.
Сами основатели американской республики, которые так
подробно исследовали все опасности и трудности демократического
правления, казалось, никогда не задумывались над вопросом о
том, как народные избиратели приступят к своим обязанностям
и как они достигнут соглашения для того, чтобы выполнить
окончательный акт, облекающий полномочиями их избранников.
Вероятно, узкий горизонт маленьких республик, где жили авторы
американской конституции, так же как и социальная иерархия,
господствовавшая еще в общественной жизни, затемняли эту
проблему в их сознании. Но по мере того, как ограниченное
избирательное право расширялось и потребность в создании особой
организации для выборов делалась все более необходимой, на
сцену выступили свободные организации, создавшиеся на
партийной основе. В Соединенных Штатах, а позднее и в Англии,
они захватили всю предварительную и заключительную
процедуру выборов с гибельным результатом для общественной жизни.
Будучи в течение долгого времени равнодушным зрителем,
государство Соединенных Штатов было в конце встревожено
растущими злоупотреблениями и сделало попытку урегулировать
деятельность той внелегальной организации, которая была введена
в политический механизм. Оно поставило первичные собрания и
конвенты под наблюдение публичной власти и наконец
привлекло ее непосредственно к их операциям, заставив официально
руководить политическими партиями. Партии, большие партии,
были таким образом соединены с государством с сомнительной
пользой для общественного блага и в ущерб элементарным
принципам, регулирующим взаимоотношения между государством и
гражданами. Партия по своей природе является свободным объ-
543

единением граждан, которое, как и всякое другое объединение,
не поддается внешнему воздействию, поскольку оно не
противоречит общему закону. Государство, уважающее основные права
граждан, игнорирует партии как таковые. Оно не имеет права
спрашивать у членов какой-либо группировки, каковы их
политические идеи и каково их политическое прошлое. Государство не
имеет права ни штемпелевать политических убеждений, ни
устанавливать условий, при которых этот штемпель может быть
наложен. Ни в одной свободной стране не было попыток к
подобному вмешательству. Только в России недавно решили
установить «легальные политические партии». Прижатое к стене
русское самодержавие было вынуждено в 1905 г. согласиться на
видимость конституционного правительства. Но когда свобода,
которая была у него вырвана в момент его слабости, вызвала к
жизни политические партии, правительство решило их
отсортировать путем признания безвредных для него партий и
запрещения враждебных. Было создано полицейское бюро, у которого
каждая партия должна была добиваться «легализации». Но
русское правительство было по крайней мере последовательным:
преследуя «нелегальные» партии, оно предоставляло
утвержденные партии самим себе. Американское государство не подавляет
ни одной партии, но все их регламентирует. В другом месте* я
пытался доказать, что это вмешательство государства не могло
быть оправдано с точки зрения американского конституционного
права и что оно было мало осуществимо. Но если даже отвлечься
от этих соображений, то это вмешательство было глубоко
ошибочным потому, что оно стремилось подвести под организацию
всеобщего голосования такую базу, которой не могли
использовать не только государство, ограниченное в своих правах, но
даже свободные усилия граждан, а именно источенную червями
базу традиционных партий с строгими и определенными рамками,
сложившимися до появления демократии.
III
Этот старый метод, который навязывался новому обществу,
одновременно противоречил как логике фактов, так и логике
разума. Он был основан на теологических и экклезиастических
концепциях. Принципы или программа партии являлись верой,
облеченной, подобно церковной вере, санкцией правоверности и
иноверия. Присоединение к партии должно было быть полным,
нельзя расходиться с партией ни в одном из пунктов ее символа
веры, так же как нельзя принимать по выбору отдельные догматы
религии. Подобно тому, как церковь берет на себя заботу о всех
Democracy and the party system in the United States, New York
(Macmillan). 1910. pp.428—430.
544

духовных нуждах человека, партия целиком захватывает всего
гражданина. «Соответствие» (conformity) с кредо партии являлось
единственным правилом политического поведения; подобно
религиозной вере, оно распространяло должную милость на всех
настоящих и будущих ее членов. Ни одно действие партии, ни одно
преступление, совершенное ею, не могло ни разрушить или
подорвать ее действительной благости, ни предать ее
противоположной партии: она управлялась теологическим принципом
наследственного достоинства или недостоинства.
Основываясь на этих взглядах, столь противоположных
современным понятиям, система партий с момента появления
демократии не имела уже рационального оправдания в фактах.
Непримиримые противоречия, разделявшие общество на два
враждебных лагеря, стерлись после окончательного завоевания
основных свобод. Новые проблемы не могли разделять умы целых
поколений и создавать на стороне каждой из борющихся партий
такие же постоянные связи, как раньше. В то же время проблемы
сделались бесконечно более многочисленными и разнородными:
эмансипация индивидуума и дифференциация социальных
условий более сложной цивилизации вызвали всюду, в идеях,
интересах и стремлениях, разнообразие в единстве и своего рода
беспрерывное движение по сравнению с застоем былых времен.
Более многочисленные проблемы, естественно, вызвали большее
число разделений, которые не могли сводиться, как раньше, к
двум группировкам, но которые смешивались и взаимно
скрещивались в умах тем легче, что связи, созданные прежними
разделениями, были ослаблены.
Это противоречие не могло быть разрешено теорией
естественного дуализма человеческого разума, которую выдвигали
защитники этой системы, теорией, согласно которой человеческий
род естественно разделяется в соответствии с двумя
тенденциями — тенденцией сохранять вещи такими, как они есть, и
тенденцией их изменять, откуда следует, что всегда будут
существовать две постоянные партии. Без сомнения, всякая проблема
может рассматриваться с двух противоположных точек зрения:
одной, высказывающейся за, и другой — против. Но разве
естественно, что одни и те же лица во всех случаях держатся всегда
отрицательного взгляда, а другие — положительного? Разве
благоразумно допустить, что человек, желающий сохранить
установленную церковь, фатально должен сохранить грязь на улицах и
на площадях, как это считал Чемберлен в то время, когда он
принадлежал к радикальной партии?
Приемы, которыми была введена система постоянных партий,
настолько же искусственная, как и иррациональная и устарелая
в своем принципе, неизбежно должны были носить такой же
характер. Так как проблемы, занимавшие общественное мнение,
были многочисленны и разнообразны, было необходимо
приспособлять проблемы к определенным группировкам людей, вместо
18- J445
545

того чтобы группировать людей в соответствии с проблемами.
Для этой цели противоречивые вопросы были подняты на
уровень системы, собраны в универсальные программы и наложены
друг на друга; их тасовали, как карты, вынимая то те, то другие,
и, в случае надобности, выкидывали те из них, которые вызывали
непреодолимые расхождения во взглядах. И после того, как
«страна высказалась», точно не знали, что же она сказала; это
часто давало право оспаривать смысл голосования, так как, какое
бы важное значение ни имел определенный вопрос для
общественных дел, — к его решению, данному в «народном
вердикте», всегда примешивались посторонние соображения. Ввиду
того, что нельзя было легко установить единства в понимании
сущности проблем, стремились объединить избирателей вокруг
наименования партии, вокруг ее знамени и ее старой репутации.
Дабы легче овладеть их симпатиями, стремились преимущественно
воздействовать на их чувства, чтобы не сказать — на их страсти.
Дабы заставить функционировать режим, который, казалось,
должен был бы быть режимом разума, — менее всего действовали
на разум.
Проникновение в партийную систему современных форм
народного голосования и свободной ассоциации далеко не ослабило
недостатков метода, а лишь их усилило. Прежде всего они
замаскировали реакционные тенденции этой системы. Партийная
система, облеченная в формы народного голосования и ассоциации,
появилась в ослепительном блеске демократических принципов.
Во-вторых, распространение выборов и ассоциаций на внелегаль-
ные политические отношения потребовало от граждан новых
усилий: кроме многочисленных выборов, предписанных законом,
которых было совершенно достаточно, чтобы сбить с толку
граждан, появились выборы для намечения уполномоченных партии;
кроме наблюдения за действиями конституционных
представителей народа избиратели должны были еще обсуждать действия
большого числа партийных представителей. Граждане не могли
справиться с этой задачей, и слишком натянутая пружина
выборного управления еще больше ослабла, вновь и еще более
убедительно доказывая, что значение выборного принципа ограничено.
Принцип свободной ассоциации ни в коей мере не мог
искоренить этого недостатка, так как он, в свою очередь, встретил
границы, которые не мог безопасно перейти. Ассоциация,
положенная в систему партий, не имела также определенных границ,
она являлась как бы «интегральной» ассоциацией, похожей на ту,
при посредстве которой некоторые социальные реформаторы
пытались и теперь еще пытаются организовать экономическую
жизнь с целью уничтожения нищеты. Я не буду здесь спорить о
том, возможна ли универсальная ассоциация, в которую человек
войдет со всей своей экономической индивидуальностью для
того, чтобы осуществить цели своего материального существования;
но в политической жизни, основанной на свободе, аналогичная
546

ассоциация не может функционировать с пользой. Ассоциация с
целью политических действий, которые являются комбинацией
усилий, преследующих материальную цель, предполагает всегда
наличие добровольного и сознательного сотрудничества ее
членов. Как бы незначительно ни было персональное участие члена
ассоциации в ее деятельности, как бы это участие ни
приближалось к простой связи, — нужно, чтобы эта связь была
непрекращающейся и постоянно возобновлялась в его сознании, а отнюдь
не капиталом, вложенным в ассоциацию в виде, так сказать,
мертвого вклада. Также необходимо, чтобы, принимая установленное
общее направление, каждый член ассоциации был бы всегда в
состоянии понимать ее цель и различать пределы тех обязательств,
которые эта цель на него налагает.
Между тем интеллектуальный кругозор и внимание среднего
человека очень ограничены, он не имеет возможности проявить
их в широком масштабе или на перспективе, пересекаемой
различными точками зрения; он может лишь охватить действия, либо
ограниченные узкой сферой, как, например, городом, либо
действия, хотя и ограниченные более широкой сферойг но зато
имеющие всегда лишь один-единственный и видимый всем объект.
Если он переходит эти границы, его взор затуманивается, его
внимание рассеивается и утомляется, и если он будет
продолжать следовать в указанном направлении, то он это будет делать
совершенно пассивно. Не являются ли также члены
политической группировки, преследующей различные цели, всего лишь
противопоставленными друг другу единицами? Сведенные к
пассивному сотрудничеству, они черпают свои силы не в разумной
ассоциации, которая возвышает души и, объединяя, сливает их,
но в корпорации, в этой низкой форме солидарности,
объединяющей путем исключения, в которой скрепляющим цементом в
меньшей степени служит взаимная привязанность, чем презрение
или ненависть к другим, или, по крайней мере, фарисейское
удовлетворение быть непохожим на них; такое объединение не
столько развивает коллективное сознание, сколько гордость и
коллективное самолюбие, руководящее всеми поступками и
преобладающее над всеми другими соображениями, не исключая
забот о правде и справедливости. На всем протяжении нашего
исследования партийная система постоянно являлась непрерывной
демонстрацией конкретных результатов универсальной
ассоциации в области политической деятельности.
IV
Демократизированная лишь с виду, партийная система свела
политические отношения к чисто внешнему единообразию. Этот
формализм дал возможность усилиться слабостям, присущим
демократическому управлению, и уменьшил его силу.
18*
547

Первым признаком демократического управления является
участие в нем большой массы граждан. Однако большая масса,
естественно, пассивна. Положение Монтескье, который
приписывает демократии в качестве «принципа» или «пружины»
добродетель, совершенно ни на чем не основано в действительности.
Во всех демократиях, малых или больших, добродетель является
лишь идеалом, понятие о котором усвоено более или менее ясно,
но который нигде не господствует на практике; и совсем
незаметно, чтобы его осуществление было близко или даже
возможно. Построенное довольно убедительно на основе механической
ассоциации идей — республика, античность, Плутарх,
добродетель, — положение Монтескье не стало более правильным в той
исправленной формулировке, которую он дал, сводя добродетель
авторов «моральной добродетели и христианской добродетели» к
«политической добродетели» или, как мы скажем на
современном языке, к общественному сознанию. «Политическая
добродетель» должна заключаться, по последнему определению
Монтескье, в любви к родине, т. е. в любви к равенству. Но если она
достигает высокой степени интенсивности, то одно чувство
«любви к родине» не может «привести в движение республиканское
управление». Самый подлый гражданин может позволить себе
роскошь питать любовь к родине. Доктору Джонсону не нужно
было жить в наше время, когда «патриотизм»» сделался, по
выражению Нордау132, «условной ложью цивилизации», для того
чтобы определить его как последнее убежище негодяя (the last
refuge of scoundrel). He в большей мере способна также и
«любовь к равенству» дать народному сознанию пищу, которой могла
бы жить демократия. Демократия не может быть спасена одной
только верой, подобно тому, как спасаются верующие некоторых
религий; первенствующее значение имеют дела. Общественное
сознание должно быть деятельным, т.е. воинствующим:
гражданин должен быть всегда на страже, со взглядом, устремленным
на общественное дело, и готовым отдать ему без всякой
заинтересованности свое время и свои усилия. Но этого общественного
сознания не хватает всем демократиям, которые мы знаем, и,
вероятно, даже они глубоко не способны постоянно проявлять его,
поскольку, по крайней мере, это касается демократических
обществ англосаксонской или латинской расы. Общественное
сознание пробуждается в них лишь порывисто и спазматически;
это — приступы внезапной и часто бурной гражданской
добродетели, подобные тем вулканическим извержениям, которые
извергают огонь и пламя, но оставляют после себя лишь лаву и
остывшую грязь.
Можно было бы даже сказать, что из всех недеспотических
режимов демократический режим менее всего способен к
пробуждению народного сознания в условиях современной
цивилизации. Последняя, все более и более усложняя жизнь, сделала
частные интересы, заботы и развлечения как материального, так
548

и нематериального порядка более многочисленными и
напряженными. Точно так же и гражданин, который является прежде
всего человеком, естественно побуждается своим эгоистическим
инстинктом приносить в жертву поглощающим его заботам о своем
собственном существовании и другим личным потребностям
интересы государства, которые представляются ему более
отдаленными и менее необходимыми, если только вообще эти заботы не
являются для него совершенно безразличными. Чем большее
количество людей привлекается в современном обществе к
государственным делам, тем меньше интерес к общему благу, и
платонический интерес выигрывает только в смысле своего
распространения. Гражданин едва хочет и может отдавать
государственным делам свое свободное время. Наоборот, режим
просвещенного абсолютизма, опирающийся на образованную и честную
бюрократию или на такую парламентскую аристократию, как та,
которая так долго управляла Англией, находится в более
благоприятных условиях для развития гражданского сознания. Закон
разделения труда, который препятствует развитию гражданского
сознания в демократии, способствует этому развитию при
недемократическом режиме. Здесь он дает возможность тем, кто на том
или другом основании осуществляет власть, свободно отдаться
государственным делам и слить свои интересы, свое самолюбие
и свои моральные стремления с желанием возможно лучше
выполнить свой общественный долг. Им даже не нужно
вдохновляться чистым сознанием долга: занимаются ли они
общественными делами потому, что считают это призванием высшего
социального класса и видят в этом дело своей чести, делают ли они это
из дилетантства или же, наконец, из бескорыстной любви к
спортивным переживаниям, более или менее широко понятый
общественный интерес не остается в пренебрежении.
К экономическим и социальным условиям, отвлекающим
внимание гражданина от общественных дел и усыпляющим его
бдительность, в демократиях присоединяется еще крайняя
доверчивость, внушенная обладанием неограниченной власти. Будучи
членом самодержавного народа, каждый гражданин, сознательно
или бессознательно, относит к самому себе несокрушимую силу
народа, которая делает излишними все заботы об общественном
благе. Он воображает, что сможет всегда своевременно
вмешаться, чтобы внести порядок в дела, если это понадобится. Он себя
убеждает в том, что ему достаточно, как римскому императору,
стукнуть ногой об землю, чтобы оттуда вышли легионы, или же
он повторяет более современную фразу оратора трибуны,
которую мы уже знаем: «когда американский народ поднимется в
своем могуществе и в своем величии». У рассудительного или
благочестивого властелина или господствующего класса
увлечение властью может быть умерено боязнью того, что в один
прекрасный день народ, обиженный в своих интересах или в своих
правах, начнет сопротивляться. Но при демократии властелины и
549

народ составляют одно целое. Как бы ни была тягостна мысль об
отсутствии в демократии деятельного общественного
сознания, — нужно откровенно признать этот факт и учесть его в
политической организации с тем, чтобы его по возможности
исправить, благоприятствуя всему тому, что помогает развитию
общественного сознания, и избегая всего того, что ему мешает. Таким
образом, первой проблемой, которая встает в демократической
практике, является: как организовать политическую деятельность
таким образом, чтобы развить непосредственную и регулярную
деятельность у граждан, чтобы возбудить индивидуальную
энергию и не дать ей заглохнуть? Партийная система дала
разрешение этой проблемы: граждане должны выбрать партию, отдаться
ей навсегда, предоставить ей все полномочия, и она позаботится
о том, чтобы им дать желаемый импульс! Будучи предложено
гражданам со всей видимостью политического благочестия, это
решение имело у них успех, и они смогли со спокойной
совестью погрузиться в свою обычную апатию. Их эгоизм, усиленно
питаемый промышленной цивилизацией нашего времени, нашел
себе, так сказать, оправдание в их собственных глазах и мог
прикрыться маской общего интереса. Отдавшись более или менее
сознательно этому чувству, они распространили в окружающей
атмосфере политическое лицемерие, при котором искренняя
преданность общественному делу блекнет и погибает. В
особенности это произошло с тем классом общества, который является
рассадником всякого лицемерия: с буржуазией или better
element, как говорят в Соединенных Штатах. Она возвела
политическое безразличие в добродетель, и эта пассивность, наряду
с невежеством народных масс, повела к уничтожению сознания
общественного долга.
V
В то время как условное понятие партии усыпляло
гражданское сознание, которое должно заботиться о государстве, оно
овладело силой социального запугивания, которое является
высшей силой демократии. Эта сила, заключающаяся в том, чтобы
принуждать всех к выполнению своих обязанностей силой
закона, так же как и силой общественного мнения, является
регулирующей силой всего управления. Проявлять власть — это нечто
иное, как только запугивать, применять моральное принуждение
для того, чтобы заставить себе повиноваться. Деспот применяет
ее так же хорошо, как и республиканский министр: его
материального могущества было бы недостаточно, так как оно свелось
бы к его мускульной силе. Сила запугивания, управляющая
политическим обществом, является полной только тогда, когда она
господствует над всеми его членами, над управляющими так же,
как и над управляемыми. Она действует самой идеей силы,
которой она обладает, силы материальной или моральной, без того,
550

чтобы было необходимо ее реальное выявление. Ее
эффективность зависит в первую очередь от значительности той силы,
которой она располагает или которую она собой представляет. Но
она не может быть чисто материальной, даже когда дело идет о
грубой силе: число рук, на которые опираются, является
существенным, но не решающим, так как сами эти руки подчиняются
сознанию и рассудку, и надо, чтобы этот рассудок и это сознание
поддались запугиванию. Из всех режимов демократическое
управление является тем, которое в наибольшей степени соединяет
в себе эти условия, по крайней мере, поскольку это касается
политических форм. Так как все граждане призваны к
управлению государством и так как власть непосредственно исходит от
всей нации, то она имеет в своем распоряжении максимум
грубой и моральной силы.
Демократический режим и режим, при котором наилучшим
образом может укорениться власть социального запугивания,
являются, таким образом, эквивалентными понятиями. То, что
условились рассматривать в качестве демократических принципов, в
действительности является лишь применением в организации
общественного порядка принципа социального запугивания. Участие
всех граждан в управлении не имеет другой реальной базы,
кроме необходимости предоставления каждому члену общества
защиты его личности. Если имеется категория граждан, лишенных
права участия в управлении, как могут они заставить уважать
себя тех, которые пользуются правом управления государством и
которые могут повернуть это право против них? Этого
рассуждения достаточно, чтобы признать в принципе политическое
избирательное право за каждым гражданином. Бесполезно искать
оправдание этому в естественном праве или в каком-либо другом
мистическом праве народа. Пользуясь словами Лапласа, я скажу:
«Я не нуждаюсь в этой гипотезе». Когда речь идет о переходе к
применению всеобщего голосования в данной социальной среде,
я спрашиваю только, способны ли личности, о которых идет речь,
запугать управителей? Если это дети или взрослые, которые еще
находятся в состоянии политического младенчества, ответ ясен:
сколько бы им ни предоставить избирательных прав, можно
будет играть ими с абсолютной безнаказанностью.
Если говорят, что народ не способен к самоуправлению и что,
следовательно, поэтому всеобщее избирательное право и
парламентаризм являются абсурдом, то я готов согласиться с первым
пунктом, но нахожу, что вывод, который из него делается,
совершенно ошибочен: политическая функция масс в демократии не
заключается в том, чтобы ею управлять; они, вероятно, никогда
не будут на это способны. Если даже облечь их всеми правами
народной инициативы, непосредственного законодательства и
непосредственного управления, фактически управлять будет всегда
небольшое меньшинство, при демократии так же, как и при
самодержавии. Естественным свойством всякой власти является
551

концентрация, это как бы закон тяготения социального порядка.
Но нужно, чтобы правящее меньшинство всегда находилось под
угрозой. Функция масс в демократии заключается не в том,
чтобы управлять, а в том, чтобы запугивать управителей.
Действительным вопросом в данном случае является вопрос о том,
способны ли они запугивать и в какой мере они на это способны.
Что массы в большинстве современных демократий способны
серьезно запугивать управителей, это вне всякого сомнения. И
именно благодаря этому мог быть осуществлен серьезный
прогресс в обществе; плохо ли, хорошо ли, но управители
вынуждены считаться с народными нуждами и стремлениями. Большим
затруднением теперешнего политического положения является то,
что еще мало образованные и недостаточно сознательные массы
недостаточно запугивают политиков. Таким образом, широко
распространенное массовое образование и способность масс к
высказыванию своего мнения имеют в политической жизни в
меньшей степени непосредственное значение, — исключая,
разумеется, их значение для более сознательного выбора своих
уполномоченных, — ив большей степени необходимы для лучшего
запугивания тех, кто управляет от имени народа и спекулирует на
недостатке его проницательности. Эти управители будут вести
себя иначе, если им придется иметь дело с более образованными
избирателями; они их будут большие запугивать. Вот почему
вдвойне важно в демократии поднимать интеллектуальный и
моральный уровень масс: вместе с ним автоматически поднимается
моральный уровень тех, которые призваны стоять выше масс.
То, что было сказано в отношении всеобщего голосования, не
менее правильно также и в отношении других принципов
современного государственного строя. Все политические свободы:
свобода печати, право собраний, право ассоциаций и гарантии
индивидуальной свободы, на которые опирается всеобщее
голосование и которые рассматриваются как гарантии свободы, являются
лишь формами или орудиями власти социального запугивания,
защитой членов государства против злоупотребления силой. Так же
обстоит дело с основными принципами организации
государственной власти: выборной системой назначения на руководящие
должности в государстве, разделением властей, публичностью
действий государственной власти, начиная с парламента и до
низших судебных органов и т. д.
Однако эта власть социального запугивания была подорвана
со всех сторон политическим формализмом, введенным
партийной системой, и этот формализм мешает ей укорениться со всей
своей силой. Вообще можно сказать, что партийная условность
вырвала у граждан оружие морального принуждения и повернула
его против них самих. Они покорно голосуют за «желтую
собаку» потому, что она носит цвета партии; они пассивно терпят
беспорядки общественной жизни потому, что эти беспорядки
покрыты флагом их партии. Пиратам, которые их причиняют и которые
552

ими пользуются, приходится лишь размахивать перед
правоверными членами партии пугалом политического иноверия. Вместо
того чтобы запугивать, члены самодержавного народа сами
запуганы. Без сомнения, в любой момент народ может проснуться от
своего гипнотического сна и, вернув себе путем простого
применения демократических установлений свою власть, заставить
почувствовать ее непреодолимую силу. Но не является ли первым
условием реального проявления власти ее постоянство? И если
она проявляется лишь периодически, то очевидно, что она этим
очень ослабляется. Самый характер действия этой власти
является очень изменчивым: она проявляется только после какого-либо
толчка, а это значит, что она, скорее, карает, чем запугивает. Мы
могли это констатировать, в частности, в Соединенных Штатах,
при рассмотрении условий, при которых действует общественное
мнение. Точно так же я должен был установить разницу между
репрессивной и предупредительной властью общественного
мнения и показать, как эта последняя, способная осуществлять идеал
демократии, — именно потому, что она использует высшую
степень социального запугивания, очень часто оказывается
поставленной в такое положение, когда она не может проявить себя.
И тогда власть социального запугивания сводится только к
репрессии, к народному гневу, которого надо бояться, власть
социального запугивания оказывается ослабленной не только, так
сказать, количественно, но также и качественно, и с ней вместе
уменьшается также могущество демократического режима. И
действительно, различные политические режимы отличаются
друг от друга по характеру того страха, который внушает эта
власть. В противоположность теории Монтескье, который
определяет страх как «пружину» или «принцип» деспотического
управления, он является регулирующим принципом всякого
управления, так как всякое управление основано на принуждении. При
деспотическом управлении, в котором царит произвол, страх,
внушаемый властью, формально является грубым страхом перед
наказанием и материальными лишениями, в то время как при
управлениях, в которых царит закон, страх этот способен
постепенно облагородиться до такой степени, что превращается у
избранных в страх перед моральным падением в случае
неудовлетворительного выполнения своего долга в отношении общественного
блага. Такая эволюция чувства страха в отношениях между теми,
кто управляет, и теми, кем управляют, заменяет собой общий
прогресс политического общества и цивилизации.
Демократический способ управления предоставляет наиболее благоприятные
условия для такой эволюции. Но она задерживается, когда
отношениями между народом и его уполномоченными управляет
грубый страх, и в таком случае сила общественного мнения в
условиях полной демократии имеет тенденцию оставаться
преимущественно в состоянии грубой силы.
553

VI
Но не представляет ли тогда эта сила, необлагороженная и не-
морализованная и все же освященная демократическим строем,
постоянной угрозы для каждого гражданина и вне области
управления, в самой общественной жизни? Не угрожает ли это
моральной свободе гражданина, пользующегося, благодаря
универсальности власти запугивания, максимумом материальной
свободы? И так как внешнее принуждение в государстве опирается в
конечном счете на общественное мнение, то не находится ли, в
свою очередь, под угрозой также и сама материальная свобода
гражданина? В этом заключается слабость, скрывающаяся за
властью социального запугивания, слабость, которую
демократическое управление проявляет с той же интенсивностью, с какой
оно проявляет свою силу.
Наиболее передовые демократические общества еще очень
далеки от того, чтобы достичь настолько высокого морального и
интеллектуального уровня, чтобы преодолеть эту слабость. Таким
образом, можно видеть, как свободно проявляется грубое
давление общественного мнения и каким тяжелым бременем оно
ложится на всех. Человек, имеющий смелость отстаивать свое
мнение, очень редко встречается в демократии, нужно, чтобы он был
почти героем для того, чтобы противопоставить себя толпе: она
так многочисленна и так захватывает; где он может укрыться, у
кого просить помощи и ^ащиты против нее, ведь каждый
является ее частицей? Пока речь шла о внешнем принуждении, которое
угрожало гражданину в отношении его личности и его
имущества, все были его союзниками, связанными с ним очевидной
тождественностью их интересов. Но как только встает вопрос о
принуждении общественного мнения, эта тождественность
рассеивается в глазах большой массы, и индивидуум остается перед нею
в одиночестве. Никто не имеет смелости выступить с высоко
поднятой головой в общественной жизни, и каждый жмется к
стенке. В демократии не найдется никого, кто бы мог обратиться к
самодержцу на языке арагонских кортесов, которые
приветствовали каждого нового короля словами: «Мы, которые стоим того
же, что и вы!..» Каждый выдаст себя друг перед другом за
скромного, очень скромного служителя народа.
По правде говоря, моральное давление большинства
проявлялось везде и всегда, с тех пор как люди живут в обществе.
Помимо установленных властей, создалась власть общественного
мнения с такими неограниченными полномочиями, что оно стало
почти неуловимым и распространилось не только на действия, но
также и на проявления мыслей индивидуума. Грубая сила
численности, которую она собой представляла, была настолько
внушительна, что вызвала в нем одновременно покорность и
глубочайшее уважение. Не довольствуясь преклонением перед ее
властью, стали восхищаться ее добродетелью, приписывать ей мо-
554

ральное и интеллектуальное превосходство, признавать за ней не
только такое грубое качество ума, как здравый смысл,
«элементарный здравый смысл», но даже такие тонкие качества, как
«разум». Век, который выше всего ценил «разум», не усомнился
признать, что господин «все» (tout le monde) обладает им в большем
количестве, чем господин Вольтер133. Это — демократия без
науки, грубая демократия, «теория равенства в приложении к уму»,
по выражению Токвиля. Когда в государстве установилась
демократия, то фактическое господство, которым пользовался этот
господин «все», получило легальное освещение и укоренилось в
политической жизни с тем большей силой, что это господство
ослабело в социальной жизни, где разложение старых связей
ослабило тиранию «среды». Каждая среда и каждый порядок
социальных отношений, отношений светских, экономических и
религиозных, являлись как бы крепостями, в которых общественное
мнение как бы держало свои гарнизоны. Когда прогресс
индивидуальной свободы заставил его полностью или частично
эвакуировать свои позиции и передать их в область индивидуального
сознания, оно устремилось со всей грубостью своих, сил на более
строго ограниченную почву политической жизни. Таким образом,
например, в то время как религиозный культ, недавно
являвшийся опорой и цементом государства, все более и более переходил
в область личных симпатий, культ родины и все относящиеся к
нему чувства, дела и поступки были поставлены под ревнивую,
неумолимую власть общественного мнения, которая внушает
настолько же неограниченный страх, как неограниченны
численность и политическая власть толпы.
С другой стороны, перед лицом возросшего могущества
общественного мнения индивидуум оказался ослабленным и
уничтоженным. Ему приходилось выдерживать уже не натиск частной
среды, но давление совокупности общественного мнения,
которое является обширным целым, неопределенные границы
которого ускользали из-под власти его воображения. К тому же, в то
время, когда он жил под давлением узкой «среды», он укрывался
за ней, как за оградой, для того чтобы избежать всякого
внешнего давления; но, разрушив эти крепости, он должен был в
политической жизни, как бы в открытом поле, один столкнуться
лицом к лицу с общественным мнением. Увеличилась ли при этом
естественная тенденция индивидуума стушевываться перед
большой толпой? Каким бы предприимчивым и отважным ни был
гражданин демократии в частной жизни, в политической жизни
он делается скромным, безынициативным и, вообще говоря,
трусливым.
Из всех граждан демократии наиболее боязливыми являются
те, которые обладают политической властью. Они зависят от
первого встречного; их судьба находится в руках человека с улицы.
Они стараются ему нравиться, унижаясь до него; но так как они
совсем не знают его чувств, то из боязни просчитаться они их
555

расценивают возможно ниже и приспособляются к этому.
Всякий, кто облечен частицей государственной власти, или тот, кто
к ней стремится, этим самым уже лишается человеческого
достоинства. Человеческое достоинство понимается лишь как
верноподданническая покорность, которая падает ниц перед
самодержавной толпой. «Таковы мои убеждения, — заключил с пафосом
один из ораторов трибуны в Соединенных Штатах, — и если вы
их не одобряете... я их изменю». К низким типам человеческого
рода, от Каина до Тартюфа, век демократии прибавил еще новый
тип: политика. И это не наименее подлый. В преступлении Каина
и в его искуплении есть какое-то мрачное величие, определенное
величие есть даже в Гарпагоне, всем своим существом
прикованном к своей единственной страсти, как Прометей к своей скале.
Ничего подобного нет в душе политика, как в душе Арлекина,
она состоит из тысячи мелочей, которые объединяются одной
общей чертой: трусостью.
Состояние боязни у подчиненных вызывается несколько
другими причинами, чем у представителей публичной власти: оно не
вызывается грубым личным интересом, который воодушевляет
последних и не представляет собой такой гнусной картины; но
страх тех и страх других одной и той же природы, и они
дополняют друг друга в их деморализующих результатах.
В этом заключается один из главных пороков
демократического управления, и все же столь многочисленные критики
демократии до сих пор почти не обращали на него внимания. Они
преимущественно занимались его более очевидными
недостатками, они изучали в нем прежде всего его внешнее
функционирование, наперебой друг перед другом обнаруживая недостаток
устойчивости демократического режима, слабость его
деятельности, обычную посредственность его руководителей, влияние
демагогов, которое они оказывают на управление, подавление
меньшинства большинством, легкомыслие и коррупцию в
использовании народной казны. Даже те из критиков демократии,
которые зондировали наиболее глубоко ее раны и исследовали те
способы, при помощи которых демократическое управление
оказывает влияние на человеческую душу, а также мотивы
поведения человека в обществе, едва проникали за пределы мотивов,
вытекающих, так сказать, из самого определения демократии, из
ее уравнительной природы, потворствующей таким страстям, как
ревность и зависть, приводящей к уравнению людей и вещей и
стремящейся к принижению превосходства ума и характера и к
установлению равенства в распределении богатств. Правда, Ток-
виль, выявив с большей силой опасности, угрожающие
демократии со стороны всемогущества большинства, обнаружил то
моральное давление, которое оказывает масса; он описал его в
незабываемых страницах; но он не отличил его достаточно
определенно от законного права принуждения, которым пользуется
большинство и которым оно склонно злоупотреблять, и не уста-
556

новил тех последствий, которые оно влечет за собой в
политической жизни. Всякий раз, как он, так сказать, приближается к
предмету, он тотчас же от него отклоняется, чтобы вернуться к
проблемам законного всемогущества большинства и чтобы в
конечном счете прийти к заключению о необходимости устранения
опасности путем лучшей организации государственной власти.
Рассматриваемая проблема ни в какой мере не относится к
законодательству, и самая лучшая организация государственной
власти в демократии не может оказать никакого влияния на
моральное состояние масс и на то влияние, которое оно оказывает на
управляющих и управляемых. Главные пороки, присущие
демократическому управлению, — всеобщая посредственность,
влияние демагогов, отсутствие сознания общественного блага, слабое
действие законов — либо происходят от трусости граждан, либо
являются ее разновидностями. Как их избежать? В этом
заключается одна из кардинальных проблем демократии.
Условное понятие партии лишь поддерживает и развивает
такое положение. Ритуальный культ, которым это условное
понятие окружает «большинство», «партию», придает
квазиконкретную форму тому неопределенному могуществу множества,
которое потрясает воображение индивидуума и овладевает его волей.
Оно устанавливает внешний критерий его политического
поведения. Он может быть застигнут на месте преступления первым
встречным; все взоры устремлены на него, чтобы следить за тем,
идет ли он в указанном направлении; ну как же ему не идти по
указанному пути? Партийная жизнь, следовательно, представляет
собой лишь длительную школу рабского подчинения. Все уроки,
получаемые в ней гражданином, являются лишь уроками
трусости; она прежде всего учит гражданина, что для него нет
спасения вне постоянной партии, и подготовляет его ко всякого рода
отречениям и смирению. Те, которые не рассчитывают на
политическую карьеру, пассивно усваивают эти уроки, между тем как
те, которые добиваются общественных постов, изучают их как
науку или как искусство, и к концу учения их душа исковеркана
и приучена ко всякого рода извивам, подобно телу акробата.
VII
Без сомнения, грубое давление большинства встречает
противодействие в самом общественном мнении. «Общественное
мнение» не является чем-то единым, оно составляется из
многочисленных и различных мнений, которые могут взаимно
противодействовать друг другу и проявлять моральную силу, способную
обуздать или устрашить грубую силу. Даже мнение одного
человека, вооруженного разумом и справедливостью, может
оказаться убедительным для многих, и сила количества подчинится ему.
Но, чтобы этот результат мог осуществиться, необходимо, чтобы
все мнения пользовались полной свободой; это необходимо не
557

только для их выявления, но и для того, чтобы они могли
действовать. Если даже предположить, что для того, чтобы обеспечить
большинству законный или какой-либо другой авторитет,
различным мнениям будет предоставлена возможность вступить в
свободное соперничество, то все же произвол силы этим не будет
исключен в большей степени, чем раньше. Этот произвол может
быть умерен лишь свободным проявлением общественного
мнения, которое даст возможность индивидуальным мнениям влиять
друг на друга, уравновешивая и побеждая друг друга в открытой
борьбе с равным оружием. В этом заключается основная
политическая функция общественного мнения в демократии, что
является пробным камнем демократического режима. Одна власть
общественного мнения как таковая сама по себе еще не является
достаточным критерием, так как, в конечном счете, всякое
управление держится на общественном мнении, поэтому само по себе
управление общественного мнения является лишь чистым и
простым деспотизмом. Разница между управлением, считающимся
свободным, и управлением, которое таковым не является,
заключается в характере движущей силы общественного мнения: в
несвободных государствах общественное мнение прежде всего
определяется предрассудками и чувствами, застывшими в
традициях, в то время как при демократическом режиме — если он
действительно таков — оно определяется прежде всего разумом,
который утверждается в дискуссии. Но вот снова выступает на
сцену условное понятие партии; оно не позволяет дискутировать. Не
потому, что оно уничтожает материальную свободу дискуссии, но
потому, что оно ее заглушает, подавляя моральную свободу. Хотя
гражданин и пользуется полным правом говорить и писать,
однако ему затыкают рот, объявляя, что его мнение является
оскорблением чести партии, ее славного знамени и угрозой
«регулярности». Таким образом, меньшинство лишено единственного
оружия, которым оно могло бы внушать к себе уважение со стороны
большинства и его запугивать. Конечно, большинство может
измениться. Но условное понятие партии препятствует
образованию новых политических группировок, замораживая
общественное мнение. Оно является постоянным препятствием эволюции
идей и мешает ей выполнить ее двойную задачу, которая состоит
в том, чтобы уменьшить злоупотребления в настоящем и
подготовить лучшую жизнь в будущем.
Таким образом, задерживая и искажая свободное проявление
общественного мнения, политический формализм не только
подрывает режим дискуссии, умеряющий деспотизм управления
общественного мнения, не только освящает собой абсолютизм
большинства, но в конце концов добирается и до самого идеала.
Этот источник, в котором всякое свободное общество черпает
свои жизненные силы, является, так сказать, особым
естественным свойством демократии: от него берет начало
демократическое управление, в нем оно находит оправдание своих прав,
558

обосновывая пользование этими правами не иначе, как всегда
лишь снова опираясь на него. Таким образом, идеал при
демократии является в своем роде патроном государства. Все его
призывают, все отдают ему почести, по крайней мере, на словах,
отведя ему почетное место во всех торжественных проявлениях
общественной жизни, в то время как при недемократическом
режиме его место остается пустым, и правящие очень часто видят
на его месте лишь призрак Банко. Это происходит совсем не
потому, что до демократии идеал был неизвестен в жизни обществ
и что он не вершил его судьбами. Он родился почти
одновременно с человеком, но с момента своего рождения он был смешен
с божеством религии и отнесен к неземному миру.
Демократическое движение секуляризировало идеал и его очеловечило: оно
соорудило ему очаг в том месте, которое раньше называлось
долиной слез, для того чтобы осветить и согреть жизнь земного
государства и чтобы улучшить судьбу наиболее униженных его
членов, одинаково призванных к обладанию правами человеческого
достоинства в государстве и в обществе. Человеческому идеалу,
угнетенному до появления демократии, удалось своей
собственной силой открыть себе свободный путь и торжествующе
укрепиться в последовательных и различных формах Возрождения,
Реформации и Французской революции. Но почти всегда это
были бурные взрывы, огонь которых угасал не раз, загораясь вновь
лишь ценой больших усилий и упорной, часто кровавой, борьбы.
Демократия воздвигла идеалу постоянный очаг, другими словами,
она дала возможность светить этому очагу среди белого дня.
Когда идеал находился в катакомбах, он мог готовить людей только
для мучений. Чтобы он воплотился в жизнь, ему нужны свет и
тепло дня. Демократия ему их обеспечила. Эта исключительная
способность обеспечить жизнь и расцвет идеала, присущая
демократии, составляет ее большую силу, наряду с могуществом
социального запугивания. Она дополняет действие этого
могущества; и можно даже сказать, что она является наиболее высоким
и наиболее благородным его проявлением. Ибо этот идеал стоит
на страже свободы и сдерживает сильных мира сего: людей,
организованное большинство, идеи и предрассудки.
Но, с другой стороны, самый факт того, что в демократии очаг
идеала выставлен перед всеми на площади и что он окружен
религиозным культом, приводит к опасности, что этот культ может
переродиться в чисто ритуальный культ, в котором отсутствует
вера. Пусть священные формулы и будут у всех на устах, пусть
они будут написаны на стенах всех общественных зданий, они
будут пусты, как русло высохшей реки. Чтобы идеал не иссяк,
нужно, чтобы он постоянно питался из тех невидимых
источников, из которых он проистекает: индивидуального сознания и
индивидуального разума. Необходимость соответствия с внешней
средой угрожает иссушить эти источники в политической жизни
так же, как и вне ее, задерживая их свободное развитие. Сколь-
559

ко бы это соответствие ни выдвигало свой собственный идеал
или навязывало себя во имя идеала, оно сможет дать лишь его
подделку. Как религиозная вера не может погибнуть только
потому, что перестают верить в бога, но прежде всего потому, что
перестают чувствовать живого бога в своей душе, так же и закат
идеала вызывается не только простым материализмом как
таковым, но еще тем обстоятельством, что в обиход пущено условное
понятие идеала. Отсюда глубокий и всеобщий смысл заповеди:
«Не сотвори себе кумира, ни всякого подобия вещам,
находящимся на небесах». При демократии условное понятие партии,
наряду с ложным патриотизмом, наиболее способно создать
идеал для общества, так как оно обращено к большим массам и
объединяет их в одном и том же фетишистском культе.
VIII
Граждане, морально обезоруженные политическим
формализмом, не найдут нигде, кроме него, действительной помощи и
руководства: этот формализм подрывает также то влияние, которое
человек, обладающий превосходством, оказывает на себе
подобных. Люди, способные к этому, составляют непременный
элемент хорошего управления во всяком обществе, но они еще
более необходимы в демократии, чем при всяком другом режиме.
Равенство прав не может компенсировать естественного
неравенства умов и характеров. С другой стороны, авторитет
руководителей не может воздействовать явно и непосредственно на
людей, призванных к политическому равенству. Чтобы не сбиться с
пути, демократия, следовательно, нуждается в вождях, но они
могут явиться и выполнять свои функции лишь при условии, если
в этом уравненном обществе существует естественный отбор
руководящей группы. Как создать более благоприятные условия для
развития этого отборного элемента в общественной жизни? В
этом заключается одна из основных проблем демократии.
Демократическая практика, основанная на условном понятии
партии, стремится вытеснить личность из общественной жизни,
т.е. разрешить проблему с другого конца. Формализм, который
она вводит, подчиняет воздействие человека на человека
внешним критериям, которые уменьшают значение людей,
обладающих характером и знаниями. Ослабленная человеческая личность
все более и более заменялась техникой. Со все возрастающим
рвением взывали к помощи государства, охотно приписывая ему
фетишистскую добродетель; государству-де достаточно лишь
наложить руки на ту или другую рану политического тела, чтобы
она сама собой закрылась. «Легализация», вот панацея, которую
с некоторого времени не устают провозглашать в самой большой
демократии мира. Достаточно легализовать избирательный
бюллетень, и коррупция исчезнет и политические пираты будут
стерты с лица земли; достаточно легализовать первичные собрания, и
560

гражданское безразличие уступит место сознанию
общественного долга. Наконец пришли к тому, что включили политические
партии в государственный механизм для того, чтобы обезвредить
их деятельность. Управление имеет тенденцию сделаться
«механическим» вместо того, чтобы быть «персональным».
К такому разделению на механическое и персональное в
действительности и сводятся все виды политического действия. Там,
где человеческая личность обладает сознанием своих прав и
своих обязанностей, управление персонально и ответственно, тогда
как там, где человеческое существо сведено к состоянию вещи,
орудия, оно механично н лишено ответственности. Вот два
крайних типа, между которыми колеблется управление человеческим
обществом, приближаясь то к одному, то к другому, в
зависимости от того, который из них является преобладающей чертой его
неизбежно сложного характера. Все виды управления обладают
персональным и механическим элементами и отличаются друг от
друга лишь распределением этих элементов.
Чем больше в политическом обществе развивается н
укрепляется персональный момент и чем больше в нем лиц, у которых
он способен развиваться, тем больше это общество
приближается к первому типу управления, так как члены этого общества и,
в частности управители, скорее могут уважать права и нужды
своих сограждан, т. е., иначе говоря, им в большей степени
свойственна ответственность. Наоборот, там, где большинство
граждан не способно утверждать своей индивидуальности, управители
распоряжаются ими по своему усмотрению, как марионетками, и
рассматривают их как средство для своих целей. Власть, которой
они пользуются, является грубой персональной властью, которая
на общеупотребительном наречии коротко обозначается
выражением «личная власть», получившим распространение в качестве
одиозного синонима абсолютизма. Чтобы излечить зло
безответственной или недостаточно ответственной личной власти, был
введен и распространен представительный режим, не потому, что
ему свойственна какая-то особая добродетель — он никакой
такой добродетелью не обладает, — но потому, что он давал
возможность гражданам осознать самих себя, утверждать свою
индивидуальность и, следовательно, устанавливать и усиливать
ответственность управителей. Вот именно этими-то результатами и
вредит партийная система, и механическое управление,
изгнанное в одну дверь, для того чтобы очистить место ответственному
управлению, возвращается через другую.
IX
Таким образом, партийный формализм усилил и обострил все
трудности демократического управления. Он оказался перед
лицом многочисленных проблем, возникающих при этом режиме:
что делать с недостатком общественного сознания в демократии?
561

Как бороться с присущей ей всеобщей слабостью? Как
превратить страх в чувство моральной ответственности, которая
возвысит власть социального запугивания до максимума благородства,
а следовательно, и эффективности? Как умерить деспотизм
общественного мнения, защитить меньшинство против большинства
и вообще укрепить индивидуума в отношении самодержавной
массы? Как способствовать расцвету лучшей части общества с
тем, чтобы она руководила демократией? Как помешать
иссякнуть идеалу, являющемуся живительным соком демократии? Как,
одним словом, поддержать и развить ее живые силы и не дать
демократическому режиму свестись к автоматической,
бездушной и бессознательной деятельности, которая очень легко может
сделаться объектом эксплуатации различных аппетитов и
честолюбий? Все эти проблемы партийный формализм разрешил
наоборот, или, иначе говоря, он еще более наклонил наклонную
плоскость трудностей, по которой скользила демократия. Он
подавил индивидуума и понизил уровень политического общества; он
усыпил индивидуальную ответственность, поощрил трусость в
общественной жизни, затормозил свободное течение
общественного мнения, оставляя в то же время индивидуума беззащитным
против него, опошлил идеал, понизил общественную мораль и
довел гражданина до состояния инертного орудия, которое всякий
эксплуататор общественной жизни может использовать по
своему усмотрению. Без сомнения, отмеченные здесь крайние
результаты формализма, установленного партийной условностью и
поддерживаемого постоянной организацией, не всюду
проявились во всей своей полноте. Даже в Америке разрушения,
произведенные режимом кокуса, не достигли своих последних
границ. Если Таммани холл находится в Соединенных Штатах, то это
еще не Соединенные Штаты. Кроме того, американская
республика находилась в исключительных условиях, которые поглощали
моральную энергию нации и заставляли ее с закрытыми глазами
отдаваться политическому формализму и переносить без особого
ропота все его последствия, вплоть до коррупции. Но эти, так
сказать, исключительные условия лишь благоприятствовали злу,
происходящему скорее от общих, чем от случайных причин.
Условное понятие регулярности, систематически прививаемое
демократическому обществу при помощи усовершенствованного
инструмента такой высокой демократической марки, как кокус,
не могло не оставить на нем более или менее глубоких следов.
Оно может наталкиваться на более или менее значительные
препятствия в зависимости от среды. Но оно имеет фатальную
тенденцию искажать общественную жизнь указанным образом, так
как ему присуще принижать души до состояния рабства.
Не один только политический формализм привел к таким
результатам. Социальная и религиозная условность всегда также
действовали в этом направлении и еще в настоящее время
продолжают в различной степени, в зависимости от среды, обраба-
562

тывать общество. Но теперь политический формализм является
главным действующим лицом общественной жизни.
Демократическое движение в некотором роде очистило ему место, оттеснив
социальную и религиозную условность в глубину частной жизни,
оно его омолодило или модернизировало, обогатив его новым
запасом условностей, среди которых на первом месте стоит
условность партии. Обосновавшись в самом сердце демократического
порядка, формализм действует, полностью оправдывая пословицу
о том, что ничего нет нового под луной. Он ведет вечную борьбу
против свободы человеческого разума и достоинства
человеческой личности. Это — та же старая тирания, принявшая новый
вид и ожесточенно борющаяся против человечества,
принимающая различные формы и появляющаяся в различных образах:
тирании церкви, тирании князей, тирании знати, тирании касты,
национальности, расы и т. д. Напрасно иногда думают, что она
побеждена, — головы гидры постоянно вырастают вновь. И нет,
кажется, возможности отрубить их все сразу; идея свободы с
бесконечной трудностью укореняется в умах; напрасно пытаются
внушить всем, что существует лишь одна справедливость, одно
право и одно человечество; как только представляется новый
случай применить этот принцип, урок забыт, и приходится его
начинать сызнова. Быть может, так должно быть до скончания
веков, и под страхом морального самоубийства придется
бесконечно возобновлять вековую борьбу в защиту свободы мысли и
достоинства человеческой личности.
Эта борьба, которая с определенной точки зрения делается
более легкой благодаря распространению просвещения,
является, с другой стороны, более трудной, чем раньше; враг свободы
вновь надел доспехи, и ее защитникам часто приходится с трудом
распознавать его и распознавать своих союзников, тогда как
раньше, когда он выдвигал лозунг: credo quia absurdum, не могло
быть никаких неясностей, и все те, кто становился на защиту
разума и свободы, поднимались против него, как один человек.
Кроме того, взаимоотношение борющихся сил изменилось, как и
в настоящих войнах, после того как в сражениях стали
участвовать большие массы. Раньше, когда общественное сознание
воплощалось в одной касте или в привилегированном классе,
единственном обладателе власти, можно было противопоставлять его
коррупции новые, еще не тронутые, социальные слои, которые
являлись новой моральной ночвой, на которой могло вырасти
более благородное семя. «Народ», который держали на расстоянии
от социального и политического влияния, являлся в некотором
роде нетронутым резервом, подобно тем грубым, но полным
жизненных сил германцам, которых Тацит противопоставлял
утонченным и изнеженным римлянам. Но этот резерв уже потерял
свою цельность, он тоже заражен благодаря демократическому
режиму, который вовлек его в политическую систему и в тот
поверхностный прогресс цивилизации, который распространяет
563

всякие условности, начиная от туалета и кончая условностями
морального порядка. Конечно, массы не менее способны поддаться
разуму, чем так называемые высшие классы, но в ожидании того,
что разум их победит, они питают силы невежества и
предрассудков, с которыми должна бороться свобода, и обеспечивают
тем, кто ими управляет, тем более крепкие позиции, что народная
поддержка кажется сознательной и почти обдуманной.
Таким образом, бороться с политическим формализмом,
который в современном государстве больше, чем какой-либо другой
формализм, опирается на свободу и на власть масс, является
более трудным, и он представляет собой наибольшую опасность для
демократии. При партийном формализме эта опасность достигает
кульминационного пункта, так как к моральному принуждению,
проводимому партийной условностью под маской свободы, еще
присоединяется сила организации с ее дисциплиной и
постоянными кадрами. Связанная с партией, постоянная организация из
средства превращается в цель, которой в конечном счете
подчиняется все: принципы, личные убеждения, веления общественной
и даже частной морали. Чем более совершенна организация, тем
более она деморализует партию и принижает общественную
жизнь. Но с другой стороны, чтобы поддержать себя, партии все
более и более нуждаются в сильной организации, которая одна
может замаскировать пустоту той условности, на которую они
опираются. Таким образом, создается порочный круг. Как из
него выйти? Не следует ли отказаться от организации партий? Ни
в коем случае.
X
Возрастающая сложность социальной жизни сделала больше
чем когда бы то ни было необходимым объединение
индивидуальных усилий. Развитие политической жизни, призывая каждого
гражданина к участию в управлении, заставляет его, для
выполнения своего гражданского долга, входить в соглашение с своими
согражданами. Одним словом, осуществление каждым своих
собственных целей в обществе и в государстве предполагает
кооперацию, которая невозможна без организации. Группировки
граждан во имя политических целей, которые называют партиями,
необходимы везде, где граждане имеют право и обязаны выражать
свои мнения и действовать; но нужно, чтобы партия перестала
быть орудием тирании и коррупции. Der Gott, der Eisen wachsen
liess, der wollte keine Knechte (бог, который создал железо, не
хотел рабства).
Согласно хорошо известной формуле Эдмунда Бёрка135,
партия является «совокупностью людей, которые объединяются для
того, чтобы направить свои общие усилия на пользу
национального интереса, на основе одного принципа, которому они все
сочувствуют». Как бы ни было эластично это определение, данное
564

великим борцом за систему партий, оно ставит партии довольно
точные границы: партия является частной группировкой, ее
основой является взаимное согласие относительно определенного
принципа и ее целью является осуществление одного или многих
объектов общественного интереса. На практике перешли через
эти границы. Борьба за свободу, которую пришлось вести в
Англии, прежде чем представительный режим сделался
действительностью, так же как и соперничество знатных фамилий,
породили организацию партий и привели к тому, что их целью
сделалось обладание властью. Обладание властью было необходимо
победившей партии не только для удовлетворения честолюбий и
вожделений, но оно являлось единственным средством
действительного торжества политической концепции, которую
представляла эта партия. Антагонизм между концепциями, воплощенный
в партиях, затрагивал самые основы политического общества; он
был так глубок, и партийные страсти, в связи с этим, были так
бурны и так непримиримы, что даже после победы, так сказать,
в мирное время, приходилось защищать завоевания, как во время
войны; нужно было, чтобы одна из двух партий заняла цитадель
государства для того, чтобы внушать уважение противнику и
чтобы беспрепятственно проводить основные принципы
государственного порядка, которые она защищала. Но вскоре эти
принципы были признаны всеми, они больше не подвергались опасности
со стороны какой-либо партии, так как вошли в национальное
сознание и находились под защитой создавшейся с тех пор новой
власти, перед которой покорно склонились все партии; власти
общественного мнения.
Между тем партии, вкусившие власть, совсем не думали от
нее отказываться и по молчаливому соглашению пользовались ею
попеременно, в зависимости от изменчивого счастья в борьбе.
Противоречие, сначала случайное, между партией как
группировкой свободных граждан, преследующих удовлетворение своих
политических целей, и партией как отрядом, идущим на приступ
власти, для того чтобы разделить добычу, затем сделалось
постоянным. «Партийное управление» сделалось регулярным
установлением. Его законность и необходимость были признаны в
качестве политического догмата благодаря свойственной людям
тенденции прикрывать эгоистические стремления соображениями
общих интересов и благодаря той общераспространенной
философии, которая всегда, даже до Гегеля136, проповедовала, что
все существующее — разумно. На континенте, где никогда
хорошо не понимали английских установлений, а также истинной
внутренней пружины режима свободы, которым пользуются
англичане, стремились, при введении представительной системы,
перенять у Англии те формы, в которых благодаря случайным
обстоятельствам осуществлялась свобода, и эти формы были
приняты как самая сущность свободных установлений. Ошибка была
тем более естественна, что почти во всех странах континента
565

борьба за свободу далеко не была еще закончена и что они еще
находились в той переходной фазе, когда старый режим был уже
разрушен, в то время как новый еще недостаточно хорошо
укоренился, и когда можно было еще опасаться возвращения
побежденных реакционных сил. Но в таких странах, как Англия и
Соединенные Штаты, где демократический режим бесспорно
укоренился и свобода зиждется как бы на непоколебимой скале,
неизбежность того, чтобы партия, овладевшая властью,
укреплялась, как в крепости, сделалось анахронизмом, и мнимая
необходимость такого способа обеспечения господства партии для
проведения в управлении политических принципов большинства
является лишь чистой условностью, чтобы не сказать ложью. Никто
не оспаривает того, что еще существуют страны, где
демократические установления до сих пор еще недостаточно укоренились
и даже являются лишь театральной декорацией и где,
следовательно, захват власти является непременным условием свободы.
Но не по примеру этих стран, которые должны еще пройти
школу демократии, должны строиться методы демократического
управления, и не по переходному состоянию должен равняться
окончательный результат. Формула, которую приписывают Гам-
бетте137: «Управлять можно только со своей партией», в стране,
уже достигшей свободы, имеет так же мало смысла, как и
формула: «В суд можно идти лишь со своими судьями». К тому же
разве сам Гамбетта после окончательного триумфа республики,
уже овладев властью, не счел справедливым и полезным
отказаться от этого правила и доверить своим политическим
противникам наиболее важные посты в департаментах иностранных дел
и военном? Его партия, воспитанная в узости этой формулы, не
простила ему широты мысли, с которой он хотел от нее
освободиться, и заставила его искупить это тем, что отстранила его от
власти.
Как в действительности можно с этих пор оправдывать
правило, согласно которому «управлять можно только со своей
партией»? Задача управления заключается в двух функциях:
издавать законы и их выполнять. Применение законов ускользает по
самой своей природе от всех различий политических принципов,
так как не может быть ни нескольких пониманий, ни нескольких
способов выполнения законов при режиме, который не является
режимом произвола. Там, где царит свобода, приход к власти
какой бы то ни было партии не может ничего ни прибавить, ни
убавить в правах граждан, в охране личности и их имущества. Не
являются ли Англия и Соединенные Штаты живым доказательством
этого? Даже в единственной области, где исполнительная власть
имела бы возможность придать своей деятельности особое
направление во внешней политике, правительства, к какой бы
партии они ни принадлежали, видят себя вынужденными в силу
вещей следовать одинаковой линии поведения. Таким образом, в
Англии министерство партии тори и министерство либеральной
566

партии ничем не отличаются друг от друга в своей внешней
политике. Даже во Франции, во время Третьей республики, когда
министерства сменяли друг друга с калейдоскопической
быстротой, внешняя политика не изменялась. Не кажется ли поэтому
безразличным, принадлежит ли выполнение исполнительной
власти той или другой партии?
Но если правительство, осуществляя исполнительную власть,
не может захватить прав граждан, то дело обстоит иначе при
выполнении законодательной функции. Расхождения, разделяющие
граждан на различные лагеря, являются здесь естественными,
необходимыми и благотворными. Чем тверже режим свободы
укоренился в стране, тем более непосредственно возникают эти
расхождения и тем более необходимо для разрешения этих
расхождений, чтобы граждане распределялись по группам и вступали в
бой, пользуясь всем тем оружием, которое свобода
предоставляет в их распоряжение. Но почему ставкой в этой борьбе должна
являться власть? Благодаря режиму народного суверенитета он
имеет возможность осуществлять наиболее глубокие изменения
в законодательстве, не беспокоясь о состоянии исполнительной
власти: хочет она этого или нет, ей остается лишь подчиняться.
Если, например, в стране, где существует режим свободной
торговли, протекционисты захотели бы его уничтожить, им пришлось
бы только провести активную пропаганду в стране для того,
чтобы организовать протекционистскую партию, и, когда она
получит большинство в палате, она издаст такой высокий
таможенный тариф, какой ей заблагорассудится. Представители
исполнительной власти, хотя бы они все до последнего были
сторонниками свободной торговли, не могут, конечно, отказаться взимать
новых таможенных пошлин.
Так как разрешение больших национальных проблем уже не
зависит от исполнительной власти, то эти проблемы сами но себе
уже не вызывают необходимости в воинственной организации.
Нет сомнения в том, что вопросы, волнующие общество, далеко
еще не исчерпаны и что всегда будут возникать новые вопросы,
вызывая борьбу взглядов и интересов. Но характер этих
вопросов в свободных обществах коренным образом изменился, и
вместе с ним должен измениться метод, применяемый для их
разрешения. Даже не соглашаясь с тем различием между военным
обществом и обществом промышленного типа и с тем
соответствием в организации каждого из них, с его характером, на которые
указал Герберт Спенсер, следует признать, что, поскольку речь
шла о завоевании прав для граждан, о политической борьбе, о
разрушении старого порядка, оправдывалась и была даже
необходима организация народных сил, походящая на военную. Но
для реконструкции общества постоянная гражданская война
между партиями является большим препятствием, она рассеивает
силы, которые следовало бы объединить, она их расходует в
бесплодных битвах; и даже тогда, когда достигнуты положительные
567

результаты, потери материальных и моральных сил громадны,
если только эти силы к тому же не извращены еще в своем
существе нездоровым соперничеством политических союзов,
называющихся партиями. Теперь, когда политические противоречия
исчерпаны или почти исчерпаны и когда перед всеми нациями
настойчиво, а иногда и угрожающе выдвигается необходимость
разрешения социальных вопросов, они в той или иной степени
встают перед всеми. «Мы все социалисты», — как сказал двадцать
лет тому назад сэр Вильям Харкурт, известный английский
государственный деятель. И еще вчера во время замечательного
выступления об избирательном режиме в швейцарском
федеральном совете представитель католического центра, указывая на то,
что так называемые исторические партии потеряли смысл своего
существования, констатировал, что теперь «все наши партии
стали социальными»*. Поставленные на общую почву, различные
взгляды по вопросу о социальной политике могли бы быть легко
согласованы, но систематическая война между партиями,
подчиняющими все своим собственным целям, очень часто
препятствует этому, и можно сказать без преувеличения, что одним из
главных препятствий к справедливому и мудрому разрешению
социальных вопросов является современный режим и политическое
торгашество партий, думающих только о выгодах своей лавочки.
Вредные и деморализующие результаты конкуренции между
партиями достигают своего предела, когда эта конкуренция
ограничивается двумя постоянными партиями, удерживающими или
оспаривающими политическую монополию. Вмешательство
третьих партий стесняет их в их торговле и иногда обеспечивает
публике несколько большую свободу действий, но не вносит
больших изменений в положение, так как третьи партии стремятся
лишь вырвать у господствующих партий захваченную ими
политическую монополию. Снабженные той же организацией, третьи
партии движимы той же жаждой власти, как бы ни были сильны
бескорыстные мотивы, которые иногда к этому примешиваются.
Пока партии, даже при большом их числе, останутся косными
организациями, неспособными приспособляться к постоянному
течению современной политической жизни и к изменчивым
колебаниям ее стремлений, неспособными обеспечить
сотрудничества, необходимого для достижения общей цели, не подавляя при
этом индивидуальной свободы, неспособными осуществить
группировку граждан вокруг принципов и идей, освобожденных от
противоречий обманчивых универсальных программ и не
связанных с более или менее корыстными заботами о том, чтобы
захватить и эксплуатировать власть, — партии не смогут выполнить
своих истинных задач.
Bulletin stenographique officiel de Г Assemblée fédérale suisse, апрель
1910 г., с. 21.
568

XI
Не достаточно ли ясно теперь то разрешение, которого
требует проблема партий? Не состоит ли оно в том, чтобы
отказаться от практики косных партий, постоянных партий, имеющих
своей конечной целью власть, и в том, чтобы восстановить и
сохранить истинный характер партий как группировок граждан,
специально организованных в целях осуществления
определенных политических требований? Такое разрешение вопроса
освободило бы партии от целей, имеющих лишь временное и
случайное политическое значение, и восстановило бы ту их функцию,
которая является постоянным смыслом их существования.
Партия как универсальный предприниматель, занимающийся
разрешением многих и разнообразных проблем, настоящих и будущих,
уступила бы место специальным организациям,
ограничивающимся какими-либо частными объектами. Она перестала бы являться
амальгамой групп и индивидуумов, объединенных мнимым
согласием, и превратилась бы в ассоциацию, однородность которой
была бы обеспечена ее единой целью. Партияг держащая своих
членов как бы в тисках, поскольку они в нее вошли,-уступила бы
место группировкам, которые бы свободно организовывались и
реорганизовывались, в зависимости от изменяющихся проблем
жизни и вызываемых этим изменений в общественном мнении.
Граждане, разойдясь по одному вопросу, шли бы вместе в другом
вопросе.
Изменение метода политического действия, которое
произошло бы на этой основе, коренным образом обновило бы
функционирование демократического управления. Применение нового
метода началось бы с выявления первопричин коррупции и тирании,
порождаемых нынешним партийным режимом. Временный
характер группировок не допустил бы больше содержания этих
регулярных армий, с помощью которых завоевывают и
эксплуатируют власть. С другой стороны, так как новые партии будут
ограничиваться какой-либо частной целью, то «регулярность»
потеряет свой смысл, партия, организованная ad hoc, не сможет больше
опираться на своего рода апостольское наследие или выдвигать
старую вывеску для привлечения клиентов. Она должна будет
опираться на согласие разума и сознания по поводу какого-либо
определенного вопроса, по поводу какого-либо специального
дела. Будучи подчинена служению исключительно этому делу,
партийная организация будет возвращена к своей роли средства и
перестанет являться целью; будучи ранее тиранической
госпожой, она должна будет превратиться в покорную служанку.
Поставив деятельность гражданина в эти новые рамки, новый
метод даст ему возможность и даже заставит его принимать
более активное участие в управлении и с большей сознательностью
выполнять свои гражданские обязанности. Вместо того чтобы
заранее давать общее согласие всем решениям одной-единственной
569

организации по поводу всех политических проблем, которые
только могут возникнуть, гражданин будет иметь возможность и
должен будет высказываться по существу каждого крупного
вопроса, по которому расходится общественное мнение, и будет
вынужден чаще прислушиваться к голосу своей совести. Призыв,
обращенный к избирателю со стороны заинтересованных
организаций, будет им услышан значительно скорее, чем при нынешнем
режиме: поставленный перед одним каким-либо определенным
вопросом, избиратель будет способен понимать то, что ему
говорят, в то время как сейчас этого нет. Те, кто проводил
избирательные кампании среди народных масс, единодушны в том, что
нет возможности заставить всю массу избирателей понять
одновременно больше одного вопроса, но что зато, если взяться за
одну проблему и если постараться хорошо ее объяснить, а нужно
очень стараться, — то можно заставить народные умы
воспринять ее; даже на окраинах (slums) Нью-Йорка и Чикаго такой
опыт дал положительный результат. Роль, которую сыграли в
последние годы специальные организации в Англии, как, например,
Лига таможенных реформ или Бюджетная лига, явилась новым
доказательством того превосходства, которое с этой точки зрения
имеют специальные группировки над универсальными партиями.
Таким образом, гражданин, который в настоящее время
затрудняется высказать свое мнение и часто даже вынужден
отказаться от этого, будет, наоборот, побуждаться к этому; энергия
его воли и активность его сознания, вместо того чтобы быть
усыпленными, будут пробуждены. Индивидуальная
ответственность будет стимулирована, тем более что новый метод
неизмеримо усилит моральную свободу гражданина, укрепив
дисциплину, без которой невозможно никакое общее действие,
требующее поддержки масс. Согласие гражданина с организацией,
преследующей одну какую-либо цель, будет, естественно,
совершенно безоговорочным. Подчинение собственного я, являющееся
целью дисциплины и основанием всякой ассоциации, проявится
здесь полностью, и между тем эта жертва будет для гражданина
настолько же легкой, как и малоунизительной. Если
воспользоваться знаменитой антитезой Паскаля138, то полное подчинение
я, возможно лишь со стороны ангела или животного. Новый
политический метод дает возможность гражданину подчинить свое
я, оставаясь человеком. Он никогда не потребует полного вклада
его личности в общий фонд, он потребует от него лишь
частичного участия. Так как гражданин не отдастся весь целиком, то,
отдаваясь, он всегда будет чувствовать себя хозяином самого
себя и всегда сможет пользоваться своей свободой в качестве
свободного человека. При системе постоянных партий он может это
делать лишь в качестве взбунтовавшегося раба, возвращая себе
свободу лишь на один момент; если он и сбросит с себя
порабощение одной партии, то лишь для того, чтобы принять гнет
другой, так как, вступая в одну из них, он как в той, так и в другой
570

немедленно попадает в зависимость от регулярности. Новый
метод кладет конец этому моральному рабству и освобождает
разум и сознание.
Избавленный от морального давления, оказываемого на него
партийной традицией, освободившись от кошмара регулярности,
угнетающего его воображение, гражданин, которого мы видели
склонившимся перед массами, боязливым и робким, сможет
воспрянуть и вновь вернуть себе самоуверенность. Он перестанет
опасаться толпы; он будет всегда озабочен тем, что он
недостаточно приспособлен к общественности, но толпа ему будет
казаться менее страшной, когда его силы, вместо того чтобы быть
сосредоточены в универсальных и вечных рамках постоянных
партий, будут распределены между многими специальными и
временными организациями. Их определенный и ограниченный
характер сам собою станет очевидным для гражданина, и он
найдет в этом факте, постоянно рисующемся перед сознанием,
поддержку против его собственной слабости духа. «Большинство» не
будет ему больше внушать мистического страха, когда он увидит
его непостоянство, когда для него станет очевидным, что оно
изменится вместе с проблемами и что те элементы, которые в
одном случае составляют ядро большинства, в другом случае
остаются в меньшинстве. Могуществу запугивания со стороны
общественного мнения, порожденному демократией, будут таким
образом, благодаря новому методу политического действия,
поставлены такие пределы, которыми не смог ее ограничить принцип
демократии.
XII
Новый метод дает возможность мнениям одновременно
выявиться с большей свободой и утвердиться с большей
искренностью. Вместо того чтобы случайно соединяться в амальгаме
разнородных элементов и механически сдерживаться в твердых
рамках постоянных партий, они смогут распределяться и
перераспределяться по доброй воле в однородные категории, в
зависимости от их естественного сродства. Сторонник свободной
торговли, будучи одновременно врагом неограниченной чеканки
серебра, не должен будет больше вступать в протекционистскую
партию лишь потому, что последняя решила высказаться против
свободной чеканки. Так как вопросы, по которым должны будут
высказаться избиратели, не будут больше перепутаны, все смогут
высказываться без задних мыслей и оговорок. Мнения нации не
будут больше являться предметом фокусов, не нужно будет
больше расшифровывать избирательных вердиктов, как шарады
или ребусы, так как будет точно известно, к чему они относятся.
Спорные вопросы смогут всегда рассматриваться как таковые, а
не как раньше, с точки зрения интересов партии и тех последст-
571

вий, которые может иметь то или другое их решение для успеха
и престижа ее знамени, для ее будущего и нивесть еще для чего.
Методы политической пропаганды изменятся. Так как
отдельные проблемы будут лишены искусственной поддержки
социальной вывески постоянной партии и предстанут перед
общественным мнением под своим собственным именем, общественное
мнение должно будет, плохо ли, хорошо ли, обрабатывать эти
проблемы более или менее долго и плодотворно, независимо от
того, будет ли решение положительным или отрицательным.
Будет меньше доводов пользоваться сенсационными методами,
действующими на эмоции и чувства, придется скорее овладеть
умами, чем брать их приступом при помощи политической шумихи.
Станет возможным политическое воспитание масс в настоящем
смысле этого слова. В настоящее время оно является фактически
невозможным. Постоянная партия, которая сделалась
универсальным предпринимателем по разрешению политических
проблем, всегда должна одновременно заниматься многими
проблемами. Но по изречению Джона Брайта, ставшему поговоркой,
«нельзя пропустить одновременно 20 карет через ворота Тамп-
ля». При системе временных организаций с единственной целью
партия сможет и должна будет целиком посвятить себя
пропаганде частной цели, которую она стремится осуществить; не будет
другого пути, как только сделаться ее апостолом.
Заинтересованный различными задачами, избиратель направит свое внимание на
ту из них, которая ему будет казаться, правильно или нет,
наиболее важной или наиболее злободневной, и отдаст свой голос
знаменосцу этой задачи. Вопрос, который соберет вокруг себя
наибольшее число борющихся как за, так и против него,
естественно, окажется победителем в избирательных скачках.
Требования, которые соберут лишь небольшое количество голосов,
окажутся в хвосте, и их сторонники должны будут отложить
надежду на успех до следующих состязаний, в которые им придется
вступить уже с большими силами, чтобы рассчитывать на реванш.
Новый метод устанавливает как бы для всех мнений
естественный стаж, которого не знает нынешняя система.
Восстановление свободы мнений в политических проблемах
не замедлит улучшить нравы политиков. При нынешней системе
постоянных партий с универсальными программами кандидат или
депутат является неизбежно, в большинстве случаев,
шарлатаном. Он должен быть не только в некотором роде доктором omni
ге scibili et quibusdam aliis в политической области и иметь
готовые решения по всем возможным проблемам, но он должен быть
готовым к разрешению этих проблем в кратчайший срок, как бы
они ни были различны и многочисленны. Чтобы обеспечить
партии возможно большее количество избирателей и чтобы никого
не обидеть, он должен давать обещания направо и налево, и, так
как выполнить их невозможно, он делается профессиональным
лгуном, в то время как в основе он, быть может, не более бес-
572

честен, чем другие люди. Но поскольку новый метод создает
группировки избирателей по проблемам дня, кандидат или
депутат, вместо того чтобы играть роль мольеровского Дон-Жуана,
сможет и должен будет честно избрать и взять на себя такое
дело, которое он будет способен защищать. Он сможет, конечно,
дать свое согласие на несколько требований, предложить себя в
качестве вождя многим организациям и рассчитывать на голоса
их сторонников. Но он будет, очевидно, заинтересован в том,
чтобы не перегружать себя вопросами, которых он не сможет
защищать. Избранный в качестве борца за определенную цель или
несколько специфических целей, депутат окажется в более
тесных отношениях со своими доверителями и будет принужден к
гораздо более действительной ответственности в отношении их.
Депутат не сможет больше скрываться за вывеской партии; когда
у него потребуют отчета в его поведении, он не сможет больше
приглашать своих сограждан взойти на Капитолий, чтобы воздать
хвалу богам некогда одержанных партийных побед. Его будут
судить исключительно по его заслугам и по его неудачам.
Когда таким образом вместо условного критерия партии
первенствующее значение получит критерий личных заслуг,
достойные люди будут иметь больше возможности выдвинуться: они не
будут неизбежно вытесняться политиками, которые рекламируют
себя своей партийной ортодоксальностью. Лучшие люди будут
легче продвигаться и займут подобающее место; будет сделан
большой шаг к разрешению проблемы управления лидеров,
имеющий такое важное значение при демократии.
Нельзя сказать, что профессиональный политик будет
отстранен и обязанность wire-puller'a будет уничтожена. Всякая
организация нуждается в механике, а следовательно, и в машинистах;
так обстоит дело во всех организациях, предназначенных к
овладению большими массами людей, как это имеет место при
демократическом управлении. Нельзя будет, следовательно,
обходиться без услуг «организаторов» различных рангов. Но эти
помощники никогда не смогут сделаться руководителями, так как они
не будут больше хранителями партийной веры, великими
жрецами ее культа: чем больше фетишистского культа, тем больше
жрецов. Как и сейчас, найдется, конечно, достаточное
количество людей, которые сделают из партии простую ступень для своей
политической карьеры или которые будут ее эксплуатировать
другим способом; однако их действия будут гораздо менее
опасными, так как им придется всегда бороться против того
положения, которое им создает отсутствие непрерывности в
существовании партий, преследующих только одну цель. Крупные частные
коммерческие интересы смогут также эксплуатировать
специальную партию. Фабриканты смогут учредить протекционистскую
партию, но они не смогут больше взывать к тени Авраама
Линкольна или лорда Биконсфильда и к славе республиканской или
унионистской партии, чтобы добиться введения покровительст-
573

венных пошлин; они должны будут бороться под своим
собственным флагом.
Новый метод, таким образом, внесет всюду больше света и
потребует больше откровенности, больше искренности даже от
продажных дельцов и партийных эксплуататоров.
Добросовестные граждане не должны будут больше поддерживать этих
людей из политического благочестия, после того как отпадут заботы
о сохранении партии. Условная политическая мораль потеряет
один из своих существенных источников. Словом, новый метод
будет способствовать повышению морального уровня как
избирателей, так и уполномоченных народа, как управляемых, так и
управителей.
XIII
Значение нового метода так велико потому, что он основан на
жизненном принципе того порядка вещей, который вышел из
демократической революции, т. е. на принципе «союза,
заменившего единство». Старый порядок, единый и нераздельный, погиб
вместе с обществом, которое служило ему основой. И так же
невозможно восстановить этот порядок, как невозможно
воскресить это общество. Ни в религиозной сфере, ни в обществе, ни
в государстве единство больше невозможно с тех пор, как
началась эра свободы, когда идеи и интересы стремятся укорениться
во всем своем разнообразии. Различные социальные элементы не
могут поддерживаться в единстве иначе, как путем тирании, будь
то тирания, вооруженная мечом, или моральная тирания, которая
началась с теократии и продолжается в форме социальных
условностей. Как только абсолютная власть меча или традиции
ослабевает, гармония элементов, составляющих общество, может быть
восстановлена только путем согласия воль, только путем союза.
Но так как в освобожденном обществе сталкиваются стремления
и интересы беспредельной сложности и многочисленности, эта
гармония уже не может являться универсальной и постоянной
гармонией, основанной на неподвижной базе. Точно так же
согласие воль не может установиться раз навсегда и по всем
вопросам, постоянно изменяясь и возобновляясь, в зависимости от
изменяющихся отношений, фактов и идей. Подобно постоянному
обмену веществ, который поддерживает в равновесии
органический мир и постоянно возобновляет в нем жизнь, союз воль,
проявляясь в изменяющихся и последовательных сочетаниях,
призван обеспечивать гармонию элементов, из которых составляется
общество.
Новый социальный синтез, необходимый освобожденному
обществу, заключается в этом свободном союзе воль. Если его не
находили, то потому, что его искали в прошлом, одержимые
идеей единства, воспринятой таким образом, что невольно
возникает воспоминание о Калигуле140. К тому же мечта сумасшедше-
574

го цезаря была менее безрассудной; он хотел, чтобы
человечество имело одну-единственную голову, чтобы легче было его
умертвить, в то время как современные унитаристы мечтают о том же
для того, чтобы облегчить его жизнь. Цдинство, которое
стремятся восстановить, может быть лишь механическим единством; ему
всегда будет недоставать жизненной связи. Эта последняя не
может основываться на чувстве и не может быть заменена
организацией. Не существует больше «политического кредо, могущего
захватить душу не на живот, а на смерть», — о котором мечтала
молодая Англия, — безразлично, отмечено ли это кредо печатью
реакционной традиции или же оно происходит от
революционного мистицизма. Наиболее централизованная организация, будет
ли она цезаристской или якобинской, сможет дать лишь
бесплодную видимость единства. Для того чтобы в новом обществе,
которое более не скрепляется ни чувствами, ни привычками,
социальная связь была эффективной, она должна основываться
прежде всего на сознании общих интересов, поднимающемся над
разнообразием социальных стремлений, и на сознании прав и
обязанностей по отношению к общественному делу. Это двойное
сознание приводит к союзу воль, развивает его и создает таким
образом внутреннюю силу нового социального синтеза.
Благоприятные условия его функционирования обеспечиваются самим
демократическим порядком, который вызвал необходимость в
новом синтезе, так как демократия явилась для того, чтобы
одновременно и разрушить и создать. Уничтожив старые рамки, она
разрушила барьеры, разделявшие граждан на классы или
замкнутые группы; она разрушила крепости господствующего класса,
властвовавшего над чернью, которая копошилась где-то внизу;
благодаря одному этому факту уравненная почва должна была
сделаться почвой для встреч и сближения членов общества. Так
как все они оказались поставленными на равную ногу, они
могли — что им было недоступно ранее — вступить в контакт,
узнать друг друга, и сговориться о том, что их объединяло, среди
того, что их разделяло. Таким образом, демократия, далекая от
того, чтобы расчленить общество на атомы, «натравить класс на
класс», как это считали сторонники контрреволюции, приводила
различные социальные интересы к взаимному согласованию и
одновременно указывала им в некотором роде способ действия,
наиболее подходящий для этой цели: уничтожая устойчивые
границы классов, срывая Капитолий, так же как и Авентинскую
гору141, она делала устарелой ту борьбу, которая, подобно
гражданской войне, разделяла общество на два лагеря; она побуждала
соперников к тому, чтобы они, вместо того чтобы костенеть в
неразрешимой непримиримости законченной политической или
социальной системы, смягчали взаимные противоречия, раздробляя
их, так сказать, и соединяя их с практическими нуждами и
возможностями момента. Так как обращение к грубой силе было
исключено, это сделалось единственно возможным путем для раз-
575

решения проблем общества, и в особенности тех, которые
представлялись наиболее важными и наиболее сложными, так как
одинаково невозможно, чтобы социальный порядок мог
сохраниться без изменений или полностью преобразовался в одно
мгновение; жизнь общества является лишь последовательным
рядом частичных и предварительных мировых сделок.
Теоретические принципы современного управления не имеют
другой базы. Доктрина народного суверенитета, социального
договора, общей воли — эти в такой степени обесславленные и за-
критикованные теории служат непоколебимой основой
современного государства, если оно скреплено принципом союза,
заменившим единство. С тех пор как не признают больше
божественного права, верховная власть осуществляется во имя права
индивидуума или класса. Носительницей этой власти может
являться лишь совокупность нации, и деятельностью этой власти не
может руководить никакая другая воля, кроме общей воли. Если
для того, чтобы придать закону силу, необходимо одобрение
граждан, то, следовательно, взаимоотношения между
государством и гражданами и членами государства между собой
опираются на базу, тождественную той, которая в праве называется
договорной. Не признал ли сам сэр Генри Сумпнер Майн142, один
из наиболее строгих критиков демократии, что договор является
конечным достижением современной цивилизации в социальных
отношениях? Не были ли также люди XVIII века совершенно
правы, когда провозглашали свои принципы; они лишь сделали
ошибку, понимая их осуществление в политической жизни под
метафизическим углом зрения единства. Они брали индивидуума
в его абстрактном одиночестве (как я это показал в первых
главах этой книги), и они так же абстрактно рассматривали
общество. Эта ошибка их погубила, она исказила все выводы, которые
они делали из своих принципов.
«Общая воля» Руссо, в которой сосредоточивается
суверенитет народа, является постоянной волей «морального существо»,
имеющего собственное существование помимо и над частными
волями и облеченного абсолютной властью единой и
нераздельной. Как же она может быть постоянной, единой и всегда
тождественной самой себе, когда она является, как указывает сам
Руссо, лишь равнодействующей частных воль, воль, по самому
своему понятию подлежащих изменению? Одно из двух, либо
она не является равнодействующей этих воль, либо она не
обязательно идентична сама с собой; но и в том и в другом случае
она больше не «общая», и тогда суверенитет народа повисает в
воздухе. Иначе говоря, единство «общей воли», согласно чистой
логике, превращается в ничто. На практике получается тот же
результат. Чтобы «общая воля» могла существовать, чтобы она была
живой, нужно, чтобы частные воли были принесены ей в жертву;
так как если хотя бы одна из них будет существовать и
утвердится хотя бы на один момент, общая воля не будет уже полной,
576

т. е. не будет существовать. Точно так же в ассоциации,
организованной согласно «социальному договору», каждый член
ассоциации обязан, в силу самого факта конституции данной
ассоциации, передать обществу все свои права; таким образом,
ассоциация получает над ним безграничную власть, государство
является новым хозяином имущества всех своих граждан, их
убеждений и даже самой их жизни.
Обязана ли ошибка, приведшая к этому чудовищному
результату, влиянию политических идей древности, которым следовал
Руссо, или же она происходит из другого источника? Она
зависит исключительно от того, что он рассматривал общую волю как
сущность, тогда как в действительности она не представляется,
как сказали бы философы, существом, но представляется
явлением; она есть выражение взаимоотношения между существами,
проявлением частных воль, стремящихся к общей цели, или,
пользуясь уже приведенным выражением, равнодействующей
частных воль, направленных на объект общего интереса.
Это значит, что, будучи далекой от того, чтобы олицетворить-
ся в логическом фантоме и застыть в нем навсегда, общая воля
принимает в живом обществе столь различные и многообразные
выражения, сколь различны и многообразны движения частных
воль, вызываемые объектом общего интереса. Это исправленное
понятие общей воли, однажды заменившее собой понятие,
послужившее исходной точкой для рассуждений Руссо, полностью
сцепляется с доктринами народного суверенитета, общей воли и
социального договора с такой же строгой логикой, какой нам
представляется логика Руссо. Несообразности, которые в ней
накопились, исчезают, и критика, выдвинутая против этих доктрин,
сводится на нет.
Общая воля, такая, какой я ее только что определил, не
обладает больше абсолютной властью, попирающей «субъекта»; она
содержит в себе ограничение себя самой, так как она является
лишь проявлением воль, направленных к определенным целям,
достигающих своего результата с достижением этих целей, и так
как этот результат может даже быть аннулирован новой
комбинацией частных воль, подобно тому, как судебный приговор
может быть аннулирован судом высшей инстанции. «Полное
присоединение каждого члена со всеми его правами» с этого момента
теряет свой смысл.
Представительство, которое Руссо считал несовместимым с
суверенитетом народа, перестает быть таковым или казаться
таковым, как только перестают рассматривать общую волю в
качестве абсолютной сущности. «Суверенитет по своему существу
заключается в общей воле, воля же не может быть
представлена, — говорит Руссо, — она может быть либо той, либо иной,
середины быть не может». Следовательно, представленная общая
воля уже не является общей, она уничтожена, и там, где народ
слишком многочислен, чтобы действовать персонально, он уже
19— 1445
577

не может больше проявлять своих суверенных прав; другими
словами, он не может быть свободным, «если государство не очень
мало». Все это диалектическое нагромождение рушится при
простом замечании, что общая воля не является постоянной волей
«морального существа», а лишь выражает состояние частных
воль, встречающихся на почве «объекта общего интереса».
Представители, следовательно, лишь представляют это состояние, но
отнюдь не сами эти воли, которые остаются точно такими же,
какими они были до этого, способными свободно проявляться в
новых формах, т. е. проявлять общую волю в бесконечно новых
условиях. Если бы согласие между общей волей и ее
представителями предполагало постоянное согласие, можно было бы с
полным правом сказать вместе с Руссо, что «самодержец может
заявить: я хочу в настоящий момент того, чего хочет такой-то
человек, или по крайней мере того, о чем он говорит, что он этого
хочет; но он не может сказать: я захочу завтра того, чего захочет
этот человек, так как абсурдно, чтобы воля закабаляла себя на
будущее». Сущность общей воли в соответствии с ее
исправленным понятием заключается именно в том, что она никогда не
сможет сказать: «Я захочу того, чего захочет завтра этот человек»,
так как «завтра» уже предполагает новое согласие воль.
Следовательно, сказать, что «воля закабаляет себя на будущее»,
отдаваясь представителям, было бы неточно. Без сомнения,
представители могут перейти границы, в которых они должны
держаться, но это является простым вопросом предосторожности,
зависящей от политического искусства, и ни в какой мере не
затрагивает самого принципа представительства.
Принцип союза, заменивший единство, уничтожает таким
образом губительные и абсурдные последствия, к которым
приводит у Руссо доктрина суверенитета народа. В то же время он дает
возможность извлечь из .этого суверенитета желаемые
результаты, которые Руссо тщетно старался установить. Его главной
задачей было «найти такую форму ассоциации, которая всей своей
общей силой защищает и поддерживает личность и имущество
каждого члена ассоциации и благодаря которой каждый,
соединяясь со всеми, в то же время подчиняется лишь самому себе и
остается таким же свободным, как и раньше».
«Социальный договор», вопреки своему автору, не дал
разрешения этой основной проблемы, так как в конечном итоге член
ассоциации подчиняется воле, находящейся вне его, существу
высшему по отношению к нему, которое может сделать все, что
захочет. Наоборот, принцип, сторонником которого я являюсь,
приближает вас к искомому решению. Утверждение Руссо,
согласно которому гражданин, подчиняясь общей воле,
подчиняется лишь самому себе, перестает быть явным софизмом, каким
оно было у Руссо, если общая воля понимается в том смысле,
который придаю ей я, так как она уже не находится вне члена
ассоциации и последний действительно каждый раз способствует
578

выработке решения или, по крайней мере, намечает главные
линии, которые уточняются и развиваются его уполномоченными и
представителями. Даже когда берет верх мнение,
противоречащее его собственному мнению, то его воля остается
неудовлетворенной только по существу данного вопроса и ничто не мешает
ей утверждаться с полной свободой во всем том, что не касается
этого вопроса. Договорный характер ассоциации, по Руссо,
исчерпывается тем актом, которым она создается; после того как
этот акт выполнен, нет более договаривающихся, а есть лишь
«самодержец» и «подданные». Если же, наоборот, ассоциация
основывается на моем принципе, вся постройка Руссо
восстанавливается; договорный характер ассоциации не является более
обманом зрения, он является, так сказать, ее бессмертной и живой
душой, на том бесспорном основании, что этот принцип, чтобы
вкратце одним словом охватить все предшествующее,
предполагает не социальный договор, но социальные договоры,
следующие друг за другом в бесконечной последовательности. И если
«надо всегда возвращаться к первому соглашению», можно
сказать, что это соглашение, этот первоначальный социальный договор,
имеет единственную статью о том, что социальные договоры будут
иметь место. Т.е. он обуславливает, что члены общества, будучи все
равными в своих правах, не будут применять силы в своих
взаимоотношениях, но что они будут добиваться взаимного согласия
всякий раз, когда социальная жизнь выдвинет проблему общего
интереса, и что достигнутое соглашение сделается законом.
XIV
Новый метод политического действия является, таким
образом, как бы основанным на данных опыта, так же как и на
доводах разума.
В возражениях, конечно, не будет недостатка, но они не
будут решающими. В своем большинстве они заранее опровергнуты
на предыдущих страницах. Уже во времена торжественного
учреждения английского кокуса в 1877 г., чтобы показать
превосходство этого установления, говорили: «Если для каждого
вопроса приходится поднимать особую агитацию, какая это потеря
времени, энергии и средств! Не лучше ли было бы организовать один
раз навсегда федерацию, которая могла бы высказываться по
любому поднятому вопросу со всей авторитетностью голоса нации?»
Это замечание, сделанное в Бирмингеме, основывается на
взглядах, свойственных промышленности, в которой
удешевление продуктов достигается путем экономии усилий,
затрачиваемых на производство, благодаря употреблению машин и
уменьшению накладных расходов, что делает возможным
концентрацию производства. Но люди, составляющие свободное
общество, — не машины, и политическая деятельность не имеет
ничего аналогичного с промышленным производством; ее сила зависит
19*
579

от индивидуальной сознательности, и ее продуктивность растет
не в соответствии с сэкономленными усилиями, а в соответствии
с усилиями затраченными. Уменьшение «накладных расходов» в
политической деятельности осуществляется в высшей степени
при абсолютном режиме, где один думает или по крайней мере
предполагает думать за всех; там действительно нет больше
«потерь энергии, времени и средств»!
Но не является ли существование многих организаций с
различными задачами источником всякого рода недоразумений? Не
будут ли они перекрещиваться и сталкиваться друг с другом,
оспаривая друг у друга сторонников, и не придется ли этим
сторонникам бороться в одной организации против тех, кто является их
союзниками в другой? Но такая путаница является лишь
воображаемой. Там, где свобода еще не вошла в обычай, приходится
отделять человека от его идей и производить между ними раздел;
оппозиция, проявленная в отношении чьих-либо мнений,
рассматривается как оскорбление или личный выпад, и согласие,
достигнутое с ними по определенным пунктам, не допускает
разногласий по другим. Но в обществах высокой цивилизации,
освободившись от родовых обычаев и экклезиастического понимания
универсального кредо и встречаясь в изменяющихся комбинациях,
люди легко понимают друг друга с различных точек зрения, без
всякой розни в личных отношениях. Теперь можно постоянно
встретить людей, принадлежащих к соперничающим
религиозным сектам, делающих общее дело вне церкви; у них одинаковые
политические убеждения, но они расходятся по вопросам
научных, литературных и других споров; спорят по
профессиональным вопросам, в суде, на бирже и еще где-либо, но, покинув
спорную почву, тотчас же возобновляют дружественные
отношения. Почему же то же положение, приложенное методическим
образом к политическим проблемам, которые в свою очередь
дифференцировались, будет чревато беспорядком?
Но не проявится ли все же еще больший беспорядок при
рассмотрении политических вопросов со стороны общественного
мнения? Каким образом избиратели, колеблющиеся между
различными специальными организациями, смогут при выборе своих
депутатов давать точные ответы на поднятые вопросы, если будет
несколько таких вопросов? Каким образом будут знать, к какому
вопросу относится избирательный вердикт? Я уже здесь ответил
заранее, каким образом кандидаты, являющиеся знаменосцами
наиболее важных в глазах избирателей и наиболее срочных
вопросов, придут первыми в избирательной скачке; распределение
вопросов произойдет в некотором роде само собой.
Если предположить, что разделение политических проблем
между несколькими специальными партиями сможет произойти
без замешательства, не вызовет ли оно своего рода распыления
национальной мысли и воли, которое явится разрушительным с
общей точки зрения, устанавливающей последовательность в пла-
580

нах и порядок в политической деятельности? Такое распыление
является лишь кажущимся. При нынешней системе вопросы,
соединенные в партийной программе, представляют собой
амальгаму, а не целостное тело; они соединяются и разъединяются в
зависимости от оппортунистических расчетов и соображений. Ни в
какой мере не усложняя это состояние вещей, — что сделать
было бы совсем не легко, — новый метод скорее будет
благоприятствовать крупным течениям политической мысли и оттеснит
незначительные течения.
Теперь, когда обе партии действуют как два соперничающих
союза, собирая голоса различного происхождения, каждый голос
имеет свою цену благодаря поддержке, которую он может
оказать тому или другому союзу; он представляет из себя ценность
не потому, что он существует, но потому, что он присоединяется.
Партии также часто вынуждены заигрывать с представителями
фантастических требований — fads и crotchets. Но когда
вопросы, соединенные ныне под общей вывеской, будут разъединены,
голоса сторонников второстепенных вопросов не смогут больше
служить поддержкой и будут обесценены на избирательном рынке.
Чаще всего они будут рассеиваться в массе всеобщего
голосования, нейтрализуя друг друга, и освободят место защитникам
и противникам наиболее важных вопросов, т.е. таких, которые
уже завоевали значительную часть общественного мнения.
Если разделение проблем, предполагаемое новым методом, не
представляет никаких затруднений для функционирования
политической жизни, будет ли так же обстоять дело в отношении
избирателя? Вместо того чтобы выискивать проблемы поодиночке,
не предпочтет ли он принять целиком универсальную программу,
гарантированную старой партийной маркой? Это очень
возможно. Но что это будет значить, как не то, что избиратель не
захочет свободы и предпочтет оставаться рабом? Нельзя, конечно,
применить к нему Моисеева закона, который предписывал
прокалывать ухо всякому, кто предпочитал рабство свободе; по
отношению к нему существует другой долг: нужно с него снять его
цепи и открыть ему двери его темницы. Нужно, чтобы он смог
сделаться свободным, и, однажды получив свободу, он научится
быть человеком.
Но можно ли будет действительно поздравлять себя с
положительным результатом, если избиратель самостоятельно
предпочтет присоединиться к одному-единственному вопросу, чем
быть порабощенным партией с всеобщей программой? Не
придется ли его бояться, как боятся классического homo unius libri,
опасаться его фанатизма, его непримиримости, которые
затруднили бы соглашения, которыми живет политика и общество?
Наоборот, новый метод предупреждает эту опасность, которая к
тому же гораздо больше при постоянных жестких партиях. При
новой системе член одной специальной партии найдет на своей
стороне своих вчерашних противников и на противоположной сто-
581

роне своих вчерашних союзников, и ему естественно придется
отличать людей от тех кратковременных расхождений, которые
их разъединяют, и отдать должное идеям и чувствам иным, чем
его собственные. Временные партии с единым объектом явятся,
таким образом, в силу достоинств самой их конституции и их
целей в некотором роде вакциной против партийной страсти и
сектантского фанатизма: они сделаются школами терпимого и
широкого разума.
Но в ответ на это не сделаются ли взаимоотношения
избирателей с их представителями более жесткими? Поскольку депутат
будет избран не на основании общности его политических чувств
с чувствами его доверителей, но в силу точного согласия их
взглядов по специальному вопросу, не сделается ли
представитель простым делегатом, а выборы простым плебисцитом? В
действительности основы представительного режима не будут ни
изменены, ни извращены. Представитель будет выбран не только
для того, чтобы выражать волю избирателей по поводу той или
иной проблемы, но также и для того, чтобы выполнять текущую
парламентскую работу и, в частности, чтобы наблюдать за
правительством. Так как выполнение этой последней задачи не
допускает императивных мандатов, то депутата будут выбирать,
учитывая его образование и его характер, а не только в силу
согласия его убеждений с убеждениями его доверителей по
важнейшей проблеме дня.
Но, учтя все это, могут сказать, что остается еще одно
серьезное возражение: каким образом удается вербовать
политические партии и создавать вождей, чтобы вести их на бой без
приманки завоевания власти? Так как человеческая природа
остается тем, что она есть, не является ли «добыча» в том или ином
виде движущей силой, которая роковым образом встает на пути и
которую лучше регулировать, чем пренебрегать ею или с ней
бороться?
В XVIII веке были выдающиеся умы, которые думали, что
коррупция, проводившаяся тогда короной, была необходима для
улучшения британского режима. Это сказал Юм143, а Александр
Гамильтон повторил его слова перед американским
учредительным собранием в 17 8 7 г. В настоящее время по прошествии
более целого века каждый ученик знает, что если старый
английский парламентский режим существовал коррупцией, то
благодаря коррупции он и погиб. Нужно ли тем не менее рекомендовать
такой же опыт демократии? Раньше, чем с этим согласиться,
может быть, будет дозволено, не опасаясь быть зачисленным в
мечтатели, предложить другой метод.
Но зачем задерживаться на предугадывании возражений,
которые могут быть сделаны новому методу политического
действия? На все эти возражения имеется довольно краткий и
неопровержимый по своей убедительности ответ, данный нам
фактами: нынешняя система разрушается, и из развалин и беспорядка,
582

которые она создала, уже рождается новый метод, подобно
человеческому существу, появляющемуся в муках родов. Старые
партии распадаются с изо дня в день возрастающей быстротой,
они не могут больше удерживать разнородные элементы,
объединенные вокруг одного общего знамени; они еще могут носить
старые названия и прикрываться старыми традициями; но этим
названиям и традициям уже не удается замаскировать отсутствие
общих идей и стремлений; оно слишком очевидно, чтобы можно
было его прикрыть. Компактное и стойкое большинство является
лишь историческим воспоминанием. Распыление партий является
законом; внутренняя борьба и расколы, а также уловки и
маневры, предназначенные для их прикрытия, являются самой основой
их существования. Основные различия принципов, разделявшие
партии, в большинстве случаев стерлись. Разница в их
темпераментах, их тенденциях и стремлениях так мало реальна, что как
те, так и другие присваивают себе статьи программ и решения
своих противников, когда это может быть выгодно для выборов.
Это положение изменяется в различных странах в зависимости
от политических нравов и большей или меньшей глубины корней
партий, но ни в одной стране не удается избежать 'этого зла.
Всюду, хотя и в различной степени, партии, основанные на
традиционной базе, потеряли способность выполнять двойную
функцию, являющуюся смыслом их существования: объединять
различные оттенки общественного мнения, превращая их в единое
тело с единой душой, и, уравновешивая одни другими,
обеспечивать регулярную игру политических сил. Вместо того чтобы
обеспечить такие результаты, система приводит лишь к расстройству
и параличу политических сил, если не к явной коррупции.
Политики и защитники существующего положения вещей
продолжают все так же оправдывать сохранение этой системы
необходимостью «партийного управления» при представительном режиме;
они рассуждают, как Уголино, который поедал своих детей,
чтобы сохранить им отца. Но многие менее проницательные люди,
огорченные ложью и коррупцией партий, не желают ничего
лучшего, как замены этой системы. Они охотно принимают идею
«национальной партии», которую они себе представляют по
существу честной и чистой. Отвращение, которое внушают старые
партии, способствовало также в последние годы организации в
различных странах социалистических, народных и других партий,
как об этом помнит читатель. И не менее знаменательно то, что
у самих руководителей нынешней системы, иначе говоря у
высших вождей больших традиционных партий, вера уже
поколеблена. С различных сторон нащупывают для политической
деятельности более реальную и более «моральную» базу, чем
условные рамки нынешних партий.
Мы уже видели, как эта база создается в борьбе за
эмансипацию в Соединенных Штатах в виде «Комитета 70» или
«Комитета 100», «Движения граждан», «Мугвумпс», «Лиг» или «Феде-
583

раций граждан», которые все представляют из себя свободные
группировки людей, объединяющихся ввиду определенной цели
и полностью отвлекающихся от своих взглядов по другим
политическим вопросам. В этих движениях новый метод получил свое
боевое крещение и доказал себя. Благодаря ему явилась
возможность объединить все живые силы американского общества для
борьбы против политической коррупции и одержать победы,
которые дают возможность не разочароваться в американской
демократии и в управлении народом через народ. На почве больших
национальных вопросов, так же как и в муниципальной жизни,
лиги работают всюду над гражданским пробуждением; все
крупные реформы, осуществленные для того, чтобы очистить
политическую жизнь, начиная от реформы гражданской службы, были
обязаны их инициативе и их усилиям; они нарушили предписания,
установленные в пользу партийной тирании и коррупции,
противопоставив традиционным условностям и жестким формам,
которые замораживают и подавляют все, что они собой охватывают,
свободу движений гражданина в публичной жизни и широту
свободной критики.
Начавшись с все более регулярного употребления в
Соединенных Штатах, этот метод развивается также и в Англии.
Напомним, что в былые времена три крупных реформы, обновившие
Англию в течение второй четверти XIX века и давшие ей
религиозную свободу, парламентскую реформу и экономическую
свободу, были обязаны усилиям специальных организаций,
которые действовали вне постоянных партий или даже против них:
католической ассоциации, политических союзов и лиги лиг, Anti-
Corn-Law League. В последние годы почти все крупные
политические сражения велись специальными организациями и одна из
них, Бюджетная лига, была даже создана по инициативе вождей
одной из двух классических партий. «Долой партию!» и «Да
здравствует лига!» Таков лозунг для намечающейся политической
эволюции. Между двумя политическими методами завязалась
борьба; первый все время отступает, второй же продвигается
вперед, преодолевая препятствия, так как он диктуется логикой
вещей и является выражением жизни и надеждой будущего. И
больше не пустая мечта или мистическое желание применить к
этой намечающейся перемене слова поэта:
Ring out a slowly dying cause
And ancient forms of party strife;
Ring in the nobler mades of life,
With sweeter manners, purer laws*.
Пусть звучит похоронный звон над делом, обреченным на гибель, и
над старыми формами партийной борьбы; пусть раздается благовест о
желанном приходе более благородных форм жизни, с более мягкими
нравами, более чистыми законами (Tennyson, In memoriam).
584

XV
Правда, в течение последних десятилетий уже предлагались
другие решения проблемы организации демократии. Два проекта
особенно интересовали общественное мнение. Один из них, по
простой ассоциации идей, чтобы не сказать слов, связал эту
организацию с органической концепцией государства и общества,
с той теорией, которая устанавливает полный параллелизм между
жизнью общества и жизнью человеческого существа. Этот
параллелизм, который мы находим под видом метафоры или
аналогии у многих писателей и политических ораторов с древних
веков, был развит и поднят на высоту системы в течение XIX века.
Эта аналогия между обществом и человеческим телом была
доведена до такой степени, что в структуре и в функционировании
общества были открыты молекулы, клеточки, ткани, органы,
части органов и т. д. Кончили тем, что переложили социальную
науку на науку естественную, как перекладывают стихи на музыку;
и, использовав анатомические и физиологические термины для
политических явлений, сделали из них заключения в применении
к организации общества: зло современного политического
общества состоит в том, что оно не опирается на «органическую» базу;
рассеянные, как атомы, социальные элементы нуждаются в
«органической группировке», всеобщее голосование функционирует
неудовлетворительно потому, что оно не «органично» и т. д. И
между тем, «общество имеет органическую структуру», оно
«разделено на коллективные организмы», которые дают совершенно
готовую основу для политического строя. Это «коллективность
интересов» и «социальные интересы». Должен ли
представительный режим, чтобы стать действительностью и источником жизни,
чтобы заменить анархию порядком, основываться на
представительстве интересов, причем каждая группа интересов или каждая
профессиональная категория должна представлять из себя
избирательную коллегию, которая будет посылать представителей в
парламент?
Со своей стороны я считаю, что такой способ
представительства будет так же вреден по своим последствиям, как он
ошибочен в своей концепции. Совершенно неправильно, что
существует аналогия между социальными явлениями, в которых такую
значительную роль играет свободная воля, и биологическими
явлениями. Родственность между социальными дисциплинами, или,
чтобы употребить модное выражение, между «социологией» и
биологией, является воображаемой. Термины: органический,
неорганический, организм — теряют свой смысл, когда они
применяются при определении политических взаимоотношений. Ими
можно пользоваться в разговорном языке, чтобы легче выразить
мысль, — и возможно, что мне самому случалось пользоваться
этим, — но было бы незаконно строить на метафорах
политические конструкции с риском построить их на воздухе. «Социаль-
585

ные организмы», которые преподносятся в качестве
политической основы, фактически в современном обществе являются
лишь чистой абстракцией. Пусть нам покажут хотя бы одну
группу социальных интересов, похожую на организм, т.е. на
организованное тело, имеющее независимое существование, группу,
которая служит для своих членов полной жизненной основой!
Какая бы то ни была группировка людей, экономическая или
профессиональная или преследующая моральную цель, она
представляет только некоторые интересы этих людей, и представляет
их объединенными под определенным углом зрения, и
достаточно посмотреть на них с другой точки зрения, чтобы группировка
распалась. В нынешних условиях было бы иллюзией верить в то,
что, заменяя индивидуума группой в качестве базы
политического строя, перестают «рассматривать общество в его
метафизическом единстве» и что при этом в качестве стержня берется
реальность. Если индивидуум сделался у французских философов
XVIII века и, как я это уже показал, даже у Бентама логическим
фантомом, то это потому, что они рассматривали в нем
относительность и под аспектом абсолютного я обратили его в
совершенное в самом себе существо. Однако сторонники
представительства «коллективных организмов» действуют точно так же в
отношении экономических или профессиональных категорий,
каждую из которых они превращают в постоянную и
совершенную основу политической жизни во всех ее проявлениях. Они,
следовательно, рассматривают группировки «социальных
интересов» через ту же призму «метафизического единства». Чтобы
облечь их в реальную форму, они принуждены сводить их к
группировкам интересов в узком, утилитарном смысле слова.
Но если организовать политическое представительство на
базе этих группировок, то это сведется к организации «эгоизма» в
государстве. «Интересы» и так уже достаточно представлены в
политических собраниях. Всюду и так слишком подчиняются
заботам о группах, союзах, местностях, однако не признавая этого
с искренностью того представителя альпийской Швейцарии,
который голосовал против закона, покровительствующего
виноделию, потому, что в его кантоне не было виноградников. Никакие
усилия не могут быть достаточными для того, чтобы заставить
избирателей, а вслед за ними и их избранных, отказаться от личной
узости и встать на общую национальную почву. Было бы тяжелой
ошибкой и большим несчастием, если бы после вековой борьбы
за эмансипацию антагонизм интересов и эгоизм классов были бы
облечены в такую легальную форму, которая им придала бы
политическую физиономию. Без сомнения, общество живет
интересами, как человек живет хлебом, но в обществе, жизнь которого
не сводится к корыстолюбивому удовлетворению аппетитов,
интересы должны быть приведены к идеям, которые, будучи
освобождены от персонального элемента, т. е. узости и мелочности,
одни только способны установить справедливую гармонию меж-
586

ду разнородными тенденциями. Неспособные облегчать
проявление и распределение политических убеждений, группировки
интересов будут систематически им вредить. Каждая политическая
проблема, чуждая их частным занятиям, внесет расстройство
среди членов «социальной группировки». Она будет ставить перед
избирателями вопросы, на которые, о чем бы ни шла речь, они
всегда смогут ответить только как коммерсанты, как сельские
хозяева или промышленники. Даже если предположить, что
профессиональная солидарность устанавливает общность чувств,
достаточную для idem sentire de republica, не нужно ли будет еще
вызывать эту общность чувств на выборах? Как это можно будет
сделать, в особенности при такой группировке, в которой
насчитываются тысячи членов? Вопрос о том, как установить
предварительное согласие избирателей, остается открытым, и система
«органического представительства» и «представительства
интересов» ничего не меняет в существующем положении.
Если и есть что-либо основательное в жалобе на то, что
представители, уполномоченные «интересами», с трудом находят
доступ в парламент, захваченный несведущими адвокатами и
политиками, то исправить это зло можно было бы, не предавая
интересам всего национального представительства. Можно было бы
обеспечить подлинным представителям экономических и других
интересов особую возможность войти в палаты и заставить
выслушать их мнение как специалистов. Им можно было бы отвести
место в верхней палате, в сенате, предоставив часть мест
крупным социальным организациям и организованным ассоциациям:
торговым палатам, земледельческим обществам, союзам рабочих
и предпринимателей, ученым обществам, союзу учителей,
церквам, высшим государственным судам (таким, как во Франции
кассационный суд, государственный совет, коммерческий суд).
Призванные в силу их специальной компетенции единственно для
того, чтобы разъяснять обязанности прямых или косвенных
представителей всеобщего голосования, эти представители
«интересов» будут в собраниях играть роль экспертов, технических
заседателей. Чтобы сохранить за ними этот характер и
воспрепятствовать созданию новой категории политиков или класса
политических мандаринов, было бы полезно ограничить
продолжительность их мандатов до срока одного бюджетного года. Такая
мера, кроме того, облегчит перемещение, которое нужно будет
установить между различными частями страны, которые будут
поочередно назначать специальных представителей, учитывая,
что число мест, которое могло бы быть предоставлено в сенате,
не даст возможности, чтобы, например, профессиональные
союзы всей промышленности и всех частей страны были
представлены одновременно. В такой верховной палате, как сенат
Соединенных Штатов, где «интересы» уже представлены, но весьма
односторонне, превращая это собрание в крепость капитализма,
приток новой крови, и в частности введение представителей тру-
587

да, имел бы еще тот важный результат, что обеспечивал бы
больше справедливости законодательным решениям при
экономических конфликтах.
XVI
Вторым методом распределения мнений избирателей, который
был предложен в последнее время и заинтересовал общество
гораздо больше, чем представительство интересов, является метод
пропорционального представительства, который предоставил бы
место в национальных собраниях не только господствующим
мнениям, но всем мнениям в точном соответствии с их численной
силой. В начале этой книги мы показали, как Гар и Д.С.Милль
ввели эту проблему в политику. Читатель припомнит то
исключительное значение, которое знаменитый философ придавал идее
«персонального представительства» для будущего демократии, и
те возражения, которые я принужден был сделать по этому
поводу, целиком признавая величие концепции Гара и
проницательность, с которой он предвидел те новые условия, в которых
должно было действовать новое политическое общество. После Гара
и Милля эта идея имела значительный успех во всем мире. Она
нашла горячих защитников во всех условиях, и ее предлагают
как великое, самое лучшее средство организации всеобщего
голосования и одновременного возрождения политической жизни.
Всячески старались создать различные формы
пропорционального представительства, которые могли бы наилучшим образом
обеспечить наиболее справедливое представительство всех
убеждений.
Возражения, которые делались и которые продолжают
делаться по поводу этих проектов, далеко не все основательны.
Возражения, которые выдвигаются против ПП
(пропорционального представительства) потому, что оно может привести к
распылению партий и, употребляя выражение, которое нам уже
известно, задушить органический дух нации, так как задачей
палаты является в меньшей мере обеспечить математически точное
представительство страны, чем создать однородное большинство,
правительственное большинство, или же потому, что процедура,
установленная по новому способу, была бы чрезвычайно сложна,
все эти возражения либо плохо обоснованы, либо преувеличены.
Другие возражения являются лишь проявлением упорства
предрассудков и старых привычек, которые оказывают слепое
сопротивление всякому нововведению.
Будучи одинаково далеким и от религиозного энтузиазма,
который одушевляет борцов за ПП, и от презрительного
отношения, которое проявляют к нему его враги, я со своей стороны,
учтя все обстоятельства, считаю, что эта реформа принесла бы
пользу представительному режиму потому, что она способна
обеспечить более справедливое распределение политического
588

влияния и, во всяком случае, внушить мысль избирателям о
предоставлении места меньшинствам, увеличить, при некоторых
условиях, независимость избирателей и сделать менее
исключительной монополию господствующих партий.
Но, отдавая должное принципу ПП, я должен оговориться
сначала по поводу его различных разновидностей, многие из
которых, мне кажется, могут уменьшить значение большей части
той пользы, которую оно обещает, и могут отдалить его от
разрешения проблемы организации всеобщего голосования. Эти
разновидности могут быть сгруппированы по трем пунктам:
компактные списки, свободные списки и свободные группировки*.
Первая система, введенная в Бельгии и, с некоторыми
изменениями, в большинстве других стран, принявших реформу,
распределяет всех кандидатов по партиям, причем каждая партия
имеет свой список: каждый кандидат может фигурировать лишь
в одном списке, и избиратель должен делать выбор между этими
списками. Обладая лишь одним голосом, которым, в конечном
счете, воспользуется лишь один кандидат, избиратель делает
одновременно двойной выбор, — подавая свой голос за список
партии, он в то же время голосует за какого-либо кандидата этого
списка. Личность этого кандидата обозначается избирателем или
устанавливается тем порядком, в котором кандидаты партии
занесены в список комитетом партии. Если избиратель одобряет
этот порядок, он делает общую отметку на списке, если же он
предпочитает какого-нибудь определенного кандидата, он
отмечает его имя. После подсчета голосов места распределяются между
партиями пропорционально числу бюллетеней, собранных
соответствующими списками, и после такого распределения места,
доставшиеся каждой партии, представляются кандидатам,
включенным в ее список, в порядке последовательности,
установленной партийными комитетами или самими избирателями. Так как
количество списков не ограничено, всякая группировка
избирателей может представить свой список, конкурируя с
существующими партиями, и добиться участия в парламентском
представительстве, если она опирается на достаточное число избирателей.
Эта система очевидно требует наличия постоянных партий и
приковывает к ним избирателей, кандидатов и программы. Даже
если избиратели одобряют лишь некоторые пункты программы,
они вынуждены признать ее полностью; их голоса идут на пользу
всем кандидатам партии, даже тем, которых они отвергли,
отмечая имя определенного кандидата, если последний не был избран.
Здесь преследуется лишь триумф того единства, очень часто
искусственного и условного, которое называется партией. Элемент
личности при выборе депутатов сводится к небольшому.
Приходится больше чем когда-либо голосовать за вывеску, а не за лич-
* Я описываю здесь наиболее выраженные типы каждой системы, не
касаясь их вариаций в различных странах и не входя в подробности.
589

ность и даже не за проблемы; все находятся больше чем когда-
либо в руках партийных организаций. Моральное понуждение,
которое использовали эти организации, требуя дисциплины во
имя мажоритарной системы, являлось лишь дополнением к
моральному принуждению партии по отношению к ее членам. Так
как, если пропорционализм вырывает у них оружие
мажоритарной системы, то он им оставляет главное оружие партийной
дисциплины и делает его еще более острым благодаря легальному
признанию, которое система списков дает партиям. Худшие
черты нынешнего режима проявятся при системе списков: slate,
straight ticket, слепая дисциплина, тирания комитетов и
избирательных дельцов, стереотипная организация, которая затрудняет
изменение политического направления. Несомненно, кое-что
изменится. Пропорциональность все же, в силу своих достоинств,
внесет в представительство больше справедливости, больше
равенства, а с другой стороны, свободная конкуренция списков все
же даст выход для независимых и избранных умов. Но эта
справедливость в меньшей степени будет внесена в национальное
представительство, чем в представительство постоянных партий,
которые по своей сущности никогда не смогут дать точного
отображения общественного мнения. Хотя новый способ и
обеспечит привилегированное положение постоянным партиям, но
конкуренция списков никогда не будет фактически свободной
конкуренцией, и выход, который она предоставит
свободомыслящим, окажется слишком узким.
Но на это могут возразить: разве пример Бельгии, где система
списков имела такой успех, не доказывает обратного? Нет, он
много не доказывает. В Бельгии системе удалось уничтожить
мажоритарную тиранию, дав возможность либералам и
социалистам добиться мест там, где они не могли их получить при старой
системе, иначе говоря, общий принцип ПП оправдал себя. Что
же касается, в частности, системы списков, то она не могла
привести ко всем тем результатам, на которые я только что указал,
не только потому, что в Бельгии система застала резко
отграниченные партии, но также и потому, что эти партии в
действительности являются организациями с единым объектом; одна
защищает церковные цели, другая земледельческие, а третья —
социалистические. Захватывающий интерес, проявленный к
определенным крупным вопросам, которые явно господствуют над другими,
весьма благоприятствует тенденции рассматривать эти последние
с той известной свободой мысли, которую мы видим
развивающейся в Бельгии, с тех пор как было введено ПП, иначе говоря,
с тех пор как соперничающие вопросы получили большую
свободу для своего развития. Именно такой результат я предвидел,
когда рекомендовал метод свободного действия, метод
организаций с ограниченной целью. Но давление, производимое системой
списков, слишком велико, чтобы встретить полное
противодействие со стороны особого характера бельгийских партий; уже в
590

Бельгии жалуются как на недостаточную свободу действий
избирателей, так и на чрезмер*гую власть комитетов.
Система свободных, или «пестрых», списков, распределяя
кандидатов по партиям, дает избирателям возможность
голосовать за нескольких кандидатов, взятых из различных списков.
Более либеральная, чем предыдущая система, она, однако, не в
большей степени, чем последняя, обеспечивает свободное и
справедливое, представительство мнений, так как она тоже
отдает раздробленные голоса не только кандидатам, которые их
получили, но также и спискам партий, к которым они принадлежат,
с той же возможностью извлечь выгоду для тех кандидатов,
которые не являются предпочтительными для большинства членов
партии. Если это и не является смирительной рубашкой, как в
системе бельгийских списков, то это все же попытка толкнуть
избирателей в партийные подразделения и удержать их там. Без
сомнения, этой попытке препятствует «пестрота», которая гибельна
для дисциплины постоянных партий. Ублюдочная система
«пестрых» списков лишь лучше выявляет тот беспорядок, который
обычно существует при всех системах списков, основывающихся
на разделении на партии, и который выражается следующей
английской поговоркой: «иметь свой пирог и его есть» (to have your
cake and eat it). Изложение мотивов нового проекта ПП,
представленного комиссией французской палаты депутатов,
устанавливающего пестрые списки, разрешает противоречие логическим
толкованием, объявляя, что «пестрота теоретически
несовместима с пропорциональным представительством»*. Но не значит ли
это непонимания основной идеи ПП, которая заключается не
только в том, чтобы установить арифметическую справедливость
в распределении мест, но прежде всего в том, чтобы обеспечить
свободное и правильное выражение избирательной воли.
«Пестрота», иначе говоря, свободный выбор избирателя, будучи
далекой от несовместимости с ПП, является его живой душой и
несовместима лишь с системой постоянных партий. Упорство
постоянных партий, на которые многие теперь во Франции возлагают
надежды в деле очищения политических нравов, вносит в этот
парламент документ, объяснение, «что избиратели, которые
составляют пестрые бюллетени, не могут разделять одновременно
противоречивых мнений кандидатов, которым они отдают свои
голоса», как будто бы мнения избирателей по различным
политическим и социальным вопросам составляли нераздельный блок,
как будто бы избиратель не может честно соглашаться с
определенными идеями одного кандидата и другими идеями другого
кандидата. Это все та же упрощенная и церковная концепция
универсального и исключительного кредо, являющегося единственно
спасительным для души.
* Доклад комиссии всеобщего избирательного права №826. Выдержка
из протокола первого заседания от 16/III 1911 г.
591

Третьим видом ПП является английский метод, основанный
на системе Гара и сформулированный в последнее время
английским обществом ПП, руководимым лордом Кертни. Этот способ
лишен всех погрешностей системы списков и наилучшим образом
осуществляет идею ПП. Каждый избиратель пользуется лишь
одним голосом, но он может занести в свой бюллетень многих
кандидатов и отметить их цифрами: 1, 2, 3 и т. д., в порядке
предпочтения: первый выбор, второй выбор и т. д. Сумма голосов,
полученных при подсчетах голосов, делится на число свободных
мест; частное обозначит число голосов, необходимое кандидату,
чтобы быть избранным. Кандидаты первого выбора, достигшие
этой цифры, объявляются избранными. В случаях, когда еще
остаются свободные места, на которые надо произвести выборы,
голоса, оставшиеся излишними после избрания первых
кандидатов, передаются кандидатам, занесенным в те же бюллетени во
втором ряду; и если голоса, полученные этими кандидатами
(согласно выраженной воле избирателей), плюс излишние голоса
первого ряда, поданные за других кандидатов, достигают
частного, они, в свою очередь, объявляются избранными. Если сумма
их — основных и добавочных голосов — дает излишек, то этот
последний переносится таким же образом на последующих
кандидатов списка, отмеченных избирателями, и так далее до тех
пор, пока будет исчерпано количество свободных мест. При
такой системе каждая группа избирателей, число которых
равняется частному, обязательно получит своего представителя, но и не
более одного представителя; ни один голос, поданный в порядке
предпочтения за кандидата, могущего достичь частного, не
пропадет, иначе говоря, каждый избиратель будет иметь своего
свободно намеченного им представителя, и избранными окажутся
действительные представители общественного мнения во всей
разновидности его оттенков. Организованные партии получат
свое законное представительство путем простого действия этой
системы, без того, чтобы было необходимо уложить всех
избирателей на одно прокрустово ложе. Таким образом, я по
справедливости определил эту систему, которую английское
общество ПП называет «Single transferable vote», как систему
«свободных группировок».
Но как бы ни было удовлетворительно разрешение проблемы
ПП, которое дает эта система, — отнюдь не свободная от
критики, — она не дает еще разрешения проблемы организации
демократии. Она все-таки предполагает наличие группировок, хотя
бы даже они были абсолютно свободными и чрезвычайно
эластичными. На какой базе и каким путем будут создаваться эти
группировки? Сомнения, которые «переносное голосование»
оставляет по этому поводу, и опасение риска распыления
избирательных голосов, которое оно может вызвать, примешивались к
той радости, с которой была встречена эта система списков в ее
разных видах, приспособляющих ПП к привычным рамкам, к
592

рамкам партий. Фактически наилучший избирательный способ
дает лишь внешнюю форму для выражения избирательной воли;
как бы хорошо ни было организовано голосование, оно является
лишь последним проявлением политического действия
избирателей. Как организовать предыдущие фазы этого действия, где
формируются и согласуются индивидуальные воли? Система
«переносного голосования», основанная на абсолютной свободе
группировок, содержит, так сказать, плодотворные намеки по
этому поводу, не развивая их дальше. Эту задачу разрешает
метод, предлагаемый мною; он дает полную формулу проблемы,
охватывающую избирательные действия, начиная с ее
первоначальных фаз до конечного момента. Будучи применено одновременно
с этим методом, ПП удачно его дополняет; оно способствует
свободе благодаря тому, что мой метод обеспечивает различным
мнениям правовую санкцию, дает им возможность проявления на
политических собраниях, предоставляя им соответствующее
место. Объединенные на почве определенных проблем,
распределенные и сгруппированные согласно их разумному сродству,
различные мнения «пропорционализируются» благодаря
естественному действию моего метода: каждое мнение, оформленное в
виде лиги, выявит все поддерживающие его голоса, и только эти
голоса. Но эти мнения не могли бы превратить эти голоса в
парламентские мандаты при мажоритарной системе как при
голосовании по спискам, так и при голосовании по округам.
Если правильно, что мой метод сможет дать полный результат
лишь при пропорциональной системе, то, с другой стороны,
только он позволит осуществить идею этой системы. Затруднения и
даже опасности, которыми, казалось, было чревато практическое
применение пропорциональной системы, как, например,
«штамповка» общественного мнения, насилие над избирателями,
чрезмерная власть партийных комитетов, исчезнут или сведутся до
минимума, поскольку ПП будет скомбинировано с моим методом:
разумная организация, которой требует ПП, даже при такой
наиболее «эластичной системе», как «переносное голосование», не
будет подавлять индивидуума, поскольку избирательные
группировки не будут являться постоянными партиями; сама система
списков перестанет быть такой подавляющей, какой она является
сейчас, когда партии не будут больше жесткими партиями.
Одновременно максимум пользы, который обещает дать ПП в своем
наиболее удачном применении, осуществится лишь в том случае,
если оно будет скомбинировано с методом лиг: борьбой идей, но
не личностей или знамен; борьбой всех группировок с равным
оружием; справедливым выражением избирательной воли не
только с ее формальной, арифметической, стороны, но со
скрывающимися за цифрами хорошо определенными частными
проблемами; ясностью и искренностью вместо беспорядка и ссылки
на всеобъемлющие программы; уничтожением предвыборных
сделок; группировкой на основании убеждений, а не только по
593

местности и приходу; эластичностью группировок, позволяющей
приспособляться к меняющемуся ходу вещей; освобождением
избранных от зависимости от местных влияний, так же как и от
зависимости от парламентского большинства; более реальной
ответственностью по отношению к доверителям; более живым
интересом граждан к общественному благу и более сознательным
выбором партий и людей. Все эти результаты непосредственно
получатся от метода, который я предлагаю.
Я уже указывал, что пропорциональная система является
необходимым дополнением этого метода. Между тем, система ПП,
завещанная Гаром, содержит в себе идею и способ применения,
которые могли бы способствовать методу свободного действия,
независимо от пропорционализма; это предпочтительное
голосование, the alternative vote, как его называют в Англии,
позволяющее избирателю намечать нескольких кандидатов в порядке их
предпочтительности. Эта система, которая может быть принята
при всех избирательных способах — голосовании по спискам,
голосовании по округам, прямых выборах, двухстепенных
выборах, — обещает ослабить давление мажоритарной системы и
системы жестких партий, однако не может уничтожить его, как
того надеются достичь при помощи пропорционализма в
английской форме. Избиратель больше не будет принужден выбирать
между обязательными бюллетенями двух ортодоксальных
кандидатур, он будет иметь больше выбора и больше свободы, его не
будет больше пугать опасность дать пройти определенному врагу
в случае, если он не будет слепо голосовать за список. Служа
орудием для распределения многочисленных мнений —
предоставляя им ограниченное право утверждаться, — эта система
служила бы также рычагом для возрождения политических нравов.
Она побудила бы избирателя, даже наиболее преданного партии,
к тому, чтобы сравнивать, обсуждать, различать оттенки в
убеждениях и достоинствах людей. Так как для того, чтобы вторые
или третьи выборы были эффективными, избиратель должен
будет голосовать за кандидатов, убеждения которых будут
отличаться от его собственных, предпочтительная система расширит
его горизонт и будет противодействовать слепой
непримиримости сект и узкой односторонности котерий. В свою очередь,
кандидаты, будучи вынуждены обслуживать избирателей соседних
оттенков, для того чтобы быть ими выдвинутыми в
дополнительном порядке, поведут свою кампанию с большей умеренностью
и с большей скромностью, не впадая в оппортунизм и
жонглерство, так часто встречающиеся теперь у кандидатов: чтобы иметь
успех, кандидату необходимо будет быть выдвинутым
значительным количеством избирателей, и он сможет быть ими избран
только в том случае, если внушает полное доверие в том, что не
прибегает к двусмысленным декларациям и не становится в
ложное положение. В первую очередь он получит голоса
сторонников партии, с которыми нужно будет говорить начистоту; но с
594

другой стороны, для того чтобы получить дополнительные голоса
от других групп избирателей, кандидат также должен будет
открыто выяснить, в каких пределах существует согласие между
ним и этими избирателями, и его главным искусством будет
честность в отношении всех.
XVII
Предпочтительный и в особенности пропорциональный
способы выборов, значительно способствуя действительному
распределению мнений, которое преследуется методом лиг, смогут
оказать лишь ограниченную и не полную помощь. Они появляются в
тот момент, когда речь идет скорее о том, чтобы синтезировать
волю избирателей. Анализ, который должен предшествовать
синтезу, подготовительный процесс, в котором уточняются более
или менее осознанные мнения, находя друг друга и согласуясь
друг с другом, будет происходить благодаря новому методу в
более благоприятных условиях, чем при методе постоянных партий.
Но для того, чтобы мнения могли оформиться и предстать перед
избирателями, одним словом, воплотиться в кандидатах, в этой
предварительной и совершенно определенной фазе
избирательной жизни, они в такой же значительной степени нуждаются во
вмешательстве государства, как и в ее окончательной фазе, в
самих выборах. Мы очень хорошо знаем, как и с какими
результатами другие посредники, менее заботливо относящиеся к общему
интересу, чем государство, навязывали себя избирателям для на-
мечения кандидатов.
Во имя защиты общего интереса, государство имеет право и
обязано вмешиваться в подготовительную избирательную фазу,
так же как и в окончательную, оказывать помощь при
формулировке анализа избирательных мнений, так же как и при синтезе.
Для выявления отношения различных группировок мнений по
поводу кандидатур, очевидно, наиболее подходящим средством
были бы специальные голосования. Государство должно взять на
себя организацию этих предварительных голосований с полным
соблюдением необходимого нейтралитета, т. е. отказавшись от
предпочтения каких-либо политических убеждений.
Сущность сочетания легальной регламентации кандидатур с
новым методом публичного внелегального действия настолько же
проста, как обширна и плодовита по своим последствиям. Все
избиратели без различия партий будут вынуждены в официальном
голосовании высказываться по поводу представленных
кандидатур и производить между ними отбор. Кандидаты, собравшие
наибольшее количество голосов, будут представлены на
окончательное голосование тех же избирателей после промежутка времени,
достаточного для обсуждения прав намеченных кандидатов.
Чтобы быть занесенными в предварительный список кандидатов,
составляемый публичной властью, соискатели мандатов будут пред-
595

ставляться ей определенным количеством избирателей,
настолько значительным, чтобы было недостаточно одной личной
рекомендации вождей, и настолько ограниченным, чтобы не была
усложнена процедура представления кандидатов. В свою очередь,
публичная власть представит собраниям избирателей всех
кандидатов, не делая в отношении их никаких различий, и разошлет
декларации их убеждений по всем домам. Чтобы обеспечить
наиболее широкое участие избирателей в предварительных выборах
(poll), необходимо установить, что в окончательных выборах
могут участвовать только избиратели, голосовавшие на
предварительных выборах.
Предварительное голосование приведет к полному выявлению
всех оттенков избирательного мнения; они пройдут, как войска
на смотру перед битвой; можно будет распознать избирательную
почву, которая при теперешней системе чаще всего скрыта от
глаз избирателей. При современных условиях, когда
относительные силы различных политических убеждений часто остаются
загадкой даже после выборов и когда акт выборов производится
единовременно, так что нельзя к нему вернуться*, тиранический
авторитет руководителей выборов и слепая дисциплина
избирателей являются необходимостью. При системе предварительных
выборов пассивная дисциплина не будет иметь больше места.
Всесторонне осведомленные благодаря результатам
предварительного голосования, избиратели могут в момент окончательных
выборов свободно принимать решения с полным сознанием
положения.
Само собой ясно, что, если бы перемена ограничивалась
только этой легальной реформой, результат был бы вполне
определенным: избиратели хорошо бы усвоили значение возможности
освободиться от заинтересованных посредников и выбирать
обдуманно и свободно, но они не имели бы еще этой возможности
по той простой причине, что предварительное соглашение было
бы почти так же необходимо для предварительных выборов, как
оно теперь необходимо для единовременных выборов.
Необходимая ориентация будет дана лигами. Каждая лига встает во главе
избирательных контингентов, представляющих собой компактные
массы, объединенные телом и душой вокруг какого-либо
частичного политического требования, вызвавшего их организацию; она
явится на общую встречу на предварительных выборах с
развернутыми знаменами, открыто провозглашая свой лозунг, так же
как и имена своих вождей, которых она хотела бы видеть
облеченными парламентскими мандатами. Исчисление голосов,
внешний, так сказать, анализ, произведенный предварительным
голосованием, лишь выявит внутренний анализ, уже совершившийся
в сознании различных лиг. Сопровождаемое дискуссией о досто-
В странах английского языка не существует даже, за редкими
исключениями, scrutin de ballotage (вторичные выборы).
596

инствах кандидатов, оказавшихся во главе, предварительное
голосование приведет к окончательным выборам как к синтезу,
достойному этого названия, так как он действительно будет
основан на анализе. И вот тогда-то пропорциональный способ сможет
быть применен к окончательным выборам с надеждой превратить
национальное представительство в действительность. До сих пор
оно до некоторой степени висело в воздухе, оно как бы
увенчивало здание, не имеющее ни стен, ни фундамента. Теперь оно их
будет иметь.
Точно так же в предварительной избирательной фазе, как и
в фазе окончательной, усовершенствованные легальные
избирательные способы явятся лишь дополнением лучших политических
методов. Государство не может и не должно делать большего.
Жизненная проблема организации всеобщего голосования
связана с ним лишь с внешней стороны, но в своей более сложной
части, касающейся методов политического действия, она от него
ускользает. Игра общественного мнения и формы, которые она
принимает, свободны и независимы от публичной власти, ей
подчинены лишь ее официальные проявления, иначе говоря,
избирательные способы. Но государству не дано право, регламентируя
последние, подавлять эту игру или каким-либо образом ее
предопределять. Я уже показал ошибку американского законодателя,
который решился регламентировать жизнь партий и превратить
их в часть официального механизма, так же как и ошибку систем
списков ПП, формы которых устанавливаются на основе партий.
В отношении партий, представляющих свободное мнение,
государство не является даже арбитром, оно должно, как я уже
говорил, их игнорировать, оно не может ни давать им легального
признания, ни способствовать их организации и еще в меньшей
степени отдавать предпочтение одним по сравнению с другими.
Незаконное или просто неуместное вмешательство государства
рискует скорее затруднить, чем приблизить разрешение
проблемы организации демократии.
XVIII
С некоторых пор многие искали разрешении этой проблемы
не в усовершенствовании представительной системы, но в
предоставлении законодательных прав самому народу. В Соединенных
Штатах, как припомнит читатель, успешно развивается движение
в пользу «прямого управления» в виде референдума и
инициативы, в то время как в Европе, и в частности в Англии, введение
референдума еще только ставится в порядок дня. Говорят, что
парламент недостаточно отражает мнение страны; выборы
никогда или почти никогда не дают точного представления о том, что
думает народ, чего он хочет, они скорее являются голосованием
доверия в пользу партии, находящейся у власти, и ее вождей,
чем решениями больших проблем дня. Последние всегда настоль-
597

ко слиты в программах, что совершенно невозможно разобраться
в голосовании: некоторые избиратели принимают решение в
целях проведения какого-либо законодательного мероприятия,
другие для осуществления другой какой-либо меры и так далее, и
никогда не известно, собрало ли действительно то или другое
мероприятие большинство и какое большинство. Присвоив себе
«мандаты», которые в действительности ему не были доверены,
парламент пользуется неограниченной властью, которая, в
конечном счете, захватывается партией и эксплуатируется демагогией.
Отражая в меньшей степени идеи народа, чем их постоянную
несогласованность, парламент тем самым легко сделался добычей
системы партий с их все более и более строгой дисциплиной,
которая искажает представительную систему и приводит к упадку
парламентский режим. Референдум принесет с собой исцеление
от всех этих болезней: он обеспечит возможность ясных и
неоспоримых высказываний по каждому крупному очередному
вопросу, специально поставленному на народное голосование, иначе
говоря, правдивое выражение избирательной воли, он
предоставит народу право накладывать вето на произвольные или плохие
решения законодательных собраний и обуздает нестерпимую
власть партийной системы. Превращая, по мысли одних,
суверенитет народа в действительность, он явится, по мысли других,
консервативным охранительным оружием против эксцессов
демократии.
На это возражают, совершенно не отрицая указанных зол, что
лекарство окажется хуже самой болезни, что референдум
приведет к разрушению представительной и парламентской системы:
если решения парламента могут быть аннулированы, его власть и
власть представительства будут сведены к нулю; «общее
голосование, — как недавно сказал Асквит, — будет лишь пустой
видимостью, и палата опустится до уровня говорильни»;
правительство не будет иметь больше власти над большинством, и палата,
в свою очередь, потеряет власть над правительством;
выступление против законодательного собрания явится призывом знания
к невежеству, народные массы не имеют ни свободного времени,
ни необходимых знаний для прямого законодательства;
подчиняясь житейским заботам, массы будут противостоять всякому
прогрессу, в особенности, когда он потребует жертв во имя нации;
различные вопросы политической и социальной жизни больших
стран слишком сложны и очень трудно их сформулировать таким
образом, чтобы народ мог их разрешать простым да или нет, и
т.д. и т.д.
Если эти возражения и не содержат в себе только правду, то
в них, во всяком случае, много правды. Действительно, нельзя
допустить, чтобы в больших политических обществах наших дней
массы граждан могли бы взять на себя регулярное выполнение
задачи рассмотрения законов, разработанных законодательным
собранием по таким разнообразным и сложным вопросам, кото-
598

рые выдвигает современная жизнь. Такого рода высказывания
народа могут быть полезны лишь в узких пределах местных дел
и могут быть распространены на национальные дела лишь в
исключительных случаях. Но вопрос о референдуме не разрешается
только рассмотрением принципов. Необходимо еще подумать о
том, каким образом механизм референдума может быть пущен в
ход. Ответы на вопросы, поставленные перед народом, очевидно,
потребуют предварительного размышления. Без этого эти
народные высказывания будут иметь такую же ценность, что и
наполеоновские плебисциты. Мы, следовательно, опять возвращаемся
к уже изложенной и рассмотренной проблеме анализа, который
должен предшествовать синтезу, заключающемуся в
избирательном голосовании. Сам по себе референдум не дает нового
разрешения этой проблемы, он не дает никакого разрешения. Если
голосование будет извлекаться из избирательной почвы на
основании существующего метода, его результат будет искажен, так
как партийные организации не преминут отдать приказ: всякий
хороший либерал или хороший консерватор ответит да или нет,
всякий, кто хочет сохранить правительство, находящееся у
власти, должен так ответить. Многие избиратели правдиво ответили
бы на вопрос, но многие, если не большинство, ответили бы по
приказу партии, и таким образом беспорядок, выгнанный в одну
дверь, вошел бы в другую.
Референдум, таким образом, сможет иметь успех лишь
благодаря специальному механизму, приспособленному к его природе,
т. е. создаваемому в связи с приближением необходимости
разрешения народом какого-либо крупного вопроса. Но тогда мы
приходим к методу, который я предлагаю. И если применить этот
метод, референдум потеряет свой смысл, так как этот метод
сводится именно к тому, чтобы проводить особые голосования по
поводу крупных проблем, выдвинутых перед общественным
мнением. Он является средством против всего того весьма реального и
неоспоримого зла, которое призван победить референдум, и
обещает быть, по крайней мере, столь же действительным, не
вызывая, однако, при этом ни одного из возражений, выдвигаемых
против референдума: он не превратит выборов в пустую
видимость, не разрушит ни авторитета палаты, ни ее власти над
правительством и т.д. Между тем, при крупных событиях
национальной жизни, когда необходимо дать воле народа настолько же
торжественное, как и неоспоримое выражение, будут иметь
место такие же большие специальные голосования, какие
организуются при референдуме. Референдум, неприменимый в качестве
регулярного орудия управления, может также применяться в
специфических случаях конституционных изменений или, быть
может, еще каких-либо других случаях.
Если референдум, который дает народу только право вето,
может быть принят лишь в исключительных условиях, то право
народной инициативы, которая облекла бы народ прямой законо-
599

дательной властью, является еще менее приемлемым в большой
демократии: представительная система обязательна для
последней в силу самой природы вещей.
Насколько бы ни казались мне неудовлетворительными для
разрешения проблемы организации всеобщего голосования
различные предлагаемые законодательные реформы, тем не менее я
признаю, что те из них, которые являются приемлемыми, а
именно ПП и, в некоторых случаях, референдум, могли бы помочь
разрешению проблемы до того, как утвердится рекомендуемый
мною метод. Они подготовят ему путь. Они одновременно явятся
разрушителями нынешнего метода постоянных партий и школой
нового метода свободного действия. ПП, даже в своей наименее
эластичной форме списков, не замедлит вызвать замешательство
в рядах постоянных партий, оно сделает в них брешь, которая
фатально будет увеличиваться. Оппозиция, которую ПП всюду
вызывает против себя у представителей партийных организаций,
очень убедительна в этом вопросе. Референдум, даже
искаженный и нежеланный организациям, смешает карты постоянных
партий. В то же время граждане пройдут школу свободных
группировок, которые вызываются и поощряются упомянутыми
методами. И когда с помощью этих легальных способов и других
факторов значительно продвинется воспитание демократии, метод
свободного политического действия и организации с
ограниченными целями сделается правилом демократии и ее живой душой.
XIX
Если даже предположить, что предлагаемый мною метод,
дополненный предложенными изменениями избирательной
системы, дает все желаемые результаты в избирательной фазе
политической жизни, то как к нему приспособится следующая фаза,
начинающаяся с момента вступления избранных представителей в
законодательное собрание? Если не будет больше постоянных
партий в стране, то не будет больше и постоянного большинства
в палате, и тогда встанет старый вопрос лорда Веллингтона,
испугавшегося перспективы уничтожения гнилой буржуазии: «How
will the King's government be carried on?» (Как будет
функционировать парламентский режим?) В действительности катастрофа
будет не ужаснее той, которая так напугала героя Ватерлоо.
Сегодня, как и тогда, она сведется к истреблению того, что гнило.
Ортодоксальная доктрина парламентского управления,
предполагающая наличие в палате «двух крупных партий», а при режиме
английского типа также, естественно, однородного и солидарного
министерства, коллективно ответственного перед палатой,
отжила свое время. «Двух крупных партий» больше не существует;
почти во всех парламентских странах палата состоит теперь из
более или менее многочисленных меняющихся групп, которые не
поддаются никакой постоянной классификации. Искаженный в
600

своем принципе режим с фатальной логичностью вызывает все
эти несчастья, которые сделались самой сущностью
парламентской жизни; будучи разделенной, палата может иметь лишь
неустойчивое большинство и правительство, которое постоянно
борется за свою жизнь; чтобы продержаться, министерство
вынуждено лавировать, заключая соглашения направо и налево;
нуждаясь в депутатах, оно принуждено их вербовать путем
бесконечных уступок, которые давали бы возможность представителям
поддерживать их избирательную клиентуру; вмешательство
депутатов и фаворитизм делаются правилом в администрации;
непрочное положение министров поощряет интриги и коалиции,
направленные против них; так как настоящим объектом парламентских
дебатов является поражение или поддержка министерства, то
вопросы рассматриваются не по существу, но лишь в
зависимости от требований момента; едва создающиеся коалиции
разрушаются и влекут за собой частые министерские кризисы;
появляясь в результате коалиций, министерства объединяют в себе
разнородные и прямо противоположные элементы, солидарность
которых сводится к желанию возможно дольше остаться вместе
у власти, и сколько бы ни происходило перемен, все остается в
том же положении.
Безупречная логика, с которой цензоры парламентских
нравов устанавливают это строгое сцепление причин и следствий,
приводит почти всех их к выводу: нужно создать настоящее
большинство! Надо вернуться к истинному парламентскому режиму!
Но они не видят вывода, который бросается, так сказать, в глаза,
что если парламентские большинства постоянно перемещаются,
то это значит, что эти большинства искусственные, и что если
они искусственные, то потому, что не существует больше
естественных и что их нельзя больше создать.
Вместо того чтобы цепляться за подточенные формы, не
лучше ли откровенно признать новое положение и постараться
приспособить парламентский режим к этому положению? Для этого
нужно лишь распространить на парламентскую жизнь принцип,
который господствует над новыми социальными отношениями,
каковым является принцип, заменивший союзом единство. Метод
свободных союзов делается необходимым в палате так же, как
и вне ее. Парламентские отношения не могут быть ничем иным,
как отображением отношений, существующих вне
парламентской залы. Так как парламент объединяет теперь представителей
различных многочисленных стремлений, то его деятельность
должна заключаться в сделках, решаемых большинством, состав
которого может измениться от одного вопроса к другому, но
которое в каждом отдельном случае правдиво отображает взгляды и
чувства настоящего, единственного большинства, могущего
создаться на почве данного вопроса.
Но, могут возразить, каким образом можно обойтись без
устойчивого большинства, которое одно способно придать прави-
601

тельству страны последовательное и постоянное направление?
Если собрание поддается всяким влияниям и сегодня склоняется
в одну сторону, а завтра в другую, в зависимости от
меняющегося большинства, если палата является лишь собранием
безответственных групп, то это анархия, это — хаос. В
действительности не будет ни анархии, ни хаоса. Сентенции о необходимости
и достоинствах устойчивых болыпинств, которые создают такое
хорошее впечатление в министерских заключительных словах,
исходят скорее из старых теорий парламентаризма и
политической фразеологии, чем от живой действительности. Достоинства
устойчивого большинства отныне имеют лишь такую же
ценность, как достоинства пресловутой кобылы Роланда144. Уже
цитированный доклад комиссии французской палаты констатирует,
«что устойчивое большинство возможно лишь в том случае, когда
преобладает какой-либо существенный вопрос». Однако
серьезные вопросы не являются больше ни вечными, ни
единственными, и «когда важные проблемы последовательно сменяют друг
друга, то одно большинство постоянно сменяется другим». Точно
так же «последовательная политика» не имеет уже того смысла,
как раньше, она уже не может больше неизменно применяться
к совокупности проблем национальной жизни. Когда
разногласия, разделявшие нацию, были резкими и простыми, когда все
стремления и все политические и социальные тенденции
распределялись по двум группам, каждая из них действовала,
руководствуясь одной главной идеей, соответствовала одному и тому же
темпераменту и руководствовалась одинаковыми соображениями
и одной и той же линией поведения при их практическом
осуществлении; всякое отклонение означало несогласованность,
слабость политического характера, если даже не моральную
слабость. Теперь, при многочисленности перекрещивающихся
проблем, сознание преемственности может проявиться лишь в
пределах одной какой-либо большой проблемы или нескольких
проблем, тесно связанных между собой естественным сродством. Не
будет никакой несогласованности, если, например, большинство,
создавшееся в палате на почве антиклерикальной политики, не
проявит того же единодушия при установлении подоходного
налога и если большинство, которое могла бы объединить эта
реформа, состояло бы как из сторонников, так и из противников
антиклерикальной политики. И почему же этот вопрос должен
был бы привести антиклерикальное большинство к изменению
своего постоянного отношения к клерикальному вопросу?
Правительство всегда сможет объединить большинство на
почве господствующей проблемы, как бы различны ни были
взгляды его членов по другим крупным вопросам, и легко сохранить
это большинство при всех случаях меньшей важности, когда речь
не будет идти об этих крупных вопросах. Внешняя политика, из-
за которой особенно опасаются появления меняющихся боль-
шинств, является именно одной из таких крупных проблем, ко-
602

торая соберет свое большинство, независимо от колебаний по
внутренней политике. Если внешняя политика правительства
будет отвечать желаниям и интересам страны, она будет постоянно
поддерживаться депутатами различных убеждений, без риска
изменяться, как теперь, при перемене партий у власти.
Этот способ изменяющегося большинства, шокирующий
старые парламентские понятия, уже развивается на наших глазах,
не внося никакого замешательства, с момента введения ПП в
стране с регулярно действующим парламентаризмом, а именно в
Бельгии. «Опыт последних лет позволяет нам утверждать, что
благодаря очень большой гибкости Бельгийского парламента к
моменту голосования в нем создаются довольно неожиданные
группировки. Вожди партий подают в этом отношении пример.
Следствием этого несомненно должна будет явиться новая
концепция правительства: большинство будет образовываться по
поводу каждого вопроса»*. В общем это будет лишь возвратом к
традициям классической страны парламентаризма. В английском
парламенте уже давно — в начале XIX века, накануне реформы
1832 г., законодательные мероприятия были предложены не
правительством, а депутатами от их собственного имени и приняты
при поддержке членов как той, так и другой партии.
Даже позже, при Пальмерстоне многие консервативные
депутаты голосовали часто за него, и благодаря их голосам он
оставался у власти.
Страх, который внушают «безответственные группы», также
не основателен. Он основан прежде всего на грубом
непонимании. Группы, которые образовались бы вокруг определенной
проблемы, не будут иметь ничего общего с группами, на которые так
часто делятся нынешние партии. Эти последние группы являются
теми же «партиями», только в гораздо меньшем масштабе; это
тоже союзы, члены которых, будучи связаны друг с другом,
согласованно действуют по всем вопросам и идут в ногу для
завоевания власти или для того, чтобы получить часть добычи. Из групп,
которые являются продуктом нынешнего режима и которые
усиливают его недостатки, группы с определенными проблемами
являются его отрицанием и противоядием. Почему же группы
должны быть «безответственными»? Разве ответственность, которую
политические деятели, объединяясь между собой, чувствуют в
отношении самих себя и в отношении общественного мнения,
начинается только с того момента, когда их группировка достигает
известной численности? Нужно ли для того, чтобы утвердилось
политическое сознание членов какой-либо группировки, чтобы
она достигла числа, на одного человека большего половины
собрания, числа, которое дает право разделить добычу? Не пра-
Выдержка из выступления Поля Эррера, профессора Брюссельского
университета, в дискуссии об избирательной реформе («Libres entretiens»,
Париж, январь 1910 г., с. 223).
603

вильно ли также то положение, которое было выдвинуто во
время уже приведенных ранее больших дебатов в швейцарском
федеральном совете: «Говорить, что только компактное
большинство может взять на себя и нести ответственность, — является
фразой, лишенной всякого смысла»*.
Но если состав большинства колеблется от вопроса к
вопросу, то как же может оно вызвать к жизни и поддерживать
стойкое правительство? Не окажется ли невозможным, в
особенности при режиме английского типа, существование однородного
министерства и его солидарной ответственности перед палатой?
Устойчивости правительства не угрожает никакая опасность,
даже наоборот. Что же касается солидарно ответственного
министерства, то действительно такая опасность возможна, но это
далеко не несчастье; такое положение будет даже спасительным
для парламентского управления. Однородность и солидарность
министерства, так же как и партийное управление, выражением
которого они являются, скорее основаны на истории, чем на
разуме; созданные в Англии по случаю и ввиду борьбы парламента
против короны, они не отвечают больше политической
необходимости и больше не являются полезными для существования
правительства общественного мнения; как раз наоборот. Чтобы
противодействовать королевской прерогативе, парламент
противопоставил короне министров, выдвинутых им из своей среды и
принадлежащих к партии большинства; будучи все солидарными с
ним, они тем лучше защищали его требования; будучи все
солидарными между собой по отношению к короне и образуя собой
как бы цепь, они мешали короне справляться с каждым из них
поодиночке. С другой стороны, составление однородных
кабинетов на узкой базе партий знаменовало собой прогресс в
сравнении с методом пестрых коалиций крупных фамилий, которые
объединялись под руководством одного выдающегося лидера,
начальника банды, для того чтобы эксплуатировать власть, не
заботясь об общественном мнении, влияние которого было еще
ничтожно; узкая база партии символизировала собой узкую базу
принципов и убеждений (отсюда энтузиазм Бёрка в отношении
партий). Хотя составление кабинета, представляющего
господствующую партию, и было направлено против короны, однако
последняя, будучи побеждена и покорна, не замедлила извлечь из
этого для себя выгоду: министерство защищало корону,
обеспечивало ей иммунитет ее нового «безответственного» положения,
служило буфером между нею и парламентом, так же как между
парламентом и нацией. Но когда общественное мнение сделалось
самодержавным и все власти преклонились перед ним, все эти
предосторожности и выгоды потеряли свой смысл. Министерство
было гарнизоном парламента в крепости короны: эта крепость
* Bulletin stenographique, p. 96.
604

была разрушена. Самая роль буфера с этих пор стала
бесполезной: не было больше ни трений, ни возможных столкновений ни
между короной и парламентом, ни между палатой и нацией;
корона была доведена до полного бессилия, и палате оставалось
лишь покорно регистрировать волю нации с тех пор, как она
перестала представлять привилегии господствующего класса.
Ныне, когда общественному мнению, облеченному
политической властью, достаточно лишь сделать одно движение, чтобы
все претенденты на власть были повергнуты в прах, эти средства
защиты народной свободы, каковыми должны были являться
партийная солидарность, однородное министерство и солидарная
ответственность министров, — так же устарели, как рвы,
подъемные мосты и башни замков средневековья в эпоху пороха и
динамита; они лишь стесняют свободную циркуляцию сил
общественного мнения.
Ответственность, призванная управлять парламентскими
взаимоотношениями, привела лишь к общей безответственности:
депутаты, вынужденные следовать за своей партией под страхом
того, что она может потерять власть, лишены возможности
следовать голосу своей совести, и их ответственность растворяется
в ответственности партии; она должна будет предстать перед
судом избирателей, если она будет осуждена или оправдана, все ее
члены одинаково, как плохие, так и хорошие, будут либо побиты,
либо признаны. Министры, в свою очередь, легко скрываются за
коллективными социальными идеями, как бы неспособны или
даже преступны они ни были; нельзя разбить одного из них без
того, чтобы не разбить всех; когда спрашивают отчета у одного,
весь кабинет «ставит вопрос о доверии» и в девяти случаях из
десяти затыкает глотку своим сторонникам. Часто падение
министерства вызывается какой-нибудь случайностью, но, поскольку
эта случайность не происходит, сторонники министерства
защищают его буквально своими собственными телами, как те
телохранители, которые верно несли охрану султана до того момента,
пока они не решили его умертвить. В Англии, где такие случаи
редки, потому что, в особенности с расширением избирательного
права, депутаты берут на себя обязательство перед избирателями
поддерживать персонально намеченного вождя партии, который
является премьер-министром или может им сделаться,
безответственность министерства по отношению к парламенту еще более
велика. Таким образом, солидарность министров и солидарность
членов большинства, которая ставит тех и других в состояние
обоюдной зависимости, лишь парализует либо активность
управления там, где не существует больше устойчивого большинства,
либо парламентский контроль, если не оба сразу, как это имеет
место в странах континента. Но так как эта зависимость является
основой партийной власти, то парламентаризм, основанный на
партийном управлении, оказывается в безвыходном положении:
пес sine te пес tecum vivere possum.
605

Этот гордиев узел будет разрублен уничтожением
коллективной ответственности министров: жизнь министерства не будет
больше зависеть от произвола партийного большинства; но
законная зависимость управления от представителей нации не будет
этим уничтожена; она будет полностью обеспечена
индивидуальной ответственностью министров.
Предлагая освободить их от произвольной власти членов
законодательного собрания, я ни в какой мере не склонен
согласиться с доктринерским решением о разделении
законодательной и исполнительной власти, которое предлагают для излечения
зла парламентаризма, необоснованно ссылаясь при этом на
пример Соединенных Штатов. Мы знаем серьезные затруднения,
которые повлекло за собой разделение властей, установленное
авторами американской конституции и еще более усиленное на
практике; мы видели, как вместо того, чтобы обеспечить
независимость исполнительной власти, оно способствовало тому, что
она оказалась в зависимости от законодательной власти. Чтобы
сохранить обоюдную независимость и ответственность
представителей законодательной и исполнительной властей, полезно
было бы, наоборот, поставить их лицом к лицу, под наблюдение
такого могучего судьи, каким является общественное мнение.
Будучи главной пружиной представительного режима, оно, однако,
но является его механизмом, каким бы усовершенствованным он
ни был; оно является светом, освещающим действительность
правителей, публичностью, сопровождающей все их поступки и
действия. Если этот свет недостаточен, то наиболее гениальные
колеса управления искривляются и лучшие люди, призванные
пускать их в ход, — коррумпируются; если этот свет струится
потоком, он исправляет недостатки установлений и возвышает
характеры людей, усиливая их ответственность. При режиме кабинета
свет уменьшается и рассеивается либо солидарностью кабинета,
либо солидарностью большинства, большинства партийного. Не
следует ли также остерегаться того, что этот свет еще больше
будет рассеиваться при наличии конституционной перегородки,
воздвигнутой между законодательной и исполнительной
властями? Первая функция парламента, являющаяся смыслом его
существования, заключается в контроле исполнительной власти; как
может он ее выполнять, если министры скрыты от его взглядов?
Так как область национальных интересов, доверенная
законодательной и исполнительной власти, является единой и
нераздельной, то становится необходимым объединение этих двух властей;
но как могут они объединиться, когда их разъединяют друг от
друга?
Во всяком случае, если присутствие министров в палате и их
прямое сотрудничество с доверенными нации является
непременным условием хорошего функционирования представительного
режима, нельзя допустить, чтобы министры являлись игрушкой в
руках партий и их меняющегося большинства; нельзя допустить,
606

чтобы палата хозяйничала в области исполнительной власти;
точно так же нельзя допустить, чтобы ее тащили на буксире
министры, господствующие как над законодательством, так и над
администрацией. «Чтобы власти были раз навсегда разделены,
нужно, чтобы они не были полностью разъединены», — сказал
Мунье, знаменитый член учредительного собрания в 1789 г. Я
подписываюсь под этой формулой и дополняю ее другой
формулой, являющейся как бы ее второй половиной: «Чтобы власти
были объединены, не надо, чтобы они были слиты». Присутствие
министров в палатах и замена их коллективной ответственности
индивидуальной ответственностью полностью отвечали бы
двойной задаче, выраженной в этих формулах, и поставили бы все на
свое место.
Такая комбинация установила бы устойчивость правительства
и действительную ответственность правителей. Будет устранена
возможность вызывать бури в парламентских водах, уносящие
одной волной всех министров только потому, что один из них не-
достоен больше заседать в палате или представил законопроект,
который она отвергла, или просто потому, что хотят завладеть их
портфелями. Можно будет отставлять министров лишь по
одному, занимаясь вопросом о каждом в отдельности и создавая в
связи с этим каждый раз специальный процесс. Кроме того,
чтобы сместить министра, нельзя будет больше применять легкую
тактику, употребляемую в настоящее время: процесс, который
создается против солидарного министерства, часто бывает
тенденциозным процессом, судят его «политику» или, по крайней
мере, думают, что судят эту политику; когда будут критиковать
министра, придется дискутировать ad hominem и ad rem. Если
министр открыто не обвиняется в совершенно определенных
ошибках, если голосование палаты касается лишь мероприятия,
предложенного или поддержанного им, ему незачем будет уходить в
отставку, по крайней мере, если он сам не считает для себя
невозможным выполнить указания палаты. И, наоборот, если он не
безупречен, то он не сможет спрятаться за кабинетом. Со своей
стороны, депутат не должен будет закрывать глаза на преступное
действие министра или даже голосовать за министерское
мероприятие, с которым он не согласен, из одного опасения
подвергнуть страну министерскому кризису; его свобода, так же как и
его ответственность, будут восстановлены.
Созданное таким образом новое положение министров в
законодательном собрании изменит характер людей, исполняющих
министерские функции, и их отношение к выполнению своих
обязанностей. Руководитель какого-либо министерства будет
назначаться на свою должность благодаря его специальной
компетенции, а не благодаря его качествам политического гладиатора
или таланта искусного тактика, способного вести министерский
корабль через парламентские рифы. Не будучи больше
вынужденным постоянно быть на страже, чтобы защищать свое мини-
607

стерское положение, министр сможет посвятить себя изучению
и разрешению дел своего министерства, не передавая
действительного управления им своей канцелярии. Не будучи обречен
постоянно сознавать временность своего положения как члена
кабинета, он лучше сможет сопротивляться требованиям
депутатов, добивающихся всяких льгот для своих избирателей, точно
так же на трибуне он сможет говорить правдивым языком, не
считаясь с тем, пострадает ли от этого кабинет: он сможет быть
представителем общего интереса против интересов частных.
Участвуя в парламентских дискуссиях всякий раз, как они
найдут это полезным, и разделяя с палатами право
законодательной инициативы, министры будут продолжать выполнять роль той
связи в союзе между двумя властями, которая, как считают
защитники системы кабинета во главе с Бэджготом, составляет
смысл его существования и обеспечивает его превосходство. Их
власть будет менее формальной, так как они не будут больше
являться ни вождями дисциплинированных партий, ни
распределителями «добычи среди победителей»; она будет более гибкой и
убедительной, так как будет основываться на их личных
качествах, качествах лучших людей и крупных государственных
деятелей. Управление лидеров-министров приобретет в моральном
отношении то, что оно, по видимости, потеряет материально; они
будут проводниками людей, но не управителями или
командирами, ведущими отряды на приступ. Если они будут способны дать
направление, оно будет принято. Они соберут в палате
большинство, которое пойдет за ними в важнейших поставленных ими
вопросах и, по привычке к сотрудничеству, также и по другим
крупным вопросам, поскольку это позволят их убеждения. Будет
существовать длительное сотрудничество между министрами и
депутатами, но без теперешней косности и принуждения.
Роль связи в союзе между законодательной и исполнительной
властью, которую будут играть министры, связанные с работами
палаты и ее комиссий, ничуть не будет уменьшена тем фактом,
что они не будут больше объединены между собой коллективной
ответственностью. Совсем не необходимо, чтобы независимость
сопровождалась разобщенностью. Министры будут собираться
на совещания всякий раз, как будет чувствоваться их
необходимость или полезность, или, быть может, они даже будут
собираться регулярно для обсуждения текущих дел и подготовки
элементов, необходимых для их разрешения, полностью оставляя за
соответствующими министрами ответственность перед палатой.
Сознание общего интереса и ответственности перед
общественным мнением потребуют от министров взаимного сотрудничества
без того, чтобы это сотрудничество было предписано текстом
закона или установлено какими-либо другими формальными
обязательствами. Пример швейцарского правительства может во всех
отношениях подтвердить сделанные заключения. Семь членов
федеративного совета избираются федеративным собранием не-
608

зависимо друг от друга, и с 1891 г. в федеративный совет
выбирают представителя католической партии наряду с радикалами
различных оттенков. Тем не менее между ними существует
наиболее тесное сотрудничество. Они сообща обсуждают важные
вопросы в официальных собраниях или даже частным образом за
столом в ресторане. Иногда между ними бывают оживленные
дебаты, что, однако, случается редко, и всегда дело кончается тем,
что они приходят к соглашению, так как забота об общественном
благе создает гармонию между их разноречивыми мнениями.
Несмотря на то, что решения принимаются сообща, каждый
министр индивидуально отвечает перед палатами, за исключением
вопросов, касающихся общей политики, по которой дает
объяснение президент конфедерации, в важных случаях говорящий от
имени федеративного совета. Он также в безотлагательных
случаях принимает необходимые меры, относящиеся как к
федеральной политике, так и к делам какого-либо министерства.
Эта функция швейцарского президента могла бы быть
представлена в предлагаемой мною новой системе путем
установления поста президента совета министров, независимо от того,
будет ли он стоять во главе какого-либо министерства или нет.
Председатель совета министров будет служить связью между
всеми министрами, без того, чтобы господствовать над ними; он
будет являться только «первым между равными» и одновременно
будет представителем правительства перед палатой в делах
общего значения. В деятельности различных министров он установит
пункты, в которых они будут соприкасаться, и обеспечит
необходимую координацию, но не навязывая им своей власти.
Централизуя общую работу министров, он будет воплощать ее перед
парламентом. Он будет представлять в нем «общую политику»,
поскольку состав палаты позволит ее проводить, а также в
крайних случаях, требующих срочных решений, он сможет брать эти
решения на свою ответственность. Если он будет выдающимся
человеком, он сможет распространить свою власть на палату в
области «общей политики», но не будет являться ни хозяином
палаты, ни хозяином подчиненного ему кабинета; он будет только
главным администратором правительства. В большой стране его
роль может быть еще более значительной, гораздо более
значительной, чем роль швейцарского президента. Он будет
пользоваться более широкой властью и более глубоким влиянием,
лишенными, однако, того формального и строгого характера,
который вызывается установлением кабинета.
В качестве главного администратора правительства он сможет
взять на себя значительное участие в руководстве работами
палаты, быть может, разделяя его с бюро палаты и официальным
комитетом представителей групп по типу, например, сеньорен-
конвента, существующего в немецком рейхстаге. Что же
касается разработки законодательных мероприятий, то уничтожение
системы кабинета, являющегося в некотором роде главным пред-
20 — 1445
609

принимателем законодательства, сделает необходимым развитие
системы постоянных комиссий. Эта система сможет дать очень
хорошие результаты при следующих двух условиях: если они не
будут тайными комитетами, как в американском конгрессе, и
если они не будут составляться на партийной основе. Нейтральный
состав постоянных комиссий предотвратит ту узурпацию власти,
которой заставляет опасаться пример комитетов Национального
конвента во время французской революции; поскольку они не
будут представлять господствующей партии, их решения будут
иметь только значение консультации экспертов, хорошо
информированных в данном вопросе. Публичность их деятельности
рассеет всякую опасность и обеспечит их работе максимум
эффективности: министры всегда смогут свободно присутствовать на
заседаниях комиссий и выступать на них. Возможность
присутствия на заседаниях комиссий, но без права голоса на них, может
быть предоставлена также и всем депутатам, которые, таким
образом, будут иметь возможность более сознательно определять
свои убеждения.
Поскольку роль министров и их взаимоотношения с
законодательным собранием будут установлены на только что
указанной основе, жизнь палаты будет полностью обновлена. Так как
речь не будет больше идти о министерских портфелях и о
судьбах партий, то все мероприятия смогут рассматриваться честно и
беспристрастно. Палата сделается настоящим совещательным
собранием. Самолюбия, интриги и избирательные заботы не будут,
конечно, изгнаны из палаты, но они не смогут так свободно
развиваться и скрываться за общими интересами, как теперь. Боязнь
видеть палату обессиленной и впавшей в анархию вследствие
уничтожения «правящего большинства» и систематической
оппозиции станет химерой. Функции большинства и оппозиции лишь
лучше будут выполняться в новых условиях. Критика действий
правительства будет более эффективной, так как она будет
более свободной; когда министерство и большинство не будут
больше неразрывно связаны друг с другом, действия министра,
подлежащие критике, вызовут против него правдивые выступления,
продиктованные сознанием справедливости, исходящие от
различных групп палаты. Работа законодательства не будет также
страдать от многочисленности групп в палате и от уничтожения
всеобъемлющих программ. Всякий большой вопрос, волнующий
страну, будет иметь в палате, благодаря системе лиг, своих
представителей, которые привлекут внимание к этому вопросу,
объединят все законодательные материалы, выработают
законопроекты, будут участвовать в их обсуждении и смогут указать
собранию путь к преодолению трудностей, связанных с этим
вопросом, имея возможность глубже изучить его детали, чем кто-либо
другой. Если они не будут достаточно многочисленны и если им
не удастся обеспечить себе достаточного признания в других
группах, можно будет установить, что страна еще не созрела для
610

разрешения данной проблемы. Тогда парламент займется состав
лением законов по другим спорным вопросам и вообще будет
меньше законодательствовать и больше посвятит себя контролю
управления и общественных расходов, что должно являться его
первой задачей.
Введение новых методов в парламенте нанесет последний
удар политическому формализму, угнетающему демократию;
свободный союз и индивидуальная ответственность установятся по
всей линии политического строя.
XX
Само собой разумеется, что для того, чтобы эта победа над
политическим формализмом стала реальной, она должна быть
внедрена прежде всего в сознание избирателей. Больше не будет
существовать такой легальной власти, которая могла бы издавать
и заставлять выполнять декреты, продиктованные этим
формализмом: 1) постоянные партии будут окончательно распущены; 2)
борьба за власть будет безусловно запрещена партиям; 3)
избиратели докажут свою гражданскую сознательность. Чтобы эти
предположения сделались осуществимыми, необходимо изменить
умонастроение избирателей, нужно с корнем вырвать у них
условные понятия, предрассудки, которые овладели их разумом и
заставляют их думать, что гражданин, слепо следующий за своей
партией, является «патриотом» и что проституирование власти в
пользу партии является благим делом. Нужно разрушить эти
«идолы», как сказал Бэкон145. Победоносная борьба, которую до
сих пор вела демократия во всем мире, была фатально прежде
всего борьбой за материальную свободу; моральная свобода
состоит в том, чтобы мыслить и действовать на основании
свободного разума, иначе говоря, разума, не закрепощенного догмой
или предрассудками секты или партии. Эту свободу ей еще
остается завоевать. В своей борьбе она победоносно завоевала
habeas corpus, но решительный бой демократии будет дан за
habeas animum146.
Величие и несчастье современной демократии приводят к
различию между двумя следующими формулами. Одним только
фактом осуществления материальной свободы демократия
обеспечила народу большее счастье, чем какие-либо другие режимы;
критики и клеветники демократии забывают об этом факте так же,
как и о тех условиях, в которых жили люди при прежних
режимах. Беспорядок, картину которого представляло или продолжает
представлять собой демократическое управление в некоторых
странах, имеет свою аналогию или свой эквивалент, чтобы не
сказать больше, в опыте погибших режимов, но последние не
имели политической свободы для того, чтобы компенсировать и
излечить это зло, и они погибли. Демократия принесла с собой
свободу и обновила жизнь общества. Эта свобода была осущест-
20*
611

влена в наибольшей степени благодаря ряду обстоятельств в
Соединенных Штатах, и никогда земля не оглашалась такой могучей
триумфальной песнью, которую поет американский народ с
такой бодростью и рвеньем, к которым как бы присоединяются
даже неодушевленные предметы. Но нигде также не проявилось
так ясно, что политическая свобода, которая сама по себе может
обеспечить лишь внешнюю свободу, не является полной без
независимости сознания гражданина и без непосредственного и
энергичного выявления его воли и бдительности. При отсутствии
этой независимости ги этой бдительности демагогия и коррупция
проникают в обитель свободы средь бела дня, не пользуясь
даже, подобно вору, покровом ночи.
Пробудить в гражданах разум и совесть и развить в них
чувство индивидуальной ответственности еще недостаточно для того,
чтобы обеспечить свободное и непосредственное действие, без
которого демократия останется поверхностной. Само собой
разумеется, что внутренняя свобода не может укрепиться в
публичной жизни без внешней свободы, что государство одинаково
нуждается в свободных установлениях и в правах,
соответствующих этим установлениям. Эта формула, которая уже однажды
была дана Тацитом в его знаменитом изречении: quid leges sine
moribus? (Что значат законы без нравов?) — не совсем полна, так
как, кроме установлений и нравов, кроме легальных средств для
осуществления цели политического общества и одушевляющего
его разума, существует еще третий фактор, помощь которого не
менее необходима и который не был достаточно оценен: методы,
необходимые для того, чтобы заставить средства служить
цели, — политические методы. Они также должны соответствовать
установлениям и нравам; если этого не будет, то они исказят их,
как плохо управляемый механизм, и парализуют и затруднят
волю и лучшие намерения тех, кто ими пользуется. От
эффективности политических методов режима зависит, следовательно, в
конечном счете успех самого режима, и с этой точки зрения
можно сказать, что в управлении все сводится к вопросу о
методах. Демократия, являясь режимом свободы, может иметь
успех лишь при условии, если она пользуется методами,
проникнутыми тем же духом. Точно так же habeas animum сможет быть
осуществлен лишь при условии, что политические методы
изменятся в том же смысле. Все выдвинутые здесь изменения в
легальной и в нелегальной организации рассматривались лишь с
точки зрения этого результата; они не имеют никакого
самостоятельного, самодовлеющего значения, они являются лишь
методами для того, чтобы развить гражданское сознание и
гражданскую совесть и перевести их от потенциального состояния к
действию. Система лиг со специфическими объектами и
ограниченными сроками является лишь методом для того, чтобы пробудить
в гражданах сознание и гражданскую совесть и объединить их;
предварительные голосования не имеют другой цели, как только
612

дать возможность выявиться свободному соглашению и
стимулировать его, дав ему легальную санкцию; преимущественное
голосование стремится также стимулировать индивидуальное мнение
избирателя и способствовать лучшему выполнению его
публичной функции; уничтожение коллективной ответственности
министров перед парламентом предназначено для осуществления той
же психологической задачи, одним словом, для того, чтобы
вызвать у всех и у каждого ответственность, уничтоженную или
искаженную условной этикой и несоответствующими методами.
Интеллектуальная культура, моральная культура, обновление
политических методов, имея общим объектом моральное
сознание и индивидуальную ответственность, естественно, направлены
на общество через индивидуума. Только полемика могла в своих
целях установить антагонизм между тем и другим и разъединить
то, что нераздельно. Индивидуализм, превращающий свободного
индивидуума, осознающего самого себя, сознающего свои права
и свои обязанности, в краеугольный камень демократии, не мог
быть затронут той дискредитацией, которой он подвергся;
недостаточно исказить смысл слов и придать им унизительный смысл,
чтобы унизить идеи и вещи, которые они выражают. Истинный
индивидуализм, который ни в коем случае не является
синонимом эгоизма и презрения социальной справедливости, сам по
себе, однако, не рассматривает под социальным углом зрения всего
того, что касается индивидуума. Действительно, все факторы
политического обновления, которые мы только что рассмотрели,
представляются нам под более или менее выраженным
социальным углом зрения. Интеллектуальная культура особенно
необходима народным массам, так еще недавно получившим всеобщее
избирательное право и обладающим еще очень небольшим
досугом и желанием просвещения, и не в меньшей степени, чем
рабочим и ремесленникам, которые еще чрезвычайно
невежественны, она нужна также и высшим классам. Проблема культуры
гражданского сознания представляет еще гораздо большую
остроту в отношении этого социального класса. Он везде проявляет
полное безразличие по отношению к общественным вопросам;
всюду с первого же момента, как только он приходит к власти,
он, так сказать, выходит из игры либо потому, что поглощен
стремлением обогащаться и пользоваться богатством, либо из-за
лени и апатии. Такое положение буржуазии особенно осложняет
проблему демократии и всеобщего голосования: к невежеству
масс прибавляется свирепый эгоизм better element (лучших
элементов).
По этой причине, а также еще и по другим причинам, вопрос
о политических методах является также социальным вопросом.
Свободные союзы, которые положены в основу нового метода
политического действия, не смогут достичь полного успеха,
поскольку будет существовать разделение на классы, которое
характеризует нынешние социальные отношения, разделение на бо-
613

гатых и бедных, грамотных н неграмотных. Как это уже знает
читатель, именно это разделение, при содействии других
обстоятельств, вызвало неудачу демократического управления в таких
крупных агломерациях, как, например, Нью-Йорк. Союз на
политической почве нуждается в том «социальном сознании»,
которое ошибочно приписывали древнему обществу, но которое,
однако, не могло его осуществить потому, что оно было основано
на привилегиях. Демократическое общество было призвано его
осуществить, но ему помешала социальная дифференциация,
которую принесло с собой развитие индустрии, так же как и
прогресс просвещения и эгоизм того класса, который больше всего
воспользовался выгодами от развития промышленности.
Воздействие человека на человека является орудием управления, так же
необходимым при демократии, как и при других режимах; лишь
мотивы этого воздействия и дух, в котором оно проводится,
должны были измениться, чтобы подчиниться менее
заинтересованным чувствам, в большей степени соответствующим
человеческому достоинству, чем чувства, оставшиеся у нас в памяти от
старого режима. Демократическое общество не может обойтись без
управления лидеров, которое оно в наивной гордости считало
должным и возможным сбросить; опыт представительного коку-
са, с помощью которого оно думало избавиться от управления
лидеров, но который в действительности навязывал ему это
управление в наиболее оскорбительном виде, должен служить
предостерегающим примером. Социальное сознание, воздействие
человека на человека и управление лидеров, которые как бы
являются ступенями одной и той же лестницы, должны быть
восстановлены, но они не смогут быть восстановлены в современном
обществе ни благодаря подъему классов, ни благодаря
существующим традициям или обычаям и еще меньше благодаря
принудительной организации, которая никогда не будет существовать,
даже если она гигантскими красными буквами напишет слова
солидарности на своем знамени. Они смогут развиваться лишь в
атмосфере свободных влияний, будучи добровольно установлены
при поддержке тех, на кого они будут распространяться.
Социальное обновление не сможет осуществиться другим путем, а без
социального обновления обновление демократического
управления не сможет дать своего полного результата.
Если даже предположить, что все условия, которые должны
уничтожить формализм, подавляющий демократическое
управление, будут хорошо изучены, то легко ли будет их осуществить?
Ждать их победы — не значит ли это надеяться на
осуществление мечты, которой суждено сбыться через тысячелетия? Это
зависит от того, чего ждут от победы в области политических и
социальных превращений. Если ждут полного осуществления
предполагаемой цели, если воображают, что можно путем
победоносных приступов или искусных стратегий выбить противника из его
позиций и заставить его сдаться на волю победителя, то это одни
614

иллюзии. Но так происходят социальные и политические
революции. Победы, которые их создают, заключаются в перемене
ориентации общества в отношении тех или других
противопоставленных друг другу принципов, которые вступают в борьбу. Как бы
ни были значительны эти изменения, они никогда не приводят к
полной победе одного какого-либо принципа, они лишь ставят
или продвигают общество в том направлении, которое ведет к
идеальной точке, к которой общество может приблизиться ценой
новых усилий, однако никогда ее не достигая. Сделать несколько
шагов по этой бесконечной дороге — вот задача, встающая перед
каждым поколением, выполнение которой должно удовлетворять
его самолюбие, его пыл и гордость. Сознание огромности усилий,
необходимых для достижения такого ничтожного, по видимости,
результата, порождает благородство, которое придает смысл
жизни и создает сознание, что ради такой жизни стоит жить. Для
общества, которое не закостенело, важно распознать истинную
точку ориентации, для того чтобы всегда стремиться к ней и по
возможности уменьшить расстояние, которое его фатально от
нее отделяет.
В частности, в интересующей нас проблеме действительно
речь идет только об этом. В борьбе, которая должна быть
объявлена против формализма, не может быть речи о том, чтобы
изгнать его раз навсегда из государства, установить в нем в
качестве абсолютного суверена независимость мысли и автономию
сознания гражданина, наполнить государство общественным
сознанием, сделать политиков добродетельными, упразднить
политическую коррупцию, уничтожить дух партийности и т. д.
Формализм никогда не потеряет своих прав; он совершенно
неизбежен во всяком человеческом обществе, большая часть которого
фатально неспособна распознавать и рассуждать и в силу
необходимости принимает для руководства своим поведением
внешние правила, следует за знаком условности и смотрит на вывеску
или этикет. Так бывает в особенности в политической жизни
демократии по причине большого количества граждан; явно
формальные критерии будут всегда действовать на их разум, как
магнит. Вопрос не в уничтожении формализма, но в уменьшении его
значения и в увеличении значения суждения, которого никогда
не будет достаточно. Чувство всегда будет действовать на
большинство людей с большей силой, чем разум, но необходимо
уменьшить власть слепых импульсов и усилить значение
рациональных мотивов в поведении граждан. Еще раз
противопоставляя формализму индивидуальное сознание и разум, следует
признать, что вопрос ни в какой мере не идет о превращении
всякого избирателя в картезианского философа и в моралиста,
всегда занятого тем, чтобы «познать самого себя». Средний
избиратель всегда будет идти за большинством, но нужно, чтобы он это
делал менее пассивно, менее раболепно, чтобы он как можно
чаще смотрел, куда он идет, чтобы те, за кем он следует, не были
615

слишком уверены в его автоматическом сочувствии и не вели его
по своему усмотрению. Политические вожделения предприятий,
эксплуатирующих общественные дела, исчезнут лишь с
исчезновением человека, но нужно создать возможно больше
препятствий на их пути. Партийный дух всегда проникает в среду людей,
объединенных для общего дела; по нужно оттеснить его
возможно дальше, возможно чаще выставляя его на пронизывающий
дневной свет. Но чтобы достичь этих целей, хотя бы в слабой
мере, чтобы значение зла было уменьшено, нужно, чтобы идея
добра существовала в умах, нужно, чтобы она была им предложена;
тогда можно будет двигаться в направлении к этой идее.
Осуществится ли новая ориентация, которая, как нам
кажется, необходима демократическому обществу? Не окажется ли,
что она будет неспособна проявиться и что демократия не
выдержит кризиса, против которого она борется? Конечно, это
случится, если будет принята ханжеская теория фатального прогресса,
теория, плохо обоснованная опытом. Ничто не доказывает, что
демократия должна остаться победительницей, но ничто не
доказывает также и обратного. Зрелище, которое мы изо дня в день
видим, не слишком отрадно; известия о новых кровавых
поражениях, нанесенных демократическому идеалу то в одной стране,
то в другой, слишком часты и постоянно вызывают крик: Redde
mini legiones, заставляя мучительно возвращаться к мечтам
юности и к опыту зрелого возраста. Но этот опыт не заключает в
себе ничего законченного; демократическое управление еще не
выявило своего мерила; демократические установления, слишком
часто предоставляемые своим собственным достоинствам, не
всегда нужным образом дополнялись соответствующими правами
и никогда не дополнялись соответствующими политическими
методами. «Новое вино было налито в старые меха». Не
преждевременно ли также повторять то, что говорят о несостоятельности
демократии; она еще далека от того, чтобы сказать свое
последнее слово, и никто еще не может угадать его смысла. Только
одно можно утверждать: если демократии не удается наполнить
свои формы моральным содержанием и приспособить к нему
способы своих действий, она подвергнется риску испытать
участь прежних политических цивилизаций, которые погибли,
ошибочно осуществляя свободу. Наиболее блестящим примером
этих цивилизаций является греко-римская цивилизация, которая
показывает, что очаг государства угасает, если он не находится
в свободном сознании, каким бы ярким ни был блеск его сияния,
и что его разрушает формализм, являющийся цементом
государства. Напрасно античное государство в безнадежном порыве
личного самосохранения умертвило Сократа, оно лишь подписало
этим свой собственный смертный приговор.
И все та же проблема формализма после веков, полных
превратностей, вновь так же угрожающе встает перед современным
обществом, как когда-то, хотя возможность катастрофы, даже в
616

худшем случае, еще очень далека. Наша цивилизация обладает
бесконечно большей силой сопротивления по сравнению с
античным обществом, в котором индивидуум был полностью поглощен
государством, где все проявления жизни, частной и
общественной, имели лишь одну основу. Когда разложение старых
религиозных верований разрушило эти рамки, общество было
повержено в прах. Благодаря эмансипации индивидуума, которая была
провозглашена стоиками и победа которой была обеспечена
реформацией, французской революцией и появлением
индустриализма, наша цивилизация получила много точек опоры:
дифференциация мысли и современной жизни создала в ней несколько
центров сопротивления: религию, отделенную от государства,
свободную науку, искусство, независимую печать, смелую
экономическую активность, неограниченную социальную
активность; нельзя уже больше сразу поразить все живые силы
общества. Как бы формализм, стремящийся всякими путями привести
общество к единообразию, ни уменьшил силу его сопротивления,
запасы, накопленные индивидуализмом, еще надолго
обеспечивают за новым обществом такие преимущества, какими не
обладало ни одно прежнее общество. К тому же демократический
режим может рассчитывать на то общее правило, которое идет на
пользу всякому режиму без исключения и на которое намекал
великий шведский канцлер Оксенштерна, говоря: Nescis, mi fili,
quantilla prudentia homines regantur! (Как мало нужно мудрости,
чтобы управлять людьми!)
Примет ли кризис демократии то или другое направление,
будет ли он разрешен тем или иным путем — все рассуждения по
этому вопросу являются чистой игрой ума с точки зрения
практической проблемы, которая встает перед демократией и
заключается в том, чтобы завоевать habeas animum. Если бы даже было
доказано, что все усилия, сделанные для этой цели, заранее
обречены на неудачу, что остается только с похоронным звоном
хоронить демократию вместе со всеми надеждами, которые
возлагало на нее человечество, необходимо было бы все же
действовать так, как если бы окончательная победа демократического
управления являлась математической достоверностью. Смысл
такого поведения прост: лучше умереть в борьбе, чем жить умирая.
Но пока что умерли лишь социальные и политические формы,
предшествовавшие демократии. Не следует ли поэтому каждому
из нас, предоставив, согласно известному изречению, мертвым
хоронить мертвых, отдаться делу жизни и принести в жертву
свою личность в виде кирпичей и извести, с помощью которых
будут воздвигнуты стены свободного демократического
государства, этого высшего убежища человеческого достоинства.
617

ПОСЛЕСЛОВИЕ
На последующих страницах я разберу некоторые критические
возражения, направленные против моей книги в ее первом
издании. Объяснения, которые я предполагаю дать, имеют лишь одну
цель — лучше осветить метод и общую тенденцию моей работы,
дабы рассеять недоразумения или ошибочные представления,
которые она могла вызвать.
Нарисованная мною картина политических нравов и
деятельности партий в Англии и в Соединенных Штатах показалась
многим слишком мрачной, пессимистичной и преувеличенной, если
не в деталях, достоверность которых никто не оспаривал, то, по
крайней мере, в том общем впечатлении, которое от нее
получилось. На это и в Англии и в Соединенных Штатах отвечали, что
эти критики прежде всего выражают нежелание смотреть прямо
в лицо неприятным вещам, что картина правдива и т.д. Я мог бы
спрятаться за этих последних публицистов или, по крайней мере,
отослать друг к другу тех и других, но я предпочитаю признать,
что в моем описании имеется преувеличение, спеша, однако,
прибавить, что такое преувеличение до некоторой степени фатально
в работах, которые стремятся облечь в формулы стремительное
течение политического действия и его движущих сил. Не
является ли, вследствие необходимой показательности, историк всегда
более логичным, чем сама история, толкователь политической
жизни более точным, чем сама эта жизнь? Но если политический
исследователь является вполне добросовестным и его
наблюдения правильны, то эксцессы его логики не в большей степени
мешают его картине быть правильной, чем выпуклости земли мешают
ей быть шаром, даже если они так же высоки, как Гималайские
горы. Не имеет ли также каждый политический исследователь права
на некоторый простор неточности и преувеличения в известных
границах? Перешел ли я эти границы? Англичане, например, нашли,
что я преувеличил вредное действие партийной организации в их
стране, яд кокуса, как сказал один из них. Я спросил себя со всей
искренностью: не ошибся ли я? Но я также спросил себя, с полным
уважением к ним, правильно ли видят они сами, находясь все более
или менее в центре политической сутолоки?
Между тем один замогильный голос внес в этот спор одно
очень важное свидетельство. Спустя некоторое время после
выхода моей книги и статей, посвященных ей в прессе, появились
посмертные мемуары одного очень образованного либерального
журналиста, который был связан с высшими руководителями
партии и который участвовал в их совещаниях, сэра Вемиса Рай-
да. Он также был очень близок к кокусу, и вот его оценка in
extremis о роли этого последнего: «Влияние кокуса на
политическую жизнь Англии было велико, и, к сожалению, я должен
сказать — оно не было благотворным. Основатели кокуса думали
положить конец влиянию, оказываемому в партии котериями и
618

классами или привилегированными лицами. Те, кто, как я, был
интимно и активно связан с кокусом и с федерацией, знают, что
на практике новая система, далекая от того, чтобы разрушить
управление котерий, просто-напросто заменила одну систему коте-
рий другой». Намекая на те опасения, которые кокус вызывал с
момента своего появления и которые не были чужды ему самому,
сэр В. Райд говорит, что он сам скоро убедился в том, что власти
кокуса были поставлены действительно очень серьезные
границы, что он ничего не мог сделать против выраженной воли
страны, что самая сильная и самая искусная организация была
бессильна противостоять большому народному движению. Не
колебался ли он, оказывая поддержку кокусу? «Между тем я должен
теперь признаться, что, не изменяя своего мнения о границах
власти партийной машины, я уже не рассматриваю ее как
безвредную. Я думаю, что нельзя отрицать того очень большого вреда,
который принесла новая система не только духу либерализма, но и
судьбе либеральной партии. Она внесла новый дух в направление
нашей партии — дух, слишком склонный рассматривать погоню за
избирательными голосами в качестве единственной большой цели,
к достижению которой надо стремиться путем каких угодно
средств. Она дала человеку машины, интригану и wire-puller гораздо
большую власть, чем та, которой он должен был бы обладать, ввиду
того, что его власть, как общее правило, не сопровождается
соответствующей ответственностью. Но, прежде всего, она уменьшила
значение члена парламента и превратила его в делегата,
вынужденного более или менее приспособляться к желаниям уже не
совокупности своих доверителей, но партийной организации, которая
стремится узурпировать права избирателей»*.
Я и не говорил ничего другого.
Новое исследование, которое я проделал в эти последние годы,
позволило мне проверить детали, так же как и общее впечатление
моей картины, и если в некоторых отдельных случаях пришлось
внести поправки, чтобы смягчить краски, то это было сделано как
в отношении Англии, так и в отношении Соединенных Штатов.
Что же касается пессимизма, в котором меня упрекали, то я
от него не отказываюсь, даже наоборот. В демократии, где чаще
всего слышатся голоса льстецов и где из-за какого-то неведомого
мне благочестия считают нужным закрывать глаза на пороки
народного управления, в интересах общественности следует
называть вещи собственными именами и даже громко кричать о них.
В старых английских университетах существует должность
«публичного оратора», который должен произносить похвальные речи
всем лицам, которым дается почетная степень. В
противоположность этой должности публичного хвалителя, в демократиях
должна была бы существовать должность «публичного пессимиста».
Воспоминания сэра Wemuss Reid, 1905 г., с. 219.
619

Однако, если назначение на эту должность, согласно доброй
демократической традиции, происходило бы путем выборов, то
весьма вероятно, что кандидатом был бы намечен Таммани холл.
Мне возражали, что зло партийного режима не является
единственным; существуют-де еще другие болезни, свойственные
демократии. Да, конечно. Но разве это возражение? Коли кто-либо
страдает туберкулезом или подагрой, разве это основание для того,
чтобы не обращать серьезного внимания на болезнь глаз, которая
угрожает слепотой? Я иду даже дальше: не только режим партии
не является единственным злом демократии, но некоторые из его
печальных последствий встречаются также и там, где система
жестких партий не превалирует. Так, например, проституирование
общего интереса в пользу частных интересов, фаворитизм,
регулярное использование администрации для обслуживания
избирательных интересов депутатов, на что так жалуются во Франции,
развились в гораздо более мягких формах партийного режима, чем ко-
кус. Но разве из-за этого проблема партийного режима при
демократии уничтожается или теряет в своем значении?
Другие критики действительно думают, что эта проблема
лишена значения и что не режим партии и кокус угрожают
демократии, но что ее врагом является капитализм — то, чего будто бы
я не замечаю. Эта критика, мне кажется, происходит от
исключительно упрощенной — однако очень широко распространенной
в настоящее время — концепции, находящей причину всех зол в
капитализме, подобно тому, как раньше при всяком удобном случае
говорили: «В этом виноват Вольтер». Я порицаю больше, чем кто-
либо, хищничество капитализма, у меня столько презрения к
плутократии, как ни у кого другого, но я не дал себя загипнотизировать
словом «капитализм», и я не думаю, что достаточно ненавидеть его
или даже стрелять в него. Я смотрю вокруг него, чтобы видеть, где
он черпает свою силу, на что он опирается, но я вынужден
констатировать, что ему благоприятствует между прочим и нынешний
политический порядок, что для того, чтобы достичь своих целей, он
пользуется современными политическими методами, и я говорю
тем, кто горит таким сильным негодованием против капитализма:
смотрите, не забудьте о том, что экономическая жизнь течет по
политическому руслу и что, если последнее осквернено, то оно
заражает собой все, что через него проходит.
Осуждение партийного режима, которое является
центральным пунктом моей книги, слишком шокировало общепринятое
мнение, чтобы не вызвать критики и протестов. Одни,
рассматривая партийную систему почти как явление естественного
порядка, или как явление, зависящее как бы от провидения, или как
политическую комбинацию, которая именно и создает собой
превосходство и величие парламентаризма, довольствовались тем,
что констатировали слепоту или несознательность автора. Другие,
не отрицая зла партийной системы, покорно принимали ее как
неизбежное зло, против которого они не знают никаких средств.
620

Указанное мною разрешение вопроса кажется им сомнительным
или трудным, если не невозможным для осуществления.
Промежуток времени, истекший с тех пор, как мои тезисы
столкнулись с тезисами моих критиков, слишком мал, чтобы для
разрешения нашего спора можно было обратиться к эволюции
мысли или к эволюции жизни. Между тем мне кажется, что
тенденции общественного сознания и политической практики,
выявившиеся в последние годы, склоняются скорее в мою сторону.
Дезагрегация партий и в то же время разложение старой веры в
партии идут вперед крупными шагами; дискредитация системы
растет; сами высшие вожди партий потеряли веру. Совсем
недавно (в июне 1 909 г.) Асквит, принимая в парламенте членов Думы,
этих новообращенных представительного режима, сказал им:
«Грубое и резкое разделение представительного собрания,
делящегося на две партии, с большей или меньшей точностью
соответствовавшее действительности, быть может, уже стало делом
прошлого. Эластичная и гибкая, всегда приспособляющаяся к
изменяющимся условиям партийная организация является основной
базой эффективного выражения общественного мнения и
бесперебойного функционирования парламентской машины».
Вот за такую-то «эластичную и гибкую партийную организацию,
всегда приспособляющуюся к изменяющимся условиям», я и борюсь.
Крик возмущения против партийного правоверия, против
тирании нынешней системы раздается все громче и громче.
Крупные политические реформы, которых требуют с разных сторон,
как, например, пропорциональное представительство,
референдум, народная инициатива, все они если и не направлены
непосредственно на свержение партийного ига, то в той или иной мере
отвечают этой задаче*. Все эти реформы идут в том же
направлении, куда ведут и предложенные мною решения: к распаду
постоянных партий, к свободным группировкам в парламенте и вне
его и к опросу нации по определенным проблемам.
Наконец, уже в самой политической практике положено
начало осуществления этих реформ. Читатель вспомнит об
учреждении в последние годы в Соединенных Штатах официальных
non partisan primaries для намечения кандидатов на
муниципальные, судебные и некоторые другие должности. Эти первичные
собрания являются ничем иным, как внепартийным
предварительным голосованием, которое я предлагал. Свободные большинства
в парламенте с составом, изменяющимся в зависимости от
вопросов, казавшиеся, когда я развивал их идею, если не утопичны-
Вот что написано в большом политическом обозрении по поводу
введения референдума в программу английской консервативной партии:
«Энтузиазм, с которым умеренные люди во всех странах приветствовали
появление референдума, был обязан инстинктивному чувству, что он откроет
путь, на котором можно будет спастись от партийной тирании» (The
Quarterly Review, январь 1911 г.).
621

ми, то хаотичными, уже существуют в хорошо организованном
парламентаризме Бельгии и ведут к тому, что создается «новая
концепция управления». Индивидуальная ответственность
министров, которую я предлагаю вместо солидарной ответственности
и которая одним крупным английским органом была признана
«несовместимой с парламентской формой управления и, в
сущности, со всякой другой формой управления», стройно и хорошо
функционирует в Швейцарии. В последнее время можно было
также наблюдать развитие применения и усиление роли лиг,
посвященных защите каких-либо частных задач в ущерб
постоянным партийным организациям.
Вытеснят ли эти лиги постоянные партии — изменение,
которое я рассматриваю в качестве жизненного для демократии, —
этот вопрос не является в настоящий момент самым важным. Это
изменение сможет произойти лишь после довольно долгой
эволюции, так как оно обязательно предполагает демократию, в
которой политическое образование будет стоять выше, чем сейчас.
И очень вероятно, что даже позже, когда концепция лиг
вытеснит собою постоянные партии, она не будет осуществлена в свой
полной логической чистоте, как это обычно случается со всеми
политическими концепциями. Демократическое управление,
задыхающееся при партийном режиме, требует более гибкого,
более эластичного способа действий. Концепция лиг, внушаемая
самим политическим опытом, дает наиболее ясное, наиболее
законченное выражение этой практической необходимости. Пойдет ли
эволюция избирательных методов по пути, указанному этой
концепцией, и сольется ли она с ней окончательно, на этот вопрос
сможет ответить лишь будущее. Но необходимо обладать
формулой решения, отвечающей практическим нуждам, и все же эта
формула будет заключать в себе лишь гипотетическое и
предварительное решение, она даст лишь направление.
Первой, наиболее злободневной, задачей является внедрение
в сознание необходимости перемены и уничтожения ложных
понятий и предрассудков, на которые опирается нынешний режим.
Это дело морального и интеллектуального очищения является
первым условием общественного прогресса. При осуществлении
этой задачи не следует пугаться ни силы традиционных понятий,
которая кажется непоколебимой, ни чрезвычайной трудности
внедрения новых понятий и установления соответствующей
линии поведения, наперекор старым интеллектуальным и
моральным привычкам. Нас также не должно останавливать квази-акси-
оматическое мнение, не допускающее, чтобы представительное
управление могло функционировать без борющихся друг с
другом постоянных партий, и охотно рассматривающее
противоположную гипотезу как заблуждение ума. Не считали ли наиболее
крупные умы древности, и в том числе Аристотель, аксиомой, что
рабство является необходимым условием жизни всякого хорошо
организованного общества? Но в сознание людей проникла про-
622

тивоположная идея о равноценности всякой человеческой
личности, и лицо мира изменилось, хотя даже по прошествии двадцати
веков эта равноценность фактически еще полностью не
осуществлена. Как бы ни было ограничено действие, производимое в
умах новыми идеями, они одновременно изменяют как
мышление, так и поведение. Эти мысли руководили мной в моей работе.
Я находил также необходимым выяснить недостатки партийного
режима, не останавливаясь перед опасениями оказаться
пессимистом. С самого начала я находил и нахожу еще сейчас, что
значение этой работы скорее заключается в ее разрушительной
части, чем в созидательной. Разумеется, конечно, что я никогда не
рассматривал разрушение как самодовлеющую цель. Концепция
лучшего порядка никогда не покидала меня, возбуждая мой пыл
в изучении существующего зла. Не ошибочно ли надеяться найти
противоречие между моей пессимистичной манерой
рассматривать настоящее и идеализмом моей политической философии: я
могу сказать, перефразируя стихи «Метаморфоз»: Video
détériora, meliora probo hortorque.
Но говорят, что эта философия порочна в своей основе: она
«интеллектуалистична», она ищет своего вдохновения и в разуме,
и в свободе. Эта критика исходит не только из лагеря
традиционалистов и от адептов силлабуса. В недавно выпущенной книге*,
которая привлекла к себе внимание, один передовой, по своим
политическим взглядам, английский публицист присоединился к
этому положению для того, чтобы вступить в строй против
старой политической науки, цитируя двух ее типичных
представителей: г. Брайса, знаменитого автора American Commonwealth, и
автора этой книги. Последний будто бы противопоставляет
наблюдаемым им фактам «свободный разум», «свободу»; г. Брайс, в
свою очередь, говорит о «демократическом идеале» и об
«идеальной демократии». Что это такое значит — «идеальная
демократия», или, как говорил Жозеф де Местр: «Что это за женщина?»
Г. Брайс говорит: «При идеальной демократии каждый гражданин
умен, патриотичен и незаинтересован». «Ни один врач, —
замечает г. Грэм Уоллес, — не начнет теперь медицинского трактата
словами: идеальный человек не нуждается в пище и недоступен
действию бактерий, но этот идеал далек от действительного
населения, которое мы знаем». Старой политической науке ученый
английский публицист противопоставляет политическую науку,
основанную на психологии; отвергая абстрактные концепции
XVIII века и занимаясь изучением не установлений, а фактов
человеческой природы, она будто бы старается различить
инстинкты и импульсы, которые она проявляет в политической жизни,
для того чтобы учитывать их в действии.
* Graham Wallas. Human nature in politics (Грэм Уоллес «Человеческая
природа в политике», 1908 г.).
623

Я, со своей стороны, соглашаюсь с этой концепцией
политической науки, хотя она и несколько узка; я тем более охотно под
ней подписываюсь, что нахожу в ней то, что говорил сам
несколько времени тому назад. В предисловии к моей книге я
говорил: «Я придаю значение не политическим формам, а
политическим силам. Самый метод наблюдения, введенный в
политическую науку «Духом законов», преимущественно относился к
установлениям, законам, пренебрегая конкретными людьми,
которые их создают и ими пользуются». «Нужно применить метод
наблюдения к политическому действию, нужно наблюдать
проявления этого действия, и эти наблюдения помогут нам выявить
склонности и стремления умов, деятельность воль, которые
приводят в движение политическое общество». Предлагая различные
изменения в легальной и нелегальной организации демократии, я
указал, что они не имеют никакой самодовлеющей ценности и
что они имеют значение лишь в связи с тем психологическим
влиянием, которое они призваны производить на гражданина (см.
выше, с. 613). Где же расхождение между автором
«Человеческой природы» и мной? Создается впечатление, что я стремлюсь
регулировать человеческие отношения разумом, тогда как разум
далеко не господствует в человеческой природе, которая
главным образом состоит из иррациональных импульсов и
инстинктов, из подсознательных движений. Следовательно, моя
политическая психология будет плохой психологией, в то время как та
психология, которая признает главенство иррациональных
импульсов, будет хорошей, истинной.
Разумеется, я не могу согласиться с таким заключением, но
не вижу никаких затруднений в том, чтобы принять предпосылки
г. Грэма Уоллеса. Человек подчиняется в своих действиях в
меньшей степени рассудку, чем своим импульсам и неосознанным
привычкам. Я с этим согласен. «Если даже исключить те случаи,
когда человек действует по привычке, то только небольшая часть
его действий и поступков может быть отнесена к
интеллектуальному расчету». Это очень возможно. Но если пропорция
иррациональных тенденций так велика у человека в обществе, не
следует ли из этого, что нужно сделать тем больше усилий, чтобы
ее уменьшить и в возможной степени увеличить пропорцию
разума? Разве это не императивный долг всех тех, кто заботится о
публичном благе, в особенности в демократии, где судьбы
государства находятся в руках большой массы граждан? Или же
нужно преклоняться перед тем фактом, что действия гражданина
чаще всего определяются иррациональными чувствами, и просто-
напросто смириться с этим? Если это то, чего требует новая
политическая психология, то это уже употреблялось, но без
определенного названия: всякий политик американской машины, как об
этом вспомнит читатель, «занимается изучением эмпирической
психологии: он изучает окружающих его людей и их слабости»,
чтобы лучше их эксплуатировать (см. выше, с. 428). Но г. Грэм
624

Уоллес имеет возвышенную душу, и он стремится в целях
публичного блага обуздать инстинктивные импульсы и неосознанные
привычки. У него, значит, также есть идеал? И он даже придает
ему особое значение: «В политической эволюции, — говорит он, —
одним из наиболее важных явлений было последовательное
творчество таких новых моральных качеств, идеалов, как
справедливость, свобода и право» («Человеческая природа», с. 73). Эти
идеалы имеют большое политическое значение именно для
«политического искусства обуздывать страсти». «Это искусство
требует обдуманного выбора и учета новых моральных и
интеллектуальных концепций новых идеальных сущностей, к которым
могли бы быть направлены наши аффекты и наши желания» (там
же, с. 1 85). Но если эти «идеальные сущности» существуют и
являются действующей силой, то можно ли смеяться над г. Брай-
сом и представленной им политической наукой?
Но, возразит г. Уоллес, существуют идеалы и идеалы. Идеал
старой политической науки является чистым понятием разума, «интел-
лектуалистическим» произведением, в то время как его идеал
является естественным продуктом социальной эволюции,
«последовательных творений социальной среды». Для психологии и
социологии настоящая природа и происхождение идеала могут
представлять важное значение, для политики же они не представляют
никакого значения. Для политики важно не их происхождение, а их
действенное значение; являются ли идеалы правосудия и свободы
последовательными творениями социальной среды или же интел-
лектуалистической концепции, если они имеют одинаковое
содержание, то результат их действия не может быть различным.
Человек в обществе до того, как его коснется идеал, конечно, не станет
спрашивать, каково его происхождение, носит ли он
социологическую или интеллектуалистическую марку. Для политики, по
крайней мере, это различение является чисто схоластическим.
Но интеллектуалистический идеал, — говорит еще г. Уоллес, —
является абстрактным и абсолютным. Без сомнения, и его идеал
является таковым же, как и всякое определение идеала. Идеал
искажается не абсолютным и абстрактным характером его
концепции — исключая, конечно, утопические идеалы, — но
абсолютным и абстрактным характером его применения. Осторожный
политик, так же как и практический моралист, не применяет
своего идеала в пустом пространстве к абстрактным людям или к
абстрактной среде, он знакомится с почвой, изучает людей и вещи
и приспособляет к ним свои средства. Идеал является
одновременно и источником вдохновения, и обозначительным знаком для
ума на той бесконечной дороге, по которой он идет, высшей
точкой, какую может достичь его интеллектуальное зрение, но не
его действие. Он заранее подчиняется тому, что его идеал может
осуществиться лишь в ограниченных пределах и в ослабленной
форме. После того как я проделал большое психологическое
исследование демократии и выдвинул девиз: Habeas animum, я счел
625

необходимым прибавить: «Вопрос не в том, чтобы уничтожить
формализм, но в том, чтобы уменьшить его значение и увеличить
значение суждения, которого никогда не будет достаточно.
Чувство всегда будет действовать на большинство людей с большим
могуществом, чем рассудок, но необходимо уменьшить власть
слепых импульсов и оставить в поведении граждан больше места
для рациональных мотивов» (см. выше с. 615).
При таких условиях я нахожу лишь чисто теоретический
интерес в дискуссии, на которую меня вызывает автор
«Человеческой природы» в одной статье обозрения, посвященного моей
книге, в которой он говорит: «Главным недостатком книги я
считаю то, что в ней нет анализа концепции «свободного разума».
Зачем мне бросаться в эту метафизику? Ей нечего делать в
политике. Позвольте мне привести по этому случаю один
маленький факт: в Нью-Йорке один образованный гражданин старался
обратить избирателя, который хотел голосовать за скверных
коррумпированных политиков, занесенных в список его партии.
«Послушайте, если дьявол будет занесен в список, разве вы будете
голосовать за него?» — «Да, я буду за него голосовать», — ответил
избиратель. Этот избиратель, очевидно, рассуждает, когда он
говорит себе: «Я обязан голосовать за список моей партии; дьявол
занесен в список, нужно, следовательно, чтобы я голосовал за
дьявола». Но его разум пленен предрассудком «списка» и
«регулярности». Если мне удастся убедить его обращать внимание на характер
людей, занесенных в список, вместо того чтобы слепо голосовать
за них, я освобожу его разум от зловредного предрассудка
регулярности, оставив свободно существовать в нем другие
предрассудки. Нужно ли мне после этого следовать за г. Грэмом Уоллесом в
рассмотрении тех изменений, которые Дарвин, биологи и
психологи внесли в понимание терминов «свободный» и «разум»?
В итоге оказывается, что г. Уоллес, представляя собой
политическую науку будущего, является таким же «интеллектуалистом»,
как и мы прочие, представители отсталой политической науки, и
даже еще гораздо большим, чем мы. В действительности он
ставит во главу политических исследований изучение
психологического трактата, содержащего все факты по поводу человеческого
типа, полезность которого в политике доказана опытом, причем
эти факты должны быть подобраны таким образом, чтобы можно
было всегда легко припомнить ранее приобретенные знания,
когда это будет нужно (там же, с. 123). Это может быть нужно не
при изучении прошлого, но при разрешении практических
случаев. Таким образом, когда политический деятель окажется перед
определенным положением, он немедленно справится в этом
психологическом трактате, составленном в виде справочника, по
поводу психологических фактов, относящихся к
соответствующему человеческому типу, и будет действовать в соответствии с
этим. Но не напоминает ли этот метод метод того писателя,
который, желая писать обозрение китайской философии, изучал в
626

Британской энциклопедии сперва статью «философия», а затем
статью «Китай»? Между тем этим методом пользуется г. Уоллес,
так как, «принимая метод биолога», он вводит в политическую
психологию факты, относящиеся к человеческому типу, к
наследственным изменениям этого типа и к влиянию среды на действия
и импульсы (там же, с. 122). Но так как он не может ввести в
нее факты, относящиеся к бесконечным комбинациям
примитивных чувств, к их взаимной реакции и ее результатам, то он
пришел к тому, что стал изучать человека, а не людей, что прежде
всего необходимо для политики. В конечном итоге получается,
что недостаточно обесценивать идеал и разум и возводить в
политическую науку факты человечесои природы для того, чтобы
обновить эту науку. Пример самого г. Уоллеса доказывает, что
факты человеческой природы могут рассматриваться так же
абстрактно, как и концепции человеческой природы, которые он им
противопоставляет.
Мне почти не приходится напоминать о том, что такое
обесценение разума и идеала, какое мы только что видели, не
является единичным и случайным фактором в движении современных
идей. Представители самых различных и даже антагонистичных
школ объединяются в крестовом походе против принципов,
которые как бы лежат в основе современной политической философии
и современного государства. Такие ярые сторонники реакции,
какими во Франции являются борцы за королевство и римскую
церковь, замаскированные в позитивистов и эмпирических философов,
отрицают идею и преклоняются перед фактом, превознося
преемственность традиции, национальный инстинкт и такие великие
естественные законы, как неравенство и сила. Они
противопоставляют традиционную власть, иерархию и дисциплину анархической
воле индивидуума, творению анархического разума. Они находят
невольных союзников в лице некоторых социологов, которые,
исповедуя современную политическую веру, держатся того научного
кредо, что общество основано на инстинктах и привычках, а не на
идеях. Увлеченные доктриной «социального факта», единственно
создающего право и мораль, они приходят к тому, что
рассматривают моральную и интеллектуальную индивидуальность в качестве
абстракции и сводят права и обязанности человека в обществе к
узкому социальному сектантству, к обязательству приспосабливаться
к обществу в том состоянии, как оно есть или каким оно
естественно стремится стать. Рациональный идеал являлся бы,
следовательно, пользуясь языком предка социологии, Опоста Конта,
«бунтом индивидуума против вида».
К философам и теоретикам присоединяются практические
деятели, выдвигающиеся в авангард для того, чтобы обесценить
индивидуальный разум и сковать его в рамках крепкой
организации. Это некоторые школы социалистов, и, между прочим,
фабианские социалисты, видным представителем которых является
цитированный здесь английский писатель Грэм Уоллес. Испове-
627

дуя демократическую веру, по крайней мере на словах, они не
доверяют политическим способностям масс, и для осуществления
счастья общества, являющегося их высшей целью, они хотели
бы, вдохновляясь Карлейлем, передать управление избранным,
бюрократизированным экспертам. Народные выборы не внушают
им большого энтузиазма, и они враждебно относятся к таким
реформам, как пропорциональное представительство и
референдум, которые дали бы возможность укрепиться индивидууму. В
их глазах, так же как и в глазах многих других неанглийских
социалистов, в политике имеет значение только результат: прежде
всего нужно, чтобы избиратель «голосовал хорошо», а не то,
чтобы он голосовал сознательно и обдуманно. «Вожди
социалистов, — утверждает один писатель, французский социалист,
говоря о своих соотечественниках, — рассматривают массы как
пассивное орудие в своих руках, как ряд нулей, которые
увеличивают собой значение стоящей перед ними цифры».
И таким образом все — одни, подчиняясь своей ненависти к
демократии, другие, искренно и объективно стремясь к поискам
истины, и, наконец, третьи, заботясь о счастье трудящихся
масс, — все они, как говорят англичане, хотят играть Гамлета без
Гамлета. Преднамеренно или нет, все они отворачиваются от
индивидуума и часто ожесточаются против него. Он сильно всех
стесняет: для одних он воплощает собой ненавистную
демократию, другим он нарушает ученые схемы социального факта; он
мешает коллективистическим концепциям новых социальных
реформаторов и их якобинским тенденциям. Чтобы его ограничить,
сознательно или бессознательно, стремятся лишить его того, что
составляет его силу: власти разума и могущества идеала. Те, кто
утверждают наличие этой власти и этого могущества, являются
либо несчастными, либо врагами народа, либо фанатиками, либо,
коротко говоря, «мыслителями».
Я, конечно, не собираюсь возобновлять здесь спора между
«мыслителями» и их врагами, в котором я, вероятно, не смог бы
многого прибавить к тому, что было уже сказано мною раньше.
Я только хочу выяснить для нас всех, «мыслителей», мораль этого
нападения на «интеллектуалистическую» политическую науку,
поводом для которого послужила моя книга. Пока нам не будут
преподносить ничего другого, кроме подновленных мыслей Жо-
зефа де Местра или идей исторической школы под научным
соусом и более связанных теорией, чем «политическая физика» или
«политическая психология», мы можем продолжать наш путь,
пытаясь всегда соединять идею и факт в их естественной и
действительной научной гармонии, всегда сохраняя веру в разум и
идеал и всегда стремясь по возможности внедрять их в жизнь.
Результаты, быть может, не всегда будут соответствовать нашим
усилиям, мы, быть может, часто будем обмануты в наших
ожиданиях, но мы никогда не будем побеждены, ибо, пока будет
существовать идеал, борьба будет продолжаться.

Комментарии
Социальная структура английского общества отличалась более высокой
социальной мобильностью аристократии, чем в континентальной
Европе. В состав привилегированного сословия могли входить
представители незнатных социальных групп при том условии, что они приобретали
земельные владения, вели соответствующий образ жизни и получали
влияние в своем округе. Привилегированное сословие пополнялось,
поэтому, за счет разбогатевшего купечества или крестьянства. Теряя
владения, данное лицо соответственно выбывало из состава сельского
дворянства. Таким образом, социальный статус и собственность были
взаимосвязаны иначе, чем в странах континентальной Европы, а
правящий слой оказывался более социально мобильным и гибким в
изменявшихся политических условиях.
Сквайр — сокращенный вариант более раннего термина — эсквайр
(esquire) (почетный титул — щитоносец). Этот титул давался в Англии
лицам, занимавшим государственные должности начиная от мирового
судьи; имевшим степень доктора, а также звание барристера
(поверенного при высших судах). Сокращенная форма «сквайр» — означала в
Англии помещика, в Северной Америке — мирового судью.
Джентри (gentry) — сельское дворянство в Англии. Лица данного слоя
назывались джентльменами, а наиболее влиятельные — сквайрами.
Титулованная знать (nobility) или пэры — наиболее крупные
землевладельцы, обладавшие правом заседать в верхней палате парламента.
Представители аристократии, принимавшие активное участие в
феодальных войнах, в новое время были уже крайне немногочисленны, и
в состав джентри вошли новые социальные группы. Джентри
представляют тот социальный слой, который обладал значительным влиянием в
парламенте и местном управлении.
Чатам (Chatham) — титул Уильяма Питта Старшего (1708—1778) —
премьер-министра Великобритании, лидера партии вигов.
Блэкстон (Blackstone) Уильям (1723—1780) — английский теоретик
права, автор знаменитого труда «Комментарии к английским законам»
(Commentaries on the Laws of England). В России этот труд был
переведен в 1780—1782 гг.
Дизраэли (Disraeli) Бенджамин (1804—1881) — выдающийся
английский государственный деятель, получивший в 1876 г. титул лорда Би-
консфильда, писатель, автор ряда романов.
Уэсли (Wesley) Джон (1703—1791) — основатель религиозной секты
методистов, автор исторических сочинений и проповедей.
Тэн (Taine) Ипполит (1828—1893) — французский философ и историк
литературы.
Руссо (Rousseau) Жан-Жак (1712—1778) — французский писатель и
философ, автор знаменитого труда «Об общественном договоре», ряда
других трудов, где дается обоснование принципа народного
суверенитета.
Пристли (Priestley) Джозеф (1733—1804) — английский химик и
философ.
Смит (Smith) Адам (1723—1790) — философ и экономист, автор
классических трудов по политической экономии.
629

12 Формула — Laissez faire, et laissez passer — впервые во Франции —
требование свободы деятельности и движения — означала в условиях
буржуазной модернизации борьбу с сословными и политическими
ограничениями, старым порядком в принципе, невмешательство власти
государства в экономику.
13 Пэн (Paine, Пейн) Томас (1737—1809) — английский публицист,
выступавший в защиту прав человека, за независимость Америки.
14 Годвин (Godwin) Уильям (1756—1836) — английский публицист, автор
трактатов о свободном общественном строе, основатель анархизма.
15 Бентам (Bentham) Иеремия (1748—1832) — английский юрист и
философ, основатель доктрины утилитаризма, согласно которой
нравственность и права основываются на представлении об их общественной
пользе, достижении большей суммы счастья для возможно большего
числа людей.
16 Милль (Mill) Джон Стюарт (1808—1873) — философ, общественный
деятель, основатель позитивизма в Англии.
1 ' Байрон (Byron) Джордж Ноэл Гордон (1788—1824) — английский поэт
и общественный деятель, пэр Англии и член Палаты лордов, участник
национально-освободительной борьбы в Греции.
18 Пиль (Peel) Роберт (1788—1850) — премьер-министр Великобритании,
проведший в 1846 г. отмену протекционистских пошлин на ввоз хлеба,
чему предшествовала активная общественная борьба за отмену так
называемых «хлебных законов». Протекционистские законы были
выгодны земельной аристократии, но препятствовали промышленному
развитию и противоречили интересам средних слоев общества.
*9 Греви (Grevy) Жюль (1807—1891) — французский политический
деятель, республиканец, президент республики (1879—1887).
2^ Оксфордское движение — движение за обновление церкви, начавшееся
с выступлений оксфордского богослова Дж.Кибла против
вмешательства государства в церковные дела. Оно получило распространение в 30—
40-е гг. XIX в., оставив след в духовной жизни западного христианства.
21 Дизраэли стал во главе движения деятелей партии тори в 40-е годы XIX
в. Эта группа, стремящаяся модернизировать программу партии,
называла себя «Молодая Англия».
22 Карлейль (Carlyle) Томас (1795—1881) — английский философ,
историк и публицист.
23 Кингсли (Kingsley) Чарльз (1819—1875) — английский проповедник,
деятель христианско-социального движения, начатого Ф.Д.Морисом
(Maurice) (1805—1872) — священником и профессором.
24 Диккенс (Dickens) Чарльз (1812—1870) — английский писатель,
гуманист и моралист, известный социальной направленностью своих
классических произведений, пользовавшихся огромным влиянием в
Англии, Америке и России.
25 Манчестерская школа — общественное движение, возглавленное
председателем Торговой палаты в Манчестере Р.Кобденом, отстаивавшее
принципы свободы торговли и в этой связи боровшееся против
«хлебных законов» и других протекционистских мер. Принципы
Манчестерской школы создали основы классического либерализма в сфере
экономики и предпринимательства.
26 Кобден (Cobden) Ричард (1804—1865) — английский политический
деятель, крупный манчестерский коммерсант, член Палаты общин,
известен своей деятельностью как глава лиги против хлебных пошлин,
боролся за отмену Акта о навигации, призывал к разоружению и
созданию органов международного права. Опубликованы его политические
выступления и речи, создан клуб его имени для пропаганды идей
экономического либерализма.
27 Билль о реформе (Reform Bill) — принятый парламентом
законодательный акт, изменивший систему выборов в пользу средних классов. Ис-
630

следователи английского конституционализма высоко оценивают его
значение, подчеркивая, что реформа 1832 г. положила конец
корпоративному представительству в парламенте, введя новые гражданские
принципы наделения населения избирательным правом. Были
уничтожены традиционно существовавшие мелкие избирательные округа
(«гнилые местечки»), позволявшие манипулировать волей избирателей.
28 Пальмерстон (Palmerston) Генри Джон Темпль (1784—1865) — виконт,
английский государственный деятель, занимавший посты министра
иностранных дел, министра внутренних дел, премьер-министра.
Начинал свою деятельность в партии тори, а затем стал лидером вигов.
29 Талейран (Talleyrand-Périgord) Шарль Морис (1754—1838) — князь Бе-
невентский, герцог Дино, министр иностранных дел Франции,
участник Венского конгресса, автор мемуаров.
30 Чартизм (от Charter — хартия) — политическое движение в Англии
1830—40-х гг. Оно получило свое название от хартий (петиций),
поданных парламенту и содержавших требования всеобщего избирательного
права, тайного голосования, пересмотра фабричного законодательства
и отмены хлебных законов. Чартистское движение отражало тяжелое
положение рабочих в связи с промышленными кризисами.
31 Политический кризис 1846 г., который имеет в виду Острогорский,
связан с отменой «хлебных законов», осуществленной
премьер-министром Робертом Пилем в 1846 г. Политической борьбой, связанной с этой
акцией, был вызван раскол партии консерваторов, от которых
отделилась группа сторонников фритредерской политики (свободы торговли
от государственных ограничений) во главе с Гладстоном.
32 Билль о реформе 1867 г. — либеральная реформа избирательного
права, в результате которой был снижен имущественный ценз
избирателей. Реформа 1867 г. является (после реформы 1832 г.) важнейшим
этапом демократизации английского конституционализма. В результате
реформы число избирателей удвоилось, причем прежде всего за счет
городского населения.
33 Токвиль (Tocqueville) Алексис де (1805—1859) — французский
мыслитель и политический деятель, министр иностранных дел. Автор
классических трудов »Старый порядок и революция» и «Демократия в
Америке». Один из наиболее ярких представителей европейского либерализма.
3^ Монтескье (Montesquieu) Шарль Луи (1689—1755) — французский
правовед, философ, мыслитель, автор классического труда «О духе
законов», в котором обосновывается конституционный принцип
разделения властей.
35 Грэнборн или Солсбери (Salisbury) Роберт Артур Толбот (1830—1903) —
премьер-министр, лидер консерваторов, министр иностранных дел.
36 Брайт (Bright) Джон (1811 —1889) — английский политический деятель,
член парламента и министр в кабинетах Гладстона; борец за отмену
хлебных пошлин, его взгляды близки позиции Кобдена по вопросам
свободы экономической деятельности от государственного контроля.
37 Веллингтон (Wellington) Артур Уэлсли (1769—1852) — герцог,
английский фельдмаршал, победитель Наполеона при Ватерлоо (1815),
позже — премьер-министр кабинета тори.
38 Георг III (1738—1820) — английский король, при котором была
признана независимость Североамериканских колоний, противник
Французской революции и Наполеона. При нем Англия присоединила
Канаду (Парижский мир 1763 г.).
39 После присоединения Ирландии был уничтожен самостоятельный
ирландский парламент и Ирландия получила места в английском
парламенте — в Палате лордов и Палате общин. Эмансипация католиков
1829 г. дала ирландцам реальный доступ в Палату общин. С этого
времени борьба за отмену Акта об унии с Англией стала вестись в
конституционных формах.
631

40 Питт (Pitt) Уильям, Младший (1759—1606) — член Палаты общин,
премьер-министр, провел акт унии Англии с Ирландией (1798).
Противник Французской революции, начал борьбу с Наполеоном.
4* Чемберлен (Chamberlain) Джозеф (1836—1914) — английский
политический деятель, вначале либерал, позднее консерватор. Являлся
идеологом колониализма, отстаивал протекционизм.
42 Гаусман (Haussman, Оссман) Жорж-Эжен (1809—1891) —
французский политический и административный деятель, сторонник Наполеона
III, известен масштабными работами по переустройству и украшению
Парижа.
43 Речь идет о политике правительства Дизраэли в период заключения
мирного договора России с Турцией 1878 г. Ее суть состояла в том,
чтобы не дать России воспользоваться плодами победы в русско-турецкой
войне. Был созван Берлинский конгресс из представителей шести
великих европейских держав и Турции, по решению которого Болгария
была разделена на вассальное княжество и турецкую провинцию
Восточная Румелия. Румыния, Сербия и Черногория были объявлены
независимыми, Босния и Герцеговина были переданы в управление
Австрии, был также подтвержден нейтралитет Проливов. Дизраэли (лорд
Биконсфильд) явился одним из наиболее влиятельных оппонентов
России.
44 Гладстон (Gladstone) Уильям (1809—1898) — крупный английский
политический деятель, вначале тори, а затем — вождь либеральной
партии, премьер-министр в 1868 — 1874 гг. После поражения на выборах
1874 г. вновь являлся премьер-министром в 1880—1886 гг. и в 1892—
1894 гг. Среди важнейших политических акций его правления — закон
об отделении церкви от государства в Ирландии, закон о тайном
голосовании. Сторонник автономии (гомруля) для Ирландии. Он являлся
также талантливым оратором, публицистом и писателем.
45 Гартингтон (Hartington) Спенсер Кавендиш (1833—1908) — министр в
кабинете Гладстона, а позднее Солсбери, один из вождей либерального
унионизма, разошедшийся с Гладстоном по Ирландскому вопросу.
4^ Парнел (Parnell, Парнелл) Чарльз Стюарт (1846—1891) — ирландский
политический деятель, лидер партии ирландских сепаратистов,
сторонник самоуправления. Учредитель Ирландской земельной лиги.
47 Мадзини (Mazzini) Джузеппе (1805—1872) — активный деятель
революции 1848—1849 гг., лидер национально-освободительной борьбы в
Италии.
4^ Речь идет о государственном перевороте 2 декабря 1851 г., когда Луи
Бонапарт, избранный президентом французской республики в декабре
1848 г., распустил Национальное собрание и Государственный совет,
арестовал политических противников и подавил восстание с помощью
военной силы.
49 Кошут (Kossuth) Лайош (1802—1894) — венгерский политический
деятель, лидер борьбы за независимость Венгрии от австро-венгерской
монархии. Блан (Blanc) Луи (1811 —1882) — французский
политический деятель, социалист, член Временного правительства в период
революции 1848 г. Ледрю-Роллен (Ledru-Rollin) Александр Огюст (1 807—
1874) — французский политический деятель, член Временного
правительства, радикал-республиканец. Леру (Leroux) Пьер (1797 —1871) —
французский философ, один из основателей христианского
социализма, последователь К. де Сен-Симона. Герцен А.И. (1812—1870) —
русский философ, революционный мыслитель, публицист, один из
основателей народничества.
50 В 1888 г. консервативный кабинет Солсбери провел закон о реформе
местного управления. Управление в графствах было построено на тех
же принципах выборности, что и в городах. Административные округа
(сельские и городские) сохранили название графств: советы графств
632

стали избираться налогоплательщиками на три года. Система местного
самоуправления, установившаяся после реформ, характеризовалась
значительной степенью самостоятельности и децентрализации. С
изменением принципов организации местного управления связаны
изменения в системе выборов, а следовательно, и формировании партийных
структур.
5* Острогорский упоминает второе министерство английского
политического деятеля У.Гладстона, лидера либеральной партии, относящееся к
1880—1885 гг.
52 в 1884 г. (второй кабинет правительства Гладстона) был внесен
законопроект о новой избирательной реформе. После длительных
политических дебатов и противостояния Палаты общин и Палаты лордов
реформа 1885 г. состоялась. Принципы избирательного права, введенные
ранее для городов (в 1867 г.), были теперь распространены на
избирателей сельских районов. Реформа 1885 г. создала новую систему
округов и ликвидировала еще некоторое количество избирательных
местечек. Ее результатом стало дальнейшее развитие принципа равного
представительства.
53 В 1874 г. консерваторы во главе с Дизраэли одержали победу на
выборах, что привело к падению кабинета Гладстона. Биконсфильд был
премьер-министром с 1874 по 1880 г. На это время приходится высшая
точка внешнеполитической деятельности Дизраэли (ставшего лордом
Биконсфильдом).
54 Гартингтон (Hartington) Спенсер Кавендиш — первоначально министр
в кабинете Гладстона, а позднее лидер оппозиции в его кабинете.
Расхождение произошло по ирландскому вопросу. Упоминается эта
ситуация политической борьбы.
55 Черчилль (Churchill) Рандольф Генри Спенсер (1849—1895J —
политический деятель, лидер так называемой четвертой партии, стремившийся
обеспечить себе электорат популистскими обещаниями социальных
реформ. Лидер большинства в Палате общин. Занимал также должности
министра по делам Индии и канцлера казначейства.
56 Гомруль (Home Rule) — самоуправление. Политическая программа
сторонников самоуправления Ирландии в составе Британской империи.
Данная программа включала требование внутренней автономии
Ирландии с особым парламентом для решения вопросов внутреннего
значения, наряду с признанием верховных прав Короны. Вопрос о гомруле
для Ирландии явился одним из наиболее острых вопросов политической
борьбы, особенно начиная с 70-х гг. XIX в. Лидер либеральной партии
У.Гладстон дважды пытался провести решение о гомруле в английском
парламенте (1886 и 1893 гг.), но потерпел неудачу. Закон о гомруле для
Ирландии был принят значительно позднее, в 1914 г., а его реализация
отложена до окончания Первой мировой войны. По англо-ирландскому
договору 1921 г. Ирландия стала доминионом, а Северная Ирландия
осталась под властью Великобритании. В 1949 г. Ирландия
провозглашена республикой.
51 У.Гладстон — лидер либеральной партии, премьер-министр в 1868—
1874 гг. В это первое свое премьерство он провел Билль в пользу
отделения церкви от государства в Ирландии. В свои последующие
пребывания премьером активно стремился к проведению гомруля. Попытка
введения гомруля в 1886 г. была отвергнута Палатой общин. В 1894 г.
проект о гомруле прошел Палату общин, но был отвергнут Палатой
лордов. Это привело к отказу Гладстона от лидерства. Характеризуется
ситуация внутрипартийной борьбы.
5° Унионисты — часть английской либеральной партии, которая
отмежевалась от Гладстона во главе с лидерами — Чемберленом и маркизом
Гартингтоном (герцогом Девонширским), прежде всего из-за различия
позиций по вопросу об автономии Ирландии.
633

59 Гошен Джордж — английский государственный деятель, с 1886 г. один
из лидеров унионистов, в 1895—1900 гг. — первый лорд
адмиралтейства в кабинете Солсбери.
60 Морли (Morley) Джон — английский политический деятель,
статс-секретарь Ирландии в кабинетах Глад стона и Розбери, а затем лидер
оппозиции Чемберлену. В 1905 г. статс-секретарь Индии в кабинете
Кемпбелл-Баннермана.
61 Фактотум — исполнитель поручений.
62 Лабушер (Labouchere) Генри — английский политический деятель,
издатель газеты «Truth».
63 В 1892 г. Гладстон получил свое новое премьерство, продолжавшееся в
1892 — 1894 гг., когда он попытался провести гомруль, отвергнутый
Палатой лордов в 1894 г.
64 Розбери (Rosebery) Арчибальд Филипп Примроуз (1847—1929) — лорд,
член Палаты лордов, премьер-министр в 1894—1895 гт.
65 Англо-бурская война — война Великобритании против бурских
республик Южной Африки — Трансвааля и Оранжевого свободного
государства. Эта война шла в 1899—1902 гг. и завершилась превращением их
в колонии.
66 Асквит (Asquith) Герберт Генри (1852—1928) — премьер-министр
Великобритании в 1908—1916 гг., лидер либеральной партии. В его
премьерство началась Первая мировая война, а также было подавлено
восстание в Ирландии 1916 г.
67 Грей (Grey of Fallodon), Грей оф Фаллодон Эдуард (1862—1933) —
виконт, министр иностранных дел Великобритании в 1905—1916 гг.,
один из создателей Антанты.
68 Чемберлен (Chamberlain) Джозеф (1836—1914) — английский
политический деятель, либерал, с 1880 г. — министр торговли. Попытка Глад-
стона провести в 1886 г. при помощи либерального большинства
гомруль для Ирландии вызвала его сопротивление, его поддержали
либералы-унионисты, что привело к расколу либеральной партии. В 1895 г.
был министром колоний в кабинете Солсбери, отстаивал идеи
имперского могущества. С 1890-х гг. — консерватор, отстаивал
протекционистские приоритеты внешней политики. Речь идет об этом периоде
деятельности лидера.
*>9 Нонконформисты — члены религиозных сообществ, расходящихся с
господствующей церковью, не входящие в англиканскую церковь, в том
числе пресвитериане, конгрегационисты, методисты. Со временем
термин нонконформизма приобрел более широкое значение и стал
обозначать всех инакомыслящих.
70 Ллойд-Джордж (Lloyd George) Дэвид (1863—1945) — премьер-министр
Великобритании в 1916—1922 гг., один из лидеров либеральной
партии. В 1905—1908 гг. — министр торговли, а в 1908—1915 гг. —
министр финансов.
71 Кэмпбелл Баннерман (Campbell Bannerman) Генри (1836—1908) —
лидер либеральной партии, в 1886 и 1892—1895 гг. — военный министр,
премьер-министр Великобритании в 1905—1908 гг., выступавший за
социальные реформы и свободу торговли.
72 Черчилль (Churchill) Уинстон Леонард Спенсер (1874—1965) — до
1904 г. консерватор, затем — либерал, с начала 20-х гг. XX в. — один
из лидеров консервативной партии. В 1910—1911 гг. — министр
внутренних дел. В 1911 — 1915 гг. — морской министр, в 1919—1921 гг. —
военный министр. Премьер-министр и министр обороны
Великобритании в годы Второй мировой войны. В 1951 —1955 г. вновь был
премьер-министром Великобритании.
73 Ауспиции (лат.) — предсказания.
74 Как и Чемберлен у либералов, Р.Черчилль (1849—1895) у
консерваторов стремился расширить социальную базу партии. Находясь в оппози-
634

ции по отношению к руководству партии, он как идеолог
«демократического торизма» продолжил традиции Дизраэли, выступая за
расширение избирательного права в сельских округах, за перераспределение
избирательных округов. Учредитель «Лиги подснежника»,
стремившейся расширить поддержку партии за счет средних слоев. В 1886 г.
вышел в отставку, оставив пост статс-секретаря по делам Индии.
7^ Солсбери (Salisbury) Роберт Артур Толбот (1830—1903) —
премьер-министр Великобритании в 1885, 1886—1892 и 1895—1902 гг., видный
лидер консервативной партии. Здесь говорится о втором министерстве
Солсбери.
76 Бальфур (Balfour) Артур Джеймс (1848 — 1930) — лидер английской
консервативной партии. В начале 1880-х гг. поддерживает группу
консерваторов Р.Черчилля. После ухода в отставку Солсбери в 1892 г.
становится премьер-министром. Осуществляет политическую борьбу с
крайними унионистами и протекционистами, возглавляемыми Чембер-
леном. С целью избежания раскола партии в 1907 г. принял платформу
Чемберлена, а в 1911 г. снял с себя полномочия лидера партии.
77 Комитет рабочего представительства, основанный в 1900 г., стал (с
1906 г.) называться Рабочей (лейбористской) партией Великобритании.
78 Лейбористская партия Великобритании, основанная в 1900 г., и
получившая свое название в 1906 г. Ее представители неоднократно
находились у власти.
79 Макдональд (Macdonald) Джеймс Рамсей (1866—1937) — лидер и один
из основателей лейбористской партии Великобритании,
премьер-министр в 1924 и 1929—1931 гг.
°® Цирцея — в греческой мифологии волшебница, обратившая в свиней
спутников Одиссея. В переносном смысле — символ коварства и
обольщения.
8* «Гнилые местечки» — термин английской политической традиции. Так
назывались малонаселенные избирательные округа, которые, однако,
имели право выдвигать депутатов в парламент. Это обстоятельство
позволяло манипулировать выборами. Данная практика была отменена в
результате избирательной реформы 1832 г.
82 Роде (Rhodes) Сесил Джон (1853—1902) — английский политический
деятель, собственник алмазных россыпей в Южной Африке, инициатор
англо-бурской войны, идеолог британского империализма.
°3 Фокс (Fox) Чарльз Джеймс (1749—1806) — английский политический
деятель, премьер-министр в 1806 г.
84 Беджгот (Bagehot) Вальтер (1826—1877) — английский публицист и
экономист, издавал журнал «The Economist». Он является автором ряда
крупных трудов по истории английского парламентаризма,
получивших известность также в России.
85 Дайси (Dicey) Альберт (1835—1922) — английский ученый-правовед,
автор крупнейших трудов по конституционализму. Его главный труд —
«Основы государственного права Англии» — был переведен и издан в
России (1892, 1905).
8" Великая Хартия Вольностей (Magna Charta libertatum) — знаменитая
королевская грамота, даровавшая баронам и всем свободным людям
Англии ряд правовых гарантий. Она была подписана Иоанном
Безземельным в 1215 г. под нажимом аристократии. Интерпретируется в
правовой науке как первый памятник ограничения монархической власти,
заложивший основы неписанной британской конституции.
87 Гарибальди (Garibaldi) Джузеппе (1807—1882) — итальянский
политический деятель, лидер вооруженного движения за освобождение Италии
от австрийского господства.
88 Адаме (Adams) Самуэль (1722—1803) — губернатор Массачусетса, член
Конгресса, один из лидеров борьбы за независимость Соединенных
Штатов.
635

89 Вашингтон (Washington) Джордж (1732—1799) — лидер борьбы за
независимость США и первый президент (1789—1793, 1793—1797).
Будучи переизбран президентом на второй срок, от выборов на третий
срок Вашингтон отказался. Сыграл большую роль в создании
американской конституции.
90 Новая Англия (New England) — Северо-Восточная часть США, в состав
которой входят штаты Мэн, Нью-Хемпшир, Вермонт, Массачусетс,
Коннектикут, Род-Айленд. Центр экономической жизни — Бостон.
91 Федералисты — политическая партия конца XVIII — начала XIX в.,
выступавшая за организацию государства с сильной федеральной
(центральной) властью. Им противостояли конфедераты — сторонники
сохранения независимости отдельных штатов при их формальном
объединении (в конфедерации). Лидером федералистов, среди которых было много
представителей молодой буржуазии, был второй президент США —
Джон Адаме.
9^ Президентские выборы 1800 г. привели к власти Т.Джефферсона
(1801 —1805), а сторонник федерализма — Джон Адаме не получил
поддержки.
93 Выборы 1804 г. закончились новым переизбранием Томаса Джеффер-
сона (1805—1809).
94 Джефферсон (Jefferson) Томас (1743—1826) — третий президент США,
просветитель. В качестве президента Джефферсон боролся с
континентальной блокадой, установленной Наполеоном против Англии (1806), в
результате чего европейские порты оказались закрыты для
американской торговли. Джефферсон ответил на это запрещением ввоза
европейских товаров в Америку (эмбарго 1807 г.), что затронуло интересы
судовладельцев и землевладельцев, в результате чего эмбарго было
отменено (1809). Таким образом, возникла проблема соотношения внут-
риамериканских и европейских внешнеполитических интересов. В
дальнейшем данная проблема нашла разрешение в доктрине Монро.
Джефферсон известен также как теоретик конституционализма, автор
проекта Декларации независимости США (1776).
9^ Монро (Monroe) Джеймс (1758—1831) — пятый президент США
(1817 —1825). В 1823 г. провозгласил доктрину, названную его
именем. Поводом послужило предложение английского министра
иностранных дел Каннинга о совместном выступлении для восстановления
господства Испании над ее колониями. Статс-секретарь США Джон
Куинси Адаме отклонил это предложение, а президентское послание Монро
Конгрессу сформулировало приоритеты внешней политики США. Суть
доктрины Монро составляло отрицание прав европейских держав на
колонии на Американском материке. В дальнейшем доктрина Монро
получила более широкую трактовку.
96 Второе президентство Д.Монро (1821 —1825).
97 Джексон Эндрю — седьмой президент США (1829—1833).
98 Адаме (Adams) Джон Куинси (1764—1848) — шестой президент США
(1825—1829), сын второго президента США — Джона Адамса, автор
мемуаров.
99 Ван-Бюрен Мартин (1782—1862) — восьмой президент США (1837—
1841).
100 Гамильтон (Hamilton) Александр (1757—1804) — американский
государственный деятель, адъютант Вашингтона во время войны за
независимость, сторонник создания сильной централизованной власти.
Будучи известным публицистом, выступал в защиту принципов
федерализма. Убит на дуэли.
101 Вебстер (Webster) Даниэль (1782—1852) — американский
государственный деятель, сенатор, член Конгресса, по своим политическим
убеждениям федералист. Он является автором многочисленных
публицистических выступлений.
636

102 Гаррисон (Harrison) Уильям Генри (1773—1841) — генерал, девятый
президент США (1841), замещен (после его смерти) Джоном Тайлером
(1841 — 1845).
103 Тайлер (Tyler) Джон (1790—1862) — американский политический
деятель, в 1840 г. избран на пост вице-президента США, а затем стал
президентом после смерти президента Гаррисона (1841 —1845). Находился
в конфликте с Конгрессом, представляя в основном интересы Юга.
104 Буханан (Бьюкенен) Джеймс — пятнадцатый президент США (1857—
1861).
105 Пирс (Pierce) Франклин (1804—1869) — четырнадцатый президент
США, сенатор, демократ, президент (1853—1857), сторонник Юга.
106 Полк (Polk) Джеймс Нокс (1795—1849) — одиннадцатый президент
США (1845—1849). По своим политическим взглядам — демократ.
107 Имеется в виду избрание Франклина Пирса (1853—1857), являвшегося
сторонником рабовладения.
108 Имеется в виду поддержка в качестве кандидата в президенты Джеймса
Полка, избранного президентом на срок 1845—1849 гг.
1Q9 Линкольн (Lincoln) Авраам (1809—1865) — выдающийся
американский политический деятель. Один из лидеров республиканской партии
(1854), выступивший против рабовладения. Являлся шестнадцатым
президентом США (1861 —1865), руководил борьбой Севера с Югом в
годы гражданской войны и провел ряд демократических
преобразований, прежде всего — отмену рабства. После успешного окончания
войны пал жертвой покушения.
II ° Речь идет о войне между демократическим Севером и
рабовладельческим Югом (1861 — 1865 гг.). Гражданская война была начата со
стороны Юга с целью сохранения гарантий рабовладения. Победа Севера
была обеспечена участием широких демократических слоев населения,
а также экономическим и военно-техническим превосходством Севера.
Победа в войне северных штатов создала условия экономического
подъема США, в частности, открыв путь для развития фермерского хозяйства.
III Грант (Grant) Улисс Симпсон (1822—1885) — восемнадцатый
президент США, избиравшийся на этот пост дважды (1869—1877). Грант был
главнокомандующим союзных армий во время гражданской войны
Севера и Юга, им был взят центр южан — Ричмонд, после чего генерал
Ли (командующий южан) капитулировал и война была закончена.
Автор мемуаров.
* 12 Гейс Рутерфорд — девятнадцатый президент США (1877—1881).
113 Гарфилд (Garfield) Джеймс Авраам (1831 — 1881) — американский
политический деятель, республиканец, участник гражданской войны и
противник рабства, двадцатый президент США (1881, в том же году убит).
Известен как активный борец с коррупцией чиновничества.
114 Кливленд (Cleveland) Стивен Гровер (1837—1908) — двадцать второй
(1885 — 1889) и двадцать четвертый (1893—1897) президент США от
демократической партии. Кливленд известен также как специалист в
области государственного права, профессор Принстонского
университета.
11 5 Кливленд проводил активную протекционистскую политику. По этим
вопросам он вел жесткую политическую борьбу с Сенатом.
46 Маккинли (McKinley) Уильям (1843—1901) — двадцать пятый
президент США от республиканской партии (11Ï97—1901). Он вел испано-
американскую войну (1898), провозгласил доктрину открытых дверей
в Китае, активно выступал за повышение таможенных тарифов. Был
убит анархистом.
117 Рузвельт (Roosevelt) Теодор (1858—1919) — двадцать шестой президент
США (1901 — 1909) от республиканской партии, занимавший свой пост
два срока. В 1908 г. отказался от выборов в третий раз и поддержал
кандидатуру военного министра Тафта. В основу политической про-
637

граммы Рузвельт положил расширение влияния США как великой
державы в международной политике. Был сторонником умеренного
протекционизма и социального рабочего законодательства. Автор многих
политических и исторических трудов.
118 Тафт (Taft) Уильям (1857—1930) — двадцать седьмой президент США
(1909—1913). С 1921 г. — председатель Верховного суда США.
119 Цицерон (Cicero) Марк Туллий (106 — 43 до н.э.) — римский
политический деятель, оратор и писатель. Сыграл решающую роль в
подавлении антиреспубликанского заговора Каталины. Его речи, сочинения по
философии и письма являются высшим достижением римской
политической культуры.
120 Катилина (Catilina) Люций Сергий (108—62 до н.э.) — римский
политический деятель, патриций, правитель римской провинции Африки.
Он подготовил заговор для свержения власти, но был разоблачен в
Сенате Цицероном. Был разбит и погиб в ходе неудачной попытки
переворота.
121 Гракх (Gracchus) Тиберий (163—133 до н.э.) — римский политический
деятель и трибун, инициатор земельной реформы в интересах
наделения землей безземельных граждан на условиях наследственной аренды.
Хотя Тиберий Гракх был убит вследствие заговора, его земельный закон
был принят, значительно увеличив число мелких землевладельцев.
122 Чермен (Chairman) — председатель.
123 Мольтке (Moltke) Гельмут (1800—1891) — германский фельдмаршал,
начальник генерального штаба прусской, а затем германской армии.
Добился многих военных побед и получил известность в качестве
военного стратега.
124 Людовик XI (1423—1483) — французский король. Вел политику по
объединению французских территорий под властью королевского дома.
Присоединил герцогство Бургундию, Артуа, Пикардию и Фландрию.
12^ Карл Смелый (1433—1477) — герцог Бургундский, активно
боровшийся с французским королем Людовиком XI. Карл Смелый одержал над
королем ряд военных побед, но в дальнейшем погиб в одной из битв
(при Нанси).
126 Шурц (Schurz) Карл (1829—1906) — американский политический
деятель, участник революции 1848—1849 гг. в Германии,
эмигрировавший в США. Стал активным сторонником Линкольна и участником
гражданской войны, получив звание генерала. При президенте Гранте
был сенатором, позднее — министром внутренних дел. Автор
значительного числа публицистических трудов, в том числе биографии
президента Линкольна.
127 Грили (Greeley) Горас (1811 —1872) — сторонник Линкольна, демократ,
кандидат в президенты от демократической партии на выборах 1872 г.
120 Лекки (Lecky) Уильям Эдвард Гартполь (1838—1903) — английский
историк, автор ряда трудов по истории общественной мысли.
129 Ренан (Renan) Жозеф Эрнест (1823—1892) — французский философ
и историк культуры. Автор знаменитого труда «Жизнь Иисуса».
130 Декларация независимости — объявление независимости США от
Англии 4 июля 1776 г.
131 Декларация прав человека и гражданина — основной документ
французского конституционализма периода революции. Она являлась
введением в первую французскую конституцию 1791 г. Включает в себя
обоснование прав личности и народного суверенитета.
132 Нордау Макс (наст, имя Макс-Шимон Зюдфельд) (1849—1923) —
еврейский писатель и общественный деятель. Происходил из семьи
раввина. Один из первых моральных авторитетов сионистского движения,
участник I сионистского конгресса в Базеле. В дальнейшем видной роли
в практическом сионизме не сыграл. Произведения Нордау
переводились на русский язык.
638

133 Вольтер (Voltaire) Франсуа Мари (1694—1778) — знаменитый
французский философ и писатель, борец с религиозной идеологией,
просветитель.
134 Тацит (Tacitus) Публий Корнелий (55—120 н.э.) — знаменитый
римский историк, автор трудов по истории Рима, в которых
характеризуются германские племена. Его «Анналы» являются важнейшим
источником по истории римских императоров и их войн с германцами.
135 Берк (Burke) Эдмунд (1729^1797) — английский публицист и
философ, сторонник вигов, автор сочинений в поддержку независимости
Америки и против идей французской революции, один из
основоположников консерватизма как политического течения.
13° Гегель (Hegel) Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831) — знаменитый
философ, представитель классической немецкой философии, создатель
учения о диалектике, автор формулы о том, что все действительное
разумно, а все разумное — действительно, положенной в основу его
философии права.
13^ Гамбетта (Gambetta) Леон (1838—1882) — премьер-министр и министр
иностранных дел Франции, лидер республиканцев. В период франко-
прусской войны лидер национального сопротивления (1870—1871).
13^ Паскаль (Pascal) Блез (1623—1662) — французский математик,
философ и писатель, автор философско-теологических трудов.
*3^ Капитолий — место в Риме (один из семи холмов, на которых стоял
город), где проходили заседания Сената и народные собрания.
Впоследствии — название здания Конгресса США в Вашингтоне, а также
названия зданий законодательных ассамблей штатов.
14^ Калигула (Caligula) Гай Цезарь (12—41 н.э.) — четвертый римский
император, отличавшийся жестокостью и безрассудностью.
141 Авентинский холм — один из семи холмов, на которых стоял Рим.
142 Мэн (Maine) Генри Джеймс Самнер (1822—1888) — знаменитый анг-
' лийский юрист и историк права, профессор в Оксфорде и Кембридже,
автор трудов по истории древнейшего права и сравнительной истории
учреждений.
143 Юм (Hume) Дэвид (1711 — 1776) — крупнейший английский философ,
историк, политический мыслитель.
*44 Роланд — герой средневекового сказания «Песнь о Роланде», где
прославляется его героизм в сражении при Ронсевале (778 г.).
14^ Бэкон (Bacon) Веруламский Франциск (1561 —1626) — английский
философ, адвокат, член парламента и лорд-канцлер. В своем философском
труде («Новый органон») Бэкон указывает, что для успешного изучения
природы необходимы три условия: опыт, освобождение от ложных
представлений («идолов») и правильный метод. Заблуждения ума, по
Бэкону, бывают четырех видов — идолы пещеры (особенности
индивидуального наблюдения как бы из своего угла), идолы площади (возникающие
при общении многих людей слова-символы, принимаемые за реальные
предметы), идолы театра (некритическое отношение к авторитетам) и
идолы рода (обманы органов чувственного восприятия). В разрушении
этих идолов усматривается путь познания.
146 Habeas Corpus Act — Хабеас Корпус Акт — один из основных
конституционных актов английского публичного права, принятый в 1679 г.
Гарантирует защиту личности гражданина от произвола суда путем
четкого определения процессуальных норм.
639

М.Я.Острогорский
ДЕМОКРАТИЯ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ