ОПАДАЮЩИЕ

ЦВЕТЫ ВИШНИ
ТРИНАДЦАТЬ ВЕКОВ

ЯПОНСКОЙ ПОЭЗИИ
В ПЕРЕВОДАХ
АЛЕКСАНДРА ДОЛИНА

УДК 821.521
ББК 84(5Япо)-5
О 60
Составление, перевод, статьи и примечания
Александра Долина
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Валерия Гореликова
Рекомендовано к печати Ученым советом
Института востоковедения РАН.
Рецензенты д.и.н., к.ф.н. Е. Л. Катасонова, к.ф.н. В. П. Мазурик

О 60 Опадающие цветы вишни : Тринадцать веков японской
поэзии / сост., пер., ст. и примеч. А. Долина. — СПб. : Азбука,
Издательство АЗБУКА, 2025. — 832 с. : ил. — (Иностранная
литература. Большие книги).
ISBN 978-5-389-22101-7
Японская поэзия — грациозная, немногословная, столь непохожая на
творчество западных поэтов — явление уникальное, и настоящий сборник
позволяет читателю познакомиться с ней во всем ее великолепии и полноте. Под одной обложкой собраны все значительные авторы, составляющие
золотой фонд японской и мировой литературы, с раннего Средневековья
(VII–XVI века) вплоть до Серебряного века (вторая половина XIX —
первая половина XX века). Богатое стилистическое разнообразие (в книгу
вошли шедевры в жанрах танка, тёка, канси, хайку и многих других, включая современные стихотворные формы), широко известные мастера поэтического слова, собранные вместе (Басё, Исса, Сайгё, Акутагава), обширные
статьи и примечания известного востоковеда и переводчика Александра
Долина, а также изящные японские гравюры и картины разных эпох, украшающие книгу, позволяют считать данное издание замечательным подарком для всех любителей японской поэзии.
УДК 821.521
ББК 84(5Япо)-5

ISBN 978-5-389-22101-7

© А. А. Долин, составление, перевод,
статьи, примечания, 2025
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2022
Издательство Азбука®

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
Со времен глубочайшей древности поэты Японии не уставали
воспевать терпкую горечь бытия, непостоянство бренного мира, печаль одиночества, хмельное забвение, красу распускающихся и опадающих цветов, багрянец листьев по склонам гор, мерное журчание
потока, лик осенней луны.
Шли века. Сменялись династии, перемещались столицы, в кровавых битвах истребляли друг друга воины, вещали о рае святые подвижники, рушились в огне пожаров и вновь воздвигались дворцы
и храмы.
Нарождались новые поколения, появлялись новые всевластные
правители, распахивались новые земли, строились новые крепости,
монастыри, города. В круговращении пяти стихий — огня, воды, дерева, металла и земли — решались судьбы людей. Но все с тем же
постоянством зимы сменялись веснами, зеленели ивы, колосился
рис на полях, не иссякали реки и не переполнялись моря. И во все
времена слагались песни о весне, лете, осени и зиме, о любви и разлуке, о печали странствий.
САКРАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ «ЯПОНСКОЙ ПЕСНИ»

Исконно японские поэтические жанры получили в культуре
Cтраны восходящего солнца обобщенное название вака, что буквально означает «песни края Ямато». Если китайская классическая
поэзия была известна как канси (китайские стихи), то стихотворные
произведения на родном языке вплоть до эпохи позднего Средневековья японцы именовали «песнями». В поэтике вака воплотились
представления древних японцев о характере словесного художественного творчества и его магических возможностях, которые навсегда закрепили за поэтическим словом, и в первую очередь за самым
популярным жанром — танка, репутацию сакральной, «духовной»
формы самовыражения, принципиально отличной от прочих жан[7]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

ров и форм. Те же представления проецировались, хотя и в меньшей
степени, и на другие жанры древней поэзии: «длинные песни» тёка,
лирические шестистишия сэдока, молитвословия норито и сэммё,
а впоследствии также на «стихи-цепочки» рэнга.
Древнейшие народные верования связывали воедино синтоистскую концепцию «души вещей» (монотама) и «души слов» (котодама) как отражения мистической сущности мироздания. В Средние века, с распространением буддизма, вслед за конвергенцией
религиозных верований буддизма и Синто произошло слияние нескольких оккультных теорий, определяющих духовную миссию литературы, и в частности поэзии. Уже в XII веке под влиянием провозглашенной сектой эзотерического буддизма Тэндай доктрины
«недуальности» бытия многие поэты, комментаторы, а также священники и монахи склонны были трактовать Путь поэзии как один
из Путей буддизма. Крупнейший поэт и теоретик вака Фудзиварано Тосинари (Сюндзэй; 1114–1204) отмечал, что занятия стихосложением сродни медитации, а сами вака по глубине и утонченности
сопоставимы с сокровенными истинами учения Тэндай.
Плодом религиозной конвергенции стала выработка концепции взаимозамещения синтоистских и буддистских божеств (хондзи суйдзяку). В поэзии, соответственно, вака стали трактоваться как
японская разновидность священных буддистских заклинаний, существовавших ранее в Индии, Китае и Корее (в форме философских
рассуждений), но в сугубо художественном оформлении. У разных
авторов танка приравнивались к различным категориям буддистской доктрины: дхарани (священным текстам в форме краткого стихотворения), сингон (словам истины, квинтэссенции эзотерического
буддизма), мё (божественному озарению), дзю (заклинаниям), содзи
(всеохватным речам) и мицуго (потайным речам). Однако наиболее
часто встречаются все же параллели с дхарани, хорошо известными
сочинителям вака по китайским текстам основных сутр Махаяны.
Кукай (774–835), основатель популярной доныне секты эзотерического буддизма Сингон, оставивший богатое литературное, и в том
числе поэтическое, наследие, отмечал в комментарии к «Сутре Лотоса», что в практике эзотерического буддизма множество слов призваны передавать единое значение и в то же время бесчисленные
значения следуют из каждой буквы единого слова, что и составляет
особенность восприятия священных кратких поэтических текстов
дхарани. Согласно его интерпретации, дхарани обладают способностью передать в нескольких словах суть длиннейшей сутры. Спустя
[8]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

четыре века Камо-но Тёмэй (1155–1216), замечательный поэт и прославленный автор эссе «Записки из горной хижины» («Ходзёки»),
писал, перефразируя предисловие Ки-но Цураюки к «Собранию
старых и новых песен Японии» (Х век), что вака способны колебать
небо и землю, умиротворять богов и демонов, поскольку «вмещают
в единое слово множество истин».
Убежденность в сакральном могуществе слова, основанная как на
синтоистской, так и на буддистской доктрине, была присуща всем
средневековым авторам. Магические свойства дхарани (написанных на загадочном санскрите или переведенных на китайский), чей
смысл был темен, а суть многозначительна, уподоблялись сверхъестественным свойствам вака, авторы которых, прибегая к единой
сакральной формуле в раз и навсегда заданном ритмическом рисунке, использовали в своем арсенале сложную технику игры слов и омонимической метафоры, усугубляя иллюзию священнодействия. Как
и дхарани, вака, по всеобщему признанию, содержали в себе зерно
буддийского Закона (дхармы) и должны были априори передавать
квинтэссенцию истины (котовари).
*
По мнению ряда исследователей, такие приемы поэтики танка,
как постоянный эпитет макуракотоба, введение — дзё и «изголовье
песни» — утамакура, предполагавшие повторение в различных контекстах одних и тех же словесных формул, призваны были выполнять в основном сакральные функции, подобно буддийским мантрам. Сохранилось множество рассказов и преданий о том, как при
помощи сказанной к месту танка были изгнаны демоны или усмирен водоворот. Многим знаменитым поэтам, к примеру, приписываются строки, которые, превратившись в заклинание, вызвали дождь
после долгой засухи.
Мотоори Норинага и другие филологи «национальной школы»
(Кокугаку) не только наделяли вака сакральными свойствами, но
и усматривали в них плод истинного чувства, инструмент для оздоровления духа нации, погрязшей в плотских удовольствиях, праздном начетничестве и надуманной конфуцианской риторике. В их
интерпретации вака трактовались как чистейшее воплощение «души Японии» (нихон-но кокоро), «японского духа» (ямато дамасий)
и всего незамутненного синтоистского миросозерцания, в котором
человек предстает неотъемлемой частью природы, осененной покровительством бесчисленных божеств ками.
[9]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

Однако философскую и эстетическую основу вака, безусловно,
составило буддийское учение о непостоянстве всего сущего и бренности жизни (мудзё-кан). В эпоху Хэйан (794–1185), с утверждением буддизма как духовной основы японской цивилизации, окончательно оформляется эстетическая структура традиционной поэзии —
то уникальное артистическое мировосприятие, которое позволяет
в скупом суггестивном образе передать всю грандиозность вселенских метаморфоз. Ощущение постоянной сопричастности Универсуму как бы ставит художника в зависимое положение от всего, что
окружает его на земле. И в этом — кардинальное отличие позиции
японского художника слова от западного стихотворца. Он не творец,
не демиург, но лишь созерцатель, медиум мироздания, ищущий предельно лаконичную форму для передачи уже воплощенной в природе прелести бытия, грустного очарования бренного мира. Воспринятое из буддизма осознание мира как юдоли скорбей и жизни как
эфемерного сна, длящейся иллюзии накладывает отпечаток на все
творения японского поэта, сообщая им минорное звучание. Все живое предстает для него воплощением бренности, и даже счастливые
мгновения, в силу их недолговечности, служат лишь подтверждением универсального закона расцвета и увядания, «постоянства в сменах».
Оттого-то и преобладает в японской поэзии элегическая тональность. Сладость осознания своего бытия в прекрасном мире природы смешивается с горечью понимания быстротечности жизни, непрочности и недостоверности земных красот, соблазнов сансары.
Даже страстные порывы облекаются в форму печального раздумья,
поскольку в конечном счете любое стихотворение вака — лишь обращенная к мирозданию исповедь смертного о своих суетных делах.
Недаром символом японского мира красоты стала сакура, чьи соцветья лишь несколько дней остаются на ветвях и облетают при первых порывах ветра.
*
В эпоху Хэйан, ознаменованную расцветом аристократической
культуры и куртуазной лирики, поэтическое осмысление действительности способствовало превращению танка в своеобразный код,
«язык» интеллектуального и духовного поэтического общения, который служил отличительным признаком человека образованного
и утонченного, принадлежащего к аристократии духа, каковой не без
оснований считали себя хэйанские вельможи и духовенство. Ута
[ 10 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

(танка) служили средством эстетического самовыражения, призванным облагораживать общение между людьми, будь то государь или
подданный, сослуживцы в правительственном ведомстве, близкие
друзья или пылкие влюбленные. Поэзия не только вошла в повседневный быт как важнейшее средство духовного воспитания, но
и в значительной степени стала уникальным способом эмоционального контакта «от сердца к сердцу».
Хэйанские вельможи, как женщины, так и мужчины, проводили
жизнь в атмосфере гедонистического эстетизма. Занятия всеми видами искусств, созерцание красот природы и любовные утехи в самом романтическом обрамлении определяли для них смысл существования, причем все три этих компонента существовали в неразрывном единстве и каждый воспринимался лишь в отраженном
свете двух остальных. В целом же эта эстетическая экзистенция на
протяжении веков питалась образами высокой поэзии, всем накопленным потенциалом классических сборников и антологий. Именно шедевры изящной словесности, изобразительного, сценического и садово-паркового искусства становились для хэйанской элиты
«учебниками жизни» — универсальным руководством, в котором
можно было найти ответы на все животрепещущие вопросы не хуже, чем в трактатах китайских мудрецов.
Буддистское по духу миросозерцание, сдобренное мистическим
пантеизмом Синто, побуждало воспринимать каждый день и миг,
прожитые на земле, как мгновения вечности. Понятие моно-но аварэ
(грустное очарование всего сущего), легшее в основу поэтики вака,
берет начало в печальном осознании скоротечности жизни, эфемерности весенних цветов и осенних листьев, летнего разнотравья и зимнего снегопада. Включенность человека в извечный круговорот природы, явленный в смене времен года, и грустная неизбежность конца
неизменно и органично придают поэзии танка элегическую тональность. Будь то любовная лирика или лирика природы — а эти два
направления и составляют магистральную линию развития поэзии
вака на протяжении многих столетий, — в стихотворении всегда
звучит минорная нота как напоминание об истинной сущности преходящего мира.
Средневековый поэт вака ни на минуту не может представить
себя и свое творчество вне знакомых с детства гор и вод, цветения
вишен и птичьих песен. Его образному мышлению чужда метафизическая абстракция. Поэзия вака всегда конкретна, привязана к земным реалиям, но вместе с тем она и дискретна, лишена всяких при[ 11 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

мет исторической эпохи, о которой напоминают порой лишь названия-интродукции с обозначением темы. Танка живет своей особой
жизнью, обращенная ко всем и ни к кому, — заключенное в изящной формуле впечатление неповторимого мига земного бытия. Даже в поэтическом любовном диалоге общее превалирует над частным, и собственные переживания, запечатленные в классических
образах природы, осмысливаются в контексте многовековой поэтической традиции.
ЗАРОЖДЕНИЕ ТРАДИЦИИ

Древнейшие письменные образцы поэзии танка (что переводится как «короткая песня»), нередко именуемой также ута («песня»)
или вака («японская песня», как почтительно обозначают этот жанр
в истории литературы), восходят к своду легенд и преданий начала
VIII века «Записи деяний древности» («Кодзики»). Без сомнения,
в фольклорной традиции песни и стихи, родственные танка, существовали намного раньше, по крайней мере за несколько веков до
эпохи Нара (710–794), ознаменованной расцветом культуры и становлением японской письменности. Подтверждением тому служат
стихотворения, вошедшие в «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), первую дошедшую до нас книгу японской поэзии. Антология,
увидевшая свет в 759 году, представляет собой редчайшее явление
в мировой литературе. Еще не имея разработанного письменного
языка, пользуясь заимствованной из Китая иероглификой для фонетической записи слов, на заре развития национальной культурной
традиции японцы сумели создать уникальный свод народной и профессиональной поэзии, объединивший все известные к тому времени жанры и формы стиха за без малого четыре минувших столетия.
Песни безвестных крестьян из отдаленных провинций, рыбаков
и пограничных стражей, народные легенды и предания соседствуют
в книге с утонченными любовными посланиями императоров и принцесс, с цветистыми одами придворных стихотворцев и великолепными пейзажными зарисовками. Более четырех с половиной тысяч
произведений, вошедших в «Манъёсю», создали панораму поэзии
древней Японии во всем ее богатстве и тематическом разнообразии.
Хотя по количеству в антологии, безусловно, преобладает «короткая песня» — танка с силлабическим рисунком 5–7–5–7–7 слогов, ее успешно дополняют сотни сочинений в жанре «длинной песни» — тёка и десятки лирических «шестистиший с повтором» —
[ 12 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

сэдока, выдержанных в той же метрической системе. Особенности
фонетического строя японского языка препятствовали использованию рифмы в стихе и вели к закреплению единого метра для всех
древних поэтических жанров. Силлабическая просодия, основанная на чередовании интонационных групп по пять и семь слогов,
оставалась практически неизменной вплоть до начала ХХ века.
Хотя «длинные песни» — тёка представляют богатую палитру
жанров — от элегии до оды, развернутые поэтические формы оказались сравнительно недолговечны и впоследствии, уже к середине
эпохи Хэйан, то есть в ХI веке, почти полностью ушли из литературного обихода. Доминирующим жанром стиха осталась «короткая
песня» — танка, а в основу национальной поэтики был положен
принцип суггестивности — недосказанности и иносказательного намека, что предполагало скупость и филигранную отточенность изобразительных средств. Связь поэтического сознания народа с окружающим миром природы была закреплена в прозрачных лирических
образах, которые и поныне не оставляют читателя равнодушным.
Поэзия фольклорного слоя в «Манъёсю» была представлена
в первозданной чистоте: большинство стихов авторов из народа относятся к тем временам, когда буддизм и конфуцианство еще не
успели пустить корни на Японских островах, и потому отражают
чисто японские островные верования. Мистическая синтоистская
«душа слова» (котодама) наполняет эти бесхитростные сочинения
живым чувством, сообщает им силу подкупающей искренности.
Впрочем, то же можно сказать и о сочинениях большинства профессиональных поэтов эпохи Нара.
Творчество Какиномото Хитомаро, Ямабэ Акахито, Отомо Табито, Отомо Якамоти, Яманоэ Окура и других бардов «Манъёсю» настолько глубоко по содержанию и совершенно по форме, что позволяет сделать вывод о наличии развитой традиции японского стиха
задолго до появления антологии. Реальным подтверждением тому
служат включенные в антологию немногочисленные сочинения авторов VI–VII веков. Известно, что еще до появления «Манъёсю»,
несмотря на трудности с системой письма, существовали изборники народных песен различных провинций, а также авторские собрания стихотворений Хитомаро, Якамоти и других известных поэтов.
Эти сборники и послужили основным материалом для колоссальной
антологии. В нее было, в частности, включено восемь из двадцати
книг собрания Отомо Якамоти, который считается главным составителем «Манъёсю».
[ 13 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

В танка и тёка уже присутствует основной спектр художественных приемов, впоследствии составлявших фундамент поэтики
вака на протяжении тринадцати столетий. Это в первую очередь
«постоянные эпитеты» — макуракотоба, смысловые параллелизмы
в виде зачинов — дзё или «изголовий песни» — утамакура, омонимические метафоры — какэкотоба.
Произведения всех основных авторов «Манъёсю» имеют неповторимую, ярко выраженную индивидуальную окраску. Так, крупнейший поэт «Манъёсю» Какиномото Хитомаро прославился не
только как непревзойденный мастер любовных танка и патетических элегий (банка), но и как виртуозный одописец. Ода (фу), впоследствии выпавшая из арсенала японского стиха, являлась тем «недостающим звеном», которое связывало традицию чистой лирики
с гражданской поэзией, с историческими реалиями своего времени.
Великолепные образцы пейзажной лирики как в жанре танка,
так и в жанре тёка оставил Ямабэ Акахито, чье имя в истории стоит в одном ряду с Хитомаро. Знаток китайской классики Яманоэ
Окура ввел в японскую поэзию принципы конфуцианской этики
и буддийские мотивы непостоянства всего сущего. В его «Диалоге
бедняков», навеянном знакомством с творчеством цзиньского поэта
Дун Си, отчетливо прозвучала социальная тема, которая в дальнейшем никогда уже более не проникала в поэзию вака.
Отомо Табито под влиянием поэзии Ли Бо создал замечательный
цикл стихотворений, воспевающих винопитие. Эта эпикурейская лирика, столь органично вписавшаяся в корпус «Манъёсю», не имела
аналогов в традиции вака вплоть до эпохи позднего Средневековья.
Отомо Якамоти развивал традицию любовной лирики танка
и в то же время широко использовал образы китайской литературы,
мифологии и фольклора, намечая тем самым магистральную линию
развития японского стиха как переосмысленного отражения единого для всего дальневосточного ареала культурного наследия.
Именно «Манъёсю» стала корнем японской поэтической традиции, которая самими японскими литераторами воспринималась как
древо, прорастающее сквозь столетия. К изучению и комментированию «Манъёсю» обращались поэты и филологи в эпоху Хэйан и
в эпоху Камакура. Немало шедевров из «Манъёсю» было включено
и в крупнейшие антологии развитого Средневековья, служившие
эталоном классической поэтики. К древнейшему собранию «японской песни» обращались ученые-филологи и поэты во все времена
вплоть до начала XXI века.
[ 14 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

*
Эпоха Хэйан по праву считается золотым веком японской культуры, и в частности поэзии. Императорский двор в столице Хэйан
(ныне Киото) на три столетия становится не только административным центром, но и средоточием искусств, а также законодателем поэтической моды и спонсором литературных шедевров. Начиная с Х века императоры заказывают крупнейшим мастерам стиха
составление эпохальных антологий (тёкусэнсю) и сами принимают
в них участие как авторы. Поэзия становится не просто одним из
видов литературы, но важнейшим способом времяпрепровождения
и языком общения образованной элиты, состоящей из придворной
аристократии и духовенства.
При хэйанском дворе широчайшее распространение получают
поэтические турниры (ута-авасэ), которые проводятся регулярно
и порой растягиваются на десятки и сотни раундов. Залогом победы становятся знание традиции и владение всем арсеналом канонической поэтики.
Победители турниров пользовались огромной популярностью
среди посвященных, а стихи их включались в классические антологии, принося своим авторам бессмертие. Со временем были выработаны весьма жесткие правила проведения турниров и закреплены
критерии оценки, которые обосновывались арбитрами в глубоко
фундированных трактатах по поэтике вака. По итогам турниров лучшие стихи получали широкое признание и включались в престижные антологии.
Однако бо́льшая часть шедевров вака была сложена не на заказ,
а по зову сердца. Широкое распространение получила практика сочинения тематических циклов (подборок) в пятьдесят или сто пятистиший. У большинства поэтов имелись индивидуальные сборники.
Любой роман между вельможей и дамой двора неизбежно принимал форму поэтического диалога и сводился к обмену посланиями
как на стадии ухаживания, так и на всех последующих стадиях. Неудивительно, что хэйанская проза фактически берет начало из жанра
ута-моногатари — рассказа об обстоятельствах сочинения известных стихов, а лирические дневники эпохи Хэйан включают целые
главы с описанием подобных романов, изобилующие стихами.
Хотя классическая поэзия в Японии ассоциируется в первую очередь с танка, поэтическое творчество в эпоху как раннего, так и позднего Средневековья отнюдь не исчерпывалось малыми формами,
[ 15 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

которые испокон веков считаются родовым отличием японской литературы. «Длинные песни» — тёка, пользовавшиеся популярностью в эпоху Нара, отчасти сохранили свои позиции и в ранний период Хэйан, свидетельствуя о развитии в японском стихе масштабного лиро-эпического жанра. Впоследствии стихи больших форм
в куртуазной поэзии на японском действительно почти исчезли, но
им нашлось место в других пластах литературы — например, в героическом самурайском эпосе гунки, в народных песнях и балладах,
в поэтических драмах.
НАСЛЕДИЕ КИТАЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ

При всем том главным противовесом бурно развивающейся поэзии вака малых форм всегда служила поэзия на китайском, нередко
принадлежавшая тем же самым авторам вака, но существовавшая
как бы в «другом измерении». Начиная с VII века и вплоть до конца
XIX века японская поэтическая традиция в жанре вака, а впоследствии также рэнга и хайку всегда соседствовала, а порой и пересекалась с поэзией на китайском — канси. Освоение философского и литературного наследия Китая являлось основой основ японской системы
образования — будь то при императорском дворе, в аристократических семьях или в буддийских монастырях и храмах. Разумеется, сочинения китайских поэтов читались только в оригинале, хотя некоторые классические китайские романы успешно переводились на
японский.
В эпоху Нара и далее в эпоху Хэйан степень истинной учености
определялась познаниями в «китайских науках» кангаку. Канси давали простор для самовыражения в жанрах философской и гражданской лирики, немыслимый в рамках танка, и таким образом восполняли «недостающее звено» в богатейшей истории японской литературы. Собственно японская поэзия создавалась согласно своим,
вполне оригинальным нормам и регламентациям, но всегда с оглядкой на китайскую классику, поскольку вся книжная культура уходила корнями в китайскую почву. Отсюда, например, и появление предисловий на китайском к чисто японским антологиям вака, а также
апелляции к правилам и нормативам старинных китайских поэтик,
уже не имеющих прямого отношения к японскому стиху, и, разумеется, бесчисленные аллюзии на китайскую классику. Представители
японской творческой интеллигенции, при всем своем неподдельном
[ 16 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

патриотизме, всегда ощущали себя наследниками и в некотором роде правопреемниками великой континентальной культуры.
Книги стихов на китайском языке (как китайского, так и японского происхождения) в эпоху раннего Средневековья пользовались
не меньшей популярностью, чем собрания вака, а большая антология
канси «Поэтические воспоминания и раздумья» («Кайфусо», 751)
на восемь лет опередила выход величайшего памятника японской
национальной литературы «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»), причем многие авторы «Кайфусо» вскоре опубликовали свои
танка и тёка в «Манъёсю». В дальнейшем поэзия канси всегда сопутствовала вака и пользовалась неизменным успехом наряду с оригинальными сочинениями китайских поэтов. Поскольку в классической традиции вака тысячу лет не было поэтов, отрицавших важность китайской культуры, можно сказать, что танка, как и рэнга, не
могли бы стать магистральным направлением японского стиха, если
бы не постоянная «подпитка» китайской классики. Двуединая японо-китайская сущность литературной традиции в Японии была очевидна настолько, что в конце концов даже вызвала болезненную реакцию протеста со стороны японских почвенников в XVIII веке,
в пору расцвета «Национальной школы» (кокугаку).
*
Литературный талант и владение всем арсеналом «китайской
учености» должны были открыть придворному двери в императорские покои и дать доступ к чинам и почестям. Но те же отличия могли служить причиной зависти, губительной для поэта, — как свидетельствует драматическая биография поэта Сугавара Митидзанэ
(845–903), ныне почитаемого в синтоистском пантеоне в качестве
бога-покровителя культуры и образования. Блестящий ученый и литератор, знаток китайской классики, Сугавара Митидзанэ занимал
высокие должности при дворе императора Дайго, но попал в опалу
и был отправлен наместником в дальний край, в Дадзайфу на острове Кюсю, где вскоре заболел и умер. Трагическая судьба Митидзанэ дала пищу для легенды, которая нашла воплощение в балладах,
повестях и театральных инсценировках. Его философская, гражданская и пейзажная лирика канси, как и перекликающиеся с ней менее многочисленные, но совершенные по форме вака, обнаруживает
исключительный поэтический дар, который многие критики сравнивают с талантом великого китайского поэта Бо Цзюйи.
[ 17 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

«КОКИНВАКАСЮ»
И СОЗДАНИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО КАНОНА

И все же начиная с IХ века пристрастия большинства поэтов
и читателей определенно склоняются к поэзии вака, которая продолжает развиваться и совершенствоваться. Мастера нового поколения, учитывая опыт классиков «Манъёсю», стремятся к новым
идеалам — утонченности чувств, изяществу слова и техническому
совершенству.
Грандиозной вехой на пути развития японской поэзии стал выход
антологии «Собрание старых и новых песен Японии» («Кокинвакасю», или сокращенно «Кокинсю», X век), которая вместе с «Манъёсю» возглавляет список поэтических шедевров классической японской литературы. В 905 году император Дайго повелел четверым
знатокам и ценителям японской песни вака — Ки-но Цураюки, Кино Томонори, Осикоти-но Мицунэ и Мибу-но Тадаминэ — составить
изборник японской лирики, включив в него лучшие произведения
поэтов древности и современности. Спустя несколько лет книга была готова. Тем самым было положено начало традиции выпуска
императорских антологий, которые призваны были сохранить для
потомства творения великих мастеров стиха.
Имена таких поэтов «Кокинвакасю», как Аривара-но Нарихира,
Оно-но Комати, Исэ, Хэндзё или Сосэй, стали олицетворением высочайших достижений лирики золотого века японской культуры,
а знаменитое «Предисловие» Ки-но Цураюки к «Кокинсю» стало
первой серьезной письменной поэтикой, руководством по стихосложению и в то же время критическим очерком, дающим оценку мастерам былых времен. Изучение традиций «Кокинсю» и канона куртуазной лирики, продолжавшееся до XX века, определило магистральное направление в танка с раннего Средневековья до Нового
времени — направление, культивировавшее утонченность экспрессивных средств стиха и неуклонное следование канону.
*
Поскольку сочинение стихов считалось необходимым навыком
для всех без исключения членов аристократических семей обоего
пола и для духовенства, количество авторов, принимавших участие
в турнирах и включенных в императорские антологии, исчислялось
сотнями. Тем не менее в течение веков, по мере того как выкристаллизовывалась поэтическая традиция, определился основной список
[ 18 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

великих имен, куда в первую очередь вошли поэты, причисленные
к сонму так называемых «Шести бессмертных» (по выбору Ки-но
Цураюки) и «Тридцати шести бессмертных» (по выбору Фудзивара
Кинто), а также хрестоматийные «гении» из знаменитого изборника
«Сто стихотворений ста поэтов» («Хякунин иссю»), составленного
Фудзивара Тэйка. Справедливости ради надо сказать, что далеко не
все авторы в этих «священных списках» равноценны по масштабу
дарования и степени популярности. Однако многие действительно
достойны звания касэн («вещего кудесника поэзии»), которым наградили их потомки.
Жизнеописания таких хэйанских поэтов, как Оно-но Комати или
Аривара Нарихира, в течение многих веков давали пищу для преданий, повестей, драм, исторических романов, а впоследствии — телесериалов. Жестокосердная красавица Комати, создавшая направление патетической любовной лирики в вака, согласно историческому преданию, окончила свои дни уродливой старухой, пресмыкаясь
в нищете и убожестве. Неотразимый ловелас Нарихира, разбивший
сердца многих дам, стал законодателем мод в любовной игре и развитии «поэтического флирта». Ореолом славы окружены имена Исэ
и Идзуми Сикибу, Сайгё и Фудзивара Тэйка, Дзякурэна и Сотэцу,
Соги и Иккю. Главное же отличие японских бардов от европейских
в том, что они не принадлежат исключительно своей эпохе и, таким
образом, не устаревают. Благодаря исключительной консервативности поэтики вака стилистика стихов не слишком существенно менялась со временем и сохраняла свои лучшие качества вплоть до середины прошлого века, что обеспечило классикам практически вечную жизнь.
ПОЭТИКА ВАКА: ОСОБЕННОСТИ ВОСПРИЯТИЯ

Классическая поэзия в оригинале или в хорошем переводе должна говорить сама за себя, но все же, для того чтобы оценить ее истинные достоинства, нужно иметь некоторое представление о каноне,
в рамках которого эта традиция развивалась и крепла.
На взгляд европейского читателя, особенно знакомящегося
с японскими стихами в филологическом, подстрочном или квазипоэтическом переводе, все танка, независимо от эпохи их создания,
порой кажутся похожими друг на друга. Действительно, образная
канва и художественные приемы в большинстве классических и даже постклассических пятистиший имеют много общего. Тропы во[ 19 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

обще фактически почти не изменились за двенадцать или по крайней мере за последние десять веков.
Тем не менее, несмотря на видимую монотонность универсальной силлабической просодии (5–7–5–7–7 слогов), авторы успешно
вносили разнообразие в ритмику стихов за счет смещения смысловых акцентов и тональных ударений, за счет неожиданных интонационных ходов и инверсии, а также за счет богатой инструментовки
стиха. При более внимательном прочтении мы обнаружим в танка
и различия, связанные с принадлежностью к определенному направлению или стилю, а также обусловленные исторической соотнесенностью с одной из двух линий развития вака — с еще не скованной
каноническими ограничениями поэтикой «Манъёсю» эпохи Нара
или же с поэтикой куртуазных антологий Хэйана и нескольких последующих столетий.
Для древнейшего слоя поэзии характерны определенность и прямолинейность посылки, однозначность образа, так называемый мужественный дух (масураобури), то есть благородная прямота без
«экивоков» и при этом некоторая тяжеловесность риторических
украшений.
масурао то
омоэру варэ мо
сикитаэ-но
коромо-но содэ ва
тооритэ нурэну

Думал я о себе,
что отважен и крепок душою,
но в разлуке, увы,
рукава одежд белотканых
от рыданий насквозь промокли...
(Какиномото Хитомаро)

Впрочем, такого рода танка встречаются порой и в антологиях
более позднего времени. Интонационно пятистишие обычно распадается на три части — с цезурами после второй и четвертой строк, —
в отличие от более поздних стихов, которые имеют двухчастную
структуру:
Суруга нару
Таго-но ура нами
татану хи ва
арэдомо кими о
коину хи ва наси

Да, случаются дни,
когда в бухте Таго, в Суруга,
утихает волна, —
но такого дня не бывает,
чтоб утихла страсть в моем сердце.
(«Кокинвакасю», неизвестный автор)

Наиболее типичные для таких танка художественные приемы —
это макуракотоба, дзё и утамакура. Все три выполняют функции
развернутого определения. Все три встречаются со времен «Манъё[ 20 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

сю», пользуясь большей или меньшей популярностью, в зависимости от эпохи и от авторской индивидуальности поэтов.
Макуракотоба — род устойчивого эпитета к определенным словам и понятиям. Например, хисаката-но («предвечный») может
служить эпитетом к «небу» (ама), а также к ряду предметов, ассоциирующихся с небом и космосом: луна, облака, звезды и т. п. Нубатама-но («черная, как ягоды тута») — эпитет к «ночи», асибики-но
(«с широким подножьем») — эпитет к «горам» и т. п. Иногда макуракотоба, через посредство сложных и не всегда понятных ассоциаций, соотносятся с понятиями, казалось бы, очень далекими.
Например, адзуса юми («лук из древа катальпы») может служить
определением к «весне». Видимо, свежесть молодой зелени и порыв
пробуждающейся природы как-то связываются в воображении поэта танка с натянутым луком.
Чаще всего макуракотоба выполняют чисто декоративную, орнаментальную функцию и почти не соотносятся со смыслом стихотворения, хотя их присутствие сообщает образу колорит старины
и благородную величавость. В известном смысле они также придают танка, вне зависимости от ее содержания, вид сакральной формулы, некой мантры, несущей в себе отзвук древнейшей традиции.
Не случайно многие поэты конца XIX — первой половины XX века,
пытавшиеся поставить вака на службу идеологической машине империи, слагали воинственные танка в архаичном стиле, обильно
уснащенные макуракотоба и другими старинными тропами.
«Введение» — дзё представляет собой вводный смысловой параллелизм, играющий роль «образного посыла». Иногда семантика дзё
непосредственно привязана к смысловой доминанте стиха, иногда
весьма от нее далека.
вага сэко га
коромо-но сусо о
нукикаэси
урамэдзурасики и
аки-но хацукакдзэ

Мне отраду принес
свежий ветер осенний с залива,
что впервые дохнул, —
взлетает, вихрем подхвачен,
шлейф от платья милого друга...
(«Кокинвакасю», неизвестный автор)

В данном случае первые четыре строки оригинала и являются дзё,
предваряющим слова о первом порыве осеннего ветра, несущего отрадную прохладу.
«Изголовье песни» — утамакура — также своего рода введение,
определяющее обычно место действия стихотворения или просто
отсылающее к какому-то топониму из условной «поэтической гео[ 21 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

графии» страны, например: Суруга нару Таго-но ура — «бухта Таго,
что в краю Суруга». Утамакура может использоваться обособленно,
а может входить составной частью во «введение» — дзё. Нередко и дзё,
и утамакура дополнительно привязываются к смысловому стержню стихотворения при помощи эвфонии — параллельных созвучий.
Архаический эффект приносят в танка и старинные «почтительные» гонорифические префиксы, как, например, ми в сочетании миЁсино — «славные (горы Ёсино)», и усилительные частицы, как,
например, ура в слове урамэдзурасики («весьма неожиданно и отрадно»).
Для более позднего пласта вака периода императорских антологий начиная с Х века характерны более изощренные тропы, которые
зачастую наслаиваются друг на друга, образуя некую «ребусную семантику», где в каждом слове или строке закодированы дополнительные образы. В принципе, почти все эти приемы были изобретены еще в эпоху «Манъёсю», но в поэзии VII–IX веков они встречаются редко, скорее в виде исключения. Со временем стремление
к сложности и многозначности суггестивного образа становится доминирующим. У ведущих поэтов «Кокинсю» — Ки-но Цураюки, Исэ,
Осикоти-но Мицунэ и других — многослойные полисемантические
образы присутствуют в большинстве произведений, но первенство
в области риторического изыска, вероятно, принадлежит блистательной Оно-но Комати, служившей идеалом и образцом для подражания многим поколениям стихотворцев. Каждое ее пятистишие —
подлинный tour de force. На примере одного из шедевров Комати мы
можем увидеть в действии, пожалуй, самый эффектный поэтический
прием классической поэтики вака — какэкотоба («слово-стержень»),
который охотно использовали многие поэты вплоть до XX века:
хана-но иро ва
уцури ни кэри на
итадзура ни
вага ми ё ни фуру
нагамэ сэси ма ни

Вот и краски цветов
поблекли, пока в этом мире
я беспечно жила,
созерцая дожди затяжные
и не чая старости скорой...

Какэкотоба — слово-стержень с двойным значением, создающее эффект омонимической метафоры. В приведенном пятистишии целых
три какэкотоба, и каждое из них несет в себе дополнительные аллюзии. Так, иро означает «краски», «цвет», а в другом значении — «любовь», «чувство». Фуру означает «идти», «лить» — о дожде, а в другом значении — «стареть». Нагамэ означает «затяжные дожди»,
а в другом значении — «созерцать». Разумеется, передать в поэти[ 22 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

ческом переводе буквально все значения невозможно, да и в оригинале они выражены довольно смутно. Однако внимательный средневековый читатель, искушенный во всех тонкостях поэтического
искусства, должен был уже при первом прочтении уловить весь
аллюзивный подтекст.
Поскольку в танка категорически запрещалось использовать
китаизированный слой лексики (канго), в поэтический лексикон
вака вплоть до XX века входили только слова исконно японского
происхождения (ваго). Они давали авторам немало возможностей
в области применения какэкотоба, поскольку содержали много омонимов (различных в иероглифической записи, но какэкотоба записывались знаками азбуки, что и создавало метафорический эффект).
Например, мацу — «сосна» и «ждать»; наку — «плакать» и «кричать» (о животных, птицах); татикаэру — «набегать» и «отступать»
(о волнах), «уходить» и «возвращаться» (о человеке); нуру — «покрыться», «пропитаться» и «спать»; тацу — «подниматься», «ложиться», «повисать» (о дымке) и «уходить» (о человеке).
Иногда в качестве омонимической метафоры какэкотоба использовалась только часть слова, например: ито ни — «нить», «ветка
ивы» и «уж так»; токонацу — «гвоздика китайская», «вечное лето»
(при разделении слова на две части) и «ложе» (первая часть слова —
токо). Нередко превращается в какэкотоба и известный топоним:
например, Оосака (в другом чтении Аусака) — гора в окрестностях
Хэйана со сторожевой заставой, в буквальном значении «Склон
встреч»; Отоко-яма — гора, в буквальном значении «Гора Мужей»;
Мика — название равнины, буквально — «третий день» и «видеть»;
Касэ — название горы, буквально — «одалживать» и т. д.
Близкую к какэкотоба функцию выполняет иероглифический
каламбур, где полисемантичность образа основана на его графическом начертании, а не на звучании. Так, в иероглифе «буря» (араси)
заложены значения «гора» и «ветер», в иероглифе «слива» (умэ) —
значения «каждое» и «дерево». В поэзии Нового времени выбор из
ряда синонимичных иероглифов наиболее «поэтичного» и, соответственно, сложного символизировал близость (порой мнимую) «древнеклассической» традиции.
Еще один весьма популярный поэтический прием, выдержавший испытание временем, — энго, «связанные слова», то есть слова
одного ассоциативного ряда. Например, «роща» — «деревья», «листва»; «море» — «волна», «лодки», «рыбаки»; «храм» — «молитва»,
«священник», «монах», «колокол», «божество»; «перелетные гуси» —
[ 23 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

«далекий родной край», «разлука», «весть от милой» и т. д. Располагаясь в замкнутом пространстве маленького пятистишия, одно, два
или три энго создают дополнительную аллюзивную связь, которая
может быть, по обстоятельствам, прямой и вполне понятной или же
опосредованной и требующей напряженной работы мысли. Обычно
энго встречаются в сочетании с другими поэтическими приемами,
как в следующем стихотворении:
адзуса юми
хару татиси ёри
тоси цуки-но
иру га готоку мо
омоваюру кана

С той поры, как весна,
подобная луку тугому,
осенила наш край,
мне все кажется — словно стрелы,
дни и месяцы пролетают...
(Осикоти-но Мицунэ)

Здесь мы видим богатый спектр тропов. Адзуса юми («словно лук
из древа катальпы») — это макуракотоба, относящаяся к хару («весне»); хару — какэкотоба, означающая одновременно «весна» и «натягивать» (лук); иру, что означает «стрелять из лука», служит энго к юми
(«луку»). Кроме того, здесь присутствует еще один чисто риторический прием — эмфатическая частица кана в конце стихотворения.
Со времен «Кокинсю» во всех последующих двадцати императорских придворных антологиях вака с нарастающей частотой встречается прием хонкадори — «заимствование изначальной песни»,
а точнее, аллюзивная отсылка к известному классическому стихотворению путем прямого или скрытого цитирования. В отличие от
средневековой Европы, в Японии имелось довольно четкое понятие
авторского права, но поэты умышленно заимствовали образы, а иногда и целые строфы у предшественников с целью создать дополнительный ассоциативный ряд, расширить культурный фон стихотворения и придать ему диахроническую укорененность в традиции.
Существуют тысячи танка, успешно использующих прием хонкадори, который также оказал огромное влияние на поэтику «нанизанных строф» рэнга и был не чужд поэтике хайку с ее разветвленным
реестром классических тем.
Для классической поэзии вака также типичен прием мидатэ (аллегорическое иносказание). Например, страдания безответной любви передаются через образ безутешной горной кукушки, трубящего
оленя или поющего сверчка. Что касается обычных поэтических тропов, сравнимых с понятиями западной поэтики, то из них наиболее
часто используются сравнение, смысловой (а порой и грамматический) параллелизм, антитеза, метафора. Изредка встречается оли[ 24 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

цетворение, и совсем редко — гипербола. Популярным поэтическим
приемом является также инверсия, которая на пространстве в тридцать один слог способна резко изменять ритмическую тональность
и эмоциональную окраску стиха.
В виде редкого исключения можно встретить несколько танка,
написанных в форме акростиха, где первые слоги строк (точнее, слоговых групп по 5 и 7 слогов) образуют слово — например, название
цветка.
Хотя многие танка в сборниках и антологиях не имеют названий, некоторым предпосланы краткие пояснения (дай), которые могут играть роль прозаического «вступления». В отдельных случаях
вместо короткого пояснения может даваться развернутая интродукция, наподобие длинной прозаической заставки в классических хэйанских ута-моногатари («повестях со стихами»). Как названия-темы, так и развернутые интродукции служат дополнительным поэтическим приемом и призваны усиливать эстетическое впечатление
от образа, как бы привязывая оторванную от исторического контекста вака к земной реальности.
*
Составители антологий, вдохновляясь примером «Кокинсю», как
правило, старались особым образом компоновать поэзию различных авторов в рамках таких тем, как «Времена года», «Любовь» или
«Странствия». Например, в стихах о весне вначале шли танка о приближении весны, затем о цветах сливы, о сакуре, об опадающих лепестках и прощании с весной. Таким образом, отдельные стихотворения сливались в мощную симфонию весны или осени, показывая
сезоны в их динамическом развитии. В любовной лирике также по
воле составителя в начале цикла шли стихи, показывающие зарождение чувства, далее рождение взаимной симпатии, обмен признаниями, воспоминания о счастливой встрече и, наконец, скорбные
сетования об ушедшей любви.
Классическая поэзия вака была целиком и полностью интерактивным жанром, рассчитанным на полное понимание текста, подтекста, нюансов смысла и обертонов стихотворения, причем очень
распространен был обмен посланиями, поэтический диалог. По-иному и не могло быть в среде хэйанской аристократии, где поэзия была
языком изысканного общения, а знание классики прививалось с детства. Умение передать в классических образах непосредственные
чувства и впечатления момента было плодом совершенной системы
[ 25 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

эстетического образования, к которому, помимо придворной знати,
приобщались также монахи в многочисленных буддийских монастырях и храмах.
Сочинению стихов и составлению поэтических сборников упоенно предавались императоры и императрицы, принцы и министры,
офицеры дворцовой стражи и фрейлины, епископы, настоятели храмов и простые монахи, а впоследствии также самураи и члены их
семей. Немало шедевров было создано поэтессами — женами и дочерьми придворных вельмож. Достаточно вспомнить Оно-но Комати, Сагами, Акадзомэ Эмон. Не случайно расцвет хэйанской прозы
связан прежде всего с именами женщин: Мурасаки Сикибу, Сэй Сёнагон, Идзуми Сикибу. При этом вся хэйанская проза — от романа
«Гэндзи моногатари» до лирических дневников и эссе — пестрит
многочисленными поэтическими вставками. Более семисот танка,
вошедших в «Повесть о Гэндзи», вполне могли бы составить отдельный сборник стихов. Можно без преувеличения сказать, что именно
поэзия на протяжении столетий определяла мировосприятие и весь
стиль жизни аристократии — стиль, который был во многом заимствован и усовершенствован пришедшим к власти в конце XII века
самурайским сословием, как и весь арсенал поэтической техники.
ИМПЕРАТОРСКИЕ АНТОЛОГИИ
И ЭВОЛЮЦИЯ ЖАНРА

«Кокинвакасю» положила начало регулярному выпуску так называемых императорских изборников (тёкусэнсю), которые составлялись по указанию непосредственно императоров или экс-императоров (своевременное раннее отречение императора в пользу законного наследника являлось особенностью японского монархического правления в Средние века). Эти книги призваны были сохранить
для потомства творения великих мастеров стиха. После «Кокинвакасю» вышло еще два десятка таких антологий. Последняя увидела
свет в 1439 году. Основная линия развития вака наиболее четко прослеживается в поэзии первых восьми изборников, которые условно
именуются «собрание восьми поколений» (хатидайсю): «Кокинвакасю», «Поздний изборник» («Госэнвакасю», 955), «Собрание колосков после жатвы» («Сюивакасю», ок. 996–1007), «Позднее собрание
колосков после жатвы» («Госюисю», 1086), «Собрание золотых листьев» («Кинъёвакасю», 1124–1127), «Собрание цветов словесности»
(«Сикавакасю», 1152–1153), «Изборник тысячелетия» («Сэндзай[ 26 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

вакасю», ок. 1187–1188) и «Новое собрание старых и новых песен
Японии» («Синкокинвакасю», ок. 1205). Из тринадцати последующих антологий наибольшую ценность, согласно оценкам японских
критиков, представляют три: «Новый императорский изборник»
(«Синтёкусэнсю», 1232), «Собрание драгоценных листьев» («Гёкуёсю», 1312–1349) и «Утонченный изборник» («Фугасю», 1344–1349).
Однако после «Кокинвакасю» наибольшее влияние на поэзию
всех жанров и драму, безусловно, оказала антология «Новое собрание старых и новых песен Японии» («Синкокинвакасю», сокращенно «Синкокинсю»), проникнутая дзенским духом печального созерцания красоты мира. Книга была составлена поэтами Фудзивара-но
Тэйка, Фудзивара-но Арииэ, Фудзивара-но Иэтака, Минамото-но
Мититомо, Асукаи Масацунэ и священником Дзякурэном по приказанию экс-императора Го-Тоба, который взял на себя основную
редактуру.
Поэтика «Синкокинвакасю», определившая магистральную линию развития вака в эпохи Камакура (1192–1335) и Муромати—
Асикага (1336–1573), зиждется на принципе ёсэй («послечувствования») и на концепции югэн — «сокровенного», мистического глубинного смысла явлений, постижение которого в процессе творчества
и является задачей художника.
«Послечувствование», иначе именуемое ёдзё, укоренилось как
основной принцип суггестивности японской лирики с Х века. Еще
Ки-но Цураюки упоминал о нем в своем «Предисловии» к «Кокинвакасю», и с тех пор термин неоднократно фигурировал в работах
по поэтике вака. Много веков спустя о том же принципе ёсэй писали теоретики «нанизанных строф» рэнга, а затем, слегка модифицируя его значение, и теоретики хайку.
Понятие югэн было сформулировано отцом Тэйка, великолепным
поэтом и теоретиком вака Фудзивара-но Тосинари (Сюндзэй), который собрал вокруг себя блестящую плеяду стихотворцев. В своем
собственном творчестве Тэйка разработал также эстетические категории усин (искренности и полной самоотдачи) а также ёэн (потайной связи слов и образов стихотворения). Он широко использовал
буддийское понятие саби (осознание быстротекущего времени и печального одиночества человека в мире), которое в дальнейшем стало ключевым для эстетики и поэтики позднего Средневековья.
В антологию «Синкокинвакасю» вошли стихи выдающихся поэтов древности и «живых классиков» — от Какиномото Хитомаро до
Сугавара-но Митидзанэ, Фудзивара-но Сюндзэй и Фудзивара-но
[ 27 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

Тэйка. Дзякурэн и Дзиэн внесли в антологию элементы медитативной буддистской лирики.
Однако наиболее прославленным и непревзойденным автором
«Синкокинсю» критики единодушно называют инока Сайгё (1118–
1190), несравненного мастера пейзажных и философских танка, чьи
творения вдохновляли потомков на протяжении многих веков. Место Сайгё в японской литературе уникально. Он является воплощением тех родовых отличий, с которыми связывают во всем мире
японскую поэтическую традицию: предельной лаконичности и суггестивности выразительных средств, глубины образа, философского мироощущения, основанного на «постижении сердцем». На Сайгё,
чье творчество, проникнутое высоким лиризмом, несет отпечаток
вселенской печали одиночества (саби), равнялся и создатель классической поэтики хайку Басё. Оба эти имени впоследствии служили
эталоном для многих поколений мастеров вака и хайку.
*
В последующие несколько столетий вака продолжали оставаться основным жанром японской лирики. Наследие хэйанской литературы во всей его полноте было воспринято новым господствующим
классом — самурайством, хотя выпуск императорских антологий
по-прежнему был прерогативой дворцовой аристократии в Киото.
Самурайская культура, сохранив основы традиции, расширила
палитру традиционного стиха. В эпоху Камакура выходцы из самурайских родов, потеснив вельмож императорского двора, занимают
достойное место на страницах классических антологий. Многие публикуют собственные сборники. Подтверждением тому служит творчество юного сёгуна Минамото Санэтомо, павшего от руки убийцы,
но сумевшего за свою недолгую жизнь создать множество подлинных шедевров вака, соединив утонченность хэйанской лирики с мужественной непосредственностью древних песен «Манъёсю». Фудзивара Тэйка высоко ценил творчество Санэтомо, который сумел
привнести в классическую традицию вака мироощущение художника нового типа, принадлежащего к воинскому сословию. Смена общественного строя и переход власти в руки самурайской элиты, бесспорно, привнесли в поэзию вака некоторые инновации, но при этом
никаких радикальных изменений в канонической тематике стихов,
по сути, не произошло. Самураи просто приобщились к классической поэтике и стремились неуклонно следовать заветам мастеров
прошлого, внося лишь сравнительно небольшие модификации.
[ 28 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

В конце XIII — начале XIV века традиции вака развивались
в русле двух основных школ, причем обе возводили свою родословную, как в прямом, так и в переносном смысле, к Фудзивара Сюндзэй и Фудзивара Тэйка. Более консервативная школа, включавшая в основном выходцев из аристократического клана Нидзё, преимущественно придерживалась правил и регламентаций времен
«Синкокинвакасю». Бесспорно, влияние этой поэтики прослеживается и в лирике Дамы Нидзё, которая сопровождает ее исповедальную «Непрошеную повесть». Из лона школы Нидзё вышли также
пионеры жанра «нанизанных строф» рэнга — инок Тонна, Такаяма
Содзэй, епископ Синкэй. Постепенно продвигаясь от индивидуальных пятистиший в стиле «малых рэнга» к длинным циклам стиховцепочек, они неуклонно расширяли горизонты вака.
Между тем другая школа — Кёгоку-Рэйдзэй во главе с блестящим
поэтом Кёгоку Тамэканэ, внуком Тэйка, — провозглашала относительную свободу творчества от канонических ограничений. От условных образов, фактически ведущих к эпигонству, Тамэканэ перешел
к внимательному наблюдению природы, делая упор на непосредственном «впечатлении момента», выделяя колоритные детали и фиксируя нюансы впечатлений. Хотя его эксперименты встречали сопротивление ретроградов, стиль Тамэканэ оказал сильнейшее влияние на поэзию позднего периода Камакура. По пути, проложенному
Тамэканэ, пошло в дальнейшем немало поэтов XV века, в том числе
замечательный лирик Сотэцу.
ВАКА И РЭНГА

Начиная с VIII века в японской поэзии встречались попытки создания стихотворных диалогов, или «строф-цепочек». Первым примером такого рода считается обмен стихами между легендарным
принцем Ямато Такэру и старцем, в котором упоминалась гора Цукуба. Впоследствии коллективные виды поэтического творчества
стали иносказательно называть «Путь горы Цукуба», откуда и возникли названия некоторых книг в новом жанре.
Еще в ранний период Хэйан диалогом нередко оборачивался обмен стихотворными посланиями между влюбленными, причем в некоторых случаях один из партнеров начинал импровизированное
пятистишие, а другой заканчивал. В XIII веке от поэзии танка отпочковалось новое самобытное направление, которое вскоре переросло в самостоятельный оригинальный жанр рэнга (что можно пе[ 29 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

ревести как «стихи-цепочки» или «нанизанные строфы»), достигший расцвета в XV веке.
Обычно в истории литературы рэнга обозначается как коллективный вид поэтического творчества с двумя, тремя или несколькими участниками. Однако в действительности истоки жанра восходят к так называемой короткой, или малой, рэнга (тан-рэнга), для
которой типичны стихотворения одного автора того же объема, что
и танка, но отличающиеся от последних по композиционным признакам и использованию приемов канонической поэтики. Иногда
чисто внешне стихотворение может выглядеть точь-в-точь как танка, но иметь при этом другую смысловую задачу: оно содержит некий посыл и ответ или резюмирующее заключение, распадаясь при
этом на две части.
В дальнейшем, чтобы подчеркнуть отличия нового жанра, некоторые индивидуальные авторы стали «переворачивать» традиционную композицию танка, помещая посыл-двустишие (7–7 слогов)
не в конце, а в начале стихотворения, перед ответом-трехстишием
(7–5–7). Правда, с самого начала существовали и длинные рэнга
(тё-рэнга), в которых действительно посыл и ответ сочинялись разными участниками. В таких коллективных сессиях участвовали известные поэты: Фудзивара-но Тэйка, Фудзивара-но Иэтака, император Го-Тоба и многие другие. Тем не менее на раннем этапе канон
жанра еще не устоялся и правила поэтики были весьма либеральны —
чего никак нельзя сказать о рэнга в XV веке. Со временем, примерно
спустя столетие, жанр рэнга из забавной поэтической игры для приятного времяпрепровождения превратился в высокое искусство, коллективное сотворчество. Правда, игровые формы юмористической
рэнга тоже сохранили свои позиции. Стихи-цепочки, объем которых зачастую достигал уже нескольких десятков, а иногда и сотен
строф, стали делиться на «серьезные», или «наделенные душой»
(усин рэнга), и «несерьезные», «неодухотворенные» (мусин рэнга).
К концу эпохи Камакура были разработаны жесткие правила
поэтики рэнга — сикимоку. К их созданию приложили руку поэт Гусай и его способный ученик Нидзё Ёсимото. Вместе они составили
в 1356 году первую внушительную антологию рэнга «Цукуба-сю»
(«Собрание с горы Цукуба»), а в 1372 году выпустили фундаментальный свод поэтики жанра «Рэнга синсики» («Новые уложения
рэнга»). В XV веке поэт и теоретик жанра Синкэй в своих трудах
о поэтике рэнга обосновал необходимость присутствия в «нанизанных строфах» элемента мистического мировосприятия (югэн). Счи[ 30 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

тается, что апофеозом развития жанра явилось творчество преемников и учеников Синкэя — Соги, Кэнсай, Сёхаку и Сотё. Вместе
с Кэнсаем Соги составил и опубликовал в 1495 году огромную антологию рэнга «Синсэн Цукуба-сю» («Новое собрание стихов с горы
Цукуба»), подведя итоги развитию жанра более чем за сто лет. Жемчужиной поэзии рэнга стало коллективное творение Соги, Сёхаку
и Сотё «Сто строф трех поэтов в Минасэ» («Минасэ сангин хякуин»), представленное в нашей книге.
Для сочинения больших рэнга поэты обычно собирались на специальные сессии (кайсэки) и проводили вместе столько времени,
сколько было необходимо для завершения труда. Оптимальным считался объем рэнга в сто строф, но допускались вариации в любую
сторону, причем иногда, если участники увлекались не на шутку,
объем мог разрастаться до тысячи строф. Участвовать в сессии могли
двое (тогда сочинение называлось рёгин — буквально «двойная песня»), трое (тогда сочинение называлось сангин — буквально «тройная
песня») или несколько участников, но предусматривалась и возможность одиночной рэнга (докугин). Первая строфа цепочки называлась
хокку, последняя — агэку, а между ними располагались другие ключевые строфы со своими названиями. Один из участников записывал строфы, которые все авторы поочередно импровизировали.
Сложнейшие правила определяли принципы соединения звеньев в цепочке, возможные варианты ассоциативных параллелей, привязку к временам года, допустимые и недопустимые повороты темы,
а также построение аллюзивного ряда. При этом участники обязаны были следовать двум принципиальным требованиям: подверстывать свою строфу к предыдущей так, чтобы они вместе составляли
более или менее законченное пятистишие (что, впрочем, все равно
почти никак не соотносится с классической танка), и монтировать
строфу с учетом всего контекста, чтобы благополучно продвигаться
далее. Если участники сессии сознательно взаимодействовали и подыгрывали друг другу, в рэнга обнаруживалось больше гармонии.
Если же между участниками возникала конкуренция, они могли
умышленно подставлять своим партнерам трудные темы — что отражалось и на общем содержании рэнга. Обычно сессия проходила
под руководством арбитра рэнгаси, который мог корректировать «ходы» участников.
В плане тематическом поэтика рэнга в основном повторяла
в усложненных формах поэтику танка. Участникам сессий предлагалось использовать все магистральные темы классических антоло[ 31 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

гий: «Времена года», «Странствия», «Любовь» и «Разлука», а также
«Философские раздумья» и «Сетования», «Рассуждения на сюжеты
буддизма» и «Синто», пейзажные зарисовки и т. п. Лексика и технические приемы также в основном не слишком отличались от канонической лексики и приемов танка. Особо поощрялись аллюзии
и скрытые цитаты из классики (хонкадори). Специальные предписания определяли, сколько раз в одной цепочке можно упомянуть
то или иное слово: например, цветы азалии — не более одного раза,
гусей — два раза, человеческую жизнь — пять раз и т. д. Темы в цепочке могли и должны были циклично повторяться, но с достаточно большими интервалами в пять-семь строф. Способы сочленения
различных тем требовали высокого мастерства и обычно строились
на весьма замысловатых ассоциациях, подсказанных отчасти традицией, отчасти фантазией авторов.
*
Хотя теоретики жанра и историки литературы постоянно подчеркивали серьезность содержания рэнга, все же можно с полным основанием утверждать, что коллективное сочинительство было в первую очередь интеллектуальной игрой профессионалов и лишь во
вторую (причем не всегда) — реальной поэзией. Во всяком случае,
сегодня читатель просто лишен возможности наслаждаться мастерством и изяществом этих стихов, поскольку незнание правил чаще
всего превращает их в набор бессвязных, никому ничего не говорящих образов, хотя порой и не лишенных очарования.
Комментарии до некоторой степени объясняют логику введения
тех или иных образов, но заменить поэзию они, разумеется, не могут. В современной Японии рэнга давно перешли в разряд почитаемого, но невостребованного «литературного наследия» по причине
неподготовленности читателей. Что касается второй, чисто развлекательной разновидности рэнга (мусин рэнга), то она со временем
переросла в хайкай-но рэнга, не меняя, по сути, своих жанрово-стилистических характеристик, и служила в основном для досужего
времяпрепровождения мастеров хайку.
ДЗЕН-БУДДИЙСКАЯ ФИЛОСОФСКАЯ ЛИРИКА

Совершенно иная ипостась японской литературы, несущая идеи
бренности (мудзё) и иллюзорности мира, предстает перед нами
в творчестве монахов-насельников дзен-буддийских монастырей.
[ 32 ]

ЯПОНСКАЯ ПОЭТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Широчайшее распространение учения дзен на Японских островах
начиная с XIII века привело к переосмыслению многих видов литературы и искусства в духе глубинной дзенской философии. Появление многочисленных китайских миссионеров на Японских островах
и частые поездки японских монахов в Китай открыли для японцев
неисчерпаемые пласты накопленной за много веков дзенской культуры, которой они сумели придать вполне оригинальные национальные черты, попутно совершенствуя различные ее отрасли. С благословения регентов Ходзё по всей стране были заложены дзенские монастыри и храмы, причем в некоторые настоятелями были приглашены
видные китайские иерархи. Из Японии поток новообращенных
устремился в Поднебесную, на обучение к китайским мастерам.
*
Одним из величайших философов-просветителей своего времени
стал патриарх Догэн, основатель дзенской секты Риндзай и прекрасный поэт, слагавший стихи как на японском, так и на китайском.
Его медитативная лирика сочетает эмоциональную насыщенность
вака с дидактической проповедью, облеченной в художественную
форму. В XIV–XV веках центрами дзенской культуры стали основанные в Киото пять больших монастырей, которые вскоре обросли
десятками и сотнями дочерних храмов в провинции. Сложная система дзенского религиозного просвещения породила специфическую разновидность литературы. Стихи, эссе и философские трактаты, создававшиеся монахами на протяжении нескольких столетий,
писались преимущественно на китайском, хотя нашлось место и дидактической поэзии танка, порой переходящей в лирику. В истории
японской литературы все эти сочинения известны под условным
названием «Литература Пяти монастырей» (Годзан бунгаку). Поэтическое наследие Пяти монастырей насчитывает многие десятки имен
авторов и тысячи произведений, немало из которых заслуживают
самой высокой оценки. Хотя попытки изучения и филологического
перевода некоторых произведений авторов Годзан бунгаку предпринимались и на Западе, и в России, этот гигантский пласт литературы сравнительно слабо представлен читателю как в самой Японии, так и за ее пределами.
Вытеснение китайского из сферы японского образования в ХХ веке привело к почти полному забвению традиции и ее прочной консервации. Комментированные издания с японским толкованием
доступны лишь специалистам-филологам, а художественных пере[ 33 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

водов на японский практически не существует, хотя имена таких
авторов, как Кокан Сирэн, Сэссон Юбай или неподражаемый эксцентрик, мудрец и вольнодумец Иккю Содзюн, пользуются заслуженным почетом. По иронии судьбы поэзия канси превратилась
в некоего «джинна в бутылке», ожидающего своих освободителей
в тиши книгохранилищ. Возможно, их час придет, когда китайский
язык окончательно восстановит свои позиции в системе японского
образования. И только в поэтическом переложении на иностранные языки сегодня стихи средневековых монахов оживают и звучат
с новой силой, раскрывая весь могучий потенциал дзенской поэтики в жанрах пейзажной и философской лирики.
*
В стране неумирающих традиций поэзия Средневековья, во всяком случае ее японская часть, и сегодня окружена всеобщим уважением и любовью. Великие поэты прошлого остаются бессменными
культурными героями самой высокотехнологичной нации мира. Выходят бесчисленные серии поэтической классики с подробнейшими
комментариями, мелькают в школьных учебниках имена бардов,
в парках и на улицах городов высятся каменные стелы с их стихами,
которые сегодня известны уже далеко за пределами Японии. Так
было, так есть и так будет всегда, пока звучат песни Ямато.
Александр Долин

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

Императрица Когёку
Преподнесено императору Дзёмэй
посланцем Хасибито Ою
по случаю высочайшей охоты на равнине Ути1

Слышу звон тетивы
На луке из древа катальпы,
Что с утра государь
Достает для конной охоты
И до сумерек с ним:
То на утренний гон поспешает,
То на лов ввечеру,
И звенит, наш слух услаждая,
Тетива монаршего лука.
ПЕСНЯ-ОТГОЛОСОК

Дружно кони рысят
на просторе — равниною Ути
скачет наш государь
за добычею на ловитву
сквозь растущие буйно травы.

Принц Сётоку
Узрев мертвеца на горе Тацута
во время путешествия к источнику Такахара

Был бы дома сейчас —
лежал бы на ложе в объятьях
милой юной жены —
но, увы, трава в изголовье
ждет неведомого скитальца...
[ 35 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Принц Икуса
Созерцаю горы, когда император Дзёмэй
отправился в Иё, в провинцию Сануки2

Незаметно прошел
День весенний, овеянный дымкой.
В сердце тяжкая скорбь —
Стенаю и плачу, как нуэ3.
Ветерок долетел
Из-за гор, что монарха сокрыли, —
Обшлага рукавов
Выворачивая наизнанку4.
Был я неустрашим,
А сегодня бреду одиноко —
Душу вечно гнетут
Неотвязные грустные думы,
И сгораю в тоске,
Словно водоросли морские,
Что исчезнут в кострах
Солеваров близ берега Ами.
ПЕСНЯ-ОТГОЛОСОК

Только ветра порыв
порой из-за гор долетает.
Ночь за ночью я жду
и в тоске не могу дождаться
столь желанного возвращенья...

Какиномото Хитомаро
Печальная песнь на смерть женщины,
ожидающей в Сигацу

Как осенние предгорья,
Милая была прекрасна.
Словно деревце бамбука,
Трепетна, стройна, изящна.
[ 36 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Что могла она подумать
В те короткие мгновенья?
Нити шелковой длиннее
Были дни безбедной жизни,
Но недаром говорится
О росе, что, исчезая
Без следа с восходом солнца,
Вновь рождается под вечер.
Но недаром говорится
О прозрачной дымке вешней,
Что под вечер опустилась
И растает утром ранним.
Даже я, ту весть услышав,
Задрожал, подобно луку,
Горевал я, что лишь мельком
Ту красу успел увидеть.
Словно травы молодые,
Юный муж ее, что прежде
Рядом с нею спать ложился,
Верному мечу подобен,
Что рукав из тканей тонких
Клал под голову обоим
И делил с ней изголовье, —
Ныне спит он одиноко,
С грустью о жене вздыхая.
Как же он тоскует горько!
О ушедшая так рано,
Ходу времени не внемля,
Ты роса, подарок утра,
Ты туман вечерней дымки!
ПЕСНИ-ОТГОЛОСКИ

О, как печален я, когда увижу
пустынную дорогу над рекою,
где дева из селения Сигацу,
«Журчащих струй весеннего потока»,
В последний раз недавно проходила!..
В тот день, когда я повстречал случайно
ту деву из селения Сигацу,
«Журчащих струй весеннего потока»,
[ 38 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

увы, ее не разглядел как должно.
О, как теперь об этом я жалею!
На расставание с женой

В краю Ивами,
Где вьется плющ по скалам,
Близ мыса Кара,
В краю китайских сказов,
Где травы моря
Спят среди скал прибрежных
И, колыхаясь,
Блестят, как изумруды, —
Там ждет подруга,
Что, словно травы моря,
Спала, отдавшись
Любви моей потоку.
Как кратки были
Свиданий наших ночи!
Подобно лозам,
Прильнули мы друг к другу.
При расставанье
Так больно сердцу было!
Прервав рыданья,
В пути я оглянулся,
Но взмах прощальный,
То рукавов движенье,
Я не увидел
За вихрем палых листьев
С горы Ватари,
Что, как волна морская,
Ладью уносит.
Как одинокий месяц,
Что проплывает
Над кручами Яками,
Я вдаль стремился,
С тобою разлучившись.
Томясь печалью,
Я наблюдал путь солнца,
Путь одинокий
За горные вершины.
[ 39 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

ПЕСНЯ-ОТГОЛОСОК

Я думал, сердце
у воина и мужа
должно быть крепче —
одежд моих широких
рукав от слез весь влажен.
При виде тела человека
на скалах острова Саминэ
в провинции Сануки

Прекрасны берега земли Сануки,
Где водоросли — словно самоцветы.
Недаром, как сокровищем чудесным,
Так долго можно ими любоваться!
Быть может, то божественное имя
Приносит ей красу и процветанье, —
Но расцветает все пышней Сануки.
Так, вместе с небесами и землею,
Под ясною луной и ярким солнцем
Счастливый край в веках живет, являя
Суть божества в земном его обличье.
Отдав корабль на волю волн и ветра,
Отплыли мы, покинув гавань Нака.
И дружно все гребли, пока вдруг вихрь,
Что к берегу прилива волны гонит,
Не налетел из черных туч нависших.
Я, поглядев назад, вдали увидел
Лишь гребни волн над темною равниной,
А впереди уже белела пена
Бурлящего у берега прибоя.
В бессильном страхе пред морской пучиной,
Где даже кит стал лишь добычей волнам,
Мы налегали дружно на кормило,
Стремясь корабль на верный путь направить,
И хоть кругом виднелось их немало,
Пустынных островов, где мы могли бы
Укрыться от бушующей стихии,
[ 40 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

Прибило нас к суровым серым скалам.
На Саминэ, чье имя слух ласкает,
Искали мы случайного приюта.
Тут, оглянувшись, я тебя увидел,
Простертого на каменном уступе, —
Как будто бы угрюмый этот берег,
Иссеченный солеными ветрами,
Стал для тебя последним, смертным ложем.
Кремнистое ты выбрал изголовье!
О, если б знал я путь в твой дом далекий,
Пошел бы, рассказал, где спишь ты ныне.
Когда б жена твоя узнала, где ты,
Она б людей прислала за тобою,
Но не дано ей путь сюда проведать,
Путь, что сравнится лишь с копьем из яшмы.
О, как теперь страдает и томится
В тревожном ожидании супруга
Та женщина, что ты назвал женою!..
ПЕСНИ-ОТГОЛОСКИ

Ах, если бы жена была с тобою,
она тебе готовила бы пищу.
Она бы принесла с холмов зеленых
тебе съедобных трав или кореньев —
но разве их пора не миновала?..
Так ты лежишь, без звука, без движенья,
на каменистом неприютном ложе,
простертый среди скал, а волны моря,
влекомые свирепой силой ветра,
все так же разбиваются о берег...

* * *

Разглядит ли она,
как со склона горы Такацуно
я сквозь ветви дерев
все машу рукавом издалёка,
расставаясь надолго с милой?..
[ 41 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

По тропинке в горах
Взбирается лошадь все выше,
И с подоблачных круч
В отдаленье уже не виден
Дом моей избранницы милой...
Когда асон Какиномото Хитомаро пребывал
в провинции Ивами, он почувствовал
приближение кончины и в скорби сложил стихи

Верно, милая ждет,
не зная о том, что сегодня
я бессильно простерт
вдалеке, на кремнистом ложе
подле горной вершины Камо...
ИЗ ВОСЬМИ ПЕСЕН СТРАНСТВИЙ
* * *

Миновав Минумэ,
край водорослей съедобных,
подплывает ладья
все ближе к мысу Нодзима5,
где так буйны летние травы...
* * *

Вспоминая о том,
как бродил по равнине Инаби,
вижу там, вдалеке,
неизменно милые сердцу
очертанья острова Како.
* * *

В тот же день, что зашла
в пролив Светозарный — Акаси,
отплывает ладья —
вот уже вдали исчезают
очертанья родного дома...
[ 42 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

* * *

В час вечерний кулик
подал голос над озером Оми —
и, внимая ему,
я невольно вспомню былое,
повергая в смятенье сердце.

* * *

Оказалась в пути
твоим ложем трава луговая —
а ведь где-то жена,
что осталась в заброшенном доме,
верно, ждет тебя не дождется...

* * *

На морском берегу
протянулась вдоль бухты Кумано
пышных лилий гряда, —
хоть о милой сердце тоскует,
не дождаться, должно быть, встречи...
* * *

Верно, так же как я,
и в древности люди любили,
исходили тоской
и заснуть не могли без милой
на своем одиноком ложе...
* * *

Там, на склоне холма,
собрались подле храма девицы —
взвихрены рукава.
С давних пор об одной мои думы,
по одной лишь томится сердце...
[ 43 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Только шелест одежд
во мраке звучит приглушенно —
я безмолвно приду
и останусь в доме у милой,
покорившись веленью чувства.

Ямабэ-но Акахито
Славословие горе Фудзи,
сложенное Ямабэ-но Акахито

С той поры, как земля
Разделилась со сводом небесным
По веленью богов,
Величаво над краем Суруга
Ввысь главу вознесла
Гора достославная Фудзи.
Там, в бескрайней дали,
Равнину небес затмевая,
Солнцу путь перекрыв,
Заслоняя вершиною месяц.
И плывут облака
Вереницею белой над кручей,
И ложатся снега,
И молва о ней не умолкает.
Воспоем же и мы
Вершину высокую Фудзи!
* * *

На ладьи рыбаков,
что вышли на лов в бухте Муко,
издалёка гляжу,
с побережья острова Ава —
о, когда бы там оказаться!..
[ 44 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

* * *

Вихрь осенний подул —
и овеял рассветной прохладой
холм на взгорье Сану,
где, должно быть, бродишь ты ныне.
Я бы отдал тебе одежды!..
Стихотворение, сложенное Ямабэ-но Акахито
при виде красивого пруда в саду
покойного канцлера Фудзивара-но Фухито

С незапамятных лет
росли в глубине и копились
эти водоросли,
что сегодня густой грядою
обрамляют пустынный берег...
* * *

Там, в горах Ёсино,
по склонам урочища Киса,
в гуще лиственных крон
раздается повсюду гомон —
не смолкает птиц перекличка...
* * *

Опускается ночь,
что чернее плодов шелковицы, —
там, вдали, у реки,
на опушке рощи дубовой
кулики неумолчно кличут...
* * *

Остров в далях морских,
где водоросли на скалах
заливает прилив, —
может быть, потеряв из виду,
мы о них еще пожалеем...
[ 45 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

По весенним лугам
я брел, собирая фиалки, —
стосковался по ним
до того, что в открытом поле
так и спал всю ночь до рассвета...
* * *

Склоны в вешних горах
усеяны вишней цветущей —
день за днем я гляжу
и гадаю тщетно, доколе
моей милой любовь продлится...
* * *

Вешней сливы цветы
показал бы я старому другу,
но не видно пока
распускающихся бутонов
из-за сильного снегопада...
* * *

Завтра надо бы всем
отправляться по вешние травы6,
но повсюду в полях
со вчерашнего дня и поныне
снег идет не переставая...

Отомо Табито
* * *

Чем о сути вещей
предаваться напрасным раздумьям,
лучше уж в добрый час
обратиться к винному жбану,
осушить без раздумий чарку!
[ 46 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

* * *

Правы те мудрецы,
что в давние годы в Китае
величали вино,
памятуя все его свойства,
не иначе как «наимудрейшим»...7
* * *

Даже семь мудрецов,
заседавших в бамбуковой роще8,
как преданье гласит,
почитали хмельную влагу
больше мудрствований бесплодных...
* * *

Чем премудрость свою
напыщенными речами
утверждать без конца,
право, лучше пить беспробудно,
утирая хмельные слезы...
* * *

Что сказать о вине
и как оценить его свойства,
если в тысячу раз
прочих благ земных мне дороже
это доброе зелье хмельное?!
* * *

Если б только я мог
человечий свой облик отринуть,
стал бы винным горшком9,
чтобы зельем хмельным наконец-то
до краев, до крышки налиться!
[ 47 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Право, тот, кто не пьет
и тщится напыщенным видом
показать, как умен,
больше всех мне напоминает
неразумную обезьяну!..
* * *

Из сокровищ земных,
сколь бы ни были редки и ценны,
приведи хоть одно,
что и впрямь могло бы сравниться
с чаркой, полной хмельного зелья!
* * *

Пусть бы кто-нибудь мне
предложил драгоценнейший яхонт,
что сверкает в ночи, —
все равно ему не сравниться
с доброй чаркой зелья хмельного!..
* * *

Всех услад на земле
воистину не перечислить,
но, пожалуй, одна
для меня отраднее многих —
во хмелю блаженные слезы...
* * *

Коли в жизни земной
могу я заботы отринуть
и услады вкусить, —
пусть в грядущих перерожденьях
окажусь червем или птицей...
[ 48 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

* * *

Всем живущим, увы,
единый конец уготован.
В бренной жизни земной
к одному я буду стремиться —
к упоительной винной чаше!
* * *

С умным видом сидеть,
на пиру сохраняя молчанье,
хуже тясячекрат,
чем, хмельного зелья напившись,
проливать в упоенье слезы!..

Отомо Якамоти
Сложено Отомо Якамоти летом,
в шестую луну 11 года Тэмпё 10,
когда он скорбел
по своей усопшей возлюбленной

Знаю, будет теперь
вихрь осенний без устали веять,
принося холода, —
как теперь одному на ложе
коротать мне долгие ночи?..
Песня, сложенная Якамоти
при виде гвоздик во дворе

«Будет осень — тогда
на них погляди, чтобы вспомнить...» —
говорила она,
и теперь для гвоздик подле дома
наступает пора цветенья...
[ 49 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Песня, сложенная Якамоти
в новолуние, когда печалился он
при порывах осеннего ветра

Бренный суетный мир
изменчив и непостоянен,
что известно давно, —
я в холодных порывах ветра
эту истину постигаю...
* * *

Созерцала она
цветы во дворе подле дома —
и при мысли о том
льются, льются не просыхая
из очей моих горькие слезы...
* * *

Ты сказала: «Конец!»
Приму, но себе не поверю,
потому что любовь
остается навек со мною, —
лишь тебе я пребуду верен!
* * *

Пусть ты не снизойдешь,
меня не одаришь вниманьем,
но, как сердце велит,
все равно в любви безответной
лишь тебе одной буду верен!
* * *

Наша встреча во сне
была преисполнена скорби —
пробудившись от грез,
простираю напрасно руки
к той, которую жаждал встретить...
[ 50 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

* * *

Вот и вечер настал.
Я дверь приоткрытой оставлю:
не заглянет ли та,
что привиделась в сновиденье
и прийти ко мне обещала...
* * *

Мы лишь несколько дней
в желанной близости с милой —
все сильней и сильней
разгорается мое чувство,
все неистовей, все безумней...
* * *

Пусть хотя бы во сне
я изредка мог тебя видеть,
но и это теперь
мне заказано, так что впору
от любви распрощаться с жизнью...
* * *

Думал я, что теперь,
взаимности радость вкушая,
успокоюсь душой,
но отнюдь — вопреки ожиданьям
с каждым днем любовь все сильнее...
* * *

Каждый раз поутру,
когда ухожу я от милой
и бреду в полутьме, —
из груди разверстой изъято,
на огне горит мое сердце...
[ 51 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Яманоэ Окура
* * *

Наступает пора —
и первыми сливы соцветья
распустились в саду.
В одиночестве ими любуясь,
проведу этот день весенний...

ПЕЧАЛЬНАЯ ПЕСНЬ О БРЕННОСТИ ЖИЗНИ
В сем мире страшат нас восемь великих невзгод,
кои обороть мы не в силах. Нелегко достаются и быстро
развеиваются удовольствия, что даны человеку на его веку.
Древние скорбели об этом, как и мы скорбим ныне.
И вот сложил я стихи, дабы утолить печали,
что пришли ко мне с сединами.

Быстро время течет,
И бег его нам не замедлить.
Уготованы нам
В преклонные годы невзгоды.
Нынче дева цветет,
Запястья в браслетах из яшмы.
Средь прелестных подруг
Досуг свой проводит беспечно,
Но недолог тот цвет —
Ему суждено увяданье.
Пряди черных волос,
Увы, побелеют с годами.
На румяных щеках
С годами пролягут морщины.
Любострастны юнцы,
Гордятся своими мечами,
С верным луком в руках
На охоту так весело скачут,
Блещет сбруя коней,
И по ветру вьются одежды,
Но недолог, увы,
Срок юности их беспечальной —
[ 52 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА VII–VIII ВЕКОВ

Все бесследно пройдет.
Кто молод пребудет вовеки?!
И немного ночей
Им осталось в объятиях милой
До утра почивать,
Во мраке проникнув в покои.
Скоро, скоро уже
С клюкой ковылять им придется
И, посмешищем став,
Попреки сносить безответно.
Так устроен наш мир.
Мы жизнь эту бренную любим,
Но порядок вещей
Изменить никому не под силу.
ПЕСНЯ-ОТГОЛОСОК

О, хотелось бы мне
быть несокрушимым утесом!
Только в мире земном
не дано никому из смертных
отвратить и отсрочить старость...
* * *

Знаю, бренный наш мир —
обитель страданий прискорбных,
но отринуть его
никому не дано в этой жизни,
если ты не родился птицей...

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА
IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Кисэн
* * *

Так вот я и живу
в скиту на восток от столицы,
меж оленей лесных —
не случайно зовется место
Удзияма, Гора Печалей.

Ки-но Цураюки
Сложено в первый день весны

В день начала весны
растопит ли все-таки ветер
тот покров ледяной
на ручье, где берем мы воду,
рукава одежд увлажняя?..11
О снегопаде

Дымкой осенены,
на ветвях набухают бутоны.
Снегопад по весне —
будто бы, не успев распуститься,
облетают цветы с деревьев...
[ 54 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

К горе Курабу

Наугад я бреду,
поднимаюсь на гору Курабу —
но цветов аромат
мне во мраке ночи укажет
верный путь к той сливовой роще...12
При виде опавших цветов сливы возле дома

Глаз не мог оторвать —
что в сумерки, что на рассвете
все смотрел и смотрел,
но нежданно соцветия сливы
в миг единый сошли, увяли...
При виде цветов, что в этом году
распустились на вишне,
посаженной возле дома друга

О цветы на ветвях,
что впервые познали сегодня
эти краски весны!
Если б вы могли задержаться,
не опасть вослед за другими!..
Сложено по повелению Государя

Вот и время пришло,
наконец распустились как будто
горной вишни цветы —
вдалеке по уступам горным
там и сям облака белеют...
Опадающие цветы вишни

А не лучше ли вам
и вовсе не распускаться,
вешней вишни цветы,
если вид ваш в пору цветенья
все сердца лишает покоя?!
[ 55 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложил, вернувшись после восхождения
на гору Хиэй 13

Вешних вишен цветы,
которыми я любовался,
на вершину взойдя,
отдаю теперь на расправу,
оставляю на волю ветра...

Сложил эту песню в третью луну14,
заслышав после долгого перерыва
трель соловья15

Не осталось цветов,
что мог бы он жалобной песней
удержать на ветвях, —
над последним цветком, должно быть,
соловей скорбит безутешно...

Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни
в годы правления Кампё 16

Я пришел собирать
на лугу весенние травы,
а теперь не могу
отыскать дороги обратной —
занесло ее лепестками...

Сложил, придя на поклонение
в горный храм

Я в весенних горах
нашел пристанище на ночь —
и всю ночь напролет
в сновиденьях все так же кружились
лепестки отцветающих вишен...
[ 56 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Сложил,
сопровождая группу знатных вельмож,
что отправились на прогулку
к реке Камо в первый день осени

Свежий ветер с реки
дохнул, навевая прохладу, —
за волною волна
набегают чредой на берег
и с собою осень приносят...
Придя на поклонение в храм,
сложил эту песню при виде алых листьев,
украсивших ограду

И могучим богам
не под силу осень отсрочить —
вот уж зелень лиан,
что увили ограду храма,
в свой черед желтеет и блекнет...
Сложил,
пересадив к себе хризантему
из другого сада

Хризантемы цветок
в благодатную пору цветенья
я к себе перенес,
оторвал от родного дома —
оттого и поблекла окраска...
Сложил,
намереваясь отправиться собирать
осенние листья в Северных горах17

Где-то в горной глуши,
недоступные взорам прохожих,
облетают с дерев
мириады листьев багряных,
став парчовым нарядом ночи...
[ 57 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено
в Оои в последний день осени

Не печальный ли зов
оленя, что кличет во мраке
на горе Огура,
возвещает неотвратимо
окончанье поры осенней?..
Сложено
о цветах сливы под снегом

Нерастаявший снег
лежит на соцветьях душистых —
кто решится теперь
отломить цветущую ветку
и единство это нарушить?..
* * *

В час, когда снегопад
горы Ёсино преображает,
представляется мне,
будто ветер несет к подножью
лепестки отцветающих вишен...

Осикоти-но Мицунэ
Заслышав клич перелетных гусей,
с грустью подумал об уехавшем в далекий край Коси
и сложил песню

Наступила весна.
Возвращаются гуси на север —
попрошу передать
мой привет далекому другу
в край, куда облака уплывают...
[ 58 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

В лунную ночь,
когда милая попросила меня
сорвать ветку сливы с цветами,
я, уже собравшись сломать ветку деревца,
сложил

В эту ясную ночь
не видно, где лунные блики,
где цветы на ветвях, —
лишь по дивному аромату
я узнаю соцветья сливы...

Тем, кто наведался сюда
любоваться цветением вишни

Эти люди пришли
любоваться цветением вишни
в мой приют среди гор,
но цветы опадут — и снова
будет мне без них одиноко...

Созерцаю увядшие цветы

Созерцаю цветы —
и в сердце мое проникает
увяданья печаль.
Только б люди не догадались,
на лице не увидели скорби...

Слагаю песню о соловье,
что поет на цветущем дереве

Все поет соловей,
горюет, что песней не в силах
задержать их уход —
хоть не только этой весною
опадают соцветья вишен...
[ 59 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Слагаю песню, заметив человека,
что остановился полюбоваться глицинией
возле моего дома

Перед домом моим
вздымаются гроздья глициний,
словно волны в прилив, —
и теперь, волною подхвачен,
он уйдет, чтобы вновь вернуться...

Песня о конце весны с поэтического состязания
в павильоне Тэйдзи-но-ин18

Даже если забыть
о том, что сегодня прощаюсь
с уходящей весной, —
и тогда легко ли покинуть
сень деревьев, все еще цветущих?!

Сложил на пиршестве в Зале собраний знати19,
когда попросили меня сочинить песню
на тему «Ожидание горной кукушки»

Голос не подает,
навестить нас не хочет кукушка —
хоть бы с горных вершин
донесло далекое эхо
отголоски песен желанных!..

С грустью сложил эту песню и послал соседу,
который попросил дать ему цветы гвоздики
из моего сада

Разве знал я тогда,
как, пылью забвенья покрыты,
в чей-то дом перейдут
те гвоздики вечного лета,
что у ложа цвели когда-то!..
[ 60 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Сложил, слушая клич перелетных гусей

Тяжкой думой объят
о горестях этой юдоли,
ночь за ночью не сплю —
раздаются в осеннем небе
голоса гусей перелетных...
Песня с поэтического состязания в Судзаку-ин,
посвященного цветам патринии

О «девицы-цветы»!20
С луга горного ветер осенний
ароматы донес —
пусть для взора вы недоступны,
я по запаху вас узнаю...
О хризантеме

Коли сердце велит,
пожалуй, сорву хризантему —
этот белый цветок,
что, морозным инеем тронут,
одиноко растет у дороги...
При виде алых листьев,
опадающих с дерев подле пруда

Стоит ветру подуть,
и чистую гладь устилают
алых кленов листы —
даже те, что еще не опали,
в глубину глядят отраженьем...
Сложено при виде снегопада

Все тропинки в горах
бесследно исчезли под снегом,
и к жилью моему
уж никто не сыщет дороги —
угасает в душе надежда...
[ 61 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Ки-но Томонори
Песня, сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

Далеко-далеко
пусть ветер весенний разносит
аромат лепестков —
чтоб к цветущей сливе близ дома
соловей отыскал дорогу!..

Под сенью цветущей вишни печалюсь
о своих преклонных годах

Тот же цвет, аромат,
как и прежде, у вишни цветущей,
только я уж не тот —
год за годом любуясь цветеньем,
постарел и переменился...

Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

Этот вишенный цвет,
что в Ёсино горные склоны
пеленою укрыл,
обознавшись, принял я нынче
за остатки зимнего снега...21

Сложил, заслышав песнь кукушки,
когда переходил через гору Отова22

В путь пустившись с утра,
прилетела она издалёка —
на Отова-горе,
с высоты, из ветвей зеленых,
раздается напев кукушки...
[ 62 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

Вихрь осенний примчал
голоса гусей перелетных,
первых в этом году, —
от кого же из дальних весей
донесли они нынче вести?..23

Отправившись в край Ямато,
сложил эту песню при виде тумана,
укрывшего гору Сахо

Алых листьев парча
для кого-то украсила горы,
но осенний туман,
растекаясь вдали клубами,
склоны Сахо от глаз скрывает...

Сложено на тему «Ожидая встречи
среди цветущих хризантем»

Я свиданья ждала,
хризантемами в поле любуясь,
и цветы вдалеке
мне казались уж не цветами —
рукавами одежд белотканых...

Сложил, созерцая снегопад

Выпал снег — и теперь
повсюду в саду на деревьях
распустились цветы.
Как найти между ними сливу,
чтоб сорвать цветущую ветку?..
[ 63 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Аривара-но Нарихира
При виде цветущей вишни
в усадьбе Нагиса

Если б в мире земном
вовсе не было вишен цветущих,
то, быть может, и впрямь
по весне, как всегда, спокойно,
безмятежно осталось бы сердце...
Сложено в третью луну в год
с «добавочным месяцем»24

Вишни в полном цвету.
Хоть лишний прибавился месяц,
удлинилась весна,
разве могут сердца людские
насладиться вдоволь цветеньем?..
Посылаю песню с влажной от дождя
веткой глицинии, что сорвал я
в день на исходе третьей луны

Под дождем я промок,
но сорвал цветущую ветку,
памятуя о том,
что весна окончится скоро,
что цветенье недолговечно...
Песня,
отосланная с цветами хризантем,
что попросил один знакомый
для своего сада

Коль посадишь цветы,
они расцветут непременно,
только осень придет,
и пускай лепестки опадают,
лишь бы корни в земле не сохли!..
[ 64 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Сложено на тему
«Осенние листья плывут по течению реки Тацута»
при созерцании картины на ширме
в покоях Государыни Нидзё, когда она
называлась Родительницей наследника престола

С незапамятных лет
никогда не видали такого,
с Века грозных богов —
речка Тацута по теченью
сплошь покрыта густым багрянцем...

Сложено на праздничном пиршестве
во дворце Кудзё по случаю сорокалетия
канцлера Хорикавы

Вешней вишни цветы!
Молю, поскорей заметите
все тропинки в горах,
чтобы в эти чертоги старость
никогда не нашла дороги...

Как-то раз Нарихира
пригласил одного или двух друзей отправиться с ним
в путешествие в Восточный край Адзума.
Достигнув места под названием Яцухаси,
что в провинции Микава,
они сошли с коней и присели в тени деревьев,
плененные зрелищем цветущих у реки ирисов,
и тогда Нарихира, изливая чувства,
навеянные странствием, сложил песню-посвящение,
в которой каждая строка начиналась буквой
из слова «ирису»

Их парчовая ткань
Роскошным нарядом подруги
Искушает мой взор —
Сколь тоскливо на сердце нынче
У того, кто избрал скитанья!
[ 65 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

В день состязаний по стрельбе из лука
в манеже государевой стражи Правого крыла
Нарихира заметил за занавеской кареты, что стояла напротив,
неясный лик дамы и, сложив песню, отослал ей

Разглядеть не могу,
хоть не вовсе сокрыты от взора
милой дамы черты,
что пленили бедное сердце, —
этот день проведу в томленье...
ОТВЕТ

Для чего же гадать,
знакома я иль незнакома?
Пусть подскажет любовь —
разгораясь пламенем в сердце,
пусть ко мне озарит дорогу!..
(Неизвестный автор)

Песня, сложенная в пору весенних дождей в начале третьей луны
и посланная даме, с которой тайно встречался

То ли явь, то ли сон —
коротаю весенние ночи
под завесою грез,
от зари до зари вечерней
бесконечный дождь созерцая...
Нарихира навещал даму, жившую в Пятом восточном квартале.
Поскольку то были тайные визиты, он не мог являться
через главные ворота усадьбы, а пробирался через пролом
в глинобитной ограде. Посещения его столь участились,
что хозяин дома прослышал о них и поставил в засаде
у тропинки стражу. Придя, по обыкновению, ночью,
Нарихира принужден был вернуться,
так и не повидавшись с дамой, о чем сложил песню

Если б каждую ночь
те стражи заветной тропинки,
что меня стерегут
на пути к обители милой,
беспробудным сном засыпали!..
[ 66 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Песня, сложенная Нарихирой от лица одной дамы
из его усадьбы, когда он услышал,
что Фудзивара-но Тосиюки, с которым та дама состояла
в связи, прислал ей письмо со словами:
«Я хотел бы навестить тебя, но боюсь, пойдет дождь»

Не решаясь спросить,
гадаю, сомненьем объята, —
любишь ты или нет?
Только дождь, что льет все сильнее,
разрешит наконец сомненья...

Нарихира втайне посещал одну даму,
которая жила в западном флигеле
дворца Государыни из Пятого квартала,
но вскоре после десятого числа десятого месяца
она переехала. Сколько он ни расспрашивал,
куда подевалась та дама, никто ему не говорил,
и он даже не мог послать ей весточку.
Следующей весной, когда слива была в полном цвету,
дивной лунной ночью Нарихира,
влекомый воспоминаниями о былой любви,
отправился в тот флигель, распростерся
в комнате на полу и там, в ожидании, пока луна
склонится к краю небосвода, сложил эту песню

Будто бы и луна
уж не та, что в минувшие весны,
и весна уж не та?
Только я один не меняюсь,
остаюсь таким же, как прежде...

Слабея, на ложе болезни
сложил он эту песню

Доводилось и мне
слыхать о пути без возврата,
что нас ждет впереди, —
но не чаял, что нынче-завтра
тем путем мне пройти придется...
[ 67 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Все таилась любовь,
что, словно колосья мисканта,
зрела в сердце моем, —
и сегодня узами чувства
связан накрепко я с любимой...
* * *

Вид осенней луны,
увы, не приносит отрады!
Убывает она,
прибывает ли ночь от ночи —
мы меж тем под луной стареем...
Сложено у водопада Нунохики,
когда все собравшиеся там сочиняли стихи

То ли кто-то и впрямь
жемчужины с нити срывает,
не дает нанизать,
то ли слишком рукав мой узок
и на нем не держатся брызги...

Инок Сосэй
Снег на деревьях

В пору ранней весны
с веток дерева в снежном убранстве
льется трель соловья —
прилетел, как видно, проведать,
не цветы ли в саду белеют...
* * *

Раньше издалека
я прелестью сливы пленялся —
нынче ветку сорвал,
наслаждаюсь вблизи бесконечно
дивным цветом и ароматом...
[ 68 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Песня, сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

На глазах у меня
цветы облетели со сливы,
но они еще здесь —
рукава насквозь пропитались
смутным, тонким их ароматом...
Созерцая издали столицу
в пору цветения вишни

Вижу издалека —
цветы бело-розовой вишни
вместе с зеленью ив
разукрасили всю столицу
драгоценной вешней парчою...
При виде опадающих цветов вишни

О, поведайте мне,
где убежище горного вихря,
что весенней порой
оголяет цветущие вишни, —
я пойду к нему с укоризной...
Песня, сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

Нет, не стану сажать
подле дома дерево вишни —
ведь с приходом весны
в увяданье цветов, быть может,
всем откроется бренность мира...
Сложил, отправившись в Северные горы
в свите наследного принца Урин-ин

Будем нынче бродить
без устали в кущах цветущих,
в вешней зелени гор,
а стемнеет — поищем приюта
там, под сенью ветвистых вишен...
[ 69 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Слагаю песню о поющем соловье

Меж вишневых дерев
изливает он скорбную душу —
но поймут ли его,
коли взмахи его же крыльев
на цветы обрушились ветром!..25
Весенняя песня

Как хотелось бы мне
с друзьями отправиться в горы —
в вешних кущах бродить,
где-нибудь в укромной лощине
для ночлега место приметить!..
Песня, сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

Разве только меня
чарует вечер осенний?
Трель во мраке звенит —
на лугу меж цветов гвоздики
неумолчно поет кузнечик...
Сложено на тему «Осенние листья плывут по течению
реки Тацута» при созерцании картины на ширме
в покоях Государыни Нидзё, когда она называлась
Родительницей наследника престола

По теченью реки
примчало осенние листья
в эту гавань — и вот
будто впрямь багряным прибоем
набегают волны морские...
Отправившись по грибы в Северные горы
с архиепископом Хэндзё

За испод рукавов
положим багряные листья —
чтобы тем показать,
кто считает, живя в столице,
будто осень уж на исходе...26
[ 70 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Мибу-но Тадаминэ
Песня начала весны

Пусть кругом говорят,
что весна уже наступила, —
не поверю тому
до поры, пока не услышу
соловьиной знакомой трели!..
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни
в годы правления Кампё

Только вечер прошел,
глядь, уже занимается утро.
Слишком ночь коротка —
оттого-то и причитает,
горько жалуется кукушка...
Сложено
на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

Не затем ли луна
так ярко сияет сегодня
там, в просторах небес,
чтоб и листья лунного лавра
занялись багрянцем осенним?..27
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

В этом горном краю
так веет тоскою осенней!
Я грущу по ночам,
до рассвета глаз не смыкаю —
зов оленя будит округу...
[ 71 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

То ли это роса,
что выпала ночью осенней,
то ли травы в полях
все покрылись нынче слезами,
что роняют дикие гуси...
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

Капли светлой росы
окропили под вечер сторожку
подле горных полей —
будто слезы бесчисленных пташек,
что остались нынче без корма...
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни
в годы правления Кампё

Уж давно он ушел
в горы Ёсино, снег приминая,
по безлюдной тропе —
и с тех пор ни единой вести
не прислал из хижины горной...
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни
в годы правления Кампё

В этом горном краю,
где кружится снег и ложится,
укрывая леса,
люди, верно, должны отринуть
все свои мирские тревоги...
[ 72 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Вот уж белый туман
растекся вдоль берега Сахо,
где кричат кулики, —
и в листве по склонам окрестным
проступили новые краски...

Повстречав некую даму
на празднике Касуга, Тадаминэ осведомился,
где она живет, и позже, сложив эту песню,
послал ей

Краткой встреча была.
Едва распознал я твой образ —
словно листик травы,
что пробился вдруг из-под снега
в Касуге, на лугу священном...

* * *

Стоит ветру подуть,
и облачко с горной вершины
устремляется вдаль
без раздумья, без сожаленья —
как твое жестокое сердце...

Исэ
Возвращаются перелетные гуси

Покидая луга,
что окутаны дымкой весенней,
гуси тянутся вдаль —
словно им милее селенья,
где цветов еще нет и в помине...
[ 74 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Слива, цветущая на берегу

Так весну за весной
сливу в водах реки быстротечной
буду я созерцать
и тянуться к цветущим веткам,
рукава в поток окуная...
Слива, цветущая на берегу

По прошествии лет
на зеркало вод, где, как прежде,
виден сливовый цвет,
лепестки, словно прах, ложатся,
затуманивая отраженье...
Сложено на поэтическом состязании
в загородном дворце Тэйдзи-но-ин

Вешней вишни цветы!
В заброшенном горном селенье
от людей вдалеке
распустились вы позже прочих —
уж повсюду цветы опадают...
* * *

В пору пятой луны
услышав напевы кукушки,
я уже не дивлюсь —
ах, когда бы те же напевы
прозвучали раньше, весною!..
Мыс Кара

Волны, словно цветы,
что у мыса Кара распустились,
тихо плещут о брег —
не сама ли весна над водою
пронеслась, обернувшись ветром?..
[ 75 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Я теперь и во сне
не смею тебе показаться —
исхудав от любви,
по утрам со стыдом и мукой
вижу в зеркале отраженье...
* * *

Словно волны в прибой,
одежды на смятой постели.
Чуть расправлю рукав —
и заплещется над волною,
затрепещет белая пена...28
* * *

Нет, с селеньем родным
равнять его сердце негоже —
но, увы, для меня
места нет в неприютном сердце,
как в безлюдном, глухом селенье...
* * *

Лик вечерней луны
трепещет на влажном атласе,
и лоснится рукав —
будто слезы вместе со мною
льет луна в томленье любовном...
Исэ состояла в любовной связи с Накахирой,
но он давно уже не навещал ее. Эту песню она послала,
чтобы уведомить Накахиру о том, что переезжает в дом
к своему отцу, наместнику края Ямато

Ожидает тебя
вершина далекая Мива,
хоть и ведомо ей,
что, быть может, долгие годы
не придешь ты ее проведать...
[ 76 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

В путешествии, объята любовной тоской,
сложила она эту песню
при виде горящей травы на лугу

После долгой зимы
трава выгорает на поле —
но уж скоро вослед
подрастет молодая зелень,
предвещая весны явленье!..
* * *

Если б наша любовь
окончилась втайне от света,
любопытным в ответ
я могла бы твердить сквозь слезы,
что напрасны все их догадки...
Государь-в-отреченье
посетил усадьбу принца Накацукасы,
когда по случаю празднества была построена ладья
и пущена в дворцовый пруд. Под вечер, когда Государь
уже собрался уходить, Исэ сложила эту песню
и преподнесла ему

О, когда бы ты был
ладьею, что меж берегами
тихо кружит в пруду, —
я могла бы сказать, наверно:
«В этом месте побудь, останься!..»
Сложено у водопада
во время паломничества
к храму Рюмон

Не наденет никто:
наряд ведь «не шит и не кроен»29 —
для чего же тогда
растянула Горная дева30
полотно над бурной рекою?..
[ 78 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Исэ сложила эту песню, продав свой дом

Нет здесь бурных быстрин
и заводей глубоководных,
как в Асуке-реке, —
это дом потек ко мне в руки
полновесных монет потоком!..

Оно-но Комати
* * *

Вот и краски цветов
поблекли, пока в этом мире
я беспечно жила,
созерцая дожди затяжные
и не чая старости скорой...
* * *

В помраченье любви
сквозь сон мне привиделся милый —
если б знать я могла,
что пришел он лишь в сновиденье,
никогда бы не просыпалась!..
* * *

С той поры, как во сне
я образ увидела милый,
мне осталось одно —
уповать в любви безнадежной
на ночные сладкие грезы...
* * *

Я не в силах уснуть,
томленьем любовным объята, —
ожидая его,
надеваю ночное платье
наизнанку, кверху исподом...31
[ 79 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Вновь приходит рыбак
в ту бухту, где травы морские
уж давно не растут, —
но напрасны его старанья,
упованья на радость встречи...

* * *

Ах, осенняя ночь
напрасно считается долгой!
Только встретились мы
и слова любви прошептали —
как нежданно уже светает...

* * *

Пусть бы лишь наяву —
но как же досадно и горько
в сновиденьях ночных
вновь ловить отголоски сплетен,
любопытных жадные взоры!..
* * *

Нет преград для меня!
Я снова явлюсь тебе ночью
в озаренье любви —
не страшна полночная стража
на дороге грез и видений...
* * *

Я дорогою грез
вновь украдкой спешу на свиданье
в сновиденьях ночных —
но, увы, ни единой встречи
наяву не могу дождаться...32
[ 80 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

* * *

Разве я проводник,
что должен к деревне рыбачьей
указать ему путь?
Отчего же сердится милый,
что не вывела к тихой бухте?..
* * *

Вот и осень пришла,
весна для меня миновала —
под холодным дождем
увядают и блекнут листья,
выцветают любви признанья...
ОТВЕТ

Если б сердце мое
не переполнялось любовью —
лишь тогда, может быть,
закружить его мог бы ветер
и умчать, словно лист опавший...
(Оно-но Садаки)

* * *

Увядает цветок,
что взорам людей недоступен, —
в бренном мире земном
незаметно, неотвратимо
цвет любви увядает в сердце...
* * *

Сиротливо в полях
случайные зерна кружатся
на осеннем ветру —
так и я теперь одинока,
никому не нужна на свете...
[ 81 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Когда Фунъя-но Ясухидэ был назначен
секретарем управы третьего ранга в Микаву,
он послал Комати письмо:
«Не желаете ли приехать поглядеть наши края?»
Она же ответила ему песней

В треволненьях мирских
я травам плавучим подобна,
что живут без корней
и плывут, раздумий не зная,
увлекаемые теченьем...
* * *

Те слова, где сквозят
печали и радости мира,
привязали меня
к жизни в этой юдоли бренной,
из которой уйти хотела...
* * *

Он опять не пришел —
и ночью тоскливой, безлунной
я не в силах заснуть,
а в груди на костре желаний
вновь горит не сгорает сердце...

Архиепископ Хэндзё
Ивы близ Большого Западного храма33

Капли светлой росы
словно жемчуг на нежно-зеленых
тонких ниточках бус —
вешним утром долу склонились
молодые побеги ивы...
[ 82 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложил при виде росы на лотосе

Духом светел и чист,
не подвластен ни грязи, ни илу,
лотос в темном пруду —
и не диво, что жемчугами
засверкала роса на листьях...
Когда император Нинна еще был принцем,
он однажды заночевал в доме у матери Хэндзё,
возвращаясь с прогулки после любования водопадом Фуру.
Сад же в том доме являл собою подобие осеннего луга.
Тогда-то во время беседы Хэндзё
сложил эту песню

Может быть, оттого,
что селенье давно обветшало
и состарились все,
нынче кажется весь палисадник
продолженьем осеннего луга...
Сложено под сенью дерев
в храме Урин-ин

И под сенью дерев,
где ищет убежище путник
от волнений мирских,
не найти, как видно, покоя —
опадают, кружатся листья...
Сложил, когда гость,
пришедший на «Цветочную гору» Кадзан,
вновь двинулся в путь под вечер

Ах, когда б мой плетень
в сгустившемся мраке горою
показался тебе,
ты бы, верно, решил остаться,
не спешил бы ночью в дорогу...
[ 84 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Горечавка

Ах, не знает она,
что, когда отцветет горечавка,
опадут лепестки
и в земле без следа истлеют —
беззаботно бабочка вьется...

* * *

Уж травой заросла
тропинка к той хижине горной,
где живу я одна,
ожидая, когда же снова
бессердечный ко мне заглянет...34

Фудзивара-но Тосиюки
Сложил в первый день осени

То, что осень пришла,
почти незаметно для взора,
но покой мой смутил
и напомнил о переменах
этот шум налетевшего вихря...

Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

Как случиться могло,
что прозрачные светлые капли
предрассветной росы
вдруг придали сотни оттенков
разноцветным листьям осенним?..
[ 85 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Киёхара-но Фукаябу
Сложил при виде плывущих по течению реки
лепестков вишни, когда шел через горы
в третью луну

Далеко я забрел,
но везде лепестки устилают
гладь струящихся вод —
даже здесь, в урочище горном,
задержаться весна не в силах...

Сложил на рассвете в ночь,
когда особенно хороша была луна

В эту летнюю ночь
едва лишь стемнело, как снова
уж забрезжил рассвет —
знать бы, где в заоблачных далях
для луны приют уготован!..

Сложил при виде снегопада

Хоть зима на дворе,
но кажется, будто бы с неба
опадают цветы —
и гадаем, уж не весна ли
началась в заоблачных высях...

Сложил с посвящением
близкому другу, который отправился
в Восточный край Адзума

В дальний облачный край
за тобою летит мое сердце —
нет разлуки для нас,
и напрасно кажется людям,
будто мы расстались навеки!..
[ 86 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

* * *

Смерть хотел я призвать,
устав от страданий сердечных, —
не твои ли слова,
обещанья желанной встречи
стали жизни моей порукой?!

* * *

Мне известно давно,
что сердце не внемлет рассудку, —
но, быть может, любовь
оттого с каждым днем сильнее,
что так часты наши свиданья?!

* * *

Говорят о «любви»...
Кто дал ей такое названье?
Ведь вернее всего
называть любовь не «любовью» —
«умираньем», «смертною мукой»!

В преддверии весны
Фукаябу сложил эту песню
и отослал соседу поутру,
увидев, что ветром
намело в саду снегу из его двора

Долго длится зима,
но весна уж неподалеку —
погляди, над плетнем
между вашим двором и нашим
лепестки цветов закружились!..
[ 87 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сугавара-но Митидзанэ
Песня,
прикрепленная к цветку хризантемы
и представленная на поэтический турнир
в годы правления императора Кампё
на тему «Хризантемы, растущие
на берегу в Фукиагэ»

На осеннем ветру
в Фукиагэ колышутся купы
белоснежных цветов —
хризантемы ли вдоль побережья
или белая пена прибоя?..
Сложено в путешествии
на гору Хигураси

Все темнее тропа
на горе Хигураси, Закатной.
В лунной призрачной мгле
вместо красок осенних кленов —
веток смутные очертанья...
Соловей

В этой горной глуши,
в лощине, от солнца сокрытой,
запоздала весна —
но разносятся над снегами
соловьиные звонкие трели...
Горы

Вьются, вьются в горах,
расходятся стежки-дорожки
и куда-то ведут —
но никто мне уже не скажет:
«Возвращайся скорее в столицу!..»
[ 88 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Ива

Лишь настанет весна,
оживают печальные думы
о минувших годах —
на обочине у дороги
притулилась старая ива...
Солнце

Разве есть на земле
хоть одна тенистая заводь,
где не треснул бы лед,
не растаял нынче от жара
и сиянья далей небесных?!.
Сосна

В пряди черных волос
вплетаются белые нити,
душу снег холодит —
но чем больше сосна стареет,
тем насыщенней зелень хвои...
Слива

На дворе снегопад,
и пологом белым укрыты
ветви сливы в цвету —
может быть, соловей сумеет
отличить соцветья от снега?..
Сложено при отбытии в изгнанье

Оглянуться в пути,
отъехать и вновь оглянуться...
Вот одна за другой
исчезают макушки деревьев
там, в саду близ родного дома...
[ 89 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Если ветер дохнет,
пусть повеет твоим ароматом,
слива в вешнем цвету!
Нет хозяина рядом с тобою,
но опять весна наступает...
Полоску бумаги с этими стихами
Митидзанэ привязал к дереву цветущей вишни
в своем саду,
собираясь отбыть в дальний край35

Не забудь же меня,
о вишня в вешнем цветенье,
и хозяину вслед,
аромат окрест разливая,
шли приветы с ветром попутным!..
Сложено по дороге в ссылку

Есть у каждой звезды
свой путь и пристанище в небе —
отчего же тогда,
в долгих странствиях изнемогая,
как и я, печалятся звезды?..

Фудзивара-но Окикадзэ
Песня, сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

Распустились цветы
в бесчисленных дивных обличьях —
участь их решена,
но неужто должны мы за это
и саму весну ненавидеть?..
[ 90 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни
в годы правления Кампё

Разноцветье тонов,
переливы дымки весенней —
уж не видно ли в них
отраженья цветущих вишен,
что укрыли горные склоны?..

Аривара-но Мотоката
Сложено в первый день весны,
наступившей в старом году36

Год не минул еще,
а весна уже наступила,
и неведомо мне,
как же звать теперь эту пору —
«старым годом» иль «новым годом»!..
Слагаю, печалясь об уходящей весне

Что напрасно скорбеть!
Ничто уж весны не удержит,
коль настала пора —
и уход ее неотвратимый
осеняет сизая дымка...
Слагаю песню о первых гусях

Их я, право, не ждал,
всю ночь тоскуя о милой, —
но откуда-то вдруг
первый клич гусей перелетных
на рассвете в облачном небе!..
[ 92 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

О конце года

Год подходит к концу,
и я замечаю печально
от зимы до зимы —
как в горах прибывает снега,
так мои года прибывают...
* * *

Если вспомнить о том,
скольким жизнь опостылеть успела,
как ее все клянут, —
самому-то уж и подавно
жизнь покажется вечной мукой!..

Оэ-но Тисато
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни
в годы правления Кампё

Если б не донеслась
из этой лощины укромной
соловьиная трель —
кто из нас сумел бы сегодня
о приходе весны догадаться?..
Сложено на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

Созерцаю луну
и вижу в безрадостном свете
весь наш суетный мир —
не меня одного сегодня
осенила печалью осень...
[ 93 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Лишь открою глаза —
и полнится сердце тоскою.
Вспоминая тебя,
я готов, как иней, растаять
поутру под лучами солнца...

Осенью, страдая от болезни и ни в чем
не находя утешения,
Тисато послал другу эту песню

Наша бренная жизнь
непрочна и недолговечна,
как осенний листок,
что, цепляясь за ветку клена,
под порывом ветра трепещет...

Преподнесено
вместе с другими песнями Государю
в годы правления Кампё

Одинокий журавль,
что отбился от стаи родимой,
кличет в плавнях речных —
все надеется, что услышат
зов его в заоблачных далях...37

* * *

С каждым годом, увы,
все больше и больше старею,
снег виски убелил —
только сердце осталось прежним,
лишь оно, как снег, не растает!..
[ 94 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Тайра-но Садафун
Сложил в ответ
на повеление сочинить песню,
дабы преподнести ее с цветами хризантем
прежнему Государю
в храме Нинна-дзи38

Вот и время пришло.
Поздней осенью взор мой чаруют
хризантемы в саду —
оттого, что слегка поблекли,
стали краски еще прекрасней...

Саканоэ-но Корэнори
Сложено
на берегу реки Тацута

Если б алой листвы
в водах Тацуты мы не видали,
кто поведал бы нам,
что сюда из дальних пределов
незаметно прокралась осень?!.

К картине,
нарисованной на ширме

После жатвы стоят
копны риса на пажити горной,
вереница гусей
пролетает с протяжным кличем —
ведь пришла унылая осень...
[ 95 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Минамото-но Мунэюки
Зимняя песня

Еще больше гнетет
одиночество зимней порою
в этом горном краю,
если вспомнить, что травы увяли,
не дождавшись людского взора...
* * *

Словно листья в горах,
что до срока спешат на багрянец
зелень лета сменить, —
так безжалостно равнодушны
стали речи милой при встрече!..

Оно-но Такамура
Сложил эту песню о снеге, что ложится
на цветы сливы

С белым снегом слились
цветы белоснежные сливы,
так что не различить —
лишь по дивному аромату
догадаешься о цветенье...
Отослал эту песню друзьям в столицу,
взойдя на корабль, чтобы плыть в изгнание
на остров Оки39

О рыбачья ладья!
Доставь поскорее посланье —
пусть узнают друзья,
что бескрайней равниной моря
я плыву к островам далеким...
[ 96 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Фунъя-но Ясухидэ
Сложил эту песню
по повелению Государыни Нидзё40, которая в ту пору
еще называлась Госпожой из Опочивальни,
когда она пожелала в третий день первой луны,
чтобы случившиеся тут приближенные слагали стихи
о снегопаде в солнечную погоду

Хоть и греюсь в лучах
весеннего яркого солнца,
горько осознавать,
что уже едва ли растает
снег, главу мою убеливший...
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях принца Корэсады

Ветер, прянувший с гор,
деревьям несет увяданье
и траве на лугах —
не случайно вихрь осенний
называют свирепой бурей...

Фудзивара-но Ёрука
В пору, когда я занемогла,
чувствовала себя скверно и лежала дома,
опустив бамбуковую штору, чтобы не тревожил ветер,
сложила песню при виде цветов на вишневой ветке в вазе,
готовых облететь

Лежа здесь, взаперти,
не заметила я, как поспешно
вдруг сокрылась весна,
а цветы долгожданных вишен
между тем поблекли, увяли...
[ 97 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Когда министр правой руки перестал посещать
ее покои, Ёрука собрала все письма, что он писал ей
в дни их любви, и отослала ему с такой песней

Долго верила я
и хранила, как вечную зелень,
листья ласковых слов,
но к чему мне палые листья?
Места нет для них — возвращаю!..
ОТВЕТ

Что ж, вернулись ко мне
те письма листвою опавшей —
миновала любовь,
но как память о наших встречах
сберегу я любви посланья...
(Минамото-но Ёсиари)
* * *

Пусть в далеком краю
ты бродишь дорогами странствий,
навещая других, —
знаю, с кем бы ни был ты, милый,
все равно меня вспоминаешь!..

Фудзивара-но Тадафуса
Сложил, когда при посещении одного дома
услышал верещание кузнечика

О кузнечик в саду!
Не надо, не пой так печально —
ведь сильнее, чем ты,
я тоскую, и скорбные думы,
как осенние ночи, долги...
[ 98 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено в день,
когда придворные из Палаты вельмож
во дворе наследного принца были
пожалованы вином,
дабы отметить назначение Тадафусы
главой посольства
в Китай в годы правления Кампё

Так под первым снежком
никнут долу побеги бамбука
до рассветной зари —
в тяжких думах я просыпаюсь,
о разлуке скорой горюя...

Ки-но Тосисада
Сложил
при виде вишни, распустившейся
в четвертую луну41

Взор чарует она,
иные цветы затмевая
несравненной красой, —
одиноко цветет здесь вишня,
хоть весна уже миновала...

Папоротник

В этом горном краю,
где ветры студеные веют,
не успев расцвести
и порадовать всех ароматом,
рано папоротник увядает...
[ 100 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Аривара-но Юкихира
* * *

Мы расстаться должны,
но, если узнаю, что верность
в ожиданье хранишь,
как сосна на горе Инаба42, —
я к тебе поспешу вернуться...

Аривара-но Мунэяна
Песня,
сложенная на поэтическом состязании
в покоях Государыни в годы правления Кампё

Наступила весна,
но цветы не струят аромата
в этом горном краю —
и тоской в душе отдаются
соловьиные звонкие трели...

Кэнгэй
Сложено к случаю, когда некие дамы,
взглянув на Кэнгэя, рассмеялись

Пусть невзрачен мой вид,
но даже трухлявое древо,
что сокрыто в горах,
по весне зацветет, как прежде,
коли сердце ему подскажет...
[ 101 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Отомо-но Куронуси
* * *

Дождь весенний пошел —
да полно, не слезы ли это?
Разве есть среди нас
хоть один, кто не сожалеет,
не скорбит об отцветших вишнях!..
Когда Куронуси, не зная, как проникнуть к даме,
которую он тайком навещал, бродил вокруг ее дома,
вдруг услышал он клич диких гусей — и сложил песню,
чтобы послать ей

Вот брожу я в слезах,
внимая призывам печальным
перелетных гусей,
вспоминая с тоской о милой —
только как ей узнать об этом?..

Харумити-но Цураки
Сложено на перевале Сига

Ворох палой листвы,
что ветер студеный осенний
с гор окрестных нанес,
преградил дорогу потоку,
запрудил на отмели реку...
О конце года

Только скажешь «вчера»,
только день скоротаешь сегодня —
только завтра опять
будут дни и месяцы мчаться,
словно воды реки Асука...43
[ 102 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Уцуку
* * *

Я на ранней заре,
в предчувствии близкой разлуки,
слезы горькие лью —
упредили мои рыданья
петушиную перекличку...
* * *

Вьются лозы плюща
по ограде хижины горной,
зеленеет листва —
так и милый ко мне приходит,
но не вымолвит слов заветных...

Соку
При виде опадающих цветов вишни
в храме Урин-ин

Наступила весна,
но там, где с раскидистых вишен
опадают цветы,
снег по-прежнему все не тает,
заметает в саду тропинки...
В храме Урин-ин слагаю песню
о цветах вишни

Что сказать о цветах!
Я ведь тоже исчезну из мира —
тем печален расцвет,
что, увы, так недолго длится
и предшествует увяданью...
[ 104 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА IX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ X ВЕКА

Ки-но Ёсимоти
Сложено для осеннего
поэтического состязания

На горе Токива
багрянцем не тронуты клены44 —
только издалека
вдруг повеет духом осенним
налетевший с посвистом ветер...

Фудзивара-но Катион
В годы правления Дзёган
перед дворцовым павильоном Рёки-дэн росло дерево сливы.
Песня была сложена, когда придворные вельможи
стали сочинять стихи о тронутых осенним увяданием листьях,
что появились на ветвях сливы с западной стороны

Лишь с одной стороны
сегодня на деревце сливы
пожелтела листва —
но ведь с запада и приходит
что ни год печальная осень...45

Фудзивара-но Сэкио
Сложил эту песню, на время удалившись от двора
в горное селенье 46

Верно, в горной глуши,
по распадкам и кручам осенним,
уж опали давно
те багрянцем одетые клены,
не дождавшись желанного солнца...

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Сэмимару
* * *

В нашем мире земном
живешь ли так или эдак —
что под сводом дворца,
что в лачуге, крытой соломой, —
всем один конец уготован...

Мурасаки Сикибу
Сложено как весенняя песня
по просьбе некоего придворного в правление
Государя-инока Го-Итидзё 47

Там, в горах Ёсино,
по склонам весенняя дымка
уж белеет вдали,
но еще трава луговая
снежным настом плотно укрыта...
* * *

Что напрасно грустить,
живя в нашей бренной юдоли,
если вишня в горах
по весне цветением дивным
вновь подарит сердцу отраду?!.
[ 106 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Сложено к случаю, когда ее попросили
передать по кругу чашу с вином
на праздновании дня рождения
Государя-инока Го-Итидзё

Отблеск ясной луны
сегодня в заздравную чашу
проникает с небес.
Пусть же светит луна, вовеки
озаряя нас всех сияньем!

* * *

На осеннем лугу,
где под ветром колышутся травы,
между капель росы
в переливах бликов закатных
паучок приютился робко...

* * *

Сколько снежных вершин,
сколько круч ледяных над стремниной
одолеть мне пришлось, —
но с дороги прямой я не сбился,
хоть любовь застилала очи...

Сагами
* * *

Так за летние дни
от веера руки устали!
Но его уже нет,
и не вспомню, куда положила, —
нынче дует ветер осенний...
[ 107 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Жар тех летних ночей
и сполохи молний во мраке —
будто не было их.
Чуть заметное, исчезает,
тает марево над лугами...

* * *

Листья хаги в полях
заметно поблекли с испода —
знаю, осень пришла,
и, пресытившись, охладеет,
от меня отвернется милый...

Сложила эту песню,
когда Оэ-но Кинъёри оставил ее

Раньше я все ждала,
когда же придешь ты под вечер,
а теперь об одном
остается думать с тоскою:
о пути, что ты выбираешь...

Сложила эту песню,
когда Оэ-но Ёситоки,
будучи назначен наместником в Цусиму,
покинул столицу

Мне и прежде, увы,
приходилось страдать в этой жизни,
но с отъездом его
станут много страшнее муки
в ожидании возвращенья...
[ 108 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Когда Минамото-но Ёрикиё,
окончив срок службы наместником в краю Митиноку,
был назначен наместником в край Хиго,
она втайне послала ему стихи

Нынче путь твой лежит
от сосен на севере, в Суэ,
к соснам южных краев.
Разглядишь ли сквозь даль разлуки,
как тоскует сосна в столице?..

Идзуми Сикибу
* * *

Только ранней весной,
когда распускается слива
перед домом моим,
может быть, еще раз заглянет
тот, кто не заходил так долго...
Идзуми Сикибу отправилась любоваться цветами
в горы и на обратном пути, глядя на цветущие деревья
по склонам, сложила эту песню

Тем, кто спросит меня
на улицах милой столицы,
что за вишни в горах,
я хотела бы вместо ответа
показать цветущую ветку...
Сложила эту песню, когда цветы вишни
осыпались с деревьев в саду

Пусть же ветер в саду
осыпает цветущие вишни —
да, цветы опадут,
но, пока весна еще длится,
я смотреть на них не устану...
[ 110 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Цветы азалии

Я азалии ветвь
сорвала и любуюсь цветами —
их багрянец густой
мне напомнил оттенок платья,
что надел на свиданье милый...
* * *

Беспросветная грусть.
На сердце осенняя морось
и холодная мгла —
ах, не знаю, что мне поможет,
что развеет печальные думы...
* * *

Я осталась одна,
позабыта, оставлена милым, —
на атлас рукавов,
словно дождь, унылый, осенний,
беспрестанно капают слезы...
Послание к кавалеру, который обещал
навестить ее, но не пришел

Эту ночь пережить
мне было так трудно, мой милый!
Если муки любви
ждут меня и сегодня под вечер,
я за жизнь свою не ручаюсь...
Стихи, посланные преподобному Сёку

Этот сумрачный мир
на сумерки мира иного
предстоит мне сменить —
освещай же ярче дорогу,
о луна над грядою горной!..
[ 111 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

«Слишком медлит весна
раскинуть весеннюю дымку!» —
вот что слышится мне
в бормотании речки горной,
что струится меж скал в ущелье...
* * *

Никому не нужна
эта вишня, что пышным цветеньем
осенила мой дом:
ведь приходят сюда любоваться
не цветами — самой хозяйкой...
Цветы вьюнка

Я пока еще здесь —
но кто в этой бренной юдоли
знает долю свою?
Нам цветок вьюнка возвещает
о превратностях и потерях...
На смерть принца Ацумити48

Как хотела бы я,
чтобы в воспоминаньях остались
те счастливые дни —
и забыты были мученья,
что любовь навлекла когда-то!..
Послание кавалеру, что каждый вечер
обещал наведаться, но так и не пришел

Если ночь проживу,
томительное ожиданье
завтра — вновь мой удел.
Пусть уж лучше жизнь пресечется
в беспросветном мраке разлуки!..
[ 112 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

* * *

Волны черных волос
распущены и перевиты —
я на ложе одна
вспоминаю, как нежно милый
их разглаживал прядь за прядью...

Послание к кавалеру,
который обещал прийти,
но так и не пришел в ту ночь

Я так долго ждала,
приоткрыв мою дверь раздвижную
из мореной сосны, —
отчего же одна встречаю
зимней ночью приход рассвета?..

Идзуми Сикибу сложила эту песню
в провинции Танго, заслышав ночью клич оленя,
когда ей сказали, что ее супруг кавалер Ясумаса
отправился утром на охоту

Мне понятно теперь,
отчего он так жалобно стонет,
одинокий олень, —
верно, чует, что этой ночи
пережить ему не придется...

Сложено
в раздумьях о непостоянстве мира

Горевать обо мне
не станут, когда я покину
этот суетный мир, —
остается еще при жизни
повторять: «О печаль! О горе!»
[ 113 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Идзуми Сикибу сложила эти стихи
при виде светлячков близ ручья для омовения
во время паломничества в храм Кибунэ
после того, как была покинута возлюбленным

Созерцаю в тоске
огоньки светляков над затоном —
и все кажется мне,
будто, бренную плоть покинув,
светлячком душа отлетает...

* * *

Жду его не дождусь!
Скоро в гости пожалует милый —
но не знаю, как быть:
ведь следы в саду потревожат
непорочность белого снега...

Сложено при звуке града,
что обрушился на листья бамбука
в саду в урочный час свиданья
перед приходом возлюбленного

Навевая печаль,
лишь град по листве барабанит
да бамбук шелестит —
верно, милый нынешней ночью
не разделит со мною ложе...

* * *

Если милый придет,
пусть послушает, пусть посмотрит,
как в закатных лучах
песнь свою заводят цикады
над кустами цветущих хаги...
[ 114 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Акадзомэ Эмон
Написала на веере, когда Оэ-но Тамэмото
отправился в Восточные земли

Нет причины пока,
чтобы сетовать горько в разлуке,
но приблизился ты
к переправе речной Сикасуга —
и уже на душе тревожно...
Послание к тому, кто отправился любоваться
дивными хризантемами и слишком припозднился
с возвращением

Хризантемы в цвету —
так сердце их запечатлело.
Кто пришел посмотреть
на красу этих нежных красок,
тот назад уже не вернется...
Послано Идзуми Сикибу при известии,
что супруг Татибана-но Митисада оставил ее
и отправился без нее в край Митиноку

Кто-то должен уйти,
кому-то придется остаться —
мне дано лишь гадать,
каково пережить такое:
за разлукой снова разлука...
Отправившись в храм Хорин,
она сложила эту песню при виде прекрасных цветов,
распустившихся на лугу Сага

На осеннем лугу
я нынче любуюсь цветами —
и в смятенье душа:
то ли вдаль лететь без оглядки,
то ли здесь надолго остаться...
[ 115 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Я сжимаю в руке
лист священного древа сакаки
и молюсь об одном:
пусть же век мой продлится дольше,
чем живут бессмертные боги!..

Весной того года,
когда скончался Оэ-но Масахира,
сложила эту песню, любуясь цветами

Вешней вишни цветы,
что прошлой весною опали,
ныне вновь на ветвях —
о, когда бы после разлуки
нам с тобою встретиться снова!..

Послание к Идзуми Сикибу
при известии о том,
что ее супруг кавалер Митисада оставил ее
и она сблизилась с принцем Ацумити

Не увянет любовь —
ты только терпи и надейся!
Видишь, листья плюща
треплет ветер в роще Симода,
выворачивает наизнанку...
ОТВЕТ
ИДЗУМИ СИКИБУ

Как бы сильно ни дул
безжалостный ветер осенний, —
я его не страшусь
и лицом пока не похожа
на поблекший испод тех листьев...
[ 116 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Фудзивара-но Кинто
Когда инок Сякусё
отправился в Китай, взойдя на корабль
в седьмой день седьмой луны,
Кинто послал ему эту песню

Глубь Небесной реки
нас с тобой разлучает надолго —
вдаль корабль уплывет,
а когда вернется обратно,
нам, увы, неведомо ныне...

Когда вельможи двора
отправились в горы слушать трели певчей кукушки,
младший офицер стражи Кинто,
питая к некой даме чувства,
по возвращении на следующее утро
послал ей эту песню

Был ли слышен, скажи,
напев одинокой кукушки,
что звучал вдалеке,
близ затерянного селенья,
из неведомой пади горной?..

Минамото-но Сигэюки
Светлячки

Да, безмолвны они,
но в пламени страсти сгорают —
мне намного милей
светлячок, что горит во мраке,
чем сверчок, заводящий песню...
[ 118 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Минамото-но Ситаго
Песня к картине на ширме
во дворце Его величества императора-инока Энъю

Оплетая стволы,
лиловые грозди глициний
в кронах сосен цветут —
и под этим пышным покровом
не видна трава у подножья...

Киёхара-но Мотосукэ
К картине, изображающей цветущее дерево персика,
на ширме в годы правления Тэнряку

Будут тысячу лет
любоваться все так же картиной —
этот персик в цвету
никогда не изменит обличья,
и весна будет вечно длиться...

Фудзивара-но Канэсукэ
Сложено Канэсукэ во время путешествия
к горячему источнику в краю Тадзима после того,
как он выслушал стихи, сочиненные его спутниками
за ужином на привале близ бухты Футами

В опустившейся мгле,
чуть видимы, волны мерцают,
но наступит рассвет —
и предстанет бухта Футами
драгоценной дивной шкатулкой...
[ 119 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Канэсукэ посадил деревце сливы,
цветущей алым цветом, у себя в саду,
а когда следующей весной оно припозднилось
с цветеньем, сложил такую песню

Сливу я посадил
в саду подле самого дома —
и настала весна,
но душистых цветов на ветках
все еще не могу дождаться...

Фудзивара-но Асатада
Песня с поэтического турнира,
состоявшегося в годы правления Тэнряку

Пусть расскажет молва,
как в недрах души сокровенных
зародилась любовь
и, созрев в тайнике укромном,
нынче выплеснулась наружу...

Фудзивара-но Такамицу
Такамицу прикрепил полоску бумаги со стихами
к ответу на письмо, полученное от дамы,
и отослал обратно

В муках тщетной любви
томительно годы тянулись,
но знаменьем небес
мне донес от тебя посланье
налетевший нежданно ветер...
[ 120 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Онакатоми-но Ёсинобу
Послание даме

Что ж, осталось одно —
коль сердце напрасно сгорает
в тяжких муках любви,
уповаю на утешенье
после смерти, в мире загробном...

Приложено к дорожным одеждам,
которые Ёсинобу послал даме,
собирающейся в дальний край

Это платье надень,
когда вместе с дымкой осенней
в дальний тронешься путь, —
мне же только слезная россыпь
о тебе на память осталась...

Фудзивара-но Накафуми
Когда Государь-инок Рэйдзэй49
был наследным принцем,
по его просьбе придворные слагали стихи
на тему «Ожидание луны»

Луч луны до зари
мечтая увидеть во мраке,
жду всю ночь напролет —
и чем дольше мое ожиданье,
тем ночная мгла беспросветней...
[ 121 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Тайра-но Канэмори
К картине на ширме
во дворце императора Рэйдзэй,
изображающей гостя, который подходит к дому,
скрытому за цветущими деревьями сливы

Разглядишь ли мой дом
за ветками сливы цветущей,
что белеет в саду?
Так негаданно и нежданно
ты явился меня проведать...

Сложено
на поэтическом турнире во дворце
в четвертый год правления Тэнтоку50

Ждут прихода весны
в заброшенном старом селенье —
и в горах Ёсино
дол Микаки затянут нынче
белым облаком дымки вешней...

Фудзивара-но Тамэёри
Сложено
в доме принца Рэнги51
на тему «Ночные сверчки в траве»

Мне узнать не дано,
откуда доносится пенье
тех полночных сверчков, —
если стану искать их в травах,
потревожу росную россыпь...
[ 122 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Сонэ-но Ёситада
* * *

Вихрь осенний, молю —
не трогай сетей паутины
на лачуге моей!
Ведь под их покровом не видно,
как убого мое жилище...
* * *

Верещанье сверчков
по-прежнему не утихает,
но уже среди трав,
окропленных россыпью росной,
затаилась ранняя осень...
* * *

Там, в осенних полях,
на каждой былинке мерцает
россыпь светлой росы.
То сверчков застывшие слезы —
им дано оплакивать лето...
* * *

Где-то в горной глуши
опавшие листья по склонам,
выцветая, лежат —
уж давно их красу былую
не щадят осенние ливни...
* * *

Иней вместо росы
на белом цветке хризантемы,
что хотел бы сказать:
«Поглядите же! Увяданье
уготовано нам зимою...»
[ 123 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Не дождаться гостей.
Уж листва облетела с деревьев
на осеннем ветру.
Ночь от ночи все глуше, глуше
голоса сверчков обреченных...

Инок Эгё
Возвращая Ки-но Тосифуми одолженное ранее
собрание стихов его отца покойного Цураюки52

В этой книге одной
вмещается тысяча слитков —
золотые стихи!
Нет сегодня с нами поэта,
но звучит в письменах его голос...
Сложено в Кавара-но ин, когда все слагали песни
на тему «Осень приходит в заброшенное жилище»

Одиноко стоит
окутанный лозами хмеля
обезлюдевший дом —
и глухие горные пади
в эту пору встречают осень...

Инок Ноин
Сложено в горном селенье

В деревушку меж гор
забрел я под вечер весною.
В храме колокол бьет —
потревожены гулким эхом,
опадают цветы с деревьев...
[ 124 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Сложено на ночлеге в горном селенье
в десятый месяц

В деревушке меж гор
я проснулся ночью осенней —
за стеною ревет,
завывает холодный вихрь
и шуршит взметенной листвою...

Минамото-но Ёсииэ
* * *

Мне казалось, ветрам
не пройти сквозь заставу Накосо,
но тропинка в горах
сплошь устелена лепестками,
облетевшими с вешних вишен...

Минамото-но Тосиёри (Сюнрай)
Ветер над водой
навевает вечернюю прохладу

Лотосы на пруду
окропляя прозрачной капелью,
легкий ветер подул —
и пахнуло прохладой вечерней.
Неумолчно поют цикады...
Луговые травы после дождя

Да, и в этом краю,
должно быть, гроза бушевала —
вот осот луговой:
не найти ни единой травинки,
чтоб не переливалась капелью...
[ 125 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено на тему «Мискант»
на турнире «в поисках темы»,
устроенном Государем-иноком Хорикавой

В устье Мано-реки
куропатки у берега кличут.
Ветер с моря подул —
и качнулись волны мисканта.
Наступает вечер осенний...

* * *

Этот суетный мир
повсюду, повсюду со мною,
как докучная тень.
Я стараюсь о нем не думать,
но бежать от него не в силах...

* * *

Навевая печаль,
огонек его тускло мерцает.
О судьба светляка!
Остается скорбеть бессильно,
догорая в земной юдоли...

Минамото-но Ёридзанэ
Опадающие листья словно дождь

Опадает листва —
и я уже не различаю
в пору долгих дождей:
то ли ночью начался ливень,
то ли вовсе не начинался...
[ 126 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено с приходом сумерек
в горном селенье

Вот кончается день,
и гости домой воротились —
а в селенье меж гор
слышно лишь завыванье вихря,
что летит от вершины к вершине...

Фудзивара-но Сададзанэ
* * *

Я от вишен цветущих
сегодня не спешу,
ибо загодя знаю,
что никто на родном подворье
так радушно меня не встретит...

Сюнъэ
* * *

Я не в силах забыть
и к прежней любви возвращаюсь,
ибо сердце мое
язвит — не изжита поныне
боль любви, что сильней обиды...

Оэ-но Масафуса
* * *

Тает пласт ледяной
на мосту Карасаки, что в Сига.
Из далеких морей
налетевший ветер весенний
гонит, гонит к берегу волны...
[ 128 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ X–XII ВЕКА

Фудзивара-но Мототоси
В ожидании луны
сижу у ручья

В эту летнюю ночь
дожидаюсь, когда засияет
в поднебесье луна —
а пока что черпаю горстью
ключевую воду в потоке...

Император Сутоку
Из подборки в сто песен
о начале осени

Нынче все как одна
трепещут травинки мисканта,
запрокинувшись вспять —
«Вот она, принимайте осень!» —
завывает протяжно ветер...
Из подборки в сто песен
на тему «Уходящая весна»

В эту пору летят
лепестки — к подножью деревьев,
птицы — к гнездам своим,
но куда весна исчезает,
остается для нас загадкой...
* * *

Лишь во сне я могу
позабыть о превратностях мира,
навевающих скорбь,
а проснусь — и будто бы снова
окажусь в дурном сновиденье...
[ 129 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Так хотел я узнать,
куда же осенней порою
улетает листва,
но уже кончается осень —
только буря воет и воет...

Минамото-но Ёримаса
* * *

Вот идет дровосек
по извилистой горной тропинке.
О, поведай, мой друг,
что виднеется на вершине —
облака иль цветущие вишни?

* * *

Те деревья в горах
были прежде совсем неприметны
без листвы и цветов —
а сегодня дивным цветеньем
открываются вишни взору!..

Возвращаются
перелетные гуси

Из далеких краев
потянулась над бухтою Коси
стая диких гусей —
там, где море сливается с небом —
будто сквозь высокие волны...
[ 130 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Фудзивара-но Цунэнобу
* * *

Вот и осень пришла —
нагрянула так незаметно
в эту горную глушь,
где зеленым плющом увиты
даже хижины в деревушке...
Осенний ветер над хижиной в поле

В опустившейся мгле
осеннего ветра порывы —
рис клоня на полях,
норовит он сорвать, обрушить
тростниковую кровлю дома...

Фудзивара-но Акисуэ
Сложено на тему «Начало весны»,
когда я преподнес подборку в сто песен
императору-иноку Хорикаве

Долгожданной весны
повсюду я вижу приметы —
и в стремнине меж скал
нынче утром треснут, должно быть,
ослабевшего льда покровы...

Фудзивара-но Цунэтада
На тему «Цветы запоздали
из-за холодов в горах»

Горной вишни цветы!
Пока еще холоден ветер,
что гуляет в ветвях, —
и набухшие эти бутоны
не торопятся распускаться...

ИЗ ПОЭЗИИ КАНСИ VIII–X ВЕКОВ

Исоноками-но Якацугу
Горы

Испокон веков так ведется в подлунном мире:
В бесконечных сменах текут времена года.
Привечают весну луга пышным цветеньем,
Одевает лето деревья густой листвою,
Среди голых ветвей зимой завывает ветер.
В этой смене времен читается наша участь:
Человек родится, растет, здравствует, умирает...
Доводилось мне только слышать о райских кущах.
Ищет взор мой обитель богов, но найти не может.
Ведь известно давно: чтоб воздвигнуть высокую гору,
Нужно к кому складывать ком и к камню камень.
Где искать благородство духа, чистоту мысли?
От каких житейских утех вреда не будет?
Я в саду сложу из камней подобье грота.
Ручеек проведу, чтоб журчал у моей веранды.
Ближе к небу — горы, к земле — верхушки деревьев.
Что отвергнет подлый, то благородный лелеет.
Я печалюсь порой, но как могу я отринуть
Добродетели зов, не встав на ее защиту?
Узкой лентой к западу озерцо протянулось.
Я смотрю на север — туда, где осталось море.
Я на горы смотрю, что заслоняют солнце,
На поверхность пруда, что подернулась мелкой рябью.
Мне кивает сосна, склоняя под ветром крону.
Из-под струй блестят в потоке гладкие камни.
Облака лежат на отдаленных пиках.
Озаряет долины всходящий на небо месяц.
На деревьях птицы окликают друг друга.
[ 133 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Ради этого стоит оставить мир, в горах укрыться.
Буду славить Путь Естества, что явлен всем без изъятья —
И богатым и бедным, знатным — как и незнатным.
Удалиться в горы от суеты и тлена,
Странствовать средь морей, в темных недрах Вселенной
И приют находить в муравьиных пышных палатах.
Для чего искать премудрость за дверью дома?
Разве мало окрестных гор, морей близлежащих?
Я в строках стихов излил заветные думы —
Все, что в жизни постиг, и все, чем полнится сердце.

Кукай
* * *

Из ручья в лощине горсть зачерпну — и довольно телу.
Лишь один глоток тумана в горах напитает душу.
Мне хватает мха и трав луговых, чтоб сплести одежду,
Горных роз лепестки да кедров кора — вот мое ложе.
Надо мной лазурный полог небес без конца, без края.
В вышине проплывает грозный Дракон с облачным шлейфом.
Прилетают горные птицы порой петь свои песни.
Обезьяны скачут в густой листве с ветки на ветку.
Я ловлю улыбки вешних цветов, хризантем осенних.
Ветерок предутренний под луной пыль сдувает с сердца.
Эхо

В одиноком скиту близ горловины ущелья
То ли чей-то голос звучит, то ли просто эхо.
Мудрецы и глупцы прислушались повсеместно,
Но одним послышался гнев, другим же — радость.
Знай: взыскуя сути, мы видим пустотность мира.
Ни рожденья, ни смерти нет, ни конца, ни начала.
Сохраняй же единство духа, отбрось различья!
Что звучащий голос, что эхо — лишь наважденье.
[ 134 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Луна в воде

Ликом полной луны озарено небо.
Отражается свет в глубинах речных, в кувшинах.
Просветленный дух, проникнутый пустотою,
Наполняет нас, живущих в призрачном мире.
Как луны в водном зеркале нет — лишь отраженье,
Так и то, что собою мним, не существует,
Но не незыблем дух! Я вновь и вновь повторяю:
Да укроет нас и спасет состраданье Будды!

Император Сага
К КУКАЮ
Стихотворение послано с отрезом шелка

Вы, преподобный, живете в приюте под облаками,
Думы мои стремятся в те выси ранней весною,
Туда, где дубы и сосны внимают сутрам безмолвно.
Неведомо вешней дымке, как плоть изнурять постами.
Давно не приходят вести из вашей обители горной.
Уж вслед за вишнями ивы у нас зацвели в столице.
Прошу, не пренебрегайте скромнейшим сим подношеньем.
Молитесь за нас, радейте во имя спасенья паствы!

В осенний день отправляюсь в горы

Я отправился в дальний путь порою осенней,
На тропе высоко в горах Сун Ю вспоминаю.
Будто облако, лег туман вдали на вершину.
Не тревожит солнечный луч лощин тенистых.
Обезьян пронзительный зов в ветвях деревьев.
Под осенним ветром кружат вороньи стаи.
Здесь и летом, в полдневный жар, воздух прохладен,
А сейчас догорает закат — поздняя осень...
[ 136 ]

ИЗ ПОЭЗИИ КАНСИ VIII–X ВЕКОВ

Весенний рассвет на реке

Павильон над горной рекой далек от мирских соблазнов.
Лишь под утро крик петуха долетит с далекой заставы.
Платье влагой дымка кропит, осевшая на вершине.
На заре прогоняет сон неумолчный рокот потока.
В небесах бледнеет луна — дрожит в воде отраженье.
Обезьяны кричат в горах, дожидаясь тепла и света.
Хоть еще прохладен рассвет в глухих ущельях и падях,
Но уж в пойме речной меж трав набухли цветов бутоны.

Дама Отомо
Думы поздней осенью

Разливается в воздухе грусть — давно миновало лето.
Тихо в женских покоях дворца — пришла холодная осень.
В небесах гусей караван пролетает с печальным кличем.
Еле слышно у самых стрех верещат меж ветвей цикады.
Замерзают подле пруда в рассветный час хризантемы.
Листья лотоса на воде — как выщербленные чарки.
Никого вокруг — я одна скорблю о красе преходящей.
Этот шорох палой листвы в душе отдается болью.

Симада-но Тадами
Мою волосы

Я смотрю на гребень, смотрю на воду —
выпало вновь немало.
Наступает старость, уходит юность —
так уж наш мир устроен.
И довольно, не надо больше об этом:
волосы, мол, редеют.
Посмотрите лучше, как мои внуки
обросли бородами!
[ 137 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сугавара-но Митидзанэ
Рокот потока

Противен природе моей шум людных улиц.
Намного милее мне журчанье потока —
Власами отшельник шуршит на изголовье,
Чуть слышно струны звенят на старой лютне.
Там, на берегу, под сосной шелковый зонтик.
Плывет по реке челнок меж листьев опавших.
Мне нынче в доме моем нечем заняться —
Ну что ж, перечту опять «Скитанья» Чжуан-цзы53.
Один гуляю в вешний день

Я на день позабуду бремя служебных забот
И отправлюсь в горы, чтоб проводить весну.
В одиночестве над рекой стою меж цветов
И смотрю неотрывно на северо-восток54 —
Мои спутники думают: верно, сошел с ума!..
Белые пионы в храме Хоккэ-дзи

Белоснежен и чист цветок, что зовется пионом,
Не растет он средь прочих трав — как и лотос Великой Дхармы.
Будто легкое облачко над землею повисло
Или выпал нежданный снег весенней порою.
Что же нужно мне здесь? Зачем меж пионов гуляю?
Не затем ли, чтобы постичь цветка чистейшую душу?..
Думы в зимнюю ночь

Сладко дремлет мальчик-слуга под навесом из свежей соломы,
Прикорнув вблизи очага, привалившись к стенке спиною.
Если верить календарю, до весны остается месяц —
Значит в здешних краях служить55 довелось мне ровно три года.
Не любитель я пить вино — да как же печаль развеять?!
А душа стихами полна — не делами постылой службы.
В скорбных помыслах провожу весь остаток холодной ночи.
Вот уже полоска зари за окном видна в поднебесье.
[ 138 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Паук

Этот мастер-паук плетет свою паутину.
Сокровенные думы его и чувства уходят в нити —
И легчайшая ткань под ветром дрожит, трепещет.
Он под стрехами дома раскинул свои тенета,
Он на изгороди развесил тонкие сети.
Тварь земная свой мир создает по своим законам.
Постоянное в сменах — так вершится творенье.
Угасает лампада

То не ветер подул — кончается масло в лампаде.
Жаль, всю ночь до утра уж ей светить не придется.
Тело смертно, увы, и от сердца останется пепел.
Я стою у окна, любуюсь хладным сияньем...

Фудзивара-но Тадамити
Кукольники

На скитанья обречены эти девушки-кукловоды —
Все кочуют из края в край, не зная родного крова...
На ночь ставят они шатры, поют в горах под луною,
Ищут новых путей-дорог, костры на лугах разводят.
Тем красоткам юным, что нас развлекают нынче,
Суждено окончить свой век в лачуге, крытой соломой.
Путник хмуро заглянет в дом и увидит перед собою
Только космы седых волос да лик старухи в морщинах.

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Фудзивара-но Тосинари (Сюндзэй)
* * *

На морском берегу,
где яростны ветра порывы,
где, утесы круша,
набегают грозные волны, —
каково здесь вишне цветущей?!.
Осенняя песня из подборки в сто песен

Вот и вечер грядет.
Ветер осени в поле пустынном
так сегодня студен —
и кричат в траве перепелки
близ Деревни Трав — Фукакуса...
Из подборки в сто песен

Как на глади пруда
беззаботно плавают утки,
если сам я тону,
погружаюсь все глубже в пучину,
ни на миг не покинув суши?..
Сложено на тему «Осень»
для подборки в сто песен

О покров ледяной,
озаренный сиянием лунным,
бьет неистовый град —
и разбито вдребезги сердце
в этом горном краю Тамакава...
[ 141 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено на тему «Любовь»
в доме главного советника правой руки56

За свиданье одно
я в теле ином воплотиться
хоть сегодня готов —
но потом нам томиться в разлуке,
разделенным цепью рождений...57

Сложено для подборки в пять песен
в доме канцлера-регента58

Доведется ли мне
еще любоваться цветами
на лугу Катано —
чтобы так же на вешней зорьке
лепестки, словно снег, кружились?..

Песня на тему «Горная кукушка»,
сложенная для подборки в сто песен
по просьбе регента-инока59, когда он еще был
главным советником правой руки

Я в дождливую ночь
в шалаше под соломенной кровлей
загрустил о былом —
о, не пой свою песню, кукушка!
Нынче слез без того довольно...

Из подборки в сто песен

Под сосною стою
на склоне отлогом Фусими
и смотрю, как рассвет
занимается над полями,
где гуляет ветер осенний...
[ 142 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

* * *

Где затянется льдом,
где снова расколет покровы
и помчится меж скал
эта бурная горная речка,
грохоча в тиши предрассветной...
Сложено осенью после кончины супруги,
матери Тэйка60, во время паломничества к ее могиле
в храме при кладбище

Слишком редко, увы,
я внимаю печальным напевам,
но шумят на ветру
ночь за ночью старые сосны.
Слышно ль там, под покровом мшистым?..
Послание даме в дождливый день

Я во власти любви
созерцаю задумчиво небо,
вспоминая тебя, —
сквозь завесу дымки весенней
там и сям дождевые струи...
Послание даме

Ты сказала: «Прощай!» —
Но хоть бы в грядущем рожденье
мне надежду оставь:
ведь от этой муки любовной
жизнь моя пресечется вскоре...
Сложено на поэтическом турнире

О, какая печаль!
Лишь во сне мы с тобой повстречались —
то свиданье, как сон,
буду бережно я лелеять,
пронеся сквозь долгие годы...
[ 143 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

День последний в году,
как последний день своей жизни,
я вчера провожал —
но сегодня уже встречаю
день начальный нового года...

Сложено на тему «Непостоянство»
для подборки в сто песен,
преподнесенной Государю-иноку Сутоку61

В думах лишь об одном —
о превратностях бренного мира —
я смотрю в небеса.
Облака плывут чередою
и бесследно в пространстве тают...

Сложено на тему
«Отправляюсь любоваться цветами»
при посещении Государем-иноком Сутоку
усадьбы Коноэ

Снова манят меня
те образы вишен цветущих...
Но доколе еще
отправляться в дальние горы,
обольщаясь лишь облаками?!.

* * *

Под дыханьем его
еще не колышутся кроны —
только вишни в цвету
аромат струят все сильнее,
весть подав о приходе ветра...
[ 144 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Вечером прохладен ветер над водой

Легкий ветер дохнул —
и на листья лотоса пала
жемчугами роса.
В полумраке веет прохладой.
Неумолчно звенят цикады...
* * *

О, какая печаль!
Подхвачены ветром, поспешно
облетают цветы —
отчего же они не желают
насладиться, как мы, весною?..
Травы после дождя

След недавней грозы
заметен и в этом селенье —
в разнотравье густом
не найти ни единой былинки,
не украшенной каплей прозрачной...
Сюндзэй сложил эту песню о цветах,
когда ему заказали цикл в тысячу песен

Я в горах Ёсино
сегодня могу любоваться
вишней в полном цвету, —
значит, в Коси, над кручей Сиранэ,
тоже дует ветер весенний...
Дожив до семидесяти лет,
я так и не дождался чинов и званий,
отчего пребываю в плачевном состоянии духа

Мне уж семьдесят лет —
исчез под волнами прилива
мой дворец из песка.
Верно, заживо погребенным
суждено мне быть в этом мире...
[ 145 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Фудзивара-но Тэйка
Песня на тему «Луна»,
сложенная на поэтическом турнире в храме Камо
в девятом месяце первого года Гэнряку62

«Думай о старине!» —
мне шепчут скользящие блики,
и луна в небесах
словно вечная память о прошлом,
о неведомых снах осенних...
* * *

О наш призрачный мир!
Не назвать его и сновиденьем —
в сей юдоли земной
всё, что видим, и всё, что слышим,
предстает на поверку тщетою...
* * *

Позабыла меня?
Ах, и я ведь забыл, как в разлуке
сам себе говорил,
что пленяется сердце обманом,
упивается наважденьем...
* * *

Цапля на берегу
под сенью развесистых сосен
подле кромки пруда —
будто вдруг перенесся душою
далеко за пределы столицы...
Весенний рассвет

Дымка застит тропу?
Нет, скорей в этой хижине горной
нынче держат меня
на рассвете вешней порою
меж цветов соловьиные трели...
[ 146 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Зимнее утро

Целый год я провел,
созерцая бездумно округу,
и лишь нынче с утра
в тонком насте первого снега
мне открылся предел печали...
Песня любви на тему «Луна»

Он под утро ушел,
озаренный все так же луною, —
и мерцают в ночи,
рукавов парчу увлажняя,
ожиданья горькие слезы...
Из подборки в пятьдесят песен,
составленной по повелению принца Сюкаку63

В эту вешнюю ночь
обрушился в далях небесных
мост несбыточных грез —
разделенные горной вершиной,
разошлись облака клубами...
* * *

Вешней сливы цветы,
струящие благоуханье,
спорят на рукаве
с переливами лунных бликов,
что струятся из-под застрехи...
Из подборки в пятьдесят песен

В ледяных небесах
потянулась усталая стая
перелетных гусей —
под весенним дождем намокли
их влекущие к дому крылья...
[ 147 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Из подборки в сто песен,
составленной иноком Сайгё

Не встречает мой взор
ни цветов, ни листьев багряных —
в бухте на берегу
ветхий дом с тростниковой кровлей.
Наступает вечер осенний...

Сложено
для подборки в пятьдесят песен о луне
в доме канцлера-регента64

На циновке, одна,
всю ночь напролет ожидает
дева с Удзи-реки.
С ветерком осенним струится
лунный свет по ее одеждам...

Минамото-но Иэнага
на уход в монастырь дочери Тэйка
и пострижение самого Тэйка в монахи

Словно тушь, рукава
тех ряс чернеца и черницы.
О печальный исход!
Лишь одна удалилась от мира,
как другой уж спешит за нею...
ОТВЕТ ТЭЙКА

Я доволен уж тем,
что при жизни отринуть решился
этот суетный мир, —
кто же может сказать, что завтра
ожидает дряхлого старца?..
[ 148 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Инок Дзиэн
Из подборки в сто песен

Дым над Фудзи-горой
окрасился цветом весенним
и уносится вдаль —
растекается над лугами,
исчезая в рассветной дымке...
* * *

Здесь, в родимом краю,
не ведавшем пыли столичной,
где не встретишь людей,
над цветами росного луга
только ветер весенний веет...
Из подборки в пятьдесят песен

Всю весеннюю ночь
провожу в полудреме на ложе —
изголовье мое
овевает прохладой ветер,
что несет аромат померанца...
Из подборки в пятьдесят песен

Я воды зачерпнул —
и расколото в горной кринице
отраженье луны.
Так от взора перед рассветом
вдруг сокроется месяц в тучах...
* * *

Лишь осенней траве,
листьям хаги доверю сомненья,
что снедают меня, —
на закате сквозит печалью
в кумачовых отблесках небо...
[ 149 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Грустной думой объят,
могу ли теперь любоваться
красотою луны,
если образ ее заслонили
омрачившие сердце тучи?!.
Песня с поэтического турнира
на тему «Луна над сторожкой в поле»

Разбудили меня
призывы гусей перелетных —
всю бессонную ночь
из сторожки близ поля в Фусими
ликом полной луны любуюсь...
Песня с поэтического турнира

Клич оленя в ночи
прервал мои сладкие грезы —
и тоскую теперь
о мечтах своих сокровенных,
что прервались со сновиденьем...
Песня с поэтического турнира

Вот и осень прошла.
В краю Фукакуса печален
блеск росы на траве —
и разносится по округе
только квохтанье перепелок...
Чувства на исходе осени

Он все ближе к концу,
девятый месяц осенний, —
предрассветной порой
грустно видеть в небе над лугом
лик луны, что уж на ущербе...
[ 150 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Слагаю песнь о палой листве
в храме Касуга

Не узнав, как от слез
увлажнился рукав мой парчовый,
над приютом в горах,
осененным палой листвою,
прошумел этот вихрь осенний...

* * *

Эти капли росы,
что так безмятежно укрыли
листья кленов в горах!
Незаметно прозрачная влага
оттенилась цветом осенним...

* * *

Если вся наша жизнь —
только странствие в мире, по сути, —
в изголовье траву
настилать, путешествуя праздно,
все равно что спать в сновиденье!..

Инок Дзякурэн
Сложил в Зале поэзии
песнь о весне

На горе Такама
в далеком краю Кадзураги
нынче вишни цветут —
а над Тацута нависают
облака белесой грядою...
[ 152 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Песня с поэтического турнира

Предвечерней порой,
о гнездах родимых тоскуя,
птицы к дому летят —
но куда идти мне сегодня,
коль опали цветы на вишнях?!.
* * *

Кто поверг нас в печаль,
развеяв с ветвей распростертых
вешних вишен цветы?
А теперь следы тех соцветий
ищет ветер в распадках горных...
* * *

Быстрину на реке
челн рыбачий с бакланом минует —
мерно движется шест,
и мерцает в волнах потока
пламенеющее отраженье...
* * *

Одиночества грусть —
нет красок таких, что могли бы
суть ее передать, —
черных сосен кроны по склонам,
догорает закат осенний...
Ветер в соснах под луной

Не проглянет луна
сквозь раскинувшиеся кроны —
но ярится уже
между соснами в Суминоэ65
налетевший вихрь осенний...
[ 153 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Инок Сайгё
Весенняя песня

Вот и тают снега,
что за долгую зиму скопились
на вершине горы, —
покатила прозрачные воды
речка Чистая — Киётаки...
* * *

Пусть запомнит меня
объятым тоской и печалью
этот горный приют
под ветвями цветущей сливы,
чью весну продлить я не в силах...
* * *

Там, в горах Ёсино,
под снежным покровом поникли
ветви вишен густых, —
верно, долго еще придется
ожидать нам пору цветенья...
* * *

Долго-долго смотрю
на вишни в цветенье весеннем —
и печалюсь о том,
что соцветья, милые сердцу,
все равно опадут под ветром...
* * *

Ты не пела еще,
но я подожду, о кукушка,
новых песен твоих
подле рощицы криптомерий
здесь, в долине Ямаданохара...
[ 154 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Чу! Кукушка летит
с отдаленной горной вершины —
и доносится песнь,
оглашая окрестные склоны
и подножие гор Восточных...

* * *

Зноем пышут поля,
и в мареве жаром исходят
стебли высохших трав —
но уже чревата прохладой
в небесах нависшая туча...

* * *

О, какая печаль!
Скоро высохнет росная россыпь
на траве луговой
в час, когда над равниной Мияги
пролетает ветер осенний!..
* * *

Хоть неведомо мне,
в чем кроется очарованье
этой дивной поры, —
но извечной печалью веет
начинающаяся осень...
* * *

Все прохладнее дни,
и в осенние долгие ночи —
где-то в стылой траве
все печальней, все глуше и глуше
напевает во тьме кузнечик...
[ 156 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

* * *

Облака на заре
покидают родную вершину,
ветром увлечены, —
и разносятся над горами
голоса гусей перелетных...
* * *

Гуси тянутся вдаль,
облака задевая крылами,
и печально зовут
за собою тех, что остались
на жнивье близ жилья людского...
* * *

Вот и листья плюща,
обвившего старые сосны,
облетая, кружат —
как, должно быть, ветер осенний
за Восточной горой ярится!..
* * *

Наконец-то ушли
облака, что скрывали вершину
до восхода луны, —
наделен, должно быть, душою
даже первый дождик осенний...
* * *

Нынче все уж не так,
как в ту пору, когда до Прозренья
собирал я во двор
принесенный потоком хворост, —
вот и год уже на исходе...
[ 157 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Душа, познавшая непостоянство

Так влачат свои дни,
не ведая мира иного,
чтобы вскоре уйти,
на земле живущие люди —
то печалятся, то мятутся...
* * *

Думал я, что печаль
таится в пределах столицы,
где любуюсь луной, —
но приносит луна одно лишь
неизбывное очарованье...
* * *

О, когда бы со мной
была этой ночью безлунной
та, что сердцу мила,
верно, было б не так тоскливо
коротать часы до рассвета...
* * *

Думы все лишь о том,
как встречи с любимой дождаться,
как дожить до нее, —
и в разлуке полнится сердце
неизбывной горькой тоскою...
* * *

Всюду, всюду окрест
в цветении вешние вишни —
и все чудится мне,
вдалеке, над горной грядою,
облака по кручам белеют...
[ 158 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

* * *

Камни скованы льдом,
но наутро он треснул, подтаял —
это из-подо мха
пробиваются на поверхность,
ищут путь подземные воды...
Сложено на горе Судзука по пути в Исэ
после принятия пострига

О Судзука-гора!
Отринувший страсти мирские,
я по свету бреду —
что же станется дальше со мною
в смене лет, так быстро текущих?..
Сложено на тему «Гора Фудзи»
во время паломничества в Восточный край

Дым над Фудзи-горой
струею возносится в небо
и по ветру плывет,
сам не зная куда, стремится, —
ах, не так ли с моей душою?!
* * *

Я приют отыщу
в укромной расселине горной
меж утесов и скал,
чтоб вдали от досужих взоров
там предаться тоске о милой...
* * *

В этот суетный мир
прийти в человечьем обличье,
чтобы плыть по волнам...
Но когда-нибудь суждено нам
снова кануть на дно потока...
[ 159 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено на поэтическом турнире
в доме жрицы храма Камо
на тему «Опадают цветы в сновиденье»

Я увидел во сне,
как безжалостно ветер весенний
осыпает цветы, —
и, проснувшись, все еще слышу
ропот ветра в кронах вишневых...
Листопад на заре

«Начинается дождь», —
я подумал, проснувшись на ложе,
но дождя еще нет —
это, сорваны вихрем осенним,
опадают с шорохом листья...
* * *

В смене дней и ночей
нигде не найти мне опоры,
все непрочно вокруг —
ведь и то, что зовем мы «ныне»,
завтра будет уж днем вчерашним...
* * *

Голый ствол без ветвей,
стоящий один среди поля,
лучше, чем человек,
что в душе не лелеет думы
о грядущем мире загробном...
* * *

Я оставил давно
надежду, что гость запоздалый
мой приют навестит, —
тосковал бы, если б не прелесть
одиночества и печали...
[ 160 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Любовь

«Умереть от любви» —
как мог я подумать такое?!
Ведь не зря говорят,
что и в следующих рожденьях
суждены нам любовные муки...

* * *

Отразился в пруду,
до самых глубин проникая,
этот призрачный свет —
и на водной глади играют
ледяные лунные блики...

Фудзивара-но Ёсицунэ
Начало весны

Там, в горах Ёсино,
повисла туманная дымка.
Где недавно еще
только снегом белели склоны,
нынче вновь дохнуло весною...

Сложено на тему «Дубовая роща»
в ту пору, когда Ёсицунэ был еще
начальником стражи

Верно, капли росы,
что падают с листьев дубовых,
изменили свой цвет —
и по травам в россыпи росной
видно, что наступает осень...
[ 161 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Сложено на тему
«Цветы меж трав в лунную ночь»

С той поры, как в полях
распустились по осени хаги,
ночь за ночью луна
заливает мой палисадник
серебристым дивным сияньем...

Уходящая весна

Там, в горах Ёсино,
что славились буйным цветеньем
с незапамятных лет,
вешний ветер колышет праздно
оголенные ветви вишен...

* * *

Далеко-далеко,
где небо сливается с лугом,
будто прямо из трав
поднимается светлый месяц,
озарив равнину Мусаси...

* * *

На вечерней заре
осенило осенней печалью
меркнущий небосклон —
сам не знаю, когда покрылись
рукава мои слезной росою...
[ 162 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Император Го-Тоба
Начало весны

Как предвестье весны
явилась из далей небесных,
чуть заметна, легка,
и по склонам горы Кагуяма
расползлась туманная дымка...

На тему
«Весенний пейзаж в деревушке у реки»

Вижу там, вдалеке,
туманную дымку на склонах
вдоль Минасэ-реки —
отчего бы вечер весенний
вдруг дохнул осенней тоскою?..

* * *

Я тоскою томим —
и насквозь рукава пропитались
влагой пролитых слез
Ах, не только осенней порою
так обильны вечером росы...

Подпись к картине на ширме
с изображением храма Сайсё-дзи
подле реки Судзука

О Судзука-река!
Так недавно еще все теченье
было в алой листве —
а теперь осталось лишь слушать
шум дождя над лугом Ямада...
[ 163 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

О, как сердце щемит
от ветра соленого с моря!
Снова пени мои
словно шум камыша унылый,
и никто не придет проведать...

* * *

Ах, письмо получить
не столь уж отрадно для сердца —
ведь содержит оно
только весть от того, кто морем
до меня доплыть не решился...

Принцесса Сикиси
Из подборки в сто песен

В этом горном краю
еще о весне не слыхали,
но, подтаяв, висят
и роняют каплю за каплей
над сосновой дверью сосульки...

Из подборки в сто песен

Облетели цветы,
их краски не радуют взора.
Вдаль печально смотрю,
где с пустынного небосвода
сеет редкий дождик весенний...
[ 164 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

* * *

Как мне ночь пережить?
Быть может, назавтра смягчится
и под вечер придет...
Только лучше бы нынче ночью!
Приходи сегодня, мой милый!
* * *

Как хотела бы я
хоть чем-нибудь сердце утешить,
кроме вешних цветов!
О бесчувственные! Опадайте!
К вам бесчувственна я пребуду!..
На тему «Тайная любовь»

Он давно позабыл
о наших любовных обетах —
и ночною порой
я одна печалюсь на ложе,
дни сочтя, прошедшие втуне...
* * *

Ожиданьем полна,
я сердца старалась не слушать,
помышлять о другом —
но усилья мои напрасны.
Чу! Мискант прошуршал под ветром!..
Песня любви

Разве знать я могла,
что нынче в груди запылает,
разом вспыхнет любовь —
так внезапно, что недосуг мне
ни подумать, ни оглянуться...
[ 165 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Кунайкё
Луна после ливня

Верно, ты, как и я,
в своем отдаленном селенье
ожидаешь луну?
Редкий дождь по-прежнему сеет,
но уже расходятся тучи...
* * *

Ах, услышишь ли ты?
Ведь даже прибрежные сосны
привыкают к тому,
что с небес прилетает ветер
петь для них печальные песни...
Из подборки в пятьдесят песен

Склон горы Тацута
украсила щедрая осень
разноцветной парчой —
но уже облетают листья,
натиск бури снести не в силах...

Фудзивара-но Иэтака
Из подборки в пятьдесят песен
для принца Сюкаку

Верно, близок рассвет?
Рукава, что стелю в изголовье,
нынче так холодны —
в Сугавара, в селенье Фусими,
веет первый ветер осенний...
[ 166 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Из подборки в сто песен

Сливу в пышном цвету
о минувших веках вопрошаю,
но безмолвно луна
с высоты рукав мой атласный
озаряет хладным сияньем...
Из подборки в пятнадцать песен о любви
с поэтического турнира в Минасэ

Россыпь росная слез
в Селении Трав — Фукакуса
на моих рукавах.
Ах, приходит конец надежде.
Веет яростный вихрь осенний...
Из подборки в пятьдесят песен

Горных вишен цветы!
Вы явь или сон — я гадаю.
Вешний ветер дохнул —
и растаяли на вершине
облака, следа не оставив...
Вешняя заря

Если этой весной
впервые цветет померанец,
отчего аромат
навевает воспоминанья
о годах, так давно минувших?..
Зимняя песня из подборки в шесть стихотворений,
представленной в Палату песен

Я в дождливую ночь
смотрю в небеса и считаю,
сколько раз на рукав
лягут тени от туч плывущих,
лик луны предрассветной застя...
[ 167 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Как вечерней порой
любоваться на звездное небо,
если нынче с утра
навевает тоску и унынье
этот первый ветер осенний?..

* * *

Как хотелось бы мне
всем, кто ждет лишь цветения вишен,
суть весны показать
в том клочке травы, что открылся
меж снегов в селении горном!..

Дочь Фудзивара-но Сюндзэй
На тему «Тучи и Любовь»

Тлеет в сердце любовь,
меня понемногу сжигая,
но печалюсь о том,
что и дым от углей чадящих
неприкаянной тучкой станет...

Из подборки
в сто стихотворений

Приоткрытую дверь,
откуда под утро он вышел,
покидая мой дом,
закрывать не стану в печали —
пусть хотя бы луна заглянет!..
[ 168 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Император-инок Цутимикадо
* * *

Суждено было мне
родиться в юдоли печалей,
в бренном мире земном, —
и теперь в тоске безутешной
проливаю горькие слезы...

Минамото-но Санэтомо
Сложено в первый день десятой луны

Вот и осень прошла.
Вихрь срывает последние листья
с оголенных дерев —
и зима уже осенила
пригорюнившиеся горы...
Град

Воин с луком в руке
в колчане выровнял стрелы.
Град, секущий траву
на просторах равнины Наса,
бьет о латную рукавицу...
Белизна

Ночью на берегу
виднеются белые чайки.
Кружит снег в небесах —
и над гладью темного моря
разливает луна сиянье...
[ 169 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Чернота

В эту темную ночь,
что чернее, чем ягоды тута,
из небесной дали,
из-за туч, во мраке плывущих,
перелетные гуси кличут...

Сложено в час созерцания моря,
которое было затянуто дымкой так,
что сливалось с небом вдали

Небо с морем — одно.
Не видно, где море, где небо, —
и как будто вдали
в оболочке дымки туманной
к небесам вздымаются волны...

Миновав перевал в горах Хаконэ,
увидел Санэтомо вдали островок,
на который набегали волны.
«Знаете ли вы, как называется эта бухта?» —
спросил он своих спутников, а когда они сказали,
что название бухты — Море Идзу, сложил эту песню

Мне с тропы в Хаконэ
открывается за перевалом
изумительный вид —
в Море Идзу маленький остров,
волны яростно бьют о скалы...

Сложено на обратном пути
после паломничества в два храма66

Под весенним дождем
бредет он, промокший до нитки,
по кремнистой тропе.
Кто же тот неведомый путник?
Для чего наведался в горы?..
[ 170 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА КОНЦА XII–XIII ВЕКА

Срединный Путь Большой Колесницы
Святого Закона Будды67

Этот суетный мир
мы будто бы в зеркале видим,
отраженье ловя, —
и не то чтобы он существует,
и не то чтобы не существует...
Сложено при созерцании волн,
разбивающихся о скалы

Вот с равнины морской
валы набегают на берег,
с ревом бьют об утес,
рассыпаются, опадают
и уходят обратно в море...
Чайки

На рассветной заре
над гладью затихшего моря
чаек горестный клич
раздается снова и снова —
долго ль слушать нам эти пени?..
* * *

В пору летних дождей
сквозь полог кромешного мрака
смутно брезжит рассвет —
и кукушка с вершины дальней
к нам летит, распевая песню...68
* * *

Поднимаю глаза,
смотрю на бескрайнее небо.
Как сияет луна!
Незаметно, неотвратимо
приближается ночь к исходу...69

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА
XIII–XV ВЕКОВ

Император Го-Фукакуса
* * *

О нет, ты не знаешь,
как ярко пылает в груди
твой образ желанный,
хоть тебя впервые увидеть
довелось мне только сегодня!
* * *

Долго длится весна
и явственно тем обещает
долгих лет череду,
безмятежных, как вешний полдень, —
достославной жизни продленье!
* * *

Распростерлись вокруг
роскошные, пышные ветви,
мой приют осенив.
Как и жизнь моя, вешние вишни
ныне в самой поре цветенья...
Дайнагон Коноэ императору Го-Фукакуса

В благоденствии дивном
да продлится твой век, государь!
Возносись же над нами,
как сосна молодая, чьи ветви
осеняют гору Фусими.
[ 172 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

ОТВЕТ

Над Фусими-горой
вековые могучие сосны —
с незапамятных лет
государева древа ветви
осеняют страну Ямато...

К Нидзё

Если клятвы любви
будут в сердце твоем неизменны,
эти платья надев,
успокойся и в час полночный
без меня почивай на ложе...

К Нидзё

За долгие годы
мне, право, ты стала близка.
Пускай в изголовье
рукава твои не лежали —
не забыть мне их аромата!

Дама Нидзё
* * *

Вот и колокол бьет,
возвещая преддверье рассвета.
Остается лишь скорбь
от печальных снов этой ночи,
проведенной в слезах и пенях...
[ 173 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

По прошествии лет
на тяготы бренного мира
я иначе взгляну —
ведь недаром до́роги сердцу
все печали, все горести жизни...
* * *

О, когда бы и мне
был в Ёсино, в пустыни горной,
уготован приют,
чтобы в нем отдыхать порою
от забот и горестей мира!..
* * *

Ты спроси, отчего
снова влажен рукав мой, кукушка!
С омраченной душой
я смотрю в рассветное небо
и слезу за слезой роняю...

* * *

Ах, когда бы и впредь
на парчу рукавов златотканых,
что намокли от слез,
как теперь, поутру нисходило
предрассветной луны сиянье!..

* * *

Если б знать я могла,
что в загробной реке Трех Порогов
снова встречу его, —
без раздумья бушующим волнам
предалась бы, гонима любовью!
[ 174 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

* * *

Бою колоколов
всякий раз я рыданьями вторю
и не знаю, зачем
до сих пор еще обретаюсь
в этом суетном бренном мире...
* * *

Вишня в горном краю!
Ты цветешь, недоступная взорам,
ото всех вдалеке, —
но прошу, хоть немного помедли,
дай красою твоей насладиться!
* * *

Горных вишен цветы!
Вы, точно суровые стражи,
сердце приворожив,
столько путников задержали
на Заставе Встреч — Аусака...
* * *

Дым над Фудзи-горой,
прославившей землю Суруга,
вьется ночью и днем
оттого, что огнем любовным
неустанно пылают недра!..
* * *

Вспоминаю, как встарь
любовалась луной затененной
из пределов дворца, —
а теперь запомню навеки
эту ночь в печальном сиянье!..
[ 175 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Кёгоку Тамэканэ
Весенний дождь

Алой сливы цветы,
в закатных лучах пламенея,
ароматы струят.
Долу клонятся ветви ивы.
Дождь накрапывает весенний...
Летняя песня

Первый утренний луч,
просочившись сквозь лиственный полог,
затерялся в тени —
как прохладны и безмятежны
эти недра бамбуковой рощи!..
Ночное путешествие

Созерцая луну,
он решил поступиться ночлегом
и бредет по тропе,
что ведет его в день грядущий, —
одинокий полночный странник...
Из подборки в пятьдесят песен
на тему «Потайная любовь»

Он боится сказать,
и я не решаюсь, робею,
в дом к себе не зову —
так, увы, и проходит втуне
ночь, которую ждали мы оба...
В ожидании

Ожиданьем живу —
все мечтаю: «Когда же? Когда же
догорит этот день
и желанная ночь настанет?!»
Слишком долго тянется время...
[ 176 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

* * *

Сколько раз довелось
нам видеться ночью украдкой,
постоянно страшась,
что последним станет свиданье?
Никому не понять той муки...

Вид на море

На волнах кое-где
еще теплится отблеск заката,
но уже темнота
поглотила маленький остров,
что виднелся там, в отдаленье...

Император Фусими
* * *

Вспышки дальних зарниц
меж тучами в сумрачных далях —
над вершинами гор
там и сям озаряется небо
полыханьем осенних молний...

* * *

Белизною слепя,
луна показаться готова
над вершинами гор —
и в безбрежном ее сиянье
блекнут сполохи дальних молний...
[ 177 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Поздней ночью во тьме
только лай долетит издалёка —
закатилась луна,
и теперь в безмолвии дремлет
посреди полей деревушка...

Император-инок Когон
* * *

Солнце и облака,
жар лета и зимняя стужа —
есть всему свой черед.
Лишь сердца моих подданных верных
никогда не знают покоя...
* * *

Вот подумалось мне
о народе, о простолюдинах,
что в лачугах своих
замерзают зимней порою, —
и стыжусь чертогов дворцовых...

Инок Тонна
Светляки на равнине

В эту летнюю ночь
на просторах равнины Мияги
меж нависших ветвей
тьмы и тьмы светляков роятся —
будто светится росная россыпь...
[ 178 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

Сложено на тему
«Летние травы под ветром»
на состязании «молодых» и «старых» поэтов
в доме главного советника Нидзё Тамэфудзи

В гуще трав луговых
затеряны листья мисканта,
но открыть их спешит
ветерок, что вечером летним
овевает поля прохладой...

Летняя прохлада

С верещаньем цикад
сливается речки журчанье
и прохладу струит
в неприметной горной лощине
под покровом ветвистых сосен...

Из песен,
преподнесенных святилищу Хиэ
на тему из Праджняпарамита сутры70
«Цвет неба неотличим от самого Неба»

Разошлись облака,
открывая лазурное небо, —
но чем дольше смотрю,
тем все более пустотою
синевы бездонность зияет...

Сложено в доме регента в полнолуние,
тринадцатого числа девятого месяца71
на тему «Бекас под луной»

Вот с полей заливных,
где на ночь луна угнездилась,
над мерцающим льдом
одинокий бекас взмывает
в небо, тронутое зарею...
[ 179 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Инок Дзэнна
* * *

Так недавно здесь жил,
а уж в доме обрушились стрехи,
и в заросшем саду
пересох бамбуковый желоб,
где когда-то вода струилась...

* * *

Силу духа сравнив,
окажусь я слабей этой вишни —
много раньше цветов,
обреченных опасть когда-то,
станут падать горькие слезы...

Инок Гусай
* * *

На ночлег попрошусь
сегодня туда, где не ждали, —
побреду наугад
и под сенью вишен цветущих
обо всем на свете забуду...
Осень

Под стеной крепостной,
не зная, что осень проходит,
кем-то брошенный челн
одиноко зыблется в бухте,
перегружен лунным сияньем...
[ 180 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Что ж, готов заплатить
за все прегрешения в жизни!
Так прекрасна луна
в час предутренний над снегами
в заповедных ловчих угодьях...
Из цикла в тысячу песен,
сложенных на турнире в доме регента72

Как луна холодна!
О, если бы ночью осенней
друг меня навестил!
Голос колокола долетает
из далекого храма в поле...
Любовь

Водопад у пруда —
ударяются струйки о камень.
Так и слезы мои —
водопадом они струятся,
камень в тушечнице увлажняя...73
МАЛЫЕ РЭНГА
* * *

Есть ли все же луна под водою?
Есть ли подлинность в отраженье?
Там, в скалистых горах,
над прудом в глубине ущелья
обезьяны горько стенают...74
* * *

Ах, луною ли любоваться
в этом горном уединенье?!
Кто отринул сей мир,
у того из близких всего-то
собственная тень...
[ 182 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

* * *

Миновали весна и лето,
наступила хмурая осень.
Скоро выпадет снег —
в каком же обличье предстанут
сосны на вершине?..
* * *

Склоны гор в обрамленье сосен.
Пробирает холод под вечер.
Я все дальше бреду,
но в верховьях реки не видно
жилья людского...

Такаяма Содзэй
МАЛЫЕ РЭНГА
* * *

На осеннем лугу под вечер
затерявшаяся деревушка —
все кивает мискант,
приглашает кого-то в гости,
но кого заманишь?!.
* * *

Все прохладней осенние ночи,
все крепчает ветер студеный.
У подножья горы
приютилась в поле сторожка —
шалаш из соломы...
[ 183 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Мне бы только тебя увидеть
сквозь завесу мглы беспросветной!
Нам луна не нужна —
я тайком пробираюсь к милой
во мраке ночи...

* * *

Что роса траве? — Милосердье.
В мире бренном все мы лишь гости.
Тех, кто дал мне приют,
я не знал до нынешней ночи.
Дождь поливает...

* * *

Снегопаду конца не видно,
и луна по-прежнему светит.
Уж рассвет недалек —
скоро, скоро бесследно сгинут
вчерашние грезы...

* * *

О ревнивое женское сердце!
Будто демон в него вселился.
Охраняя гнездо,
вьется над черепичной застрехой
ласточка весною...

* * *

Частой дроби дождя
отвечая печальным шуршаньем,
падают листья...
[ 184 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

Сётэцу
Сложено на ежемесячном поэтическом турнире
на тему «Ветер в грозу»

Голос летней грозы —
завывание буйного вихря
на просторах полей.
Каково же вам его слышать,
тучи в небе и листья в роще?!.
Весенний ветер

Прежде чем о весне
узнают деревья и травы,
он пробудит сердца,
к жизни цвет любви воскрешая.
Вей же, вей же, ветер весенний!
Колокол на исходе весны

В этот вечер звучит
голос колокола еле слышно
сквозь туманную мглу —
и туда, где затихло эхо,
незаметно весна уходит...
Опадающие цветы

Опадают цветы,
не успев распуститься, наутро
исчезают как сон —
и уж больше нам их не спутать
с белым облаком на вершине...
Цветы вьюнка «Утренний лик»

Я, увы, не таков:
чем слабее осеннее солнце,
тем пышнее они.
С каждым днем все больше и больше
расцветает «утренних ликов»...
[ 185 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Снег на вершине в вечернюю пору

Над вершиной вдали
застыла вечерняя туча —
ведь и ей нелегко
осквернить снегов непорочность
на мосту, что ведет в поднебесье...

Любовь весной

На вечерней заре
я в сгустившемся сумраке видел
тот же милый мне лик,
что теперь сквозь рассветную дымку
проступает в отблесках лунных...

Епископ Синкэй
ТАНКА
* * *

Помни, что на земле
в человечьем обличье родиться
нам дано только раз.
Так любуйся же вишней цветущей!
Наслаждайся полной луною!
Зимние песни

Как печально смотреть
на дым, что возносится в небо
от лесного костра!
Возвращается угольщик в горы,
распродав свой товар на рынке...
[ 186 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

* * *

У кого ни спрошу,
где тут двор постоялый в округе,
люди мимо бегут —
мчатся под гору по дорожке,
только шляпы в буране мелькают...
* * *

Вспоминаю о них,
но, увы, те уже не вернутся,
кто ушел навсегда.
Поздней ночью над склоном горным
лепестки отцветающих вишен...
* * *

Да, отринуть сей мир
воистину трудно решиться —
дабы дух укрепить,
о своих благородных предках
размышляет доблестный воин...
* * *

О, кому рассказать
о том, что так душу тревожит?! —
Даль осенних небес,
этот ветер в мисканте под вечер,
перелетных гусей вереница...

МАЛЫЕ РЭНГА
* * *

Кто же может быть в том уверен,
что увидит нынешний вечер?!
Я печально гляжу:
разошлись и сомкнулись волны
за кормой ладьи одинокой...
[ 187 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Долгожданной луны сиянье
над далекой горной грядою.
Ночью, глаз не сомкнув,
я все слушал песню кукушки —
рассвет уж брезжит...
* * *

Я привык вставать на рассвете
и тайком уходить от милой —
но сегодня, увы,
мне давно пора возвращаться,
а луна все еще сияет...
* * *

Опустевший мой сад безмолвен,
только сосны шумят под ветром.
Он ушел до зари —
мне осталось одной во мраке
тоской томиться...

Инок Соги
ТАНКА
* * *

Нет, не стану пенять!
Всем пройти суждено в бренном мире
этим скорбным путем —
и сейчас на равнине Насу
я росе свою жизнь вверяю...
[ 188 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

* * *

Слава их не умрет,
не схлынет с волною отлива,
чей изгиб словно лук, —
но, увы, как недолговечен
след ладьи в волнах белопенных!
* * *

На какой же из гор,
окутанных вешним цветеньем,
ночлег устроить?
А для птицы, запертой в клетке,
от весны одна лишь докука...

МАЛЫЕ РЭНГА
* * *

Живописными облаками
грозовое полнится небо —
над грядой дальних гор
месяц чуть заметно белеет
в начале ночи...
* * *

Постигай натурой, не мыслью
все законы нашего мира —
без раздумий вода
отражает в зеркале ясном
луны сиянье...
* * *

Лик луны в преддверье рассвета —
нет ни тучки на небосклоне...
Но прервали тот сон
дождь и ветер, нагрянув разом
ко мне на ложе...
[ 189 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Суеты и тщеты воплощенье —
Путь Воителя в этом мире.
Отчего человек
жизнь готов отдать не колеблясь
во имя чести?!
* * *

Долог путь по кремнистым тропам
к храму на далекой вершине —
но упорно бредет,
опираясь на посох, паломник,
постарев в дороге...
* * *

Наша жизнь — лишь сон, наважденье,
что давно уже всем известно.
Опустело жилье —
и для бабочек служит приютом
сад подле дома...
* * *

Гнутся, гнутся деревья и травы
под бураном в преддверье рассвета.
Зимний вихрь налетел —
и в саду морозно мерцают
лунные блики...

РЭНКУ
* * *

Ручейка журчанье.
Шум дождя за окошком.
Облако над застрехой.
Горная деревушка...
[ 190 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

Соги, Сёхаку, Сотё
Сто строф, сложенных тремя поэтами
в Минасэ75
1

Соги

Снег белеет в горах,
но под вечер встает у подножья
вешняя дымка.
2

Сёхаку

Вдалеке журчанье потока,
запах сливы цветущей в округе.
3

Сотё

Ветерок над рекой
всколыхнул плакучие ивы —
весна явилась.
4

Соги

Легкий плеск шеста над водою —
это лодка скользит на рассвете.
5

Сёхаку

Но луна еще здесь —
плывет меж клубами тумана
во мгле рассветной.
6

Сотё

Вот уж иней белеет в поле —
поздней осени дни все мрачнее.
[ 191 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

7

Соги

Беспощадны, увы,
к поющим сверчкам и цикадам,
увядают травы.
8

Сёхаку

Подойди к плетню — и увидишь:
обнажилась в поле тропинка.
9

Сотё

Нынче в горном краю
лишь осенняя буря ярится
над деревушкой.
10

Соги

Тем, кто к жизни такой непривычен,
одиноко здесь и тоскливо.
11

Сёхаку

Но не время сейчас
понапрасну скорбеть и томиться
посреди безлюдья.
12

Сотё

Разве ты не знаешь, что в мире
все меняется, все проходит?
[ 192 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

13

Соги

О, какая печаль!
Роса задержаться не в силах
на соцветьях вишни.
14

Сёхаку

Свет еще не угас — сквозь дымку
брезжит слабый отблеск заката.
15

Сотё

«Верно, ночь настает!» —
возвещают в полете птицы,
возвращаясь в гнезда.
16

Соги

На тропинке в горах за ветвями
даже неба не видит странник.
17

Сёхаку

Прояснилось на миг,
но рукав дорожного платья
весь промок от ливня.
18

Сотё

Изголовье из трав слезами
окропили лунные блики.
[ 193 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

19

Соги

Сколько долгих ночей
пролетело в бесплодных раздумьях...
все мрачнее осень.
20

Сёхаку

О, зачем нарушает он грезы,
ветерок, что шуршит в мисканте?!.
21

Сотё

Как печален их вид!
Развалины ветхих домишек
в родном селенье.
22

Соги

И на что же в странствии дальнем
уповать остается старцу?..
23

Сёхаку

Не осталось любви —
так пусть же слова моих песен
будят сладкую грусть!
24

Соги

А еще моим другом пребудет
небо в мглистой дымке вечерней.
[ 194 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

25

Сотё

На вершину взойдешь —
и видишь, как в облачных далях
отцветают вишни.
26

Сёхаку

Слышно, как «Пора!» выкликают
по весне перелетные гуси.
27

Соги

Что, луна в облаках,
а лик ее дымкой окутан?
Подожди же немного...
28

Сотё

Как роса ночная непрочен,
брезжит отблеск зари осенней.
29

Сёхаку

Там, за лугом, вдали
окутывают деревеньку
клубы тумана.
30

Соги

Налетевший ветер доносит
стук валька — стирают одежду.
[ 195 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

31

Сотё

И в холодные дни
слишком тонки, увы, под вечер
рукава дорожной одежды.
32

Сёхаку

Нелегко же в горах живется
бесприютному дровосеку.
33

Соги

Хоть надежда живет,
но путь мой в сей скорбной юдоли
к концу подходит.
34

Сотё

О прискорбная безысходность!
Где искать от бед избавленья?
35

Сёхаку

Будто жизни конец —
и с утра вновь жизнь в ожиданье
после той ночи...
36

Соги

Как могло такое случиться?
Я опять охвачен любовью.
[ 196 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

37

Сотё

Ах, пока ты со мной,
разве стану я, неутоленный,
об иных помышлять?!
38

Сёхаку

Ведь любовь, что лелею ныне,
с той, былой любовью не схожа.
39

Соги

И трава, и листва —
они тоже объяты тоскою
по старой столице.
40

Сотё

Но и в этом пристанище жалком
я во власти земных влечений.
41

Сёхаку

Потерпи до поры.
О покойных родителях память
пусть тебя утешит.
42

Соги

Как во сне утекают — осталось
дней и месяцев так немного...
[ 197 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

43

Сотё

Из Китая корабль
только прибыл в заветную гавань —
и уж в путь обратный.
44

Сёхаку

Как проведать заветную тайну
избавленья от перерождений?!.
45

Соги

Как роса на ветру,
что скоро исчезнет бесследно,
жду лишь встречи с тобой.
46

Сотё

Расточусь под ветром осенним,
но останется упованье.
47

Сёхаку

Втуне грустно поет
сосновый сверчок-мацумуси
там, в сплетенье ветвей.
48

Соги

На горе, вервием оплетенной,
лишь луна обитает ныне.
[ 198 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

49

Сотё

В храме колокол бьет —
я в думах о том, что свершится,
глаз не смыкая...
50

Сёхаку

Что ни ночь — выпадает иней —
в волосах моих он не тает.
51

Соги

Стужа зимней порой.
Журавль — одинок и печален —
в тростнике речном.
52

Сёхаку

Рыбаки застигнуты в море
ветром, катящим волны прилива.
53

Сотё

Неизвестно куда
уплывает весенняя дымка,
тая в небесах...
54

Соги

Все видней в деревушке горной
наступившей весны приметы.
[ 199 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

55

Сёхаку

Из зеленой листвы
лепестки цветов запоздалых
летят на землю.
56

Сотё

От рассветной росы намокла
меж деревьев в лесу тропинка.
57

Соги

Вот и осень пришла —
как встретит холодные ливни
мой приют меж скал?..
58

Сёхаку

Рукава одежды замшелой —
лунный отблеск в россыпи росной.
59

Сотё

Кто отринул сей мир —
лишь тому до конца и постигнуть
души движенья.
60

Соги

Вдаль стремится по водной глади
от родного берега лодка.
[ 200 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

61

Сёхаку

Небеса так чисты!
Поутру и следа не осталось
от туч полночных.
62

Сотё

Осененные снегом, сияют
в отдаленье горные пики.
63

Соги

Мне мила эта жизнь
На круче в хижине горной —
хоть листва и опала.
64

Сёхаку

Одиночества суть постигаю —
голос ветра в сосновых кронах...
65

Сотё

Кто на ранней заре
по утрам встает, чтоб увидеть
лучи рассвета?
66

Соги

Лишь луне в небесах известно,
как печален мой путь одинокий.
[ 201 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

67

Сёхаку

Росной россыпью слез
застывает по осени иней
на моих рукавах...
68

Сотё

О, как жаль колосья мисканта,
что осыплются в одночасье!
69

Соги

Перепелки кричат.
Расползаются тени по склону.
Холодный денек...
70

Сёхаку

Вижу луг и на нем деревушку —
здесь живут, о былом тоскуя.
71

Сотё

Если снова придет,
он увидит, как здесь его ждали
в долгой разлуке.
72

Соги

Или сердце его не внемлет
этим горестным упованьям?!
[ 202 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

73

Сёхаку

С незапамятных лет
превратности всех поджидают
на Пути любви.
74

Сотё

Позабыть любовь он не в силах,
и претят ему радости мира.
75

Соги

Там, в далеких горах,
что дано обрести ему в смене
осеней и весен?
76

Сёхаку

Зарастает сорной травою
дверца хижины одинокой.
77

Сотё

А за ветхим плетнем
распаханы только отчасти
рисовые чеки.
78

Соги

Человек затерялся в тумане.
Сеет дождь. Наступает вечер.
[ 204 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

79

Сотё

Вновь ночую в пути,
но, увы, соловью не по нраву
здешние кущи.
80

Сёхаку

Не нарушат безмолвья ночи
тени вешних вишен в цветенье.
81

Соги

Я фонарь погасил —
пусть светят соцветья на ветках
в час предрассветный.
82

Сотё

Кто там спит, голова на ладони?
Кто еще те же сны лелеет?
83

Сёхаку

Упованья мои
по прошествии лет быстротечных
пришлось оставить.
84

Соги

В эти лета уж нам не по силам
жить в горах, удалившись от мира.
[ 205 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

85

Сотё

Я в укромном скиту
живу, а уж люди решили,
что, верно, умер...
86

Сёхаку

Нить жемчужная бренной жизни
все влачится в земной юдоли.
87

Соги

Вечер или рассвет —
в очаге разгораясь, дымится
сосновая хвоя.
88

Сотё

Как же люди живут в тех лачугах,
что стоят у берега моря?..
89

Сёхаку

Камни на берегу,
осенний ветер студеный —
путнику не спится.
90

Соги

Перелетные гуси кличут
над горою в сиянье лунном.
[ 206 ]

ИЗ ПОЭЗИИ ВАКА И РЭНГА XIII–XV ВЕКОВ

91

Сотё

А увижу ли я
утром росную россыпь капели
на соцветьях хаги?..
92

Сёхаку

Словно «Поле непостоянства»,
переменчиво сердце мужчины.
93

Соги

Не забудь же обет,
что нам нарушать не пристало
наяву и в грезах.
94

Сотё

Я пытался обет припомнить,
но уж слишком давно все было...
95

Сёхаку

В этом мире земном
лишь Будда забвенья не знает,
перевоплощаясь.
96

Соги

И по воле его подует
вешний ветер в увядшей роще.
[ 207 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

97

Сотё

Горы в утренний час.
Сколько было ночей морозных —
а нынче в дымке...
98

Сёхаку

Мирно дым над кровлею вьется
в этой утлой хижине горной.
99

Соги

Даже простолюдин
тоже может мирские соблазны
навек отринуть.
100

Сотё

Ибо людям всем без изъятья
будет Праведный Путь опорой.

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ.
ВАКА И КАНСИ XIII–XVI ВЕКОВ

Догэн
Вне слов, вне письмен 76

Что сокрыто вне слов,
которые мы расточаем
в сей юдоли земной,
то не выразить и письменами,
выходящими из-под кисти...
* * *

Долго тянется ночь —
длинна, словно хвост у фазана,
в отдаленных горах —
но не вечен мрак этой ночи,
и рассеется он с рассветом...
* * *

Если спросят меня,
что зовется сущностью Будды,
вот каков мой ответ:
поглядите на ту сосульку,
что свисает с москитной сетки!..
* * *

Что маячит вдали
меж растений, окутанных снегом,
в зимний день на лугу?
Это белая цапля укрылась
ото всех в своем же обличье...
[ 209 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Приют в горах

Я в ложбине меж гор
над ручьем не рискну наклониться,
опасаясь того,
что умчит мое отраженье
по теченью в юдоль земную...
О независимом духе — разуме

Много птиц на пруду —
прилетят, улетят, порезвившись,
и следов не найти,
но при этом не забывают,
по какой ходили тропинке...
Сокровище прозрения Закона
(дхармы)

Ярость волн улеглась,
и ветер уже не тревожит
одинокой ладьи —
только лунный свет озаряет
гладь морскую в сумраке ночи...
* * *

Наяву и во сне
в затерянной хижине горной
я молюсь об одном —
чтобы прежде меня другие
в жизни сей познали прозренье...
* * *

Пусть мне и не дано
самому обрести сущность Будды,
не нарушу обет,
что давал, взыскуя спасенья,
принимая монаший постриг...
[ 210 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

* * *

Цвет вишневый весной,
летом пенье горной кукушки,
осенью луна,
чистый холодный
снег зимой.
* * *

Дух нельзя осязать —
ни увидеть его, ни потрогать,
он бесплотен и чист,
как под вечер росная россыпь,
как рассветный морозный иней...
Непостоянство

Что же есть этот мир?
Лунных бликов мерцанье
на каплях,
что роняет с клюва
журавль...
Сижу в дза-дзен77

Средь полей заливных
это пугало на пригорке
примостилось к шесту —
охранить никого не в силах,
но при этом небесполезно...
Постигаю Путь,
созерцая цветы персика

На весеннем ветру
цвет персика, сорванный с веток,
устремляется прочь,
но сомненья мои со мною —
нет у них ни ветвей, ни листьев...
[ 211 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Первый снег убелил
багряные горные клены —
есть ли в мире земном
человек, что не захотел бы
эти чувства выразить в песне?..
* * *

Увяданье несет
бездушным деревьям и травам
череда долгих дней —
видя это, кто же сумеет
не предаться скорбным раздумьям?..
* * *

Созерцаю луну —
и дивным небесным сияньем
дух умиротворен,
между тем как плоть исчезает
в колебании лунных бликов...
* * *

Под окном у меня
набухли бутоны на сливе
первоцветом весны —
венчик, что держу на ладони,
переполнен лунным сияньем...
* * *

День и ночь, день и ночь
стремлюсь к постиженью Закона
в бренной жизни земной —
и звучанье священной сутры
проникает в самое сердце...
[ 212 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

* * *

Так давно я хотел
увидеть луну над столицей
хоть один еще раз —
и сегодня глаз не смыкаю,
неотрывно луной любуюсь...
О сутре Лотоса

Нам и ночью и днем
дано размышлять неизменно,
как постигнуть Закон, —
и в сердцах отдается эхом
содержанье священной сутры...
* * *

Голоса обезьян,
что доносятся с горной вершины
в заповедную падь, —
и они будто перепевают
всем знакомые строки сутры...

Тэцуан Досё
* * *

Каждый год по весне
томится, мается сердце.
Вновь слагаю стихи,
подправляю старые строфы.
Дождик... Персик в цвету...
Так проходят тысячелетья.
Ивы над ручейком...
Струйка дыма... Ворох печалей...
[ 213 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Мусо Сосэки
* * *

Коли знать не дано,
где приют твой в изменчивом мире,
то, куда ни пойди,
всюду будешь ты на дороге,
что ведет к заветному Дому...
* * *

Полагай, что луна
не взошла и ночью безлунной
мрак повсюду разлит.
Перестанут сердце тревожить
черных гор нависшие тени...
Покидая хижину, что построил в Симидзу,
в провинции Мино

Сколько раз мне пришлось
в сей жизни непостоянной
покидать навсегда
свой приют, затерянный в дебрях,
где немалое время прожил...
* * *

Если сам не поймешь,
где край твой родной в этом мире,
то, куда ни пойди,
приведет любая дорога
в край, что станет родимым домом.
* * *

В одиночестве прожил шесть лет,
как змея в коленце бамбука.
Ни родных, ни друзей вокруг —
лишь снег на горных вершинах.
[ 214 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Нынче ночью звезды с небес
летели на землю роем —
Только Утренняя звезда
по-прежнему ярко светит.

* * *

Север, запад, юг и восток — здесь все едино,
Среди голых утесов и скал деревья редки.
Всё пустынно, куда ни глянь, по всей округе —
Взору дикий край предстает как наважденье.

* * *

Бормотанье ручья доносит проповедь Будды.
Ведь не только из чьих-то уст звучит откровенье.
Днем и ночью сонмы стихов слышны в округе,
Хоть никто не промолвил ни единого слова.

* * *

С незапамятных лет вода в ручье серебрится,
Не храня следов ни ветра, ни бликов лунных.
Не берусь судить о тайной силе потока,
Но зеленый дракон залег на дне — не иначе!

* * *

Думал я, что в далеком скиту
укроюсь от треволнений.
Но язвительная молва
меня преследует всюду.
В час, когда вечерний туман
окутывает покоем,
Нарушает грезы мои
могучий рокот отлива...
[ 215 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Кокан Сирэн
На ложе болезни

Я лежу у окошка,
простерт на ложе болезни,
И дивлюсь, как премудро
все устроено в мире.
Реет белая птица
на сумрачном небосводе —
И мой дух воспаряет
ввысь, в бескрайние дали.

Зимняя луна

Горная роща —
опала листва с деревьев.
Ветер дохнул.
Ни облачка в ясном небе.
Брезжит рассвет,
прохладно мерцает иней.
Небо с землей —
Чертог Бесконечной Стужи78.

Вечерняя прогулка в летнем саду

В душной келье моей комары — сидеть в дза-дзен
нету мочи.
За спиною руки сложив, топчу на дорожках гравий.
В палисаднике ничего вниманья не привлекает,
Но вгляделся и различил паутины нить над тропою.

Начало осени

Все еще донимает жара, не ослабевает —
Так откуда же будто вдруг дохнуло прохладой?
Я прислушиваюсь — и слышу, как за окошком
Прошуршал павловнии лист, сверчки поют по-иному...
[ 216 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

* * *

Спать наверх ухожу, от лютой жары спасаясь.
Только там ощутима еще прохлада ночи.
Слышу, как лягушки поют в каменном чане.
Сквозь бамбуковый занавес вижу луны сиянье.
Принимаю все, что доступно слуху и взору,
От всего отстранен, но этой ночью проникнут.
Тишина вокруг — в полночном уединенье
Я не слышу более комаров, что у ложа вьются.

Дзякусицу Гэнко
* * *

Свежий ветер играет струями водопада —
словно звонкие струны тихо перебирает.
Над далекой вершиной поднимается месяц —
жалюзи из бамбука затеняют окошко.
Чем заметнее старость, чем заметнее дряхлость,
тем отрадней мне праздность в этом горном приюте.
А умру — похоронят здесь, в горах, под утесом.
Я во прахе останусь так же чист и прозрачен...
Осенний дождь

Прежде чем говорить, на луну погляжу — и вижу:
Незапятнанный ясный лик озаряет небо.
Если ж ты не монах со всепроницающим взором,
Этот вид под вечер затмит дождевая завеса.

Сэссон Юбай
Четыре стихотворения, сложенные в китайской темнице79
на темы священной гатхи преподобного Усюэ
1

Места нет ни на земле, ни в небе,
чтоб воткнуть туда мой дорожный посох,
[ 217 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Но для плоти моей найдется в мире
уголок, чтоб ее упрятать навеки.
Деревянный всадник в темную полночь
каменного коня седлает,
Чтобы мчаться на нем, преград не зная,
сквозь бесчисленные пласты железа.
2

Человек — ничто, и это отрадно,
как и то, что все пустота, наважденье.
Я в моей темнице, в железной клетке
познаю мириады миров Вселенной.
Позабыты грехи, дух-разум изгнан —
остаются лишь чистые радости дхьяны.
Кто сказал, что в конце концов Девадатте80
уготованы именно муки ада?..
3

Как прекрасен длинный мой меч в земле Юаней!81
Он на тысячи ри вокруг морозный отблеск бросает.
Обретает новое зренье иссохший череп.
Ведь одна жемчужина стоит городов Поднебесной...
4

Словно молния, разрывая тучи,
пробивается он сквозь ветр весенний —
Божество Пустоты в пустотных далях
истекает кровью, струя багрянец.
Всем на диво вершина горы Сумэру82,
вверх тормашками встав, уходит в землю.
В стебле лотоса я затаюсь от мира,
растворюсь, преображусь, исчезну...
Раздумья

Похвалы не хочу
и не страшусь клеветы.
Мир отринут давно.
Дух мой — водная гладь.
[ 218 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

От темницы спасен,
три года в Чанъане83 жил,
Сочиняя стихи —
бесхитростно, как умел.
Тоскую по другу в осеннюю ночь

Я ведь сам из той далекой страны, с юго-востока.
Поджидаю гостя, что с родины прибыл недавно.
Как же мне одному тоскливо в осенний вечер!
За стеной городской простерлись поля во мраке.
Хризантемы в саду покрылись росной капелью.
Налетает ветер, шуршит опавшей листвою.
Напеваю тихонько, а друг все медлит с приходом.
Втуне светит нынче луна в далях небесных.

Рюсю Ситаку
Отдаться потоку

Все само разрешится,
коль отдашься потоку.
Что молиться впустую? —
Только седины множить.
Удалившись от мира,
сижу, созерцаю горы.
Радости и печали
уже не тревожат душу.
Ночью созерцаю луну над озером

Ночью плыву на лодке
по темной озерной глади.
Вода и небо прозрачны,
озарены луною.
Ладонью такт отбиваю —
жалко, никто не слышит.
Один лишь ветер осенний
подхватит ночную песню.
[ 220 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Гидо Сюсин
Воробей в бамбуке

Не клюет воробей
у амбара рисовых зерен.
На богатом подворье
не станет он побираться.
В горной роще живет,
ищет там пропитанья.
И ночует в ветвях
высоких дерев бамбука.

Рисую орхидеи

Поселился я при городском храме,
но мне кажется, будто в чаще тенистой.
Перед взором — не суета мирская,
только травы да три цветка орхидеи.

* * *

Половина жизни прошла в заботах,
а теперь тревожит близкая старость.
Сердце — уголь, в серой золе дотлевший, —
никогда уже не вспыхнет багрянцем.
По весне расцветают слива и персик,
но весенний ветер мне лишь докука.
Часто вижу во сне края родные —
тихий пруд и вокруг густые травы.
Прилетают ласточки издалёка,
поспевая к празднику урожая.
Стая диких гусей в холодном небе
промелькнет, унося на крыльях солнце.
Просыпаюсь ночью — рабочий стол под рукою.
Подхожу к окошку, гляжу на запад.
Все победы наши, все пораженья...
Червяку с петухом не след тягаться.
[ 221 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Преподношу его светлости
регенту Нидзё Ёсимото

Медный грош — цена
всей поэзии в этом мире.
Мне куда милей
безмолвное созерцанье.
Ведь плетенье словес
все так же чуждо Ученью,
Хоть минуло две тысячи лет
с успенья Будды84.
* * *

Каждый год в эту пору,
весну задержать пытаясь,
Под соломенной кровлей
пишу стихи — и бросаю.
Мне сегодня сливы цветы
улыбнутся с веток,
Но глаза уж слабы,
чтоб цветением наслаждаться...
Ответ на просьбу
разъяснить суть Неисповедимого

Если буду вслух разъяснять,
едва ли дойду до сути,
А довериться письменам —
не станет тайны в Ученье.
Я в весеннюю ночь дремлю
у западного окошка.
Дождь идет, и в свете свечи
серебрятся мои седины.
Написал, чтобы показать ученикам
в восьмой день двенадцатой луны

Нелегко идти по Пути
в преклонные годы,
Покидать обитель свою,
коль стар, недужен.
[ 222 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Да спасешь ли всю тьму существ
бренной юдоли?
Нет числа всем тем,
кто осужден на муки.
* * *

Пробудился странник в пути,
взглянул на звезды.
Прояснились дали небес.
Снег на воротах.
Но жалею вчуже
седовласого старца —
Бос и голоден,
он бредет через горы.

Тюдзё Дзёсин
Осенние думы

Не осенний холод
меня по ночам тревожит —
Не дают мне спать
деревья в саду близ дома.
Оголился платан
и состарилась фирмиана.
Ночь за ночью ветер шумит,
барабанит ливень.
Немного полегчало

Заболел я весной —
недужный встречаю осень.
На постели лежу,
а дни утекают втуне.
Только снятся порой
в цветенье ива и персик.
[ 223 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Шорох палой листвы...
Унылы сверчков напевы.
Хворей не перечесть,
и все коренятся в теле.
Хоть сто лет проживи,
конца все равно не минешь.
Вихрь в небесной дали
днем и ночью холодом веет.
Исхудал я, ослаб,
но хочу «на башню подняться»85.

Дзэккай Тюсин
Горный храм

Я ворота закрыл в обители на вершине.
Буду жить один — вокруг облака да птицы.
Созерцаю весь день дальние горы.
Ветерок чуть качнет занавес из бамбука.
Ужин мой немудрящ — сосновая хвоя.
Днем и ночью в одной коричневой рясе.
Не прельщают меня мирские соблазны —
Так зачем уходить с этих темных склонов?..
* * *

От соблазнов мирских одна докука.
Я всегда это знал, об этом думал.
В хижине поселюсь, в горах лесистых,
Но не дано облакам постичь мою душу...
Пролив Акамагасэки86

Ночью и днем мрачен отвесный берег.
Волны хладные бьют о бурые камни.
Меж причудливых скал на дальнем утесе
В облаках чуть видны очертанья храма.
[ 224 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Месяца узкий серп, солнце садится.
В море еще снуют рыбачьи лодки.
Здесь сто тысяч бойцов стояли насмерть.
Здесь три тысячи храбрых нашли кончину.
Кости тлеют на дне, щиты и копья.
В скорбных думах стою, гляжу на море.
Над волнами реют белые чайки.

Тюган Энгэцу
В старинном стиле

Яростен, яростен вихрь Конца Закона87 —
Пыль встает над землей, вьется клубами.
Тускло на небесах мерцает солнце.
Равно Добро и Зло гнездятся в людях.
Муравьи и жуки прельщаются гнилью,
Но на зонтичном дереве гордый феникс.
Кто отринуть сумел мирские соблазны,
Тот свободно парит, странствует в тучах.

Муган Соо
Вспоминаю былое

Здесь, от мира вдали,
только птичий гомон вокруг.
На облака гляжу —
вспоминаю старых друзей.
Одинокий монах
у врат в обитель стоит.
Половину горы
озаряет вдали закат.
[ 225 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Корейскому другу

Старик, деревенский житель,
нас пригласил на подворье
Выпить вина три чарки
под кряжистой шелковицей.
Сколько людей на свете —
и все выпивают дружно:
Кто отличит, где Корея,
где наши японские веси?!.

Итю Цудзё
Отшельник в городе

Если всю свою жизнь
ты чурался чинов и славы,
Чистоту сохранишь
и в скверне столичных улиц.
Что в горах, что в лесах,
что в городских кварталах
Испокон об одном
песня ветра в верхушках сосен.

Листопад

Опадают листья, сорваны ветром, —
то один, то другой — слетают с ветки.
За одну лишь ночь палые листья
сплошь укрыли хижину в пади горной.
Не колеблясь берет метлу отшельник
и в ручей сметает сухие листья.
Ах, не так жестоко он обращался
с лепестками вишни порой весенней...
[ 226 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Синдэн Сэйха
Ночую в храме
Вечного Блаженства Тёраку88

Нынче ночь я провел
на горе Десять Тысяч Сосен.
Колокол поутру
вещал о вечном блаженстве.
Отворились врата —
гор окрестных красу впустили.
От лазури небес
ярче краски моей одежды.
Я, бродячий монах,
устал, как дряхлая птаха,
А хозяин мой, Мастер,
глядит Летучим Драконом.
Ветер гонит туман,
скрывая горы и долы, —
Что ж, придется опять
сюда на ночлег проситься.

Иккю Содзюн
Соломенный плащ и шляпа

Дровосеку и рыбаку
учиться нечему боле —
Им ведь в дзен не нужны
паркет да резные кресла.
Лапти, бамбуковый посох —
и в три тысячи мирозданий!
На воде отдыхать,
питаться одним лишь ветром —
Двадцать лет пролетят
незаметно в странствиях дальних.
[ 227 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Закат в рыбачьей деревне

Коркой льда покрыт соломенный плащ,
заиндевела ряса.
Здесь, в рыбачьей хижине на берегу,
ни к чему чины и богатства.
Седовласый, я распеваю стихи,
что объемлют моря и реки.
На бамбуковой удочке там и сям
блики закатного солнца.

* * *

Пять Великих храмов89 нынче в упадке,
лишь один Дайтоку-дзи процветает.
Жизнь монаха сладка в обители нашей,
только дзенского мастера здесь не сыщешь.
Взял бы удочку я, пошел бы рыбачить,
да с реки и с озера сильный ветер...

Покидая монастырь Дайтоку-дзи90

Весь нехитрый свой скарб в обители я оставляю.
На восточную стену повесил черпак и плошку.
Никогда у меня не водилось лишних пожиток.
Все, что нужно в пути, — соломенный плащ да шляпа.

К настоятелю монастыря Дайтоку-дзи
преподобному Ёсо Сои

Десять дней я провел в обители вашей —
до сих пор не могу опомниться, право!
Будто ноги мои оплетают путы,
мириады невидимых красных нитей.
Если вдруг когда-нибудь захотите
отыскать меня — не ищите в келье.
Поищите лучше в рыбной харчевне,
в кабачке за столиком иль у девок!
[ 228 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Два стихотворения о жизни в горах
* * *

Десять лет я провел в веселых кварталах,
хоть не все еще утехи изведал.
Но сменить решил обитель веселья
на безлюдные горы, темные долы.
Вид и впрямь неплох, вот только в небе
расползлись на тысячу ри тучи,
А над кровлей хижины днем и ночью
завывает в соснах несносный ветер...
* * *

Я, Шальное Облако91, честь по чести,
как наставник Дайто92, служу Закону,
Но с чего бы жизнь среди гор унылых
приравнять к исполненью святых обетов?!
Вспоминаются мне блаженные ночи:
песни, пляски, услужливые девицы.
Я всегда был бражником и повесой —
мне бы лишь заглянуть на дно бутыли!
Веселый дом

Хорошо провести с красоткой ночку,
насладиться плотской любовью.
На втором этаже в «веселом доме»
дзенский мастер заводит песню.
Он вкусил объятий и поцелуев,
он изведал утех запретных.
И при этом даже не вспоминает
о грядущем пламени адском...

ДОКА — ПЕСНИ ПУТИ
* * *

Наша бренная жизнь —
на пути из Текущего в Вечность
краткосрочный привал.
[ 229 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

Будет дождь — пусть дождь поливает!
Будет ветер — пусть ветер дует!
* * *

Если спросят его,
он скажет, а нет — так не скажет.
Он себе на уме.
Уж, наверное, у Бодхидхармы93
было кое-что за душою...
* * *

Наше «сердце», наш дух —
ни конца ему нет, ни начала.
Что родиться ему,
что уйти из суетной жизни, —
пустота пустотой осталась...
* * *

Прегрешенья мои
в жизни этой ли, прошлой, грядущей —
все не так уж страшны,
если все они равно исчезнут,
расточатся вместе со мною...
* * *

Коль не знает никто,
в какое пристанище должен
Путь земной привести, —
значит нечего опасаться,
что с пути своего собьешься!..
* * *

Как представить себе
наш дух, именуемый «сердце»?
Как его передать? —
Это ветер, поющий в соснах
на картине, писанной тушью...
[ 230 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

* * *

Коль, однажды солгав,
ты можешь в аду очутиться,
что же сталось тогда
с Шакьямуни94, пресветлым Буддой?
Он-то плел одни небылицы!..
* * *

Я и знать не хочу
ни какого-то ада, ни рая,
коли все мы должны
под конец вернуться туда же,
где барахтались до рожденья...
* * *

Где-то дождь, где-то град,
где-то снег, где-то лед существуют —
каждый сам по себе,
но в ущелье они сольются,
станут просто речной водою...
* * *

Просиди хоть всю ночь,
взыскуя премудрости Будды,
постиженья Пути, —
все равно придешь неизбежно
к своему же знакомому сердцу...
* * *

Наш буддийский Закон —
что начищенная сковородка,
борода из камней
или дружный шелест бамбука,
нарисованного на картине...
[ 231 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Нет в приюте моем
ни опорных столбов, ни кровли,
ни окон, ни дверей —
под дождем мой дом не промокнет
и от ветра не покачнется...
* * *

Ведь смогли облака
без моста вознестись в поднебесье —
для чего же тогда
донимать своими мольбами
Гаутаму, пресветлого Будду?..
* * *

Как на них ни взгляну,
всегда неизменны обличьем
и природе верны —
зеленеет листва на иве,
пламенеет цветов багрянец...
* * *

Если путь наш земной
исполнен скорбей и печалей,
для чего же грустить,
что вернемся после кончины
на прародину нашу, в небо?!
* * *

Тут молись — не молись,
проповедуй — не проповедуй,
а цветы по весне
распускаются, опадают
и становятся сами землею...
[ 232 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

* * *

В мир приходишь один
и один этот мир покидаешь —
в наважденье живешь.
Укажу тебе путь к спасенью:
нет прихода — нет и ухода!..
* * *

В этой жизни земной
то ешь, то идешь облегчиться,
спишь и снова встаешь —
а в конце концов остается
только миг до твоей кончины...
* * *

В жизни что ни возьми,
все только обман, наважденье —
но, уж ежели так,
и слова о грядущей смерти
принимать за правду не стоит...
* * *

Рад бы я предложить
хоть что-нибудь путное людям,
да вот какая беда —
ведь в учении Бодхидхармы
ничего, по сути, и нету...
* * *

Человеческий дух
не виден, не слышен, не пахнет.
Если вдруг кто-нибудь
рассуждает о свойствах сердца,
он не кто иной, как мошенник!
[ 233 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Если бурный поток
нахлынет, тебя увлекая,
ты отдайся волнам
и плыви себе по теченью
до ближайшей отмели в речке...

Банри Сюкю
Светильник с рыбьим жиром
на постоялом дворе

Светильник на рыбьем жире во мраке смутно мерцает.
Вся комната пропиталась удушливым рыбным чадом.
Мне в полночь опять не спится — хочу фитилек подправить,
Но свет чуть заметный тонет в клубах ночного тумана...
Женщины вываривают соль

Женщины-солевары уродливы, как вороны.
Выскребают руками едкую соль морскую
И сами не понимают своей безжалостной кармы.
На берегу залива дымятся костры у хижин...

Кэйдзё Сюрин
Любуюсь цветами в горном храме

Среди зелени гор я — как ворон в дымке вечерней.
Этот вишенный цвет — шатер Властителя кармы.
Но, должно быть, монах не грустит о весне уходящей —
Гулкий колокол бьет, и пуще цветы опадают.
[ 234 ]

ИЗ ДЗЕН-БУДДИЙСКОЙ ПОЭЗИИ

Порвалась бумага в сёдзи

Я прорехи хотел залатать, да нет ни листка бумаги.
Что ж, по крайней мере, теперь можно не раздвигать створки.
Налетел ветерок — задул лампаду у изголовья,
Дождевые капли со стрех попали в коробку с тушью...

Гэссю Дзюкэй
Пью вино в тихий весенний вечер

Распиваем вино под цветущей вишней.
Ветерок весенний.
Поздней ночью воздух тих и прозрачен.
Мы сидим пируем.
Я глоток вина отхлебнул из чарки
с отсветом лунным —
и дыханье мое стало как небо —
Чертог Прохлады.

Сэн-но Рикю
* * *

В глубинах души
бездонных, неизмеримых
воды зачерпнуть,
вскипятить на огне, пригубить —
в этом суть церемонии чайной...
* * *

Слово родзи95
значит «тропинка
за пределы земных желаний».
Отчего же стремятся люди
прахом, скверной ее осыпать?..
[ 235 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

* * *

Палисадник устлала
опавшая хвоя сосен.
Здесь ничто не встревожит
праха суетных устремлений —
безмятежен дух и спокоен...

ПРИМЕЧАНИЯ
1

Ути — равнина в центральной провинции Ямато.
Император Дзёмэй отправился на горячий источник Иё на острове
Сикоку в 639 году.
3
Нуэ (тора цугуми) — ночной дрозд, полулегендарная птица, чье пение,
согласно поверью, звучит только ночью или в пасмурный день и символизирует скорбные чувства.
4
Рукава, испод которых обнажился при порыве ветра, считались хорошей приметой, сулящей благополучное возвращение домой.
5
Нодзима — мыс на острове Авадзи во Внутреннем море.
6
Семь (в другом варианте — одиннадцать) полезных трав, на сбор которых отправлялись обычно в самом начале весны.
7
Предание гласит, что в правление императора Тайцзуна (598–649)
в империи Тан одно время было запрещено распивание алкогольных напитков. Те, кто занимался винопитием нелегально, называли неочищенное рисовое вино «премудрым», а очищенное — «наимудрейшим».
8
Семь мудрецов из бамбуковой рощи — легендарные мыслители, поэты
и ученые, жившие в III веке н. э. в царстве Вэй. Они собирались у горы Байцзянь в горном массиве Юньтайшань, где вели «чистые беседы» о земных
и божественных материях, сопровождая их обильными возлияниями.
9
В Китае, а также в древней Японии для хранения рисового вина
в сравнительно больших емкостях обычно использовали высокие глиняные горшки, которые запечатывались крышкой.
10
11 год Тэмпё — 739 год н. э.
11
Аллюзия на китайскую классическую «Книгу ритуалов» («Ли цзи»),
где сказано: «В первый месяц весны восточный ветер растапливает лед».
12
Местоположение горы Курабу не установлено. Ее название содержит
корень «кура» («темный»).
13
Гора Хиэй — одна из священных для буддистов гор. Расположена
к северо-востоку от Киото.
14
То есть в третий лунный месяц — последний месяц весны, когда опадают цветы.
15
В Японии, где нет настоящих соловьев, роль соловья в классической
поэзии отводится короткохвостой камышовке. В отличие от соловья, эта
птица поет все лето, но рулады выводит только в брачный период, весной.
На западные языки традиционно переводится как «соловей».
16
Годы правления Кампё — 889–898 годы н. э.
2

[ 237 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

17

Северные горы (Китаяма) — невысокие горы в окрестностях Киото.
Тэйдзи-но-ин — павильон, где в 913 году состоялось ута-авасэ (поэтическое состязание) по случаю годовщины восшествия на престол императора Уда.
19
В Зал собраний знати (сабураи) допускались придворные четвертого-пятого рангов. Сам Мицунэ имел восьмой ранг.
20
Патринии (оминаэси) — в иносказательном варианте получили название «цветы-девицы».
21
Во времена создания антологии «Кокинвакасю» горы Ёсино особенно
славились снежными пейзажами. Позже стали известны как место любования вишней.
22
Название горы Отова соотносится с корнем «ото» — шум, звук. Находилась к востоку от Киото.
23
В классической поэтике дикие гуси — вестники, несущие послание от
друга.
24
Чтобы лунный календарь не слишком отрывался от солнечного, раз
в несколько лет вводился «добавочный месяц» (обычно третий), и тогда весна длилась не три месяца, а четыре.
25
В классической поэтике бытует образ соловья, навевающего крыльями ветер на цветы вишни.
26
Внутренняя часть рукава кимоно использовалась как карман.
27
Согласно легенде, на Луне растет дерево камфарного лавра.
28
Одежда служила также и постелью.
29
По поверьям, святые — буддийские отшельники — обряжались в «нескроенное и несшитое» платье. Чистая вода уподобляется растянутой для
просушки ткани.
30
Горная дева (Яма-химэ) — божество гор.
31
Существовало поверье, что милого можно привлечь, если ночью вывернуть платье наизнанку.
32
Может быть другой смысл: «но взоры людей (наяву) этого не видят».
33
Большой Западный храм (Ниси-но Оотэра) — храм Сайдзи, построенный в 796 году в столице близ ворот Расёмон, напротив Восточного храма
Тодзи. Впоследствии был разрушен.
34
Написано от лица женщины.
35
Танка сложена в связи с отъездом Митидзанэ на Кюсю, в почетную
ссылку.
36
Новый год по лунному календарю приходится на конец февраля —
начало марта по солнечному.
37
Танка содержит намек на то, что Тисато был обойден чинами.
38
Прежний Государь — ушедший в монашество, по обычаю, Государьинок, бывший император Уда. Храм Нинна-дзи в Хэйан служил временной
резиденцией императора Уда.
39
Остров Оки был местом ссылки для лиц, неугодных императору. Такамура был назначен посланником в Китай, но отказался ехать, за что был
сослан в 838 году.
18

[ 238 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

40
Государыня Нидзё (Такаико) была матерью императора Ёдзэй (в ту пору еще наследного принца); в стихотворении содержится аллюзия на название его «Весеннего дворца».
41
Четвертый месяц по лунному календарю — Удзуки, первый месяц
лета. Лето — с четвертого по шестой месяц по лунному календарю.
42
Гора Инаба — местность в префектуре Тоттори. Юкихира был назначен правителем края Инаба в 855 году.
43
Река Асука находится в префектуре Нара, в уезде Такаити. Славится
быстрым и извилистым течением.
44
Токива — «Извечная» или «Вечнозеленая» — гора в Киото, в районе
Укё-ку.
45
Осень соответствует западу (инь) в китайско-японской космогонической системе.
46
Сэкио удалился в обитель Дзэнрин-дзи на горе Хигасияма и получил
прозвище «Господин с Восточной горы».
47
Император Го-Итидзё правил в 1016–1036 годах.
48
Принц Ацумити — один из многочисленных возлюбленных Идзуми
Сикибу и герой ее лирического дневника.
49
Годы жизни 950–1011.
50
То есть в 960 году.
51
Принц Рэнги — Фудзивара-но Ёритада (921–989).
52
Имеется в виду знаменитый поэт Ки-но Цураюки.
53
«Скитанья» — трактат из книги великого даосского философа Чжуанцзы (369–286 до н. э.), воспевающий свободное странствие духа во вселенной.
54
Сугавара Митидзанэ, попав в опалу по навету, был отправлен в почетную ссылку в должности губернатора южных провинций. Его стихи, написанные в Дадзайфу, на острове Кюсю, полны тоской о родном доме, оставшемся в имперской столице Хэйан.
55
Митидзанэ служил губернатором провинции Сануки с 886 года.
56
Дайнагон правой руки Кудзё Канэдзанэ (1149–1207).
57
По буддийским поверьям, связь между влюбленными может продлиться в следующих перерождениях, однако, обретя ради свидания иное
тело, автор отсекает возможность такого продления.
58
Канцлер-регент — Го-Кёгоку (Фудзивара-но Ёсицунэ; 1169–1206).
59
Регент-инок — в прошлом дайнагон Кудзё Канэдзанэ. См. тж. примеч. 56.
60
То есть матери Фудзивара-но Тэйка, сына Фудзивара-но Сюндзэй.
61
Государь-инок — экс-император Сутоку (1119–1164).
62
То есть в 1184 году.
63
Принц Сюкаку (ум. в 1202 году) — сын экс-императора Го-Сиракава.
64
Канцлер-регент — см. примеч. 58.
65
Суминоэ — бухта на побережье в Осаке, близ храма Сумиёси. Славилась красотой соснового бора, а также двумя исполинскими вековыми соснами, что росли из одного корня.
66
Два храма, расположенные в горах Хаконэ и на полуострове Идзу.

[ 239 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

67

Имеется в виду буддийское учение Махаяны об иллюзорности мира.
Аллюзия на танка Фудзивара-но Санэката: «В пору летних дождей /
кукушка с горы Курахаси / пролетает вблизи / и в полете песню заводит /
неуверенно, еле слышно...»
69
Аллюзия на танка Абэ-но Накамаро: «Поднимаю глаза, / смотрю на
бескрайнее небо, — / верно, та же луна / нынче ночью так же сияет / в Касуга, над горой Микаса...»
70
Праджняпарамита сутра — имеется в виду, очевидно, так называемая
Алмазная сутра, растолковывающая сущность праджняпарамиты (запредельной премудрости) — одного из шести особых свойств, присущих бодхисатвам.
71
Пора любования осенней полной луной.
72
Имеется в виду регент Нидзё Ёсимото (1320–1388) — выдающийся
поэт танка и рэнга, занимавший высокие должности при императорском
дворе — от министра до канцлера и регента.
73
Тушь для письма и рисования хранится в виде брусков, похожих на
камень, и растирается в порошок, который разводят водой.
74
Луна, отраженная в воде, — символ иллюзорности мира в буддийской философии. Обезьяна, ловящая отражение луны в воде, воплощает
тщету человеческих усилий постигнуть истину.
75
Эта рэнга была сложена иноком Соги с двумя его учениками, Сёхаку
и Сотё, в 1488 году и преподнесена как священный дар храму Минасэ, посвященному памяти императора Го-Тоба. В ней удачно представлены разнообразные требования канона поэтики жанра: наличествуют все основные темы, типичные для поэтики вака, в циклах по 3–4 строфы; выдерживаются
принципы их повторяемости и частотности; изящно оформляются переходы от одной темы к другой; сохраняется целостность частей произведения
при сочетаемости отдельных звеньев в пятистишия; безукоризненно подбирается поэтическая лексика; широко приводятся аллюзии и скрытые цитаты из классики и т. п.
По номерам строф:
1 — Аллюзия на танка императора Го-Тоба о вешней дымке на склонах
гор.
1–3 — Относятся к теме «Весна».
5–9 — Следует переход к теме «Осень».
9–12 — Следует переход к теме осеннего запустения и печали зимнего
одиночества.
13–15 — Следует переход к теме «Весна».
16–18 — Следует переход к теме «Странствия».
19–20 — Следует переход к теме любви и разлуки.
21–24 — Следует переход к теме философских раздумий и сетований.
25–27 — Снова следует переход к теме «Весна».
26 — Аллюзия на танка Минамото-но Тосиёри о перелетных гусях.
27 — Аллюзия на танка принцессы Сикиси о луне в тумане.
28–30 — Снова следует переход к теме «Осень».
68

[ 240 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

28 — Аллюзия на танка инока Дзякурэна о любовании осенней луной.
31 — Следует переход к теме «Зима».
32–34 — Следует переход к теме сетований на невзгоды жизни.
35–38 — Следует переход к теме любви и любовных мук.
39–42 — Снова следует переход к теме сетований на невзгоды жизни
и бренность мира.
43 — Следует переход к теме странствий, но в символическом подтексте
читается тема круговорота жизни и смерти в цепи перерождений.
44 — Следует переход к философскому обобщению темы перерождений.
45–47 — Следует переход к темам «Осень» с импликациями на тему
«Любовь».
48 — Остается лишь тема «Осень» с аллюзией на танка Фудзивара-но
Сюндзэй о склонах горы, «оплетенных вервием».
49–50 — Следует переход к теме сетований на невзгоды жизни и тяготы
зимы.
51–52 — Остается лишь тема «Зима».
53–55 — Снова следует переход к теме «Весна».
56–59 — Следует переход к теме «Осень» с импликациями на тему поэтического отшельничества.
60–61 — Следует переход к теме странствий.
62–65 — Следует переход к теме «Зима» с импликациями на тему аскетического подвижничества.
66–70 — Следует переход к теме «Осень» с импликациями на тему бренности жизни.
69 — Аллюзия на тему танка Сюндзэя о перепелках близ селения Фукакуса.
70 — Аллюзия на тему танка Аривара-но Нарихира о заброшенном доме в «селенье густых трав» Фукакуса.
71–74 — Следует переход к теме «Любовь».
75–76 — Следует переход к теме одиночества и поэтического отшельничества.
77–81 — Следует переход к теме «Весна».
79 — Аллюзия на тему танка Фудзивара-но Иэтака о путнике, который
просит соловья дать ему приют на ночь.
81 — Аллюзия на образ из стихотворения Бо Цзюйи.
82–83 — Следует переход к теме «Любовь».
84–86 — Следует переход к теме сетований на одинокую старость.
87–88 — Следует переход к теме тщеты и трудности жизни.
89–91 — Следует переход к теме «Осень».
91 — Аллюзия на танка неизвестного автора из «Кокинвакасю» о росе,
что рождается из слез перелетных гусей.
92–94 — Следует переход к теме «Любовь».
95 — Следует переход к теме извечного круговорота жизни и смерти.
96–98 — Следует переход к теме «Весна».
99–100 — Следует переход к теме судьбы и пути человека в мире.
[ 241 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

100 — Аллюзия на тему танка императора Го-Тоба о предначертанном
пути.
76
Основной постулат дзен гласит, что истина сокрыта «вне слов, вне
письмен».
77
Дза-дзен — поза дзенской медитации — сидя на коленях.
78
Чертог Бесконечной Стужи — классический образ буддийской философии, символизирующий холод космоса.
79
Приехав в Китай за знаниями, Юбай был арестован монгольскими
властями по подозрению в шпионаже в пользу Японии и провел три года
в темнице.
80
Девадатта — один из учеников Будды, который за грехи попал в ад,
но затем все же стал вновь одной из аватар Будды.
81
Монгольская династия Юань, основанная ханом Хубилаем в 1271 году,
правила в Китае в период с 1280 по 1368 год.
82
Сумэру — мифическая гора, символизирующая обитель блаженства.
83
Чанъань — имперская столица Китая при нескольких династиях, в том
числе при монгольской династии Юань. Располагался на месте нынешнего
города Сиань.
84
См. примеч. 76.
85
Аллюзия на стихотворение китайского поэта Ван Цаня (177–217)
«Поднимаюсь на башню».
86
В проливе Акамагасэки (ныне Симоносэки) состоялась битва при
Данноуре (1185), последнее решающее сражение гражданской войны между
кланами Тайра и Минамото, в которой Тайра потерпели сокрушительное
поражение.
87
Конец (буддийского) Закона, то есть установленного миропорядка,
в буддистском понимании означает конец света.
88
Храм Тёраку находится на горе Мансё (Десять Тысяч Сосен) в провинции Исэ.
89
Пять храмов, или Пять монастырей (иначе «Пять гор»), — основные
дзенские храмы в районе Киото, культивировавшие дзенские искусства
и литературу в XIII–XV веках.
90
Иккю, долгое время обитавший в дзенском монастыре Дайтоку-дзи
в Киото, должен был покинуть его из-за трений с настоятелем.
91
Шальное Облако (Кёун) — литературный псевдоним Иккю. Основной
сборник его стихов также носит название «Собрание стихов Шального Облака».
92
Дайто кокуси (народный наставник Дайто; 1282–133?) — дзенский
мастер, к которому возводят свою родословную все основные ответвления
секты дзен школы Риндзай.
93
Бодхидхарма — легендарный основатель дзен-буддизма (VI век).
В японском произношении Дарума.
94
Шакьямуни — принц Гаутама, ставший Буддой (VI–V века до н. э.),
легендарный основатель буддизма.
95
Родзи — тропинка, ведущая через палисадник к чайному домику.

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АКАДЗОМЭ ЭМОН (2-я половина X — 1-я половина XI века). Замечательная лирическая поэтесса, одна из легендарных писательниц эпохи
Хэйан. Автор большого сборника танка и предполагаемый автор исторического повествования «Сказание о годах расцвета» («Эйга моногатари»).
АРИВАРА-НО МОТОКАТА (упом. 900). Сын Аривара-но Мунэяны, губернатор провинции Тикудзэн. Приемный сын канцлера-регента Фудзивара-но Куницунэ.
АРИВАРА-НО МУНЭЯНА (ум. 898). Старший сын Аривара-но Нарихиры. Служил при дворах императоров Сэйва, Ёдзэй, Коко, Уда и, возможно,
Дайго.
АРИВАРА-НО НАРИХИРА (825–880). Пятый сын принца Або, внук
императора Хэйдзэй. Славился красотой и поэтическим талантом. Один из
«Шести кудесников поэзии» «Кокинвакасю». Он также выступает одним
из главных героев рассказов, собранных в «Исэ-моногатари», известнейшем литературном памятнике эпохи Хэйан, авторство которого приписывается самому Нарихире.
АРИВАРА-НО ЮКИХИРА (818–893). Брат Нарихиры. Занимал различные посты при дворе.
БАНРИ СЮКЮ (1428–1502). Никогда не занимая высоких постов
в дзенской иерархии, Сюкю снискал славу эксцентричного поэта, описывающего прозаическую действительность. В конце жизни он стал расстригой,
ушел из монастыря, женился и завел детей, окончив жизнь в глуши, в провинции Мино.
ГИДО СЮСИН (1325–1388). Потомок двух аристократических родов,
Тайра и Фудзивара, с детских лет питал интерес к литературе. По принятии
пострига изучал дзен под руководством Мусо Сосэки. Был настоятелем
монастырей в Камакуре и Киото. Составлял изборники китайской чаньской поэзии и сам писал стихи, изобилующие аллюзиями и реминисценциями из китайской литературы.
ГО-ТОБА (император Го-Тоба; 1180–1239). Правил в 1183–1198 годах.
Покровитель изящных искусств, Го-Тоба сам играл на лютне и на флейте,
слагал вака, а также участвовал в спортивных состязаниях с мячом — кэмари. По его повелению была составлена антология «Синкокинсю», которую
Го-Тоба лично редактировал. После неудачного мятежа против диктатуры
[ 243 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

регентов Ходзё был сослан в отдаленную провинцию, где продолжал писать стихи и музицировать.
ГО-ФУКАКУСА (император Го-Фукакуса; 1243–1304). Правил в 1246–
1259 годах. Оставил множество стихов и лирический дневник.
ГУСАЙ (инок Гусай; ум. 1376). Поэт вака и рэнга, составитель антологий
рэнга и автор канонического свода правил сложения «нанизанных строф»,
основанного на завещанном Фудзивара Тэйка принципе «одухотворенности» (усин).
ГЭССЮ ДЗЮКЭЙ (1470–1533). Дзенский монах и поэт.
ДЗИЭН (инок Дзиэн; 1155–1225). Крупнейший поэт вака. В отрочестве
постригшись в монахи, он со временем стал влиятельным церковным иерархом при дворах императоров Го-Сиракава и Го-Тоба, принимал активное
участие в политике, а также в литературной жизни, дружил с Фудзивара
Тэйка, Сайгё и Дзякурэном. Его танка включены во все основные императорские антологии.
ДЗЭККАЙ ТЮСИН (1336–1405). Тюсин изучал дзен сначала под руководством Мусо Сосэки, затем под руководством Гидо Сюсина. Десять лет
прожил в Китае, где получал наставления у многих выдающихся мастеров
чань. По возвращении на родину снискал благоволение сёгуна и занимал
высокие должности в дзенских храмах. Хотя высочайшая милость чередовалась с опалой, Тюсин окончил свои дни настоятелем крупнейшего храма
Сёкоку-дзи в Киото.
ДЗЭННА (инок Дзэнна; конец XIII — начало XIV века). Поэт вака и теоретик жанра рэнга.
ДЗЯКУРЭН (инок Дзякурэн, Фудзивара-но Саданага; ок. 1139–1202).
Выдающийся поэт и теоретик вака, приемный сын поэта Фудзивара-но Тосинари и сводный брат Фудзивара-но Тэйка, он был назначен императором
Го-Тоба одним из составителей знаменитой антологии «Синкокинвакасю»
(«Новое собрание старых и новых песен Японии»), но скончался раньше,
чем сумел приступить к этому труду. Автор индивидуального сборника танка. Утонченный стиль пейзажной лирики Дзякурэна оказал влияние на
многие поколения поэтов.
ДЗЯКУСИЦУ ГЭНКО (1290–1367). Выходец из знатного рода Фудзивара, Дзякусицу в возрасте двенадцати лет стал монахом. Обучался дзен
у прославленных мастеров сначала в Японии, затем в Китае. Много странствовал по Китаю, воспевая его пейзажи в стихах. По возвращении в Японию основал храм Эйтоку-дзи. Затем был настоятелем в большом храме
Эйгэн-дзи близ Киото. Пользовался необычайной популярностью как наставник и имел огромное количество учеников.
ДОГЭН (1200–1253). Крупнейший религиозный деятель, философ и литератор, основатель одного из двух основных направлений японского дзенбуддизма Сото (второе — Риндзай). Выходец из аристократической семьи
(отец — придворный в ранге министра Куга-но Мититика), Догэн рано осиротел, постригся в монахи и изучал буддизм в секте Тэндай. Затем стал уче[ 244 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ником дзенского мастера Эйсая. После пяти лет, проведенных в странствиях
по храмам и монастырям Китая (1233–1237), достиг прозрения и, вернувшись в Японию, основал секту Сото с центром в храме Эйхэй-дзи в дальней
северной провинции Этидзэн. Догэн пользовался огромным влиянием при
дворе регента Камакурского сёгуната Ходзё Токиёри, а также при императорском дворе в Киото. Оставил множество философских и теологических
трактатов и небольшое количество медитативных танка.
ДОЧЬ ФУДЗИВАРА-НО СЮНДЗЭЙ (2-я половина XII — 1-я половина
XIII века). Поэтесса жанра вака.
ИДЗУМИ СИКИБУ (977? — начало XI века). Прославленная поэтесса,
вошедшая в историю как муза любовной страсти, создательница изысканной эротической лирики. Автор собрания стихов и лирического дневника.
ИККЮ СОДЗЮН (1394–1481). Имя Иккю в японской религиозной
и литературной традиции овеяно множеством легенд. Он является, бесспорно, самым знаменитым автором из плеяды Пяти монастырей. Сын императора Го-Комацу, он был с пяти лет отдан послушником в монастырь, где
уже в возрасте одиннадцати лет приступил к серьезному изучению буддийских сутр, а с двенадцати начал слагать канси. В течение нескольких лет
в юности он изучал дзен под руководством мастера Касо, пока не достиг
прозрения — сатори. По достижении сатори Иккю резко изменил образ
жизни: отвергая все условности и ограничения, он предавался всевозможным удовольствиям, но при этом сохранял облик эксцентричного дзенского патриарха, взыскующего истины в греховных земных радостях. Литературное наследие Иккю включает философские трактаты, эссе и большой
сборник поэзии канси «Сочинения Шального Облака» («Кёун-сю»).
ИКУСА (принц Икуса; конец VI — начало VII века). Принц побочной ветви императорского рода.
ИСОНОКАМИ-НО ЯКАЦУГУ (729–781). Вельможа императорского
двора в конце эпохи Нара. Известный поэт, чьи танка вошли в крупнейшую
антологию VIII века «Манъёсю». Его канси были включены во все основные антологии поэзии на китайском языке.
ИСЭ (875? — 938?). Дочь Фудзивара-но Цугукагэ, который был губернатором Исэ с 885 по 890 год. Служила при дворе императрицы. После драматического романа с Фудзивара-но Накахирой стала фрейлиной при дворе
императора Уды, от которого родила сына. После отречения Уды от престола вступила в новую любовную связь, с принцем Ацуёси, от которого родила дочь.
ИТЮ ЦУДЗЁ (1349–1429). Ученик Тюгана Энгэцу и Гидо Сюсина, Цудзё
всю жизнь провел в больших дзенских монастырях Киото, временами удаляясь в горы, чтобы предаться поэтической аскезе.
КАКИНОМОТО ХИТОМАРО (даты жизни неизвестны; вторая половина VII — начало VIII века). Великий японский поэт, творивший в различных жанрах и оказавший колоссальное влияние на развитие вака. Служил
при дворе чиновником низкого ранга и в основном был известен в качестве
[ 245 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

придворного поэта. Его оды и элегии, в которых влияние китайской классики сочетается с чисто японским видением природы, составляют особую
страницу древнеяпонской литературы. В XIX веке Хитомаро был официально деифицирован и объявлен (наряду с Басё) богом поэзии.
КЁГОКУ ТАМЭКАНЭ (1254–1332). Поэт позднего периода Камакура
и ведущий мастер вака школы Кёгоку — Рэйдзэй, успешно оспаривавший
первенство у крупнейшей школы Нидзё и давший новое дыхание пейзажной лирике вака.
КИЁХАРА-НО МОТОСУКЭ (908–990). Известный поэт, включенный
в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения
вошли во многие императорские антологии.
КИЁХАРА-НО ФУКАЯБУ (упом. 910). В 908 году назначен главой Управления ремесел, а в 923 году — главой Управления дворцовых складов и хранилищ. Вельможа пятого ранга низшего разряда.
КИ-НО ЁСИМОТИ (ум. 919). Известен как знаток китайской словесности.
Считается автором китайского предисловия к «Кокинвакасю». В 896 году окончил Придворный университет, который впоследствии возглавил.
В 913 году назначен губернатором провинции Синано.
КИ-НО ТОМОНОРИ (ум. 906?). Один из составителей «Кокинвакасю».
Умер до завершения работы по изданию антологии. С 897 года занимал различные придворные должности.
КИ-НО ТОСИСАДА (ум. 881). С 875 года занимал различные придворные должности.
КИ-НО ЦУРАЮКИ (ок. 872 — ок. 945). Один из составителей великой
антологии «Кокинвакасю» и автор предисловия на японском языке. Начальник дворцовой Книжной палаты. Ему принадлежат также прозаические записки «Дневник путешествия из Тоса в столицу».
КИСЭН (предположительно IХ век). Священник. Один из «Шести кудесников поэзии». Судя по его стихам, жил в местности Удзи.
КОГЁКУ (императрица Когёку; 594–661). Супруга императора Дзёмэй,
мать императоров Тэндзи и Тэмму. Годы правления 641–645 и 655–661.
КОГОН (император-инок Когон; 1313–1364). Составитель антологии
«Собрание изящных песен» («Фугасю»).
КОКАН СИРЭН (1278–1346). С детских лет обучался в дзенских монастырях у японских и китайских наставников. Проявлял большие способности в литературе, живописи и каллиграфии. Был необычайно сведущ в китайской классике. Основал монастырь Сайсё-дзи. Затем был настоятелем
еще нескольких монастырей, активно пропагандируя наряду с дзен неоконфуцианство. Оставил множество теологических трактатов, а также сочинений по поэтике. Любимыми поэтами считал Ли Бо и Ду Фу.
КУКАЙ (774–835). Крупнейший религиозный деятель, философ и просветитель, основатель японской школы эзотерического буддизма Сингон,
создатель японской слоговой азбуки, автор важнейших теологических трактатов. После нескольких лет обучения в Китае Кукай вернулся в Японию
[ 246 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

и занялся активной миссионерской деятельностью, масштабы которой были поистине огромны.
КУНАЙКЁ (?–1204). Одна из лучших поэтесс своего времени, Кунайкё
была фрейлиной при дворе императора Го-Тоба и участвовала во многих
поэтических турнирах. Ее танка включены во многие классические антологии.
КЭЙДЗЁ СЮРИН (1440–1518). Отданный с пяти лет в монастырь,
Сюрин уже к шестнадцати был первоклассным поэтом, принимая участие
в поэтических турнирах. Впоследствии был настоятелем ряда дзенских храмов и занимал должность главного инспектора монастырей Годзан, а также
личного советника сёгуна Ёсидзуми.
КЭНГЭЙ (упом. 875–885). Священник. Родом из уезда Сиротами провинции Ямато.
МИБУ-НО ТАДАМИНЭ (упом. 920). Один из составителей «Кокинвакасю». Занимал различные должности при дворе. Вельможа шестого ранга. Ему
приписывается авторство трактата «Десять видов вака» («Вака тай дзиссю»).
МИНАМОТО-НО ЁРИДЗАНЭ (1-я половина XI века). Поэт жанра вака.
МИНАМОТО-НО ЁРИМАСА (1104–1180). Военачальник позднего периода Хэйан и поэт.
МИНАМОТО-НО ЁСИИЭ (1039–1106). Военачальник самурайского
клана Минамото и известный поэт эпохи Хэйан.
МИНАМОТО-НО МУНЭЮКИ (ум. 939). Внук императора Коко. Фамилию Минамото принял в 894 году. Известный поэт, включенный в число
«Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли
во многие императорские антологии.
МИНАМОТО-НО САНЭТОМО (1192–1219). Сын Минамото-но Ёритомо, грозного основателя династии сёгунов Минамото, Санэтомо уже в двенадцать лет был провозглашен сёгуном. В ходе политических интриг и заговоров он был убит в возрасте двадцати семи лет, успев оставить множество
прекрасных танка в сборнике «Золотое древо софора» («Кинкайвакасю»).
Будучи другом и учеником Фудзивара-но Тэйка, Санэтомо добился индивидуальности стиля, вводя в свое творчество элементы поэтики «Манъёсю».
МИНАМОТО-НО СИГЭЮКИ (ум. ок. 1000). Известный поэт, включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли во многие императорские антологии.
МИНАМОТО-НО СИТАГО (911–983). Известный придворный поэт,
включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его
произведения вошли во многие императорские антологии.
МИНАМОТО-НО ТОСИЁРИ (СЮНРАЙ) (1055–1129). Известный поэт
эпохи Хэйан, автор ряда сборников вака.
МУГАН СОО (ум. 1374). Дзенский монах и поэт.
МУРАСАКИ СИКИБУ (978?–1014?). Знаменитая писательница, автор
бессмертного романа «Повесть о Гэндзи», а также лирического дневника
и собственного собрания танка.
[ 247 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

МУСО СОСЭКИ (1275–1351). Один из крупнейших средневековых мастеров дзен. Выходец из аристократической семьи, Мусо рано принял постриг. Занимался дзен под руководством китайского миссионера, затем
у японского мастера Кохо Кэннити. Много лет бродил из храма в храм, периодически занимая должность настоятеля. В 1339 году основал храм Тэнрюдзи, который вскоре стал местом поэтических собраний. Был наставником
дзен императора Го-Дайго и сёгуна Асикага Такаудзи.
НИДЗЁ (Дама Нидзё; 1258–?). Дочь Минамото Итару. Блестящая писательница и поэтесса, автор «Непрошеной повести», сочетающей качества
лирического дневника и романа. После многих лет, проведенных при дворе, приняла постриг, продолжая и в монашестве литературные труды.
НОИН (инок Ноин (Татибана Нагаясу); 988–1050?). Известный поэт
первой половины XI века, включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Рано постригшись в монахи, он продолжал общаться
с придворной литературной элитой. Автор сборника стихов и трактата по
поэтике. Его произведения вошли во многие императорские антологии.
ОНАКАТОМИ-НО ЁСИНОБУ (921–991). Известный поэт, включенный
в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения
вошли во многие императорские антологии и в знаменитый изборник «Сто
стихотворений ста поэтов».
ОНО-НО КОМАТИ (IX век). Легендарная красавица, вошедшая в число
«Шести кудесников поэзии».
ОНО-НО ТАКАМУРА (802–852). В 821 году окончил Придворный университет. В 834 году был назначен посланником в Китай, но ехать отказался,
за что был сослан на остров Оки, где и находился до 840 года. В 847 году
после возвращения ко двору назначен советником (санги), затем, в 852 году, — старшим ревизором левой руки (садайбэн). Прославился как сочинитель стихов на китайском языке.
ОСИКОТИ-НО МИЦУНЭ (упом. 900–920). Один из составителей «Кокинвакасю». В 894 году назначен младшим делопроизводителем (сёсакан)
в провинции Каи. Затем служил в провинции Идзуми. В 907 году сопровождал императора Уду в поездке к реке Ои, где слагал вака вместе с Ки-но
Цураюки, Саканоэ-но Корэнори, Мибу-но Тадаминэ и другими известными
поэтами. Участвовал также в поездках императора в храм Исияма в 916 году
и в храм Касуга в 921 году.
ОТОМО (Дама Отомо; 2-я половина IX века). Придворная фрейлина
и поэтесса.
ОТОМО-НО КУРОНУСИ (830?–933?). Один из «Шести кудесников
поэзии». Отпрыск боковой ветви императорского рода. Участвовал в знаменитом поэтическом турнире 887 года. Слагал стихи на воцарение императора Дайго в 897 году. Участвовал также в поездке императора Уды в храм
Исияма в 917 году.
ОТОМО ТАБИТО (665–731). Отпрыск древнего влиятельного рода, Отомо Табито служил при дворе, возглавлял военные кампании против мятеж[ 248 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ных туземцев, был губернатором южного острова Кюсю и в преклонные
годы получил чин верховного советника в столице Нара. Знаток и любитель
китайской поэзии, Табито стал единственным японским классиком, воспевавшим винопитие.
ОТОМО ЯКАМОТИ (718–785). Старший сын поэта Отомо Табито. Занимал важные должности в армии и при дворе, закончив карьеру в чине
верховного советника и командующего Восточной армией, воюющей против
варваров-эбису. Якамоти считается главным в числе составителей антологии «Манъёсю», о чем свидетельствует и огромное число его стихов, вошедших в книгу (около 500). Тонкий лирик и мастер поэтического пейзажа, он
оказал сильнейшее влияние на формирование японской поэтической традиции.
ОЭ-НО МАСАФУСА (1041–1111). Ученый и поэт. Известен также как
автор лирического дневника и составитель сборника рассказов-сэцува.
ОЭ-НО ТИСАТО (конец IX — начало X века). Поэт жанра вака.
РЮСЮ СИТАКУ (1307–1388). Слабый и болезненный сирота, подкидыш, Рюсю был с шести лет отдан в дзенский монастырь. Его воспитателем
стал Мусо Сосэки. Художник и каллиграф, он изучал конфуцианскую классику и стремился совместить дзен с оккультными теориями эзотерического буддизма.
САГА (император Сага; 786–842). Правил в 809–823 годах. Известен
как поэт в жанре канси и покровитель изящной словесности.
САГАМИ (конец X — начало XI века). Выдающаяся поэтесса, включенная в число «Тридцати шести бессмертных». Ее произведения вошли во
многие императорские антологии.
САЙГЁ (инок Сайгё (Сато Норикиё); 1118–1190). Великий поэт вака.
Выходец из самурайской семьи, Сайгё в двадцать три года постригся в монахи и несколько лет предавался аскезе в горной хижине. Однако при этом
он поддерживал тесные отношения с лучшими поэтами своего времени —
Фудзивара Сюндзэй и Фудзивара Тэйка, формируя новую поэтику вака на
основе принципов саби и югэн. Сайгё много путешествовал по стране, заложив традицию «поэтического паломничества». Его стихи включены во все
основные средневековые антологии. Авторский сборник Сайгё «Горная хижина» на протяжении многих веков оставался культовой книгой для поэтов вака, а также поэтов других жанров и направлений.
САКАНОЭ-НО КОРЭНОРИ (упом. 905–925). В 908 году был определен
на службу младшим секретарем (гон-но сёдзё) в провинции Ямато. В 924 году стал вице-губернатором провинции Кага.
СЁТОКУ (принц Сётоку; 573–622). Принц-регент, легендарный просветитель, усилиями которого начался импорт в Японию буддизма и лучших
достижений китайской цивилизации в области религии, культуры и административного управления.
СЁТЭЦУ (1381–1459). Поэт и мастер дзен. Долгое время работал секретарем в дзенском монастыре Тофуку-дзи. Развивал в своем творчестве тра[ 249 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

диции «Синкокинсю». Автор около четырех тысяч танка и множества трудов по поэтике вака.
СЁХАКУ (инок Сёхаку; 1443–1527). Выходец из аристократического рода, Сёхаку некоторое время служил при дворе, увлекаясь сложением вака
и рэнга. В дальнейшем много путешествовал, долгое время жил затворником в горной хижине. В 1511 году постригся в монахи. Вместе с Соги участвовал в сессиях рэнга и был посвящен последним в тайные традиции «Кокинвакасю». Оставил сборник вака и рэнга, а также ряд трактатов по поэтике обоих жанров.
СИКИСИ (принцесса Сикиси; ум. 1201). Дочь императора-поэта Го-Сиракава и крупнейшая поэтесса конца XII века, Сикиси в юности была жрицей синтоистского святилища Камо. Переселившись в столицу, обучалась
сложению вака у Фудзивара-но Сюндзэй. После кончины отца приняла постриг и ушла в буддийский монастырь. Большое количество ее стихов вошло в «Синкокинсю».
СИМАДА-НО ТАДАМИ (828–891). Поэт канси эпохи Хэйан.
СИНДЭН СЭЙХА (1375–1447). Поступив в возрасте восьми лет послушником в монастырь, Сэйха достиг высокого положения в дзенской иерархии и стал настоятелем крупнейшего храма Кэннин-дзи. Хотя ему не довелось побывать в Китае, стихи его изобилуют реминисценциями из китайской классики и описаниями красот Поднебесной, домысленных поэтом.
СИНКЭЙ (епископ Синкэй; 1406–1475). Выдающийся поэт вака и рэнга,
теоретик искусства «нанизанных строф» и наставник прославленного поэта инока Соги.
СОГИ (инок Соги; 1421–1502). Выходец из простолюдинов, Соги рано
постригся в монахи и обучался сложению рэнга под руководством Синкэя
и других ведущих мастеров вака и рэнга. Он много странствовал по Японии,
пропагандируя искусство рэнга. Кроме того, он был официальным хранителем сокровенного толкования «Кокинвакасю» — «Кокиндэндзю». С 1473 года поселился в горной хижине неподалеку от Киото, где прожил много лет.
Умер Соги в странствиях. Он оставил сборник стихов «Трава забвения»
(«Васурэгуса») и множество трактатов по поэтике рэнга, став признанным
патриархом жанра.
СОКУ (IX век). Поэтесса эпохи Хэйан.
СОНЭ-НО ЁСИТАДА (923–1003). Известный поэт, включенный в число
«Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли
во многие императорские антологии.
СОСЭЙ (инок Сосэй; ум. ок. 909). Сын архиепископа Хэндзё. Мирское
имя — Ёсиминэ-но Харутоси. Священник храма Урин-ин. В 896 году был
назначен придворным мастером изящных искусств (гон-но рисси). В 998 году принимал участие в поездке императора Уды к водопаду в Ёсино. Многие его вака были запечатлены на ширмах.
СОТЁ (инок Сотё; 1448–1532). Сын простого ремесленника, Сотё в семнадцать лет постригся в монахи и обучался дзен под руководством Иккю
в монастыре Дайтоку-дзи. С 1446 года поступил в ученики к Соги и странст[ 250 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

вовал вместе с учителем. Десять лет, пришедшихся на период войн в 1467–
1477 годах, жил затворником в горной хижине. Вместе с Соги участвовал
в сессиях рэнга и составлении классических антологий. Автор сборников
стихов, трактатов по поэтике, путевых дневников.
СУГАВАРА-НО МИТИДЗАНЭ (845–903). Прославленный ученый и поэт, особенно преуспевший в жанре стихов на китайском — канси. Занимая
высокие посты при дворах императоров Уда и Дайго, Митидзанэ пользовался репутацией арбитра поэзии канси. Однако по навету Фудзивара Токихира он попал в опалу и был сослан на Кюсю, в Дадзайфу, в должности
губернатора провинции. Написав в изгнании множество ностальгических
стихов (свыше пятисот канси и несколько десятков танка), Митидзанэ заболел и умер. Впоследствии он был обожествлен, став небесным покровителем учености, литературы и искусств (Тэмман тэндзин).
СУТОКУ (император Сутоку; 1119–1164). Правил в 1123–1141 годах.
Известный поэт.
СЭМИМАРУ (Х век). Легендарный слепой поэт, о котором почти не сохранилось сведений. Предание гласит, что поэт Сэмимару был также замечательным музыкантом, и вельможа Хиромаса Минамото (918–980), сам
искуснейший музыкант, три года кряду ходил к хижине Сэмимару, чтобы,
стоя на улице, за стеной, украдкой слушать его игру. Тронутый его настойчивостью, Сэмимару согласился научить его трем сокровенным мелодиям.
СЭН-НО РИКЮ (1522–1591). Выдающийся мастер чайной церемонии
и икебаны, оказавший огромное влияние на японскую эстетику. Служил
при дворах Ода Нобунаги и Тоётоми Хидэёси. Попав в опалу, по приказу
Хидэёси покончил жизнь самоубийством.
СЭССОН ЮБАЙ (1289–1346). Выходец из семьи служилого самурая,
Сэссон изучал дзен у китайского миссионера. В возрасте семнадцати лет он
отправился в Китай, где провел в общей сложности двадцать четыре года.
Там он был арестован монгольскими властями (Китай находился под властью династии Юань) по обвинению в шпионаже, брошен в темницу и приговорен к казни. Стихи принесли ему помилование. Казнь была заменена
на долгую ссылку в китайской провинции, где он изучал буддийских и даосских классиков, а также конфуцианский канон. Позже Сэссон был амнистирован и даже назначен настоятелем храма в Чанъане. По возвращении
в Японию занимал пост настоятеля в нескольких крупных храмах. Завоевал
известность как даровитый и эксцентричный поэт.
СЮНЪЭ (1113–?). Известный поэт, настоятель крупнейшего буддийского храма Тодай-дзи.
ТАЙРА-НО КАНЭМОРИ (ум. 990). Известный придворный поэт, включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли во многие императорские антологии.
ТАЙРА-НО САДАФУН (871?–931). Начал карьеру при дворе в качестве
простого прислужника (утонэри). Впоследствии был назначен вице-губернатором провинции Микава.
ТАКАЯМА СОДЗЭЙ (ум. 1455). Поэт и теоретик рэнга, учитель.
[ 251 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

ТОННА (инок Тонна; 1289–1372). Поэт, продолживший традиции школы
Нидзё в вака и рэнга. Выходец из самурайского рода, Тонна принял постриг
в возрасте двадцати лет. Его кумиром был Сайгё, которому Тонна стремился
подражать, развивая также основные принципы поэтики Фудзивара Тэйка — «одухотворенность» (усин) и «проникнутость вселенским одиночеством» (саби).
ТЭЦУАН ДОСЁ (1260–1331). Родился в провинции Дэва. Ряд лет провел
в ученичестве у китайского дзенского миссионера Да-сю Чжэн-няня. Затем
более тридцати лет странствовал по Японии, слагая стихи. В преклонные
годы был настоятелем дзенских храмов Кэнниндзи в Киото и Дзюфуку-дзи
в Камакуре. Оставил сборник стихов, который считается самым ранним
в истории дзенской литературы Пяти монастырей.
ТЮГАН ЭНГЭЦУ (1300–1375). Рано осиротев, Энгэцу в раннем возрасте был отдан на обучение в монастырь, где вскоре принял постриг. Перейдя
от эзотерического буддизма к изучению дзен, он занимался под руководством китайского наставника, затем восемь лет провел в Китае. По возвращении в Японию несколько лет провел в затворничестве в отдаленном храме,
затем занимал высокие должности в дзенских храмах и монастырях, но при
этом снискал славу опасного вольнодумца.
ТЮДЗЁ ДЗЁСИН (XIV век). Точные годы жизни неизвестны. С 1386 года
более десяти лет провел в Китае. Оставил собрание стихов и трактатов по
философии дзен.
УЦУКУ (IX век). Поэтесса эпохи Хэйан.
ФУДЗИВАРА-НО АКИСУЭ (ум. 1123). Поэт вака эпохи Хэйан.
ФУДЗИВАРА-НО АСАТАДА (910–966). Известный поэт, включенный
в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения
вошли во многие императорские антологии.
ФУДЗИВАРА-НО ЁРУКА (упом. 875). Дочь придворной дамы Кёсин,
принявшей монашество. С 871 года служила при дворе. Ёрука — помощница камергерши (найси-но сукэ).
ФУДЗИВАРА-НО ЁСИЦУНЭ (1169–1206). Известный поэт и теоретик
вака, покровитель искусств, ученик Фудзивара-но Сюндзэй и друг Фудзивара-но Тэйка, занимавший при дворе высокую должность канцлера-регента. Его сочинения включены во все основные императорские антологии.
ФУДЗИВАРА-НО ИЭТАКА (1158–1237). Известный поэт вака, друг
Фудзивара-но Тэйка и один из составителей знаменитой антологии «Синкокинвакасю». К концу жизни принял постриг и ушел в буддийский монастырь, продолжая слагать стихи.
ФУДЗИВАРА-НО КАНЭСУКЭ (877–933). Брат Фудзивара-но Канэмоти, прадед писательницы Мурасаки Сикибу. В 927 году занял должность
среднего советника двора (тюнагон). Известный поэт, включенный в число
«Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли
во многие императорские антологии.
ФУДЗИВАРА-НО КАТИОН (упом. 890). Поэт жанра вака.
[ 252 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ФУДЗИВАРА-НО КИНТО (966–1041). Хэйанский поэт и теоретик вака, определивший, в частности, список так называемых «Тридцати шести
бессмертных японской поэзии».
ФУДЗИВАРА-НО МОТОТОСИ (1050–1142). Известный поэт и теоретик
вака, один из первых исследователей древнейшей антологии «Манъёсю».
ФУДЗИВАРА-НО НАКАФУМИ (другое чтение Накафун; 923–992). Известный поэт, включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли во многие императорские антологии.
ФУДЗИВАРА-НО ОКИКАДЗЭ (конец IX — начало X века). Известный
поэт жанра вака.
ФУДЗИВАРА-НО САДАДЗАНЭ (XI век). Поэт жанра вака.
ФУДЗИВАРА-НО СЭКИО (815–853). При дворе не служил в связи с болезнью. Жил в уединении близ Восточной горы (Хигасияма), за что получил
литературное прозвище «Господин с Восточной горы» (Хигасияма синси).
Славился искусством игры на цитре-кото, а также талантом каллиграфа.
ФУДЗИВАРА-НО ТАДАМИТИ (1097–1164). Поэт вака и канси эпохи
Хэйан.
ФУДЗИВАРА-НО ТАДАФУСА (ум. 928). С 893 года занимал различные
придворные и административные должности. Славился искусной игрой на
флейте.
ФУДЗИВАРА-НО ТАКАМИЦУ (939–994). Внук императора Дайго, постригшийся в монахи. Известный поэт, включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Автор лирического дневника. Его произведения вошли во многие императорские антологии.
ФУДЗИВАРА-НО ТАМЭЁРИ (ум. 998). Известный поэт вака эпохи
Хэйан.
ФУДЗИВАРА-НО ТОСИНАРИ (СЮНДЗЭЙ) (1114–1204). Крупнейший
поэт и теоретик вака, отец прославленного поэта Фудзивара-но Тэйка. Сюндзэй известен как создатель новой поэтики вака, основанной на постижении «сокровенной сущности мира» (югэн), которая оказала решающее влияние на всю средневековую поэзию.
ФУДЗИВАРА-НО ТОСИЮКИ (ум. 901 (907?)). С 866 года занимал различные должности при дворе. В 897 году был назначен начальником стражи Правого крыла (ухёэ-но ками).
ФУДЗИВАРА-НО ТЭЙКА (САДАИЭ) (1162–1241). Прославленный поэт и теоретик вака, признанный арбитр поэзии и законодатель поэтической
моды, на многие века определивший магистральное направление развития
жанра танка. Сын другого великого поэта Средневековья, Фудзивара Тосинари (Сюндзэй), Тэйка с ранней молодости занимал высокие должности при
дворе, был личным другом и наставником императора и поэта Го-Тоба, организатором и участником множества поэтических турниров. Тэйка был одним из основных составителей «Синкокинвакасю» и снискал невероятную
популярность как составитель изборника «Сто стихотворений ста поэтов»
(«Огура хякунин иссю»), превратившегося затем в новогоднюю поэтиче[ 253 ]

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ

скую игру. Его дом стал литературной мастерской по реставрации и переписке древних памятников. Оставил лирический дневник и несколько трактатов
по поэтике вака, в которых пропагандировал принципы югэн («сокровенная
мистическая сущность мира»), ёдзё (иначе ёсэй — «послечувствование»)
и усин («одухотворенность»). После семидесяти лет принял постриг и ушел
в монастырь.
ФУДЗИВАРА-НО ЦУНЭНОБУ (XII век). Поэт вака эпохи Хэйан.
ФУДЗИВАРА-НО ЦУНЭТАДА (1075–1138). Поэт вака эпохи Хэйан.
ФУНЪЯ-НО ЯСУХИДЭ (упом. 860). Один из «Шести кудесников поэзии».
ФУСИМИ (император Фусими; 1265–1317). Правил в 1287–1298 годах.
Один из лучших поэтов своего времени.
ХАРУМИТИ-НО ЦУРАКИ (ум. 920). В 910 году окончил Придворный
университет. В 920 году был назначен губернатором Ики, но, не успев занять этой должности, безвременно умер.
ХЭНДЗЁ (архиепископ Хэндзё; 816–890). Мирское имя — Ёсиминэ-но
Мунэсада. Один из «Шести кудесников поэзии». Внук императора Камму.
С 844 по 850 год занимал различные должности при дворе. После смерти
императора Ниммё принял постриг и в дальнейшем занимал важные посты
в буддийской церковной иерархии. В 869 году стал настоятелем храма Уринин. В 879 году получил чин епископа (гон-но содзё), а затем, в 885 году, —
архиепископа (содзё). В 860-е годы основал монастырь Гангё-дзи в Кадзан
и служил там настоятелем (дзасу). В литературе иногда упоминается как
«архиепископ Кадзан».
ЦУТИМИКАДО (император-инок Цутимикадо; 1195–1231). Правил
в 1198–1210 годах. За попытку мятежа против сёгуната был отправлен в изгнание и вел монашескую жизнь вначале в Тоса (остров Сикоку), затем на
острове Авадзи. Снискал славу выдающегося поэта.
ЭГЁ (инок Эгё; предпол. 2-я половина X века). Известный поэт, включенный в число «Тридцати шести бессмертных» классиков вака. Его произведения вошли во многие императорские антологии и в изборник «Сто стихотворений ста поэтов».
ЯМАБЭ-НО АКАХИТО (конец VII — начало VIII века). Прославленный
поэт эпохи правления императора Сёму, непревзойденный мастер пейзажной лирики и создатель эпохальной оды горе Фудзи.
ЯМАНОЭ ОКУРА (659–733). Занимал различные придворные должности. С императорским посольством ездил на обучение в Китай, где приобрел недюжинные познания в литературе и философии. Многие его поэтические работы, проникнутые влиянием лирики китайского классика Дун
Синя, отличаются пристрастием к социальной тематике, которая в целом
была совершенно чужда традициям японского стиха. Сочетание гражданской и медитативной лирики придает поэзии Окуры особый неповторимый
колорит.

ПОЭЗИЯ

XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА
В эпоху сурового правления сёгунов династии Токугава после
затяжных междоусобных распрей на Японские острова впервые
пришел благословенный мир. Стремясь оградить чистоту национальной морали от пагубных влияний Запада, властители страны
огнем и мечом искоренили христианство, изгнав испанских и португальских миссионеров, а заодно уничтожив несколько десятков
тысяч японских прозелитов. На два с половиной столетия, с начала
XVII по середину XIX в., Япония оказалась отрезана от внешнего
мира.
Именно в этот период, известный в истории как эпоха Эдо, из
сплава синтоизма, дзен-буддизма и неоконфуцианства рождается
и достигает высочайшего развития культура больших городов, созданная стараниями купцов, ремесленников, самураев и многочисленного могущественного духовенства: драмы Тикамацу Мондзаэмона для театров Кабуки и Дзёрури, новеллы Ихара Сайкаку, приключенческие романы Бакина, поэзия хайку Басё, Буссона, Исса,
обновленные танка Роана, Рёкана и Татибана Акэми, гравюра Хокусая, Хиросигэ и Утамаро. Пышным цветом расцветают в городах ремесла. В быт входят керамика и фарфор, златотканая парча, драгоценное оружие, изысканная утварь и предметы дамского туалета.
Повсюду открываются художественные школы: живописи и рисунка
тушью, икэбана и чайной церемонии, стихосложения, танца, игры на
флейте-сякухати, на цитре-кото и на лютне-сямисэне. Их дополняют тысячи школ воинских искусств — фехтования, стрельбы из лука, борьбы, — сосредоточивших в себе мудрость вековых традиций.
В эту эпоху изначальная идея классического буддизма о бренности и иллюзорности земного мира приобретает на Японских островах новое, неожиданное звучание. Если ранее последователям учения Будды предписывались скромность, воздержание и умеренность,
то в лоне эпикурейской городской культуры все эти принципы были
вывернуты наизнанку. Жизнь кратка, эфемерна? Так что же! Зна[ 257 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

чит, нужно стремиться заполнить наслаждением каждый миг между рождением и смертью, посвятив свой недолгий век созерцанию
природы, любовным утехам, творчеству. Так возникла философия
укиё — концепция изменчивого и обманчивого мира, таящего непреодолимые соблазны. То, что прежде почиталось в обществе пороками и излишествами, было возведено чуть ли не в ранг добродетели. Поэты, художники и актеры поспешили воздать дань культу
плотских радостей.
Понятие укиё объединяло множество сложных, порой противоречивых представлений. Это была причудливая смесь пуристских
догм буддизма сект Дзёдо, Нитирэн и Сингон с дзенской терпимостью и вольнодумством, с языческой наивностью народных праздников и синтоистских обрядов. Укиё — «юдоль скорби». Старинное,
привычное слово из церковных проповедей было переосмыслено
в процессе становления городской культуры как «изменчивый, обманчивый, призрачный мир», как «плывущий, зыбкий мир». Можно истолковать укиё и так: быстролетная жизнь, полная эфемерных
печалей и наслаждений, жизнь, подобная бегу облаков и току вод.
Разные грани понятия укиё породили такие несхожие феномены,
как эротическая новелла и поэзия монашеской аскезы, цветная гравюра и художественная татуировка, утонченные суггестивные трехстишия хайку и массовый театр Кабуки, гигантские кварталы «свободной любви», давшие приют разношерстной богеме, и эзотерические школы живописи, икэбаны, боевых единоборств.
В эпоху относительной политической стабильности, отмеченную полицейским произволом и поголовной коррупцией чиновничества, благородное происхождение само по себе уже не являлось
гарантией почета и преуспеяния в делах. В глазах ценителей из образованных горожан, которые формировали культурный социум эпохи, интеллектуальная элита бундзин заслуживала ничуть не меньшего уважения, чем наследственная родовая аристократия.
Заимствованный из Древнего Китая термин бундзин (кит. вэньжэнь — «человек Культуры») употреблялся в эпоху Эдо для обозначения «магистра искусств», нередко совмещавшего в одном лице
таланты поэта, художника, каллиграфа, музыканта, а порой еще
и фехтовальщика или стрелка из лука. Выходцы из разных сословий — самураи, купцы, ремесленники и люди вольных профессий —
дружно пополняли ряды бундзин в Эдо, Киото, Осаке и многих других городах страны, в том числе в весьма отдаленных провинциях.
Этому способствовало хорошо поставленное почти массовое обра[ 258 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

зование, обеспечивавшее высокий уровень грамотности, особенно
среди населения больших городов. Нередко в одной школе бок о бок
слагали стихи или рисовали купцы, нищие и отпрыски княжеских
семейств. Веяния времени сказывались не только в изменении отношений между художником и его аудиторией, но и в преобразовании самого процесса творчества, скованного на протяжении столетий нерушимыми цепями канона.
С деятельностью интеллектуалов-бундзин в эпоху Эдо связан
огромный пласт литературы, в частности такие поэтические жанры
и формы, как хайку (классические трехстишия), танка (классические пятистишия), рэнга («нанизанные строки», или поэтические
цепочки), кёка («сумасбродные песни», шуточные и пародийные пятистишия), сэнрю (шуточные трехстишия), канси (поэзия на китайском языке).
ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Истоки поэзии хайку следует искать в разделах «несерьезных
стихов» хайкай классических антологий вака, начиная с «Собрания
старых и новых песен Японии» («Кокинсю», X в.). В этих странных
«свитках», похожих скорее на приложения к основному корпусу памятника, были представлены стихотворения в форме танка, не соответствующие требованиям канона «чистой» лирики, — шуточные
миниатюры, пародии, каламбуры. В XIV–XV вв., с развитием жанра
«нанизанных строф» рэнга, требовавшего участия нескольких авторов в составлении одного стихотворения, вводная часть пятистишия
хокку из трех строк с силлабическим рисунком 5–7–5 слогов стала
отделяться от заключительных двух стихов (7–7 слогов), претендуя на самостоятельное существование. Спустя еще столетие неопределенное понятие хайкай, означавшее нечто вроде «юмористической смеси», постепенно оформилось в независимый поэтический
жанр, чья связь с танка и рэнга уже не бросалась в глаза, хотя о создании серьезной лирики в этом жанре никто еще не задумывался.
Пионером поэзии хайкай, кстати впервые введшим в оборот сам
термин хайку, был Мацунага Тэйтоку (1571–1653). Он не только
создал собственную школу хайку с детально разработанными правилами и рекомендациями, но и сумел привить обывателю вкус к новинке. Уже в тридцатые годы XVII в. Тэйтоку с удовлетворением
писал: «Кажется, сегодня стар и млад, в столице и в провинции —
все ищут утешения в сем искусстве. Хайку тоже, в сущности, разно[ 259 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

видность японской песни вака, и потому к ним не следует относиться с презрением... В наши нерадостные времена, когда пришло в упадок учение Будды, достоинства хайку, пожалуй, даже превосходят
достоинства танка».
Сам Тэйтоку, создавший много тысяч хайку и исписавший горы
бумаги в попытках обосновать поэтику нового жанра, снискав славу первопроходца, так и не добился признания потомков ни в качестве настоящего поэта, ни в качестве ценного теоретика. К концу
жизни он подытожил свои усилия в большом трактате, который содержал удручающе нудные наставления и ограничения для поэтов
хайку по части словоупотребления. Хотя Тэйтоку и не справился
с задачей превращения литературной забавы в высокое искусство,
его начинания не пропали даром. Бесчисленные ученики и последователи мастера обессмертили его имя количеством, выпустив около
двухсот пятидесяти коллективных антологий хайку школы Тэймон.
Со смертью Тэйтоку среди его многочисленных «наследников»
разгорелась упорная борьба за первенство, которая привела к скорой
деградации зыбких основ «серьезных» хайку. После нескольких лет
хаоса в поэтическом мире возобладала комическая школа Данрин,
детище Нисияма Соина (1605–1682). Школа эта быстро завоевала
популярность среди осакского купечества благодаря своей оригинальности, относительной доступности и неистощимому остроумию.
Основу успеха составляли перифразы известных тем из пьес театра
Но, аллюзии на злободневные события в городе и пародии на общеизвестные шедевры старинной классической лирики. Так, например, Соин спародировал знаменитую танка Сайгё из антологии
«Новая Кокинсю»:
Чем дольше любуюсь,
тем сердцу милее они,
цветущие вишни!
Но вот опадают цветы,
печалью меня одарив...

В интерпретации Соина тема принимает неожиданный оборот:
Вот уж вдоволь-то
насмотрелся на цветы —
шеи не согнуть!

Мастерство пересмешника Соин ценил превыше всего: «Искусство хайкай ставит неистинность прежде истинности. Хайкай — всего лишь пародия в сравнении с вака... Самое лучшее — писать то, что
[ 260 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

тебе больше нравится. Это шутка, которая рождается из фантазии».
Пикантные намеки на чьи-то похождения и знаменательные события, уснащенные двусмысленными каламбурами и приправленные
литературными реминисценциями, настолько импонировали вкусам образованного обывателя, что вскоре число приверженцев школы Данрин уже измерялось многими тысячами. Центрами ранней
поэзии хайку были в основном Осака и Киото, но вскоре увлечение
хайку охватило и Восточную столицу, Эдо, достигнув самых отдаленных провинций на юге и на севере страны. Стиль Данрин, воцарившийся в литературном мире почти на десять лет начиная с 1675 г.,
хотя и не породил подлинных художественных ценностей, сыграл
важную роль в подготовке вкуса читателей (и сочинителей) к восприятию эстетики хайкай, пусть даже в ее примитивном варианте.
Кружки любителей хайку, местами перераставшие в школы, в недалеком будущем должны были составить аудиторию для трехстиший иного рода. Тот же Соин, носивший сан дзенского священника, уже пытался внести в поэтику хайку медитативную ноту. Среди
его легковесных развлекательных стишков порой встречаются вполне серьезные наблюдения. Не случайно Басё как-то заметил: «Если
бы до нас не было Соина, мы бы и сейчас в хайкай подбирали объедки со стола старика Тэйтоку».
В семидесятые годы ученик Соина, а впоследствии прославленный новеллист Ихара Сайкаку привлек внимание публики своими
эксцентричными экспериментами. Он сплотил вокруг себя около
двухсот «неортодоксальных» поэтов хайку, завоевав авторитет плетением бесконечных гирлянд «нанизанных строф» хайкай. Сайкаку был непревзойденным мастером поэтического экспромта и постоянным чемпионом состязаний на быстроту сложения хайку —
якадзу. Начал он свои достижения с того, что сочинил за десять часов
тысячу строф, успев собственноручно их записать. Последний абсолютный рекорд был поставлен на турнире 1684 г. в осакском храме
Сумиёси, где Сайкаку надиктовал за сутки 23 500 хайку. Для сравнения стоит заметить, что Басё за всю жизнь сочинил чуть более двух
тысяч трехстиший. Такой скоростной метод, разумеется, не оставлял
места для литературных красот. Залогом успеха служило соблюдение метрических правил при оформлении любого пришедшего на
ум образа — то есть способность полностью перестроиться на видение мира под углом хайкай и мышление в образных рамках хайкай.
Правда, подобное версифицирование само по себе особой ценности
не представляло, но оно оттачивало поэтический инструментарий
[ 261 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

и формировало критерии оценки, столь необходимые для кристаллизации высокой лирики в этом жанре.
Хотя начало восьмидесятых годов XVII в. уже ознаменовано
вступлением Басё в большую литературу, было бы неправомерно
приписывать ему, и только ему, все заслуги по реформации жанра
хайку. Очевидно, проблема перевода хайкай в категорию высокой
лирики была настолько актуальна, что к этому одновременно стремились Ямагути Содо, Ито Синтоку, Кониси Райдзан, Уэдзима Оницура и многие другие талантливые поэты, сумевшие преодолеть барьер «развлекательности». Многие из них были лично едва знакомы
с Басё или вообще с ним не знакомы, как Оницура. Иные, наоборот,
состояли со Старцем в тесной дружбе и даже оказывали непосредственное влияние на формирование индивидуального стиля Басё —
сёфу, — как Синтоку. Некоторые предвосхитили открытия Басё в области эстетики хайкай, хотя и не сумели подняться до должного
уровня обобщения. Так, Оницура выдвинул требование предельной
искренности (макото), утверждая, что хайку без макото нежизнеспособны. Гонсуй и Райдзан упорно настаивали на тщательности и корректности в отборе лексики, на недопустимости вульгаризмов. Так
или иначе, знакомясь друг с другом по публикациям, все вместе эти
авторы создавали питательную среду для произрастания принципиально нового стиха — поэзии искреннего чувства и глубокой мысли.
Однако золотой век хайку связан прежде всего с именами самого Мацуо Басё и поэтов его школы, которые почти на три столетия
заняли господствующие позиции в японской поэзии. Имя это (точнее, псевдоним) стало производным от названия Банановой обители (Басё-ан) — хижины на окраине Эдо в районе Фукагава, где поэт
поселился в 1680 г. Басё, возможно, единственный из японских поэтов, который не нуждается на Западе в специальной рекомендации.
Это имя действительно широко известно в Европе и в Америке. Не
является исключением и Россия, куда поэзия Басё впервые проникла полвека назад — правда, в довольно странной интерпретации. Как
для самих японцев, так и для всей мировой цивилизации Басё в своем творчестве воплощает наиболее значимые отличительные особенности национальной художественной традиции: простоту и благородство духа при внешнем аскетизме, суггестивную глубину и философскую наполненность образа, дзенское умение передать многое
в немногом, великое в малом. Басё и сам отчетливо осознавал свое
призвание художника, обеспечившее ему особое место в японской
культуре.
[ 262 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

В своем дневнике странствий «Рукопись из заплечного мешка»
он писал: «В моей телесной оболочке обитает человеческое существо, которое назвал я как-то Фурабо — Священник Марля-на-ветру.
В самом деле, вспомните, с какой легкостью ветер разрывает марлю. Существо это долгое время увлекалось сложением шуточных
стихов и наконец решило посвятить им всю жизнь. Порой это занятие надоедало человеку, и он подумывал о том, чтобы все бросить,
порой он делал большие успехи и мнил себя выше прочих поэтов.
В сердце его зрело противоречие, и искусство лишило его покоя. Одно время человек хотел утвердиться на жизненном пути, но поэзия
не позволила ему этого; одно время намеревался он заняться науками, дабы изгнать невежество из сердца, но по той же причине намерению его не суждено было осуществиться. В конце концов ему,
неумелому и бесталанному, осталось в жизни одно — то, что присутствует в вака Сайгё, в рэнга Соги, в рисунках Сэссю, в чайной
церемонии Рикю. Роднит все эти виды искусств следование Природе и умение сдружиться с четырьмя временами года. Ничего другого
не видит художник, кроме цветов, ни о чем ином не думает он, кроме
луны. Если человек видит не цветы, а что-то иное, он подобен варвару. Если в глубине души помышляет он не о луне, значит он ничем
не лучше птиц и зверей. Говорю вам, очиститесь от варварства, отриньте натуру птиц и зверей; следуйте Природе, вернитесь к ней!»
Еще при жизни скромный «старец Басё» (вспомним, что прожил
он всего пятьдесят лет, не достигнув, по современным понятиям, даже ранней старости) стал кумиром стихотворцев и любимцем читателей — всего образованного населения страны, которое насчитывало в ту пору несколько миллионов человек. В XIX в. Басё был официально канонизирован императорским указом, получив почетное
звание «Божество летучих звуков». Кроме него, такой чести был
удостоен лишь один бард, великий поэт VIII в. Какиномото Хитомаро.
О жизни и творчестве Басё за последние триста лет написаны
сотни книг и тысячи статей. Сам поэт оставил немало дневников
и около ста семидесяти писем, которые позволяют восстановить в деталях, чуть ли не по дням, всю его биографию. Культ его достиг таких масштабов, что мельчайшие пометки, сделанные рукой Басё,
рассматриваются как сокровища. Все его устные изречения были записаны верными учениками и многократно прокомментированы
адептами школы. Каждое его трехстишие обросло колоссальным
научным аппаратом, что, впрочем, не снижает интереса к творчест[ 263 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

ву бессмертного классика в наши дни. Поистине, японские поэты,
критики и литературоведы могли бы единогласно заявить: «Басё —
это наше всё!» Авторитет прочих мастеров хайку, как бы он ни был
высок, не идет ни в какое сравнение с мистическим почитанием Басё, выходящим за рамки рациональных объяснений и питающимся,
безусловно, литературно-историческим мифом.
Жизнь Басё, проведенная в бедности, отрешении от мирских соблазнов, странствиях и неустанных литературных бдениях, послужила прекрасной основой для поэтической легенды об аскетичном
Старце. Хотя Басё никогда не принимал пострига, все его деяния
рассматривались как пример ревностного подвижничества во имя
исполнения священной миссии по пропаганде хайку. Когда в тридцатых годах нашего века было высказано предположение, что
у Старца имелась внебрачная подруга (монахиня!), с которой он
прижил нескольких детей, эта гипотеза вызвала фурор среди басёведов, заставив их по-иному взглянуть на некоторые страницы жизни Мастера, переоценить аллюзивный фон его стихов.
Литературные пристрастия Басё, на которые впоследствии ориентировались почти все поэты хайку, не ограничивались традиционным комплектом конфуцианских сочинений и древнеяпонских
антологий вака — «Манъёсю», «Кокинсю», «Синкокинсю». И атмосфера в семье, где отец зарабатывал на жизнь преподаванием каллиграфии, и занятия с учителями юного князя Тодо в замке Уэно —
все это расширяло эрудицию будущего поэта, прививало ему вкус
к словесности, воспитывало уважение к Знанию. Уроки Китамура Кигина, ученика Тэйтоку, преподававшего обоим подросткам принципы сложения хайку, навсегда остались для Басё важнейшим пособием по поэтике, хотя его уникальный стиль, окончательно оформившийся лишь в зрелые годы, складывался из взаимодействия
различных влияний. Здесь можно упомянуть философские трактаты великих даосских мыслителей Лао-цзы и Чжуан-цзы, поэзию Ли
Бо, Ду Фу, Бо Цзюйи, Ду Му, Ван Вэя и других китайских классиков эпохи Тан, замечательных поэтов японского Средневековья
Сайгё (XII в.) и Соги (XV в.), «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу
и другие произведения хэйанской прозы, рыцарские эпопеи гунки
и драмы театра Но. В сферу его интересов входили имена авторов
и названия произведений, отстоявших друг от друга на века, если
не на тысячелетия. При тщательном рассмотрении в большинстве
хайку Басё и многих его учеников можно выявить сложные литературные аллюзии и реминисценции, придающие поэзии глубокий до[ 264 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

полнительный смысл — смысл, который остается недоступен современному неподготовленному читателю. Однако обилие аллюзий
и скрытых цитат — отнюдь не главное в творчестве поэта, который
любил повторять: «Не тщись следовать по стопам древних — ищи
то же самое, что искали они».
Углубленное изучение дзенских трактатов и практики дзен-буддизма под руководством монаха Бутё помогли Басё выработать особое миросозерцание, сопрягающее каждое мгновение земной жизни
с извечной загадкой бытия:
Появился на свет
в самый день Успения Будды
маленький олененок...

Почти любое его стихотворение есть акт сатори, прозрения
трансцендентного, бесконечного и необъятного в простом, обыденном и непритязательном факте, который становится кодом космической экзистенции. Отсюда и внутренняя сила, невероятная духовная наполненность наиболее известных его стихов — «Старый
пруд» или «На голом суку...».
Долгие странствия, в которые влекла Басё его загадочная муза,
обогатили поэта не только впечатлениями о разных городах и весях страны Ямато, но и уникальными навыками художника-пейзажиста: «В памяти моей живут картины самых разнообразных мест,
и даже неприятные воспоминания о ночевке в заброшенной хижине
в горах или в поле порой могут послужить пищей для беседы или сюжетом для стихотворения. Памятуя о том, записывал я подряд, не
пытаясь даже привести наброски в какой-либо порядок, все незабываемые эпизоды моих странствий, чтобы затем объединить их в книгу». Его описания местности в стихах и прозе подкупают точностью
деталей. Нередко их дополняют и картины поэта в жанре хайга, одним
из создателей которого он по праву считается. Призывая «учиться
сосне у сосны, бамбуку у бамбука», он зорко всматривается в окружающий мир, любовно выписывая крылышко бабочки, тень травинки или узор кленового листа. Не чурается Басё и грубой прозы, неприятных и низменных тем, в которых он видит лишь иную ипостась извечной поэзии жизни, как бы оборотную сторону красоты.
Каждое стихотворение Басё обрабатывал долго и тщательно,
с филигранным мастерством шлифуя нюансы смысла и оттенки звучания, что в конце концов и превращало его хайку в бриллианты чистой воды. Тем самым он показывал пример литературной добросо[ 265 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

вестности ученикам, многие из которых склонны были относиться
к своим творениям более легкомысленно. Именно Басё установил
критерии истинного мастерства и обозначил отличия подлинной
поэзии от мимолетного непритязательного экспромта.
Басё впервые превратил трехстишие из семнадцати слогов в инструмент воспроизведения тончайших движений души. Он ввел
в поэтику хайку такие сущностные категории, как ваби (осознание
бренности и одиночества человека во вселенной), саби (патина времени, ощущение изначально печальной причастности к всемирным
метаморфозам), сибуми (терпкая горечь бытия), сиори (состояние
духовной сосредоточенности, необходимое для постижения глубинного смысла явлений), хосоми (утонченность чувств), каруми (легкость, прозрачность и доступность), фуга-но макото (истинность
прекрасного) и фуэки рюко (ощущение вечного в текущем).
Своим авторитетом Басё освятил сложившиеся к тому времени
каноны составления сборников хайку по «сезонному» принципу
с желательным распределением стихов по разделам: Весна, Лето,
Осень и Зима (так, например, в нашей антологии представлено творчество Кобаяси Исса). Подобное деление требовало обязательного
введения в трехстишие «сезонного слова» (киго), указывающего на
время года: цветы сливы или сакуры, первые полевые травы, возвращение перелетных птиц — для весны; палящее солнце, птичьи трели, порхающие бабочки — для лета; багряные листья кленов, дожди,
прохладный ветер, полная луна — для осени; снежное безмолвие,
долгие холода, студеный вихрь — для зимы и т. п. «Сезонность» хайку указывала на извечную включенность человеческой жизни в чреду вселенских метаморфоз.
Помимо «сезонных слов» Басё придавал большое значение так
называемым «отсекающим частицам» — кирэдзи, в число которых входили непереводимые восклицательные междометия типа я или кана.
В его поэтике кирэдзи призваны были укрепить композицию и повысить эмоциональный настрой хайку.
Не без активного участия Басё в тот же период обозначились
закономерности предметной классификации хайку по темам и разделам: растения, животные, насекомые, повседневные дела человеческие и т. п. Поскольку массовость хайку предполагала выпуск многочисленных коллективных антологий, именно сезон и тематика
должны были определять место стихотворения в книге. Авторство
же играло второстепенную роль и указывалось в конце лишь «для
порядка». Оригинальная интерпретация известной темы оценива[ 266 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

лась выше введения новой темы, верность канону — выше авторской индивидуальности. Впрочем, в произведениях большого мастера личность всегда проявлялась в полной мере.
В отличие от многих его современников, Басё полагал, что эстетика хайкай отнюдь не ограничивается принципами сложения
трехстиший хайку. Все жанры его творчества — «нанизанные строфы» рэнку, рисунки хайга, дневниковая проза хайбун с вкрапленными
стихами, наставления, письма и, в известном смысле, даже собственная биография — созданы в заданных им же параметрах новой
эстетики, которая трудами его учеников и последователей успешно пережила три столетия.
Басё развил и приумножил традиции истинного демократизма
в мире хайку, объединив в служении общему делу аристократов, воинов, купцов, ремесленников и представителей вольных профессий.
Положение и репутация в этом кругу определялись не родовитостью, не богатством и даже не нравственной чистотой, но преимущественно талантом. Редчайший случай для Японии периода Токугава,
когда все общество зиждилось на сословной иерархии и знатный
самурай считал для себя зазорным якшаться с простолюдином. Кёрай, вращавшийся в кругах придворной знати, дружил с обедневшим
врачом Бонтё, который даже угодил в тюрьму за контрабанду. Выйдя
на свободу, Бонтё был снова принят в компанию поэтов, как и нищий попрошайка Роцу. Знатное происхождение не спасало поэта от
суровой критики и не давало ровным счетом никаких привилегий.
Благородство сформулированных Басё принципов накладывало
отпечаток строгой изысканности на поэзию его учеников, как бы
поднимая этих людей, столь разных по происхождению, взглядам
и занятиям, над мирской суетой и скверной. Как бы прозаичны
и низменны ни были порой темы стихов, сами хайку всегда отражают
завещанный Басё мудрый жизнеутверждающий взгляд на этот мир.
Неудивительно, что ученики и последователи стремились следовать созерцательной философии жизни, явленной в личности Басё,
и развивать стиль его поэзии сёфу, надолго определивший пути развития хайку.
Непосредственными преемниками Басё принято считать Кикаку, Рансэцу, Кёрай, Дзёсо, Бонтё, Кёрику, Сико, Яха, Хокуси, Эцудзина и Сампу (хотя правомерность такого отбора имен часто оспаривается, а некоторые ученики являются также и предшественниками Учителя, то есть в известной степени его учителями). Все они
создали свои школы и стали истинными апостолами поэзии хайку,
[ 267 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

глубоко и искренне уверовав в гениальность Мастера. Несмотря на
ожесточенную конкуренцию между «наследниками», благодаря их
стараниям поэтика Басё проникла в плоть и кровь японской литературы, до наших дней продолжая оказывать влияние не только на хайку, но и на прочие жанры японской поэзии, включая модернистскую
лирику гэндайси. Все последующее развитие хайку было в известном смысле «восхождением назад к Басё», поскольку даже для блестящих стихотворцев XVIII–XX вв. творчество Старца представлялось недосягаемой вершиной. Отсюда и родственное религиозному
культу поклонение Басё, и бесчисленные паломничества «вослед
Басё» по исхоженным им дорогам, и неиссякаемый поток комментариев к его шедеврам.
Ко времени кончины Басё в 1694 г. число его учеников по всей
стране — в том числе учеников прямых учеников и далее до третьего
колена — перевалило за две тысячи. Сама эта цифра уже говорит
о размахе движения хайку, которое в годы Гэнроку стало поистине
всенародным и охватило все образованные слои общества. Мукаи
Кёрай, один из ближайших сподвижников Басё, заметил по этому
поводу: «Я знаю, что многие и многие почитают Учителя. Некоторым нравится сам характер его стихов, их спокойная красота и искренность... Другие привлечены его славой великого поэта и готовы
из уважения следовать за ним. Немало, без сомнения, и таких, кто
испытывает оба чувства».
Не все ученики и поклонники Басё соблюдали заветы Старца
и буквально выполняли его предписания. Например, Такараи Кикаку сознательно отвергал принцип каруми, предпочитая сложные
аллюзивные образы прозрачности и безыскусности. Тонкий вкус
и утонченная манера письма снискали ему прозвище «Ли Бо поэзии
хайку», но время обесценило большинство его стихов, лишив читателей возможности улавливать подтекст и обертоны.
Кёрай, которого Басё высоко ценил, наоборот, стремился неукоснительно следовать духу и букве заповедей Мастера. Однако
ценность его стихов, пожалуй, уступает ценности записанных им высказываний Басё и суждений других членов школы в книге «Беседы
с Кёрай» («Кёрайсё»). Иные ученики на правах «наследника» пытались усовершенствовать поэтику Басё, добавляя к ней новые положения. Так, Кёрику выдвинул концепцию «кровной связи» с высокой поэзией (кэтимяку), то есть художественной интуиции, лежащей в основе любого таланта.
[ 268 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

Сико, автор многочисленных статей и комментариев к стихам
Басё, выступил в роли популяризатора и одновременно вульгаризатора творчества Учителя, стремясь донести его взгляды (в своей интерпретации) до самых широких кругов читателей. При этом он
охотно спекулировал на своих личных контактах с Басё, и есть основания считать, что в его воспоминаниях о беседах с Учителем правда
густо перемешана с вымыслом. К тем же приемам во имя повышения собственного престижа нередко прибегали и другие ученики.
Однако даже много десятилетий спустя, когда традиции школы уже
были изрядно размыты, «генеральную линию», намеченную Басё, все
же удалось сохранить, а достижения поэзии хайку — преумножить.
В первой половине XVIII в. в мире хайкай наблюдался некоторый застой. Многие «внучатые ученики» Басё вновь обратились
к развлекательной поэзии в духе школы Данрин, ставя во главу угла остроумие и острословие, подкрепленное литературными аллюзиями. В тот же период от хайку отпочковалось чисто юмористическое направление сэнрю, которое породило целый пласт комической
«застольной» поэзии, построенной на изощренной игре слов, понятий и двусмысленных ассоциаций (и потому практически непереводимой). Однако параллельно с «низкими» хайку продолжала развиваться и высокая лирика, чему свидетельством появление новых блестящих имен на литературном горизонте.
Хотя поэзия эпохи Эдо богата незаурядными дарованиями,
а многие лирические миниатюры учеников нисколько не уступают
шедеврам Учителя, в один ряд с Басё, но как бы рангом ниже, литературная традиция помещает лишь Ёса Бусона. С этой условной
«табелью о рангах» можно поспорить, что и пытался сделать в конце прошлого века известный критик и реформатор хайку Масаока
Сики. Он упорно доказывал, что яркий, романтический стиль трехстиший Бусона интереснее и живее сурового стиля Басё с его приглушенными эмоциями и скупыми изобразительными средствами.
Если Басё всегда остро ощущал свою преемственность по отношению к великим теням прошлого и подчинял всю жизнь велению
поэтического долга, то Бусон был чужд подобному аскетизму. Если
Басё призывал учиться у самой природы, то Бусон был прежде всего апологетом эстетизма и артистизма, для которого природа служила лишь исходным материалом творчества. Свои воззрения он
успешно реализовал в живописи, снискав славу одного из лучших
художников эпохи. Его красочные пейзажи, как и монохромные ри[ 269 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

сунки тушью со стихотворными подписями, отличаются редкостным витализмом. Жизнь Бусона была полна треволнений и невзгод,
но поэзия и живопись всегда оставались для него заповедной областью добра, красоты и душевного успокоения. Провозглашенный
им лозунг «Отрицание всего вульгарного» звал прочь от неприглядной действительности, в мир высокого искусства.
Разумеется, поэзия Бусона взросла не на пустом месте — его
взлет был подготовлен всем предшествующим развитием хайку. Учителем Бусона был Хаяно Хандзин, в прошлом ученик Кикаку и Рансэцу, отрицавший всякое искусственное версифицирование и жонглирование словами. В своих воспоминаниях Бусон высоко оценивает роль наставлений Хандзина: «Он говорил, что в искусстве
хайкай не обязательно строго придерживаться предписаний. Нужно складывать стихотворение спонтанно, не размышляя, что вначале, а что потом, меняя и переставляя все лишь по мгновенному озарению».
Бусон не был глубоко религиозным мыслителем, как Басё, и потому не ставил перед собой задачи наполнить трехстишие философским содержанием. Для него сочинение хайку было скорее одной из
мирских радостей, чем священной миссией. Дабы у критиков не оставалось сомнений, он сам зачастую акцентировал это различие: «Мои
хайкай ни в коей мере не являются прямым уподоблением стилю
Басё. Мне доставляет удовольствие изменять день ото дня поэтическую манеру, следуя причудам своей фантазии». Свобода в выборе
темы, избыточность изобразительных средств и нарочитое небрежение к превратностям реальной жизни придавали лирике Бусона
блеск и очарование, поднимали ее над серой повседневностью.
И все же, несмотря на отличия в мировоззрении, темпераменте
и стиле жизни, Бусон оставался восторженным поклонником Басё.
Он, в частности, оставил великолепные иллюстрации к собственноручно им же переписанным дневникам Мастера. Свою поэтическую манеру он считал всего лишь развитием заветов Басё — что
в конечном счете недалеко от истины.
«Возврат к Басё» провозглашали и другие поэты второй половины XVIII в. — Тайги, Рёта, Хакусуй, Ранко, Тёра. Многие из них, как
и Бусон, совершили поэтическое паломничество по местам странствий Басё в связи с пятидесятилетием кончины Старца, побудив к тому же сотни рядовых любителей хайку. Под лозунгом «возврата
к Басё» было инициировано и движение за возрождение хайку, за
[ 270 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

избавление этого жанра от всего пошлого, низменного и наносного.
Стремление вернуть профанированному жанру былую глубину и духовность не всегда воплощалось в достойные формы, но так или
иначе все участники движения руководствовались благородными
побуждениями и нередко достигали успеха.
Другое направление в интерпретации тех же заветов представляет эксцентричная лирика Кобаяси Исса, оставившего потомкам
более двадцати тысяч трехстиший и огромное количество рисунков
хайга. Поэт и философ, он всей своей жизнью и творчеством утверждал принцип «вечное в текущем», восходящий по прямой линии
к Басё и далее к дзенским патриархам Древнего Китая. Его стихи —
это апология простоты, естественности, бедности, неприкаянности — словом, дзенской экзистенции в ее идеальном воплощении.
Нарочитая упрощенность, умышленная лапидарность, вызывающая грубоватость большинства хайку Исса привели к появлению
народной легенды о полуграмотном крестьянском поэте, возлюбившем природу и отринувшем блага цивилизации. Однако впечатление «простоты» здесь, как и в случае с другим известным чудаком,
монахом Рёканом, весьма обманчиво. Ведь Исса был профессиональным наставником поэзии, главой школы хайку, каллиграфом
и художником, то есть в полной мере принадлежал к славной плеяде
бундзин — интеллектуалов, творивших культуру страны. Его нетривиальный стиль, который более всего уместно сравнить с современным западным примитивизмом, служил ему постоянной игровой
маской, за которой скрывалась тонкая, чувствительная, ранимая натура.
В поэзии, как и в жизни, симпатии Исса были на стороне маленьких и слабых существ, с которыми он, возможно, как-то отождествлял себя. Хотя все поэты хайку в той или иной степени уделяют
внимание «малым сим», Исса с особым восхищением, любовью
и трогательной нежностью пишет даже о тех созданиях, которые
обычно не вызывают у людей ничего, кроме гадливости: о пауках,
мухах, слепнях, улитках, слизняках, червях, блохах, вшах... Своеобразный анимализм Исса тоже подчинен законам примитивистского
искусства, как бы специально адаптированного для детской книги
с картинками. Даже классические образы японской поэзии наподобие соловья или ласточки в его стихах чаще всего предстают увиденными в гротескном ракурсе. Соблюдая в основном правила поэтики хайку, Исса неизменно добивается эффекта «снижения пате[ 271 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

тики» за счет умелой стилизации под «удивленный взгляд ребенка»
или под грубовато-непосредственный наив. Тем самым достигается
дзенская десакрализация образа, в котором не остается ничего, кроме слегка иронически воспринятой правды жизни. Вероятно, это
качество его поэзии и заинтересовало Масаока Сики, который буквально воскресил Исса из небытия в конце XIX в. и создал ему репутацию «странного гения», что в свою очередь привело к ажиотажному спросу на его книги, длящемуся и по сей день.
В годы «заката сёгуната», предшествовавшие реставрации Мэйдзи, поэзия хайку сильно деградировала, став обителью великого
множества заурядных эпигонов. Тем не менее там и сям на страницах индивидуальных сборников и коллективных антологий того
времени можно встретить замечательные миниатюры Соро, Сокю
или Байсицу. Как бы скромно ни выглядели эти авторы в сравнении
с великими мастерами прошлого, без их участия едва ли хайку могли сохранить инерцию движения, необходимую для их коренного
преобразования в преддверии XX в.
ПОЭЗИЯ ТАНКА

К началу эпохи Эдо классический жанр танка, или, в более точном обозначении, вака, пребывал в состоянии очевидного упадка.
На смену великолепным антологиям раннего Средневековья —
«Манъёсю» («Собрание мириад листьев»), «Кокинвакасю» («Собрание старых и новых песен Японии»), «Синкокинсю» («Новое
собрание старых и новых песен Японии») — пришли эпигонские
сборники, призванные удовлетворять главным образом вкусы дворцовой знати. Условная, раз и навсегда запрограммированная поэтика вака зиждилась на омертвевших основах.
Что же вызвало новый подъем угасающего жанра в пору, когда
его окончательное вырождение казалось неизбежным? В самом общем смысле первопричиной был, конечно, бурный расцвет демократической буржуазной городской культуры начиная с годов Гэнроку
(1688–1703). Расцвет, знаменовавшийся появлением школы укиё-э
в живописи и гравюре, становлением театра Кабуки и Дзёрури на
базе первоклассной драматургии (Тикамацу, Ки-но, Кайон, Цуруя
Намбоку), кристаллизацией бытовой новеллы и повести (Ихара
Сайкаку) и, наконец, небывалым ростом всенародной популярности хайку.
[ 272 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

Укрепление национального самосознания в едином мощном государстве привело в XVIII в. к развитию филологии и философии
в русле так называемой «национальной школы» (кокугаку), которая выступила против засилья «китайских наук» — традиционного
комплекса конфуцианских гуманитарных дисциплин. Грандиозные
эксперименты по реконструкции, расшифровке и комментированию
таких памятников, как «Манъёсю», «Кокинвакасю» и «Гэндзи-моногатари», стали связующим звеном между литературой раннего
и позднего Средневековья. Они пробудили также интерес к вака. Лидеры «национальной школы» Камо Мабути и Мотоори Норинага
видели в танка, самом представительном отечественном жанре поэзии, истоки истинно японского духа (ямато-дамасий). Изучение
и сочинение танка стало для всех ревнителей японской самобытности священным долгом, хотя не всегда их творчество приносило
достойные плоды.
Под влиянием идей кокугаку в борьбе против господствующего
неоконфуцианства и усиливающихся прозападных настроений оформилось дидактическое направление гражданской поэзии вака, в котором отстаивались чистота родного языка, патриархальное благородство нравов, мистическая глубина и величие японского духа:
Напрасно дерзают
о сути вещей толковать
китайские старцы,
когда не дано им постичь
Неисповедимого суть!..
(Мотоори Норинага)

Нет ничего удивительного в том, что сами поэты и филологи «национальной школы» прониклись духом древних танка, находя в них
великолепный пример для подражания. Наиболее талантливым из
этой плеяды был, очевидно, Камо Мабути. Перводвигателем поэзии
он провозгласил макото — истинность и искренность эстетического переживания. Мабути был страстным поклонником древней антологии «Манъёсю», этой книги книг японской литературы. Он считал, что куртуазная лирика хэйанских поэтов XI–XII вв. лишь извратила изначальную природу танка, которой присущи сдержанность
эмоций и лаконизм изобразительных средств. Всю жизнь он посвятил воскрешению классических памятников, однако поэзия самого
Мабути настолько чиста и прозрачна, что связь ее с текстами тысячелетней давности воспринимается весьма условно.
[ 273 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

Немалую роль в формировании особенностей лирики вака Камо
Мабути, Таясу Мунэтакэ, Рёкана, Кагава Кагэки, Татибана Акэми
и Окума Котомити сыграла ее преемственность по отношению к хайку школы Басё, отрицавшей версифицирование по шаблону и требовавшей от поэта прежде всего подлинности чувства. Такие принципы поэтики Басё, как ваби, саби, сибуми, каруми, фуэки рюко высоко
ценились поздними мастерами вака, хотя и никогда не интерпретировались в виде догмы.
Характер вака эпохи Эдо раскрывается в сочетании мощной
древнеклассической традиции и влияния новой городской поэзии —
хайку, шуточных трехстиший сэнрю, комических «сумасбродных песен» кёка. Безусловно, базой для возрождения вака послужила испытанная веками классическая поэтика с ее детализацией «сезонных»
образов, рафинированной лексикой и разработанной системой стилистических приемов. Как и стихи их многочисленных предшественников, строфы Мабути, Роана или Кагэки изобилуют хорошо
знакомой читателю символикой: аромат отцветающей сливы, шум
сосен на ветру, тоскливый зов кукушки, пение соловья, заросшая
плющом дверь в хижину отшельника... Часто можно встретить в качестве хонка, «изначальной песни», на которую проецируется образная фактура пятистишия, известные стихотворения из древних
антологий. Порой поэт апеллирует непосредственно к любимым авторам прошлого, как, например, в стихотворении Рёкана, сложенном на могиле Сайгё, или в посвящении «Старцу Басё» Кагэки.
Творческое переосмысление традиции постепенно приводит
к ослаблению канона. Очень редко в поздней лирике танка встречаются манерные, вычурные стихи, где ажурность формы заменяла
бы глубину содержания и любование удачным тропом превращалось
бы в самоцель. Наоборот, стилистические изыски, как правило, подчинены задаче создания весомого предметного образа, несущего
вполне определенную эмоциональную и смысловую нагрузку. Традиционный набор поэтических приемов остается почти неизменным, но зато используется он подчас в совершенно неожиданном
ключе. Так, Рёкан, нередко для контраста, вставляет архаичные тяжеловесные «постоянные эпитеты» макуракотоба в жизнерадостное пятистишие о деревенском празднике или в какой-нибудь дзенский парадокс.
Острую полемику с придворными блюстителями традиций вака
вел Одзава Роан. Он призывал отказаться от слепого следования
[ 274 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

заданным шаблонам и открыть сердце красоте окружающего мира:
«Когда воспаришь мыслью над землей и небесами, когда проникнешь в горчичное зерно, постигнешь суть всех вещей, думы твои сами собой облекутся в стихи... В поэзии нет ни правил, ни учителей!»
Тем не менее Роан вовсе не собирался отказываться от канона, видя
идеал прекрасного в пятистишиях «Кокинвакасю» и стремясь очистить их от пыли схоластических комментариев.
Каждый из поэтов, отказавшись от буквалистского подражания
древним, стремится найти свой угол художественного видения мира,
хотя вглядываться в явления ему приходится через призму канона:
Старинные песни
я слышал об этом не раз —
и все же сегодня
как будто впервые любуюсь
на клены в осеннем убранстве...
(Таясу Мунэтакэ)

Сознание сопричастности тысячелетней традиции вака всякий
раз придает строгость и благородство новому эмоциональному
всплеску.
В лирике Мабути и Рёкана, Кагэки и Котомити, при всем различии их жизненных позиций, доминирует единый принцип макото —
истинности и искренности воспроизведения реальных впечатлений.
Уставная лексика, канонические тропы, реминисценции из древних
памятников — все это служит лишь средствами живой поэтической
экспрессии.
Восхищаясь безыскусной красотой «Манъёсю», утонченностью
«Кокинвакасю» и «Синкокинсю», мастера позднего Средневековья
стремились направить поэзию танка в новое русло, актуализировать, приблизить ее к современности. Переосмысливая понятия
«высокого» и «низкого», «поэтического» и «не поэтического», они
заимствовали все лучшее, что могли дать предшественники, но чурались всякого эпигонства.
Кагава Кагэки, уже в четырнадцать лет составивший комментарии к знаменитому изборнику «Хякунин иссю» («Сто стихотворений ста поэтов»), всю жизнь оставался восторженным поклонником
хэйанской лирики. Антология «Кокинвакасю» была его настольной
книгой, а любимым автором — Ки-но Цураюки. В поэзии золотого
века Кагэки искал источник утонченной простоты, которая и состав[ 275 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

ляет главную особенность его собственного стиля. Не случайно его
«Ветвь из сада багряника» оказалась едва ли не самой читаемой поэтической книгой позапрошлого столетия. Поэты «национальной
школы» враждебно относились к Кагэки и даже пытались убить
удачливого соперника, однако все их интриги только укрепляли позиции школы Кагэки в литературном мире.
Основой основ поэзии Кагэки считал красоту формы, лирическую гармонию. В одном из трактатов он так формулирует свое кредо: «Пятистишие не измышляется искусственно, но выплескивается из сердца, как песня. Можно написать стихотворение, в котором
вообще не будет смысла, но оно останется стихотворением. Между
тем голая идея, не обличенная в совершенную поэтическую форму,
никогда стихотворением не станет... Не стоит искать каких-то особых способов воздействия на читателя. Достаточно описывать подлинные свои чувства. Суть поэзии — в передаче чувства. Если вы
потеряете ощущение неповторимого момента, то непременно утратите живость стиха. Большое заблуждение полагать, что изысканности стиля можно добиться, перенесясь духом в заоблачные дали
и украсив пятистишие словесными узорами».
Мировосприятие бундзин эпохи Эдо диктовалось культом простоты и естественности. Впрочем, сами поэты вкладывали в одни
и те же понятия различный смысл. Для родовитого аристократа Мунэтакэ, как и для баловня судьбы, кумира столичной молодежи Кагэки, досуг в горной хижине мог быть лишь временным отдохновением, если не умозрительной игрой. В то же время для Рёкана — как
некогда для Сайгё или Басё — вся мудрость дзен воплощалась в фигуре нищего поэта-странника, бредущего по свету в поисках Пути.
Поэты хайку впервые соединили в неразрывное целое понятие
естественности и красоты, возведя в ранг «поэтических» такие объекты, которые выглядели кощунственно в глазах придворных блюстителей традиций. И неудивительно, что лирика Рёкана, Акэми,
Котомити тоже пестрит образами, почерпнутыми из гущи жизни.
Творчеству этих поэтов, воспитывавшихся, как и все их современники, в суровом духе конфуцианского благочестия, присуще трогательное внимание к простым человеческим слабостям и привязанностям. Рёкан вдохновенно описывает свою дружбу с деревенскими
ребятишками, которые приглашают его играть в мячик и собирать
цветы на лугу. Котомити с умилением любуется и заплаканным младенцем-внуком, и несмышлеными цыплятами, и полевым мышонком.
[ 276 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

Как тут не вспомнить Кобаяси Исса и многих других мастеров хайку,
воспевших в проникновенных строках пичуг, слепней, пауков, блох
и прочих тварей земных, которые, как и мы, несут в себе крупицу
«сущности Будды». Первозданная простота, завещанная дзенскими
патриархами, придает особый колорит стихам, оживляет городские
и сельские жанровые зарисовки.
Тема ухода от мира, добровольного самоограничения и бедности — реальной или воображаемой — проходит через лирику всех
представленных в настоящем разделе поэтов. Многие из них пронесли через всю жизнь идеал «поэтической аскезы». Наиболее ярким
воплощением этого идеала может служить известная по апокрифам
жизнь преподобного Рёкана, проведенная в скитаниях и отшельнической медитации. Рёкан, знаток китайской классики и поклонник
антологии «Манъёсю», заслуживший в литературном мире прозвище Великий глупец, представляет идеальный тип дзенского «просвещенного юродивого», существующего в гармонии с природой и самим собой, не признающего правил и условностей городской цивилизации.
Котомити, живший с семейством в нищете, окруженный немногочисленными преданными учениками, также искал утешения
в творчестве китайских классиков, Сайгё и Басё, презревших низменные заботы повседневности. Он во всем стремился следовать
велению сердца, отвергая шаблоны в жизни и в поэзии, презрительно отзываясь о современниках: «Существуют такие стихи, которые
я называю марионеточными. В них нет души, они относятся к прошлому по форме и по содержанию, да хоть бы ты и написал десять
тысяч таких стихов, — это все равно что черпать воду решетом. Полагаю, что поэт тем ближе к старым мастерам, чем менее он старается на них походить. И наоборот, чем больше он старается сознательно подражать древним, тем больше от них отходит».
Идеалы честной бедности и ничем не скованной творческой свободы оказались близки и наследнику богатого купеческого рода Татибана Акэми, который отказался от всех прав собственности и удалился с семьей в жалкую хижину, чтобы предаться там чтению древних памятников и сложению пятистиший. Расцвет опрощенной
бытовой танка знаменуется появлением цикла Акэми «Песенки
юлы, или Мои маленькие радости». В пятистишиях, перечисляющих немудреные радости человеческие в бренном мире, использована небезызвестная формула зачина «Как хорошо...», восходящая
[ 277 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

к «Запискам у изголовья» Сэй Сёнагон (X–XI вв.) и древнекитайским афоризмам «Цзацзуань»:
Как хорошо,
когда посетитель докучный,
только присев,
сразу вспомнит о важном деле
и начнет впопыхах прощаться...

Подобные стихи, где от канонической вака остается только ритмическая схема, наглядно показывают, как далеко ушли в своей
эмансипации от безукоризненно изысканных поэтов прошлого мастера времен заката сёгуната. Однако ни Акэми, ни Котомити в общем
не вписываются в сферу смеховой культуры сэнрю и кёка, где пародирование классики зачастую граничит с вульгарностью, литературным ёрничеством и шутовством. Их юмор — всего лишь мягкая
усмешка интеллигента, принимающего жизнь такой, как она есть.
С наибольшей отчетливостью философские установки бундзин
выявляются в медитативной лирике, содержащей размышления
о добре и зле, о долге и призвании, о бедности и богатстве. Формы
воплощения поэтических раздумий, не связанные уставными регламентациями, колеблются от напряженного внутреннего монолога
до остроумных максим и витиеватых дзенских парадоксов. Неизбежно в подобных миниатюрах умозрительная абстракция и закодированная аллюзия преобладают над привычной «вещностью» образа — как хотя бы в этом пятистишии, содержащем реминисценцию
известной танка Сайгё:
Сердца порывы
тщетно стремятся к небу
вместе с клубами
благовонных курений —
словно дымок над Фудзи...
(Кагава Кагэки)

Исповедующие философию «бесприютного странника в юдоли
мирской» бундзин, как правило, мало заботились не только о богатстве, но и о мирской славе, хотя, например, Камо Мабути, Таясу
Мунэтакэ и Кагава Кагэки получили то и другое при жизни, Басё
и многие его ученики — Роан, Рёкан и Акэми — влачили свои дни
в бедности, а Котомити, кроме того, еще и был предан забвению после смерти. Его «реабилитировали» только в конце прошлого сто[ 278 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

летия благодаря стараниям выдающегося реформатора стиха Масаока Сики. Тем не менее истинный удел поэтов определила история,
сохранившая их творения для благодарных потомков.
*
Суггестивная японская поэзия, рассчитанная на многозначность
полутонов, играющая лунными бликами реминисценций и аллюзий,
кодирующая гаммы переживаний в символике иероглифа и мельчайших лексических нюансах, в сущности, не может и не должна
быть понята до конца. «Явленный путь не есть истинный путь», —
учили древние. Каждый находит в стихотворении что-то свое, сугубо личное, либо не находит ничего. Если же образ трактуется всеми
одинаково, значит он не удался, не стал нитью, связующей сердца
поэта и читателя.
Западный художник (до наступления эры модернизма, а тем более — постмодернизма) всегда стремился создать законченное произведение искусства, которым можно наслаждаться как идеалом
прекрасного. Между тем японские поэты и живописцы, каллиграфы
и мастера чайной церемонии ставили перед собой совсем иные цели, нежели создание идеала. В их творчестве, дающем лишь намек
на истинную красоту и мудрость бытия, содержится некий шифр
мироздания. Ключом к шифру владеют посвященные, и чем выше
степень посвящения, тем глубже проникновение в «печальное очарование вещей» (моно-но аварэ), в «сокровенную суть явлений»
(югэн). Искушенный ценитель улавливает глубинное содержание
образа в сложном переплетении вариаций подтекста, в напластовании оттенков смысла. Встречное движение мысли и чувства дают
единственное, неповторимое впечатление момента, своего рода эстетическое прозрение. Из творческого взаимодействия сил, созидающей и воспринимающей, рождается «сверхчувствование» (ёдзё),
которое и приоткрывает перед человеком тайну бытия.
ЭДОСКИЕ КАНСИ

Не менее важное, освященное традицией направление в поэзии
эпохи Эдо представлено творчеством мастеров канси позднего Средневековья. Среди них можно найти ученых-конфуцианцев и буддийских монахов, людей состоятельных и бедняков, гедонистов
и аскетов, государственных мужей и горных отшельников. Имена
[ 279 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

Исикавы Дзёдзана, Гиона Нанкая, Кан Садзана, Рая Санъё, Янагавы Сэйгана, также принадлежавших к кругу мастеров культуры
бундзин, в свое время пользовались не меньшей известностью, чем
такие, как Кёрику, Бусон или Тан Тайги. Всех их объединяет любовь
к китайской литературе, преклонение перед китайской классикой
и сознание ее неизбывной важности для создания поэзии масштабных форм, мощных образов. Эдоские канси продолжили традиции
как пейзажной, так и гражданской лирики, которая всегда дополняла в Японии лирику малых форм. Серьезность этой мощной древней традиции оттеняет жанрово-стилистическую пестроту поэзии
XVII–XIX вв., в которой бурлили и клокотали земные страсти.
Особую роль в литературе эпохи Эдо играли канси, сложенные
буддийскими иерархами, рядовыми монахами, дзенскими наставниками. Канси, не скованные каноническими ограничениями малых
жанров — танка и хайку, — давали бесконечный простор творческому воображению. Наряду с красочными картинами природы среди
таких стихов можно встретить и теологическую проповедь, и философские раздумья, и горькую исповедь старого отшельника, ведущего поэтический дневник своей одинокой трудной жизни в горной
хижине. Медитативная лирика дзенских мастеров является такой
же неотъемлемой составляющей культуры эпохи Эдо, как и классические хайку или танка, как полные бурного витализма сэнрю и кёка
или легкомысленные песни веселых кварталов.
ЮМОРИСТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ

Жизнелюбивая эстетика укиё породила новые виды литературы
и искусства, которые условно можно объединить понятием карнавально-смеховой культуры. Юмор и сатира стали неотъемлемой частью городской культуры. Небывалого расцвета достигла сатирическая проза. Пышным цветом расцвела рисованная карикатура.
В поэзии бурно развивались юмористические жанры сэнрю и кёка, дополненные отчасти комической разновидностью хайкай-но
рэнга. Иногда жанр также именуется рэнку (связанные стансы) или
касэн (поэтические бдения). Пика популярности хайкай-но рэнга
достигли в XVI — начале XVIII в. после публикации в 1532 г. антологии «Ину Цукуба-сю» («Собачье собрание стихов с горы Цукуба»), составленной Ямадзаки Соканом. Шуточные рэнга надолго
пережили серьезную разновидность этого жанра и сохраняли попу[ 280 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

лярность вплоть до начала XVIII в. Почти все ведущие поэты рэнга
и хайку отдали дань этой литературной забаве, которая составила
важную часть литературного наследия японского Средневековья
в его пародийно-сатирической ипостаси, развивавшейся параллельно с основными направлениями прозы и поэзии.
Оптимальным объемом для таких коллективных виршей считалось тридцать шесть строф. Немало хайкай-но рэнга было написано
с участием самого Басё и лучших поэтов из его окружения, но громкие имена авторов нисколько не способствуют успеху их коллективного детища, которое — в основном, конечно, из-за незнания правил
игры — выглядит странной мешаниной произвольно выбранных
и малопривлекательных образов. Комментарии исследователей проясняют правила, но само сочинение явно не может в наши дни рассчитывать на успех. Это печальное заключение приложимо ко всем
хайкай-но рэнга, которые фактически перешли в разряд отмерших
жанров.
Однако другой пародийно-сатирический жанр, сэнрю (юмористические хайку), с некоторыми модификациями дожил до наших
дней и до сих пор имеет немало поклонников в современной Японии. Сэнрю, пользовавшиеся невероятной популярностью в эпоху
Эдо, строились либо на обыгрывании специфических бытовых реалий, либо на сатирической интерпретации отдельных эпизодов
и сцен из классической прозы или драматургии, либо — особенно
в поздний период — на смаковании обсценных деталей. Множество
даровитых поэтов подвизались на поприще сэнрю и родственного
им жанра дзаппай, сочиняя сотни и тысячи забавных миниатюр.
Сэнрю берут начало от практики потешного стихоплетства дзаппай, в котором предусматривались две части: «зачин»-маэку из двух
строк в размере 7–7 слогов и пристегнутый к нему неожиданный
забавный финал-цукэку в размере 5–7–5. Постепенно надобность
в зачине отпала, и читатели стали довольствоваться комическим эффектом трехстиший. Новый жанр, оформившийся ко второй половине XVIII в., был назван в честь популярного автора Караи Сэнрю
и вскоре увлек широчайшие слои любителей фривольного юмора.
По обилию остроумных и неожиданных образов, зачастую густо замешанных на непристойностях, большинство сэнрю можно уподобить разве что русской частушке.
Кёка, «шальные танка», представляли собой более сложный образчик интеллектуального литературного юмора, в котором упор де[ 281 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

лался на традиционные тропы наподобие слова-стержня с двойным
значением (какэкотоба) или ассоциативной смысловой связи (энго). Комический эффект достигался главным образом за счет разительного несоответствия приземленных, а зачастую и обсценных
образов строгой канонической форме в тридцать один слог и утонченной мелодике танка. Осмеянию подлежало все что угодно — от
пейзажных шедевров Сайгё до репутации врача-шарлатана. Пародии составляли в общем объеме кёка весьма высокий процент.
Еще в начале эпохи Токугава отец-основатель жанра хайку Мацунага Тэйтоку выпустил сборник кёка, которые прижились и вскоре превратились в не менее популярный вид стихоплетства, чем
сэнрю. В начале XVIII в. Нагата Тэйрю и некоторые другие профессионалы уже промышляли исключительно публикацией шуточных
сборников кёка, а спустя несколько десятилетий имена сочинителей
кёка Карагоромо Киссю и Ота Нампо уже гремели по всей Японии.
Авторы кёка активно сотрудничали с художниками укиё-э в жанре
комической гравюры с подписью суримоно. В конце XVIII в. на особо ретивых стихотворцев и художников, тяготевших к порнографии,
обрушились суровые репрессии со стороны правительства, но задушить вольнодумные вирши токугавским властям так и не удалось.
И среди сэнрю, и среди кёка можно найти массу любопытных
и смешных «куплетов», «эпиграмм», «пародийных максим», комических парадоксов и просто ритмизованных шуток. Однако понять
такого рода юмор могли только читатели, причастные к данному
конкретному окружению и конкретному культурному контексту. Кёка, построенные на пародировании или обыгрывании мелких эпизодов классических произведений японской и китайской литературы, как и на шаржировании известных политических персонажей
своего времени, особенно трудны для расшифровки. В известном
смысле здесь допустимо сравнение с традицией российского анекдота в советское и постсоветское время. В большинстве случаев
юмор со всеми его обертонами остается за гранью понимания иностранца, не знакомого с реалиями быта, политическими традициями и культовыми героями советской литературы. В наши дни сэнрю и кёка эпохи Эдо практически недоступны японскому читателю
и «законсервированы» в сериях литературных памятников. Хотя
достойной замены им в Новое время найдено не было, традиция сочинения юмористических миниатюр осталась, перекочевав на страницы комиксов и в кружки сэнрю при районных домах культу[ 282 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

ры. Однако вместе с пародийно-сатирическими жанрами из поэзии
и прозы почти полностью исчезло питавшее их тонкое чувство интеллектуального юмора, которое так оживляло и разнообразило
культуру Эдо.
ПЕСНИ «ВЕСЕЛЫХ КВАРТАЛОВ»

Важным дополнением к высокой классике эпохи Эдо служит
фольклор «веселых кварталов», и в первую очередь лирические песни-коута, сложенные жрицами продажной любви. Перелистав
страницы новелл Ихара Сайкаку или «бытовых» драм Тикамацу
Мондзаэмона, мы обнаружим любопытный факт: героини большинства этих признанных шедевров мировой литературы — гетерэюдзё, обитательницы «кварталов любви» Эдо, Киото или Осаки.
Институт гетер в Китае, Корее и Японии существовал с незапамятных времен. В Средние века каждый большой город мог похвалиться фешенебельными домами терпимости с «товаром» на любой
вкус. В начале XVII в. правительство сёгуната, заботясь о нравственности подданных, повелело вынести «веселые кварталы» за границы городов. Так возникли мегаполисы «свободной любви» со своей
обособленной жизнью — Ёсивара на окраине Эдо (в 1617 г.), Симабара близ Киото (в 1640 г.), Маруяма в Нагасаки и сходные кварталы в других городах.
Фольклор «веселых кварталов», плоть от плоти культуры укиё,
вобрал в себя все достижения многовекового народного песенного
и поэтического искусства. «Веселые кварталы» были не только обителью плотских удовольствий, но и прибежищем городской богемы,
неофициальными центрами культуры своего времени. Профессиональные литераторы, часто посещавшие кварталы любви, записывали и обрабатывали сочинения неизвестных поэтесс. Художники,
мастера гравюры укиё-э охотно делали иллюстрации к сборникам.
Песни-коута появлялись в новеллах и драмах, на листах гравюр, выходили уже в XVI в. отдельными изданиями. Они начали завоевывать популярность с публикации в 1600 г. книги «Рютацу коута»
(«Песенки Рютацу»), составленной, как это ни удивительно, монахом секты Нитирэн. В дальнейшем все произведения вольного городского фольклора стали именоваться в честь сборника Рютацу
«песенками» — коута. Со временем к ним добавились сюжетные
[ 283 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

баллады, которые сливались с драматическими сказами дзёрури, составившими фольклорную основу многих пьес Тикамацу и его современников. В период Токугава было опубликовано много сборников коута: «Собрание песенок нашего мира» (1688–1703), «Сосновые иглы» (1703), «Песни птиц и сверчков, записанные в горной
хижине» (1771), «Старинные „песенки-оленята“ из Ёсивары» (1819).
Составители, боявшиеся обнаружить свою причастность к низменному жанру, лирике «цветов», сохраняли инкогнито.
Поэзия «веселых кварталов», подобно фривольной прозе и эротической гравюре сюнга, существовала как открытая оппозиция ханжеству официальной морали. В песнях, грустных и смешных, подчас слегка скабрезных, проступают отчетливые черты народного
искусства укиё с его ненасытной жаждой наслаждений и скорбным
сознанием иллюзорности, непрочности бытия (мудзё):
Пусть в ином перерожденье
Буду я иной,
А сейчас любовь земная
Властна надо мной.
Что мне проку от учений,
Данных на века,
Если жизнь моя — росинка
В чашечке вьюнка!..

В отличие от гравюр-сюнга, культивировавших в основном обсценную тематику, песни-коута были по-своему чисты и целомудренны, являя собой скорее идеальную, чем материальную сторону
жизни «веселых кварталов». Конечно, в них присутствует эротический компонент, но нет и намека на непристойность. Это подлинная лирическая поэзия, достигающая порой необычайно высокого
накала исповедальности, что вполне объяснимо, если вспомнить, из
какой пучины унижения и страдания звучат голоса юных дзёро. Духовным стержнем коута стал утонченный эротизм, воплощенный
в понятии ирокэ («чувственность»). Именно чувственность в широком смысле слова, включающая в себя и легкий словесный флирт,
и жар любовных объятий, и тоску разлуки, придает этим небольшим
песням удивительный колорит, которого напрочь лишены классические жанры японской поэзии. Слово ута (песня) в понятии коута
звучит так же, как и в наименовании классических жанров (танка,
тёка, рэнга), но записывается иероглифом «песенка», а не «стихотворение в жанре классической песни».
[ 284 ]

ПОЭЗИЯ БРЕННОГО МИРА

Хотя в языке и образности коута ощущается кровная связь с литературной традицией, канон не довлеет над стихом. В сравнении
с хайку и вака народная песня допускает относительную свободу
в выборе тем, лексики, композиции — и, соответственно, мелодии.
Объем варьируется от четверостишия до многих десятков строк,
причем встречаются устойчивые поэтические формы в восемь, двенадцать и шестнадцать стихов. Нередко композиционная стройность песен достигается при помощи тропов, заимствованных из
поэтики танка — ассоциативных образов энго, омонимических метафор какэкотоба, введений дзё, — хотя все эти приемы вкрапливаются в совершенно иной, приземленный контекст.
В первой половине XVIII в. из коута произросли новые направления фольклорной песни: баллады нанива-буси и «длинные песни»
нагаута, границы между которыми были весьма зыбки. Те и другие
дали обильную пищу для пьес театров Кабуки и Дзёрури.
Как и всякая песенная лирика, коута тяготеют к насыщенной
мелодике стиха, музыкальности, напевности. Японский язык лишен
рифмы, но авторы песен знали о ней из китайской поэзии. И не случайны стихи с одинаковыми глагольными окончаниями, не случайно вводятся лексические повторы и ткань текста пронизана певучими ассонансами. Не выходя за рамки традиционной силлабической
просодии (чередования интонационных групп 7–5, 7–7, а также
иногда 8–7 и 8–8 слогов), безвестные авторы порой создавали оригинальные поэтические конструкции.
Поскольку коута всегда исполнялись под аккомпанемент трехструнного сямисэна, важную роль играло согласование музыки и вокальной партии. Часто мелодия только задавалась сямисэном, затем
вступал голос, а музыка сводилась к нескольким эффектным аккордам, после чего следовал долгий проигрыш-финал. Ко всем песням
существовали ноты, записанные в условной японской системе нотной грамоты при помощи азбуки катакана.
Коута завоевывали поклонников не только среди завсегдатаев
«веселых кварталов», актеров, бродячих певцов и комедиантов. Под
музыку сямисэна звучали песни в замках феодалов и на храмовых
праздниках, в деревенских хижинах и тесных переулках городов,
а также в «чайных домах» кварталов продажной любви, которые были упразднены всего несколько десятилетий назад. Не забыты коута и в наши дни. Они издаются небольшими сборниками и в многотомных сериях литературного наследия, а некоторые становятся
шлягерами, переживая второе рождение в популярном жанре эстрад[ 285 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

ной песни энка. Разумеется, традиционные коута остаются в репертуаре современных гейш и танцовщиц-майко знаменитого района
Гион в Киото.
Высокая, идущая «поверх барьеров» лирика интеллектуалов
и легкомысленные, порой сентиментальные песни-коута — две, казалось бы, несовместимые области поэзии, расположенные на противоположных полюсах. Что ж, представим себе два извечных начала, созидающие искусство изменчивого мира, как инь и ян, из взаимодействия которых рождается движение жизни.
Александр Долин

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Мацуо Басё
* * *

Хаги спать легли —
не поднимут головы,
не кивнут в ответ...
* * *

Так сияй же, луна!
Все мне кажется нынче ночью,
что живу я снова в столице...
* * *

Иль от стаи отстав,
друзей в облаках он оставил? —
Гуся клич прощальный...
* * *

Под сливой в цвету
даже буйвол нынче, как видно,
запеть собрался...
* * *

Ветер с Фудзи-горы
подхвачу на веер — доставлю
гостинец в Эдо!..
[ 287 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Заглохший очаг —
вдруг оттуда выходит с урчаньем
женушка кота...
* * *

На голом суку
примостилась под вечер ворона —
кончается осень...1
* * *

Вешние ливни —
будто ноги у журавля
стали короче...
* * *

Снег на Фудзи-горе.
Жизнь в отшельничестве порою
навевает грезы...
* * *

Потихоньку в ночи
под луной жучок прогрызает
скорлупу каштана...
* * *

Снежное утро.
В одиночестве я глодаю
вяленую кету...
* * *

Банан посадил —
и теперь противны мне стали
листья мисканта...
[ 288 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Что чувствую я в Фукагава2
зимней ночью

Плеск весел, шум волн.
До нутра мороз пробирает —
слезы на глазах...
* * *

В мире вишни цветут —
а саке мое с мутью белой,
рис с примесью черной...
* * *

Этот ветер с полей —
плоть и душу мою он студит
хладом мертвых тел...
* * *

Брошенное дитя.
Каково на ветру осеннем —
слушать визг обезьян!..
* * *

Запах орхидей —
крылья бабочки он осеняет
пыльцой душистой...
* * *

«Кап-кап-кап» роса.
Если бы ею же попытаться
бренный мир отмыть!..
* * *

Изголовье из трав.
Под холодным дождем среди ночи
скулит собака...
[ 289 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Снежное утро —
и на вьючных лошадей
взглянуть приятно...
* * *

Вот она, весна!
Над горою безымянной
утренняя дымка...
* * *

На огороде
сидит воробей — созерцает
вишни в цветенье...
* * *

Запад или восток —
печаль повсюду едина.
Ветер осенний...
* * *

Коли выпью вина,
верно, спать и вовсе не лягу —
ночной снегопад...
* * *

Облака цветов.
Колокол — в Уэно ли,
в Асакуса3 ли?..
* * *

Рано вышла луна,
хоть кроны еще не просохли —
все в каплях от дождя...
[ 290 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Ясная луна —
всю ночь напролет гуляю
около пруда...
* * *

«Путешественник» —
так меня и назовут.
Первый зимний дождь...
* * *

До самой столицы
лишь полнеба открыто взору —
грозовые тучи...
* * *

Зимний денек.
Тень моя на коне леденеет
рядом со мною...
* * *

Холодна вода!
У берега до рассвета
не спится чайкам...
* * *

Ведь бредет и сейчас
кто-нибудь в Хаконэ4 через горы.
Снегопад поутру...
* * *

Поле под паром —
пастушьей сумки ростки
выпалывают мужчины...
[ 291 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Как много всего
она мне успела напомнить —
цветущая вишня!..
* * *

Не знаю, увы,
как зовется цветущее древо —
но что за аромат!..
* * *

Притомившись в пути,
бреду я к ночлегу и вижу —
глицинии цветы!..
* * *

Вот я и узрел
в цветке, распустившемся нынче,
светлый лик божества...
* * *

Одиночества грусть —
меж вишен в весеннем цветенье
возвышается дуб...
* * *

Появился на свет
в самый день Успения Будды5
маленький олененок...
* * *

Далеко-далеко —
там, где из виду скрылась кукушка,
островок маячит...
[ 292 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Осьминог в горшке6.
Преходящие сны под луною
весенней ночью...
* * *

Уж и лето прошло —
а она все еще одинока —
случайная травинка...
* * *

В здешних краях
все вокруг, что открылось взору,
чисто и светло...
* * *

Мост подвесной7 —
жизнь свою ему доверяют
плющ и багряник...
* * *

Воспоминания!
В одиночестве плачет старуха8 —
наперсница луны...
* * *

Уходящая осень —
натяну поплотнее в постели
соломенное одеяло...
* * *

Дождик весенний.
Ощетинилась жесткой полынью
тропинка меж трав...
[ 293 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Уходит весна —
плачут птицы, у рыб навернулись
слезы на глаза...
* * *

Словно вешка вдали
человек, навьюченный сеном, —
летние луга...
* * *

Горы и палисад
будто в гости ко мне заходят9 —
комната летом...
* * *

Даже дятел — и тот
на лачугу мою не польстился.
Летняя роща...
* * *

Едкий дух от камней,
порыжели летние травы,
роса нагрелась...
* * *

В этом дальнем краю10
впервые услышал я песню
на посадке риса...
* * *

Летние травы —
это все, что осталось от грез
воинов павших...11
[ 294 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Приютом своим
я избрал сегодня прохладу —
тихо нежусь в дреме...
* * *

Тишина вокруг,
только звоном пронизаны камни —
поют цикады...
* * *

О прохлада!
Новорожденный месяц восходит
над горой Хагуро...12
* * *

Вдруг распались вдали
заоблачные вершины —
луна над горами...
* * *

Солнце жаром палит,
как и прежде, — но уж налетает
осенний ветер...
* * *

Бурное море.
Протянулась до острова Садо13
Небесная река...14
* * *

Чистый-чистый звук —
до Большой Медведицы, к звездам
стук валька15 долетает...
[ 296 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Вьется стрекоза —
не поймать ее, как ни бейся,
в траве луговой...
* * *

Первый зимний дождь —
хорошо б и обезьянке
плащик из соломы!..
* * *

Отовсюду летят
лепестки отцветающих вишен —
озеро Бива...16
* * *

Цветет мандарин.
Долетает откуда-то с луга
песня кукушки...
* * *

Не напомнит ничто
об их неизбежной кончине —
перезвон цикад...
* * *

В лачуге моей
я одно достоинство вижу —
комары здесь малы...
* * *

Ветер с реки
обдает вечерней прохладой
деревце хурмы...
[ 297 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Не успев зачерпнуть,
холодок на зубах предвкушаю —
родник в кринице...
* * *

Плохо вышел вьюнок
на моем неумелом рисунке —
жаль его, право!..
* * *

Полнолуние —
меж собравшихся им любоваться
лиц красивых нет...
* * *

Взгляни же с портрета!
Мне тоже не радостно, друг.
Сумрак осенний...
* * *

Вешняя ночь —
заря чуть заметно брезжит
над цветами вишен...
* * *

Долго-долго струит
сиянье над вишней цветущей
луна в эту ночь...
* * *

Песня кукушки.
Сквозь просвет в бамбуковой чаще
льется лунный свет...
[ 298 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Летняя ночь.
В лунных бликах вдаль улетает
эхо моих шагов...
* * *

Бамбука ростки —
сколько в детстве их для забавы
рисовать довелось!..
* * *

Вымолвлю слово —
и студит губы мои
осенний ветер...
* * *

Друг, что риса принес,
сегодня будет со мною
луной любоваться...
* * *

Дверь из соломы.
Солнце садится и меркнет.
Вино из хризантем...
* * *

Одиночества грусть!
На гвозде в плетеной корзинке
верещит кузнечик...17
* * *

Приутихли к утру
любовные игрища кошек —
над ложем тускнеет луна...
[ 300 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Вот уже и весна
пейзаж на свой лад подправляет —
луна и слива...
* * *

Цветы на вьюнке!
Высунулся из окошка,
перепив вина...
* * *

Закатилась луна,
но мерцающий отблеск остался
в уголке стола...
* * *

Цветущий вьюнок —
вот и он ведь тоже не хочет
стать моим другом...
* * *

Заживо смерзлись
в бесформенный плотный комок —
бедные трепанги!..
* * *

Угли в очаге —
на стене силуэт знакомый
сидящего гостя...
* * *

Сборщицы чая —
слышат ли и они сейчас
кукушку из рощи?..
[ 301 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

В рассветной росе
на бахче чумазые тыквы —
прохладная грязь...
* * *

Поет соловей
меж ростков молодого бамбука —
оплакивает старость...
* * *

Вешние дожди —
шелковичным червям не сладко
на тутовых грядках...
* * *

Близится осень.
Единенье сердец в каморке
на четыре татами...
* * *

К прохладной стене
прижимаю босые подошвы —
полуденный сон...
* * *

Что они там едят? —
Под сенью ивы осенней
маленький домик...
* * *

Полнолуние —
туман у подножья горы,
дымка над полями...
[ 302 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Студеный ветер
задувает под стрехи домов —
кончается осень...
* * *

Дорожная даль —
никого нет со мною рядом.
Сумрак осенний...
* * *

Занемог в пути —
мечты мои кружатся, вьются
над оголенным лугом...
* * *

И невзрачной вороне
это снежное утро к лицу —
ишь как похорошела!..
* * *

Просыпаюсь ночью.
С треском лопнул кувшин на столе —
вода замерзла...
* * *

Зимнее поле —
одноцветный, поблекший мир,
завыванье ветра...
* * *

Где-то за очагом
поет так самозабвенно
знакомый сверчок...
[ 304 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

За весь долгий день
еще не нащебетался —
ах, жаворонок!..
* * *

Мышата пищат —
отвечают, должно быть, из норки
воробушкам в гнезде...
* * *

Бабочка, не спи!
Ну, проснись же поскорее —
давай с тобой дружить!
* * *

Ветер подует —
и на новую ветку вспорхнет
бабочка на иве...
* * *

Поле сурепки —
с умным видом снуют воробьи,
любуясь цветами...
* * *

Под вишней сижу.
Всюду — в супе и в рыбном салате
лепестки цветов...
* * *

Тихо лошадь трусит.
Будто вижу себя на картине
средь летних полей...
[ 305 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Прохладу листвы
я перенес на картину —
в Сага18 рисую бамбук...
* * *

Крабик песчаный
карабкается по ноге —
как вода прозрачна!..
* * *

Дикие утки, —
должно быть, лапкам тепло
в пуховых чулочках!..
* * *

Сорвался с травинки
и в испуге прочь улетел
светлячок зеленый...
* * *

Неужели она
вся как есть превратилась в песню? —
Скорлупка цикады...
* * *

Молодая листва —
как ярко блестит под солнцем
пышная зелень!..
* * *

Рассвет настает —
отзвук колокола окутан
пеленой тумана...
[ 306 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Ночью холодной
мне лохмотья одолжит свои
пугало в поле...
* * *

Подал голос журавль —
и от крика вот-вот разорвутся
листья банана...
* * *

О стрекоза!
С каким же трудом на былинке
ты примостилась...
* * *

Деревенька в горах —
непременно у каждого дома
дерево хурмы...
* * *

Задремал в седле —
сквозь сон вдали брезжит месяц,
вьется дым очагов...
* * *

Этот старый пруд!
Ныряет в воду лягушка —
одинокий всплеск...
* * *

Море во тьме —
долетает белесым мерцаньем
перекличка уток...
[ 308 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

У каждой вещи
свое предназначение

Слепень на цветке —
подожди, не ешь его,
дружок-воробей!..
* * *

Колосок ячменя
сожму, опоры взыскуя, —
пришла разлука...
* * *

Занедуживший гусь
опустился на сжатое поле —
холодный ночлег в пути...
* * *

Отчего в эту осень
так годы дают себя знать?
Птицы под облаками...

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

Мукаи Кёрай
* * *

Хоть и движется он,
а кажется, что неподвижен, —
кто-то мотыжит поле...
* * *

Коршуна перья
он пригладил, прижал —
первый зимний дождь...
* * *

Вихрь студеный —
он земли не дает коснуться
зимнему дождю...
* * *

На ладони моей
угас он так незаметно,
этот светлячок...
* * *

Дыни, сбросив листву,
на бахче догола разделись —
какая жара!..
* * *

Обходчик с гонгом
нынче ночью меня не будил.
Луна в тумане...
[ 310 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

Найто Дзёсо
* * *

Море дремлет во мгле —
вот туда и уходят, должно быть,
зимние дожди...
* * *

В одежонке бумажной19
я подхожу к очагу —
углей мерцанье...
* * *

Прибиты дождем,
ячменя колосья склонились
над тропинкой в поле...
* * *

Вишни в полном цвету,
а дятел кружит над ними —
ищет трухлявый ствол...
* * *

Вынырнул чирок
и плывет, озираясь так важно:
«Я на дне побывал!»
* * *

Летняя гроза —
на землю спешат муравьишки
по стволу бамбука...
* * *

Полнолуние.
Старая сова ночует
в придорожном храме...
[ 311 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Сбросив скорлупку,
с нею рядом в осенний день
упала сама цикада...
* * *

Холоднее, чем снег,
на сединах моих серебрится
зимняя луна...

Нодзава Бонтё
* * *

Зимний дождь идет —
в горной хижине лесоруба
светится окошко...
* * *

Рыбник карпов принес —
откликаюсь вслепую на голос
из туманной дымки...
* * *

Прохладный рассвет —
прямо к двери моей лачуги
намело травы...
* * *

В толчее базара
ароматы снеди плывут.
Летняя луна...
[ 312 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Кличет сорокопут.
Погружается в бор сосновый
закатное солнце...
* * *

Все капли с ковша
стекли — в тишине наступившей
запел кузнечик...

Морикава Кёрику
* * *

Клецки на связке —
и те будто стали помельче.
Ветер осенний...
* * *

Убрали ячмень —
рис сажают на том же поле.
Поздние светляки...
* * *

К пламени свечи
так доверчиво он склонился —
пион в горшочке...
* * *

Любуясь вершиной,
под деревом долго лежу
в тени прохладной...
[ 314 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Завидую им,
сам расстаться с милой не в силах, —
кошачья свадьба...
* * *

Уголок Киото —
ночью дождь поливает остатки
дневного снега...

Оти Эцудзин
* * *

Бумажный фонарь
совсем закоптился в дороге —
снежный вечер студён...
* * *

Как спокойны они,
опадая в свой час урочный! —
Мака цветы...
* * *

Завидно, право!
Всё на свете готовы забыть,
любятся кошки...

Ямамото Какэй
* * *

Новый пакет
припасенного загодя чая
в затворничестве зимой...
[ 315 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

На белом цветке
прозрачной росы и не видно —
вьюнок поутру...
* * *

Марево висит —
ничем не сдержать колыханья
над снежным полем...

Имубэ Роцу
* * *

На гладких камнях
ты, верно, дремлешь сегодня —
горы в вешнем цвету...20
Встречаю на берегу залива
старца Басё 21

Перед взором моим
синева безбрежного моря.
Северная осень...
* * *

Что же будет теперь
с поблекшей листвою банана?22 —
Ветер осенний...
* * *

Детвора из рыбачьей деревни
под вечер пришла собирать
морскую капусту...
[ 316 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

Каваи Сора
* * *

Всю ночь напролет
внимаю осеннему ветру —
приют среди гор...23
Вернувшись в Ига

Как сердце щемит!
Этот дождь холодный, осенний
вблизи от Нара...24
* * *

Звезды в пруду.
Мелко-мелко дрожат отраженья —
зимний дождь идет...
* * *

Плетень не чиню —
пусть почаще в гости приходят
оленята из леса...

Сугияма Сампу
* * *

Закатное солнце
расколото напополам
дождевою тучей...
* * *

Вешние ливни —
прямо к двери лачуги моей
плывут лягушки...
[ 317 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Поле хризантем —
посреди него задержался
клочок тумана...

Татибана Бокуси
* * *

Сквозь опоры моста
лучи закатного солнца —
вечерняя дымка...
* * *

Журчанье реки.
Домик с дикою розой у входа
еще не проснулся...
* * *

Холод ночной.
Слышу, лодка на мелководье
скребет о песок...
У могилы Басё в храме Гитю-дзи

С посохами стоим,
окружив этот холмик могильный.
Зимний дождь над селом...

Хиросэ Идзэн
* * *

Вьются стрекозы,
солнце садится — в волнах
дикие утки...
[ 318 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Чуть заметен, плывет
аромат благовонных курений —
снежок за окном...
* * *

Разлука грядет —
вот так на холме и простимся,
кушая хурму...25
В горах Кага
принял наконец ванну

Уж наверно они
приобвыкли за долгое время —
вши мои да блохи...26
* * *

Оклеил окно —
и вдруг через узкую щелку
сверчок вползает...

Кагами Сико
* * *

Сумрак белесый —
словно свой товар предлагает
продавец саке...
* * *

Вот она, прохлада!
Из зелени летней с веранды
свешиваю ноги...
[ 319 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Вороны лесные
разглядывают ростки
на рисовом поле...
* * *

Промозглый денек —
лошаденка уши прижала.
Расцветают груши...
* * *

Нарциссы в цвету.
Выхожу за ворота ночью —
луна над рекой...

Сида Яха
* * *

Прохладный сумрак.
На крутой утес я взошел —
стою над обрывом...
* * *

Всходы риса в полях,
а меж ними следы зияют —
будто великаньи...
* * *

Уши открою,
чуть-чуть одеяло стянув, —
шорохи ночные...
[ 320 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Мацуяма.
Угасающие светляки.
Утренняя буря...
* * *

Фиалки цветок
положил для верности в пачку
платков бумажных...
* * *

Как же прохладно!
Прикоснулся горячим лбом
к новенькой циновке...
Ночлег в пути

Ливень вечерний.
Вот и кончили камни дробить
на соседнем подворье...

Ёса-но Бусон
* * *

Белой сливы цветы —
поселился на время в корчме
близ храма Китано...27
* * *

Алая слива.
В багровых закатных лучах
дубы и сосны...
[ 321 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Лягушка плывет —
так беспомощно лапки разводит,
так сиротливо!..
* * *

Колокол в храме, —
пристроившись, дремлет на нем
бабочка-малютка...
* * *

Молодая форель.
Лист бамбука, кружась, с утеса
падает в воду...
* * *

Уж и люди ушли,
а он все меж цветов распевает —
соловей на вишне...
* * *

Над морем взойдя,
заливает солнце сияньем
горную вишню...
Возле хижины Басё-ан

Пока я копал,
та туча, что в небе висела,
скрылась из виду...28
* * *

Мотыжат поле.
С вершины горы на закате
петушиный клич бонзы...
[ 322 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

Песнь мечтаний

Вешние дожди.
Право, жаль мне себя в эту пору —
не пишется совсем...
* * *

Вешние дожди —
и сегодня, как и вчера,
темнеет помаленьку...
* * *

Сурепка цветет.
Луна встает на востоке,
садится на западе солнце...
Вспоминаю былое

Сколько долгих дней
набралось, осело и стало
далеким прошлым!..
* * *

Как бы и невзначай
аромат разливает в округе
весенний ветер...
* * *

Весна уходит.
Так хочется тяжесть лютни
ощутить в руках!..
* * *

Короткая ночь.
На мохнатой гусенице мерцает
капелька росы...
[ 323 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

В огромном саду
вдаль уходят ряды пионов
до горизонта...
* * *

Облетел пион, —
наслоившись, лежать остались
два-три лепестка...
* * *

На земле Никко29
тоже всплески ажурной резьбы —
цветут пионы...
Муравейник

Муравьиный дворец —
раскрывает пион багряный
парадные ворота...
* * *

Горный муравей —
так отчетливо он заметен
на белом пионе...
* * *

Все сто летних дней
я бы вовсе в руки не брал
ни кисти, ни туши!..30
Двадцатого числа шестой луны
в корчме «Бамбуковая расселина»

Отказавшись зайти,
сосед поделился форелью —
ворота в час ночной...
[ 324 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Летучие муравьи —
вьется рой над хижиной бедной
у подножья Фудзи...
Двенадцатого числа четвертой луны
в полночный час нашел тему
для трехстишия «Плоды на сакуре»

Посмотрел вблизи
и вижу — цветы нынче ночью
стали плодами...
* * *

В думы погружен,
я взошел на пригорок — и вижу
шиповник в цвету...
* * *

Молодой бамбук —
нынче он предстал воплощеньем
селенья Сага...
* * *

О прохлада!
От колокола отделившись,
проплывает звон...
* * *

Летняя гроза —
к траве испуганно жмется
стайка воробьев...
* * *

Заглохший колодец —
комары кружат, долетает
темный рыбий всплеск...31
[ 325 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Слышен писк комара —
всякий раз, когда опадает
с жимолости цветок...
* * *

Под москитную сетку
запустил к себе светлячков —
ну что за прелесть!..
Высказываю то, что чувствую

Дубрава в цвету —
огрубеть душе не позволит
этот аромат...
* * *

Зачерпнули вдвоем —
и тотчас вода замутилась
в бочажке лесном...
* * *

Четверых-пятерых,
что плясать еще не устали,
озаряет луна...
* * *

Пускают фейерверк32 —
а всего-то в порту, должно быть,
не больше ста домишек...
* * *

Лунный отблеск в душе —
ночною порой миную
бедный городок...
[ 326 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Над горами темно,
а над лугом еще прозрачен
сумрак вечерний...

* * *

Одинокий вьюнок —
в глубине цветка затаился
цвет морских глубин...

Условное название
«Гуси-письмена»

Вереница гусей
протянулась строкой над горами,
луна — печатка...

* * *

Хризантемы взрастил —
и сам же, того не заметив,
стал их рабом...

* * *

Осень плоти моей —
эту ночь пережить сумею,
но ведь будет и завтра...

Хижина Басё-ан
к востоку от столицы33

Зима уж близка —
и упорно ползут отсюда
дождевые тучи...
[ 327 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Зимние дожди.
Мышь проворно просеменила
по струнам кото...
* * *

Вихрь осенний.
Как живется-можется
в тех пяти домишках?..

Из цикла
«ВОСЕМЬ ПЕСЕН
О БЕДНОЙ ХИЖИНЕ»

* * *

Вскипятить лапши —
а для этого еще надо
хвороста наломать...
* * *

В ствол вонзаю топор —
и тихо дивлюсь аромату.
Зимняя роща...
* * *

Угли в очаге —
наконец, как видно, сварилась
моя похлебка...
* * *

В долину спущусь,
приму у знакомого ванну!
Зонтик под снегом...

[ 328 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Зимнее утро —
какая отрада увидеть
дым над отчим домом!..
* * *

Стая уток вдали.
Ополаскиваю мотыгу —
рябь по воде...
* * *

Не забыть мне их лиц —
из коробки двух кукол достали
в пышных нарядах...34
* * *

Змей бумажный висит —
снова в небе на том же месте,
где был и вчера...
* * *

Гору Фудзи вдали
плащом зеленым укрыла
молодая листва...
* * *

Дождик весенний.
Бредут, о чем-то болтая,
соломенный плащ и зонт...
* * *

Поет соловей —
заливается, разевая
маленький клювик...
[ 329 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Возвращаются гуси
поздно ночью, когда над лугом
в тучах плывет луна...
* * *

Днем: «Скорее бы ночь!»
А ночью: «Скорее бы утро!» —
квакают лягушки...
* * *

Лают собаки —
коробейник в деревню пришел.
Персики в цвету.
* * *

Заливное поле.
Вишни в воду роняют цветы —
луна и звезды...
* * *

Вешние ливни.
Две хижины приютились
на берегу реки...
* * *

Со свечою в руке
человек гуляет по саду —
провожает весну...
* * *

Уходит весна.
Сквозь щель в соседнем заборе
цветы белеют...
[ 330 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Молнии блеск —
и слышно, как с листьев бамбука
роса стекает...
* * *

Летнюю речку
так приятно вброд перейти —
сандалии в руке...
* * *

Лисы играют
меж нарциссов на летнем лугу
в сиянье лунном...
* * *

Ветерок вечерний.
Важно моет ноги в ручье
серая цапля...
* * *

Марево висит.
Мотылек над землей порхает —
крылышки прозрачны...
* * *

Птиц редкие трели,
журчанье ручья вдалеке,
голос цикады...
* * *

Вулкан Асама35 —
зеленеет сквозь дым по склонам
вешняя листва...
[ 331 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Ни единый листок
в летней роще не шелохнется —
даже страшно чуть-чуть...
* * *

Срезал пион —
и себе настроенье испортил
на целый вечер...
* * *

Ясная луна —
ребятишки уселись и смотрят
с веранды храма...
* * *

Собираю грибы.
Вдруг голову поднял и вижу —
месяц над горой...
* * *

Того и гляди
луна им на головы рухнет —
вот это пляска!..
* * *

О тишина!
Там, в глубинах озерных, белеют
облачные пики!..
* * *

Вот я ухожу,
а ты, мой друг, остаешься.
Своя у каждого осень...
[ 332 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Печаль одиночества —
есть своя прелесть и в ней.
Осенний вечер...
* * *

Я мать и отца
вспоминаю сегодня весь вечер.
Кончается осень...
* * *

В чаще лесной
то ударит топор дровосека,
то стукнет дятел...
* * *

Заморозки.
Вдалеке журавля больного
вижу на поле...
* * *

На бамбуковых кольях
у заставы стрекозы сидят
в лучах заката...
* * *

Крюк над очагом,
а на нем сверчок примостился —
холод ночной...
* * *

Листья хурмы
опустились на соевом поле —
издалека прилетели...
[ 333 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Чая цветы —
не пойму, каких все-таки больше,
желтых или белых?..
* * *

Орхидея в ночи.
Душистая тьма сгустилась,
цветы белеют...
* * *

Белая хризантема —
и ножницы вдруг перед ней
замерли на мгновенье...
* * *

К твердыне Тоба36
полдюжины конных спешат.
Вихрь осенний...
* * *

На закате во мгле
тоскливо квакает жаба.
Зимние дожди...
* * *

В старом пруду
сандалия из соломы.
Падает мокрый снег...
* * *

До самых костей
пробирает холод в постели —
морозная ночь...
[ 334 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Холодная ночь.
Все гремят котлами соседи —
назло мне, что ли?..
* * *

Возится мышь
в уголке на грязной тарелке.
Холод ночной...
* * *

Подбирается мышь
к светильнику у постели —
масло застыло...
* * *

Сломанный зонтик —
вот славное вышло зимовье
для летучей мыши!..
* * *

Ветер подул —
и будто бы вдруг побелели
птицы на пруду...
* * *

Зимняя буря.
Спотыкаясь, к дому бредет
моя лошадка...
* * *

Зимою в доме
у светильника я один —
пишу, читаю...
[ 336 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

Кобаяси Исса
* * *

Новый год на дворе —
вот она, долгожданная радость!
Голубое небо...
* * *

Тявкай, тявкай, мой пес!
Ты ведь хочешь вместе со всеми
старый год проводить...
* * *

Гостинцы принес
в Новый год — малыш-несмышленыш
тоже тянет ручки...
* * *

За праздничный стол
по-свойски уселась и кошка
старый год проводить...
* * *

В талой воде
барахтается ворона —
знаменье весны...
* * *

«Все засыплю кругом!» —
так и валит с небес, так и валит
снежок весенний...
* * *

Стук-постук, стук-постук —
это кто же в дымке весенней
подходит к дому?..
[ 337 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Весенний ветер.
Жадно-жадно лакает мышь
из реки Сумида...37
* * *

Замечательный змей
над лачугой нищего взвился
в синее небо...
* * *

Весеннее марево.
Рыжих лисят порезвиться
вывела лиса.
* * *

На мусорной куче
одинокий белый журавль —
берег бухты Вака...
* * *

Совсем как люди,
бродят голуби и журавли
в часы отлива...
* * *

Дождик весенний.
Учит киску свою танцевать
наша малышка...
* * *

Мяукает кошка —
ей рожицу строит в ответ
девочка с тэмари...
[ 338 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Ну что ж, так и быть —
уступлю свой плетень на сегодня
соловью-запевале...
* * *

Ведь вот соловей! —
Он и пред сиятельным князем
поет все так же...
* * *

Поет соловей,
на ручку мотыги усевшись, —
хутор Маленькой сливы...
* * *

Каков соловей!
Обтирает грязные лапки
о цветы на сливе...
* * *

Вот и над островком,
где поле мотыжит крестьянин,
песня жаворонка...
* * *

Ну, с этого дня
все вы можете спать спокойно —
вы в Японии, гуси!
* * *

Бедный мой воробей!
Измучился весь, исстрадался
в руках у мальчишек...
[ 339 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Сиротка-воробей!
Ну, лети ко мне скорее —
поиграем вместе!..
* * *

Так веселы, дружны...
Вот бы мне родиться опять
бабочкой над лугом...
* * *

Рядышком сидят —
все лягушки друг дружке подружки,
сестренки да братишки...
* * *

Хочет подразнить —
что за рожу скорчила,
противная лягушка!
* * *

Верно, в гляделки
решила со мной поиграть —
что вылупилась, лягушка?!
* * *

В калитку ко мне,
и не постучав, и не квакнув,
шлепает лягушка...
* * *

Вишь, как расселась —
небось заправила в пруду
важная лягушка...
[ 340 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Хорошо ты поёшь —
так спляши хоть разок, попробуй,
милая лягушка...
* * *

Все деревья цветут,
а она и не думает вовсе —
слива у дверей...
* * *

У лачуги моей
зацвела наконец-то слива —
а куда ей деться!..
* * *

Меж цветами сурепки
виднеется тонкий дымок
над горой Асама...
* * *

Дремлет щенок,
крепко-крепко зажав зубами
веточку ивы...
* * *

Застенчиво, робко
к боку Фудзи прильнула она,
маленькая ива...
* * *

Малыш на качелях!
Как он крепко в ручке зажал
ветвь цветущей вишни!..
[ 342 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Услыхав голоса,
чуть зарделись в лучах заката
цветы на вишне...
* * *

Удивительно это —
как ни в чем не бывало жить
под цветущей вишней!..
* * *

Будто бы с неба
летят на меня лепестки —
опадает вишня...
* * *

Мне так полюбились
на вишне близ дома цветы —
но вот их не стало...
* * *

Лето в горах.
Соловья, фазана, кукушку
отрадно слышать...
* * *

Дорога в Синано38.
Рис сажают на горных полях —
слышится песня...
* * *

Ничегошеньки нет
в моем доме — только прохлада
и душевный покой...
[ 343 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Прохладный денек.
Облака, будто горные пики, —
повыше, пониже...
* * *

Эти рыбы в ведре
и не знают, куда попали...
Прохладный вечер.
* * *

Стебли раздвинув,
жеребенок высунул нос —
ирисы в цвету...
* * *

Лошадка-мама —
как она стережет у ручья,
пока жеребенок пьет!..
* * *

Жирная кошка,
растянувшись на веере, спит
сладко-пресладко...
* * *

Лучше баклана
по-бакланьи мальчик кричит —
вот молодчина!..
* * *

Кукушка поет.
Вы, мухи, букашки, жуки,
все слушайте хорошенько!..
[ 344 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Как же долго я ждал,
пока запоет свою песню
кукушка в этом году!..
* * *

Бедные блохи,
как быстро в лачуге моей
вы отощали!..
* * *

И для вас, мои блохи,
так тосклива, должно быть, ночь,
так бесконечна!..
* * *

Так и быть, мои блохи,
Мацусиму39 вам покажу —
а потом уж всех вон!..
* * *

Моль спешит улететь —
а ведь есть среди этих букашек
мамы, папы и детвора...
* * *

Какая радость —
вот он, первый укус комариный
в нынешнем году!..
* * *

То туда, то сюда
так и вьется веселый комарик —
старику на радость...
[ 345 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Муха на веранде
терла-терла лапки — и вот
пришлось прихлопнуть...
* * *

Один человек
и одна случайная муха
сидят в гостиной...
* * *

Жить бы получше —
и тебя позвал бы, мушка:
«Отведай риса!»
* * *

Так уж заведено —
кто получше поет, кто похуже,
даже среди цикад...
* * *

Цикады поют.
Словно камень, затерянный в поле,
моя лачуга...
* * *

Цикады поют.
Этой щели в стене я не видел —
до нынешней ночи...
* * *

Ваша милость, жаба,
детки ваши плачут,
муженек заждался!..
[ 346 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Кто пожаловал к нам!
Да ведь это сама Ее милость,
Лесная Жаба!..
* * *

Все паучьи детки
разбрелись по белу свету,
обзавелись хозяйством...
* * *

Да когда ж ты успела
к ногам моим подползти?
Ответь, улитка!..
* * *

Вечерняя луна.
Рядом, голая по пояс,
нежится улитка...
* * *

На дверце плетеной
повисла вместо замка
ракушка улитки...
* * *

Вершина добра,
красоты чистейшей вершина —
маковый цвет!..
* * *

«Вот такой большущий
на кусте у нас пион!» —
девочка руки разводит...
[ 347 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Право, хорош!
Видно, очень доволен жизнью
пион цветущий...
* * *

Плачет, плачет малыш —
все просит поймать ему в небе
шарик луны...
* * *

Красота какая!
Через дыры в стенке бумажной —
Небесная река...
* * *

Руки-ноги раскинув,
в одиночестве мирно дремлю —
печаль, прохлада...
* * *

Осенняя ночь.
Неумело путник латает
худое платье...
* * *

Что за люди у нас,
если даже пугала в поле
стоят скривившись...
* * *

Под такой-то луной —
и стоит как ни в чем не бывало
пугало в поле!..
[ 348 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Гусь, дикий гусь,
скажи, сколько лет ты летаешь
за леса, за море?..
* * *

Осторожно, сверчок!
Вот сейчас повернусь с боку на бок —
ну-ка брысь отсюда!..
* * *

Пока меня нет,
смотри хорошенько за домом —
будь умницей, мой сверчок!..
* * *

Ветер прохладный.
Что есть мочи в саду у меня
поет кузнечик...
* * *

Эх, жаль, не достать —
а каштан-то какой чудесный,
какой большущий!..
* * *

Лущит каштаны —
как ловко, ножки скрестив,
малыш уселся!..
* * *

Лист опавший поймал
и лапкой прижал осторожно
смешной котенок...
[ 350 ]

ПОЭТЫ ШКОЛЫ БАСЁ

* * *

Никнет бурьян —
низко-низко склонились метелки.
На глазах холодает...
* * *

Месяц на небесах
будто скорчился весь от мороза —
похолодало...
* * *

Должно быть, отец
вот такою же видел округу —
зимовье в горах...
* * *

Ясное утро —
уголь радуется в очаге,
«крак-крак-крак», — мурлычет...
* * *

У жаровни сижу
и гляжу, как под дождичком мокнет
на улице князь...
* * *

Каменный Будда
одиноко стоит на лугу —
под носом сосулька...
Автопортрет

Снисходительно
созерцаю череп свой —
и то мороз по коже...

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

Мацунага Тэйтоку
* * *

Будто выплюнут,
из горлышка вазы торчит
камелии бутон.

* * *

Больше не сыскать
таких мастеров вака —
лягушка с соловьем.

* * *

Нам бы семена
сакуры, чтобы цвела
не сезон, а два!..

* * *

И роса на них
с фиолетовым отливом —
фиалки в горшке...

[ 352 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

Ихара Сайкаку
* * *

Долгожданная!
Вот тайком и уходит весна —
день перемены одежд...
* * *

Затворился зимой —
и уж сам никому не пеняю,
что долго с утра не встают...
* * *

Созерцая луну,
провел я два лишних года
бренной жизни земной...

Такараи Кикаку
* * *

В закатных лучах
прошелся передо мною
одинокий журавль...
* * *

Комариный рой —
будто в воздухе протянулся
«грез плавучий мост»...
* * *

Осеннее небо
над горным пиком парит —
выше криптомерий!..
[ 353 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Снег на шляпе моей.
Как подумаю, что не чужой он, —
сразу легче ноша!..
* * *

На банановый лист
забралась большая лягушка —
тихо курлычет...
* * *

Тут и там, тут и там
распевают в ночи лягушки,
звезды мерцают...
* * *

Нищий бредет.
Вот оно, его летнее платье —
земля да небо...
* * *

Как горюет сверчок! —
Нынче кошке в лапы попалась
его подружка...
* * *

Ясная луна —
на циновке в доме темнеет
тень большой сосны...
* * *

Подходит зима.
Без опаски на пугалах в поле
сидят вороны...
[ 354 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

Матабэ Рансэцу
* * *

Бездетная женщина
ласкает нарядную куклу —
как больно смотреть!..
* * *

Желтая хризантема
да белая хризантема —
к чему названья сортов?!
* * *

Полнолуние.
Над водою стелется, вьется
дымок очага...
* * *

Борцы-силачи
на параде в парчовых нарядах —
осенний денек...
* * *

Будто дремлют вдали,
натянув одеяло повыше,
Восточные горы...
* * *

И в каждом цветке,
и в каждом соцветье на сливе
разлито тепло...
* * *

Вот и Новый год!
Воробьи на солнышке
весело болтают...
[ 355 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Вот один лепесток
закружился, подхваченный ветром,
и еще, и еще...

Ямагути Содо
* * *

Поют под дождем
так жалобно, так печально —
бедные лягушки!..
* * *

К месяцу поближе
все жмется и жмется она —
одинокая звездочка...
* * *

Какая печаль!
В пору зимних дождей читаю
«Горную хижину» Сайгё...40
* * *

Летняя гроза —
под дождем остывает лава
из вулкана Асама...
* * *

В хижине весна —
и будто бы нет ничего в ней,
и всё вроде бы есть...
[ 356 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Ито Синтоку
* * *

Виден замок вдали.
Плащ бумажный давит на плечи.
Сумерки зимою...

Путешествие

Мимо Фудзи иду
и седьмого числа, и восьмого
в третью луну...

* * *

Танцовщица днем
обслуживает любезно
лысого клиента...

* * *

Шестая луна.
Бреду по ручью — под ногами
галька синеет...

* * *

Дождливый денек.
Из соседних ворот выносят
лиловый ирис...

* * *

Полнолуние.
Ведь и нынче, должно быть, где-то
родятся дети...
[ 358 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

Кониси Райдзан
* * *

Прошел Новый год —
и снова слышно журчанье
ручья лугового...
* * *

На весеннем ветру
вдали маячат меж сосен
белые цапли...
* * *

Стайка рыбы-лапши —
то душа водяной стихии
трепещет в глубине...
* * *

На востоке заря,
а на западе в сумраке лунном
летняя роса...
* * *

Ночью голову поднял,
ложе свое оглядел —
какой же холод!..
* * *

Слушай, ящерица!
Уж лучше сидела б под камнем,
чем пугать прохожих...
* * *

Там, за рекою,
коровы протяжно мычат.
Весенний ветер...
[ 359 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Ветер весенний.
Снежные цапли белеют
вдали меж сосен...
* * *

Быть может, то осень
сквозь ставни проникла ко мне? —
Качнулось пламя свечи...

Икэниси Гонсуй
* * *

В коровьем хлеву
вижу днем, как над сеном вьется
стайка светляков...
* * *

Камелий цветы.
Под вечер кличет протяжно
подсадная утка...
* * *

Уцуги цветы —
а там, в вышине, белеет
Небесная река...
* * *

Рокот моря вдали —
там, куда, отшумев, умчалась
зимняя буря...
[ 360 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

* * *

Вдруг выпрыгнул карп —
и вновь на реке все спокойно.
Голос кукушки...

Сииномото Саймаро
* * *

Новорожденный месяц.
Темнеет зелень глубин
февральского моря...
* * *

Распустив паруса,
стремительно вдаль несется
облачная круча...
* * *

Над облачным гребнем
двухдневный месяц повис.
Птичьи силки...

Уэдзима Оницура
* * *

Полакомились
хорошо пожаренной фугу —
а тут и снег пошел...
[ 361 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Осенний ветер
неожиданно налетел —
лица прохожих!..
Вечерняя прохлада

Ну и жаркий был день!
От зноя глыбы исходят
каменной пылью...
* * *

Дикая утка —
такая тяжелая с виду,
а плавает легко!..
* * *

Погожий денек —
пригревает ласково солнце
в зимнюю стужу...
* * *

И не знаю, куда
нынче выплеснуть воду из чана, —
всюду цикады...
* * *

Форель резвится,
плывут облака в глубине —
горная речка...
* * *

То к людям летит,
то опять удирает в испуге
воробушек-малютка...
[ 362 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Весенний денек.
Воробьи во двор прилетели —
побарахтаться в песке...
* * *

Весною поют,
а летом умеют лишь квакать
болотные лягушки...

Като Гёдай
* * *

Ирисы цветут —
сквозь дымку в рост человека
смутный аромат...
* * *

Словно буруны,
оторвавшиеся от волн,
осенние тучи...
* * *

Осенние горы —
там и сям струйки сизого дыма
тянутся в небо...
* * *

Вот и зима.
Дал впервые двухлетней дочурке
палочки для еды...
[ 364 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

* * *

Все ближе рассвет.
Долетел со студеного моря
трубный зов кита...

Тан Тайги
* * *

«Не ломай меня!» —
но ветку сорвать разрешила
слива из сада...
* * *

Чужая душа! —
Вновь и вновь человек у колодца
промывает фугу...
* * *

Розы желтые —
листья и цветы, листья
и цветы, листья...
* * *

Рассветный туман.
Я к реке подвел свою лошадь —
вода плеснула...
* * *

Упал из гнезда
и пищит птенец желторотый —
вторит воробьихе...
[ 365 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Перестанет скользить —
и его унесет по теченью.
Жучок-водомер...
* * *

В крынку с водой
бедная крыса свалилась!
Холодная ночь...
* * *

Зимняя стужа.
В бочке для дождевой воды
воробьи гуляют...

Кая Сирао
* * *

Вечерний прилив.
Рыбаки под раскидистой ивой
улов делить собрались...
* * *

Дремлет сад ночной.
Под покровом мрака бесшумно
расцветают пионы...
* * *

Холодный рассвет —
чуть прихваченная ледком,
вода белеет...
[ 366 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Воробьи-драчуны,
сцепившись, вместе упали
на мак цветущий...
* * *

Ночь в цветущем саду —
тишиною мглистой объяты
кусты пионов...
* * *

Осень идет —
к нам с вестью о том прилетела
красная стрекоза...

Хори Бакусуй
* * *

К озерной глади
клонится замок с горы —
вешняя дымка...
* * *

Вишня в свежей листве —
на скале иссиня-зеленой
зеленые тени...
* * *

Из-под сени скалы
выбивается ключ прозрачный.
Цветущий мискант...
[ 368 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

Такакува Ранко
Снова пришел на гору Бурь — Араси

Вишен цветы
и сосны в ночи мерцают.
Ветер в вершинах...

* * *

В рассветных лучах
и в закатных лучах так прозрачны
белого мака цветы!..

* * *

На осеннем ветру
за гребни волн уцепились
белые чайки...

* * *

Мискант потрепав,
нежданно улегся ветер.
Сияет луна...

* * *

Челнок на реке.
С песней жаворонки взмывают
слева и справа...

* * *

Вешнее марево.
С каждым взмахом мотыги все гуще
пряный дух от земли...
[ 369 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Миура Тёра
* * *

Никто не пришел
поклониться «Успенью Будды»41
в обители горной...

* * *

Сквозь ветви взглянуть —
будто льнет к отдаленным звездам
грустная ива...

* * *

Увяли в полях
осенние хаги — и ветер
принялся за людей...

* * *

Лачуга моя —
с железного дерева листья
устлали дворик...

* * *

Снега глубоки —
лишь колокол дальнего храма
звучит над полем...

* * *

Деревушка в горах.
Фазан пронзительно кличет
на крыше дома...
[ 370 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

* * *

Из самой середки,
из раскрытого зева вьюнка
выползает хозяин...
* * *

Хризантемы белеют —
и праздничной этой красой
полна округа...
* * *

Ну пожалуйста, жаба,
дай же мне посадить бамбук —
отойди в сторонку!

Мацуока Сэйра
* * *

Белая слива —
в порывах бури струится
тонкий аромат...
* * *

Небесная река —
она угодила в запруду
зари рассветной...
* * *

Рога приподняв,
глядит на прохожих корова —
летние луга...
[ 371 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

И куда ни взгляну,
повсюду море да море —
вечер осенний...
* * *

Миновала весна —
где-то в дальних полях ячменных
бесследно скрылась...
* * *

Кончили сеять.
Над полем у самых ворот
месяц восходит...

Осима Рёта
* * *

Белопенный прибой
трав морских зеленую груду
вынес на берег...
* * *

На роскошную ширму
залетают брызги дождя —
вихрь осенний...
* * *

Ночь все глубже, темней —
и потрескивает негромко
уголь в очаге...
[ 372 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

* * *

Какая печаль!
Принесли малышу больному
светляков в корзинке...
* * *

От ребят ускользнув,
в лунном свете они укрылись,
юркие светлячки...
* * *

Вьются стрекозы
в игрушечном небе своем —
не выше носа...
* * *

Не проронят ни слова —
и хозяин безмолвен, и гость,
и белая хризантема...
* * *

Вешние дожди.
Ночью вдруг прокралась тихонько
луна меж сосен...

Тиё-ни
* * *

Дождик весенний —
как же переменился мир,
как стал прекрасен!..
[ 373 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Мерно капли стучат —
и вторит дождю издалека
перестук валька...
* * *

Ветка сливы в цвету
того, кто сорвал ее нынче,
дарит ароматом...
* * *

Серебристым лучом
как будто касается лески
летняя луна...
* * *

Что ни возьмешь —
все шевелится, все живое
в час отлива на берегу...
* * *

«Ку-ку да ку-ку,
ку-ку», — все пела кукушка —
и так до рассвета...
* * *

Лозою вьюнка
оплетен колодезный ворот —
попрошу водицы!..
* * *

Бабочка, скажи,
что за сон тебе приснился?
Крылышками машет...
[ 374 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

* * *

Какая луна!
Нынче ночью и птицы в гнездах
дверей не закрыли...
* * *

Сотня побегов
от единой лозы плюща —
с душою единой...
* * *

Свое отраженье
стрекоза увидала в ручье —
и ловит, ловит...

Ёсикава Гомэй
* * *

Сурепки цветы.
Вот чуть виднеется море
за горным склоном...
* * *

С ветром посвист его
несется над рисовым полем —
болотный пастушок...
* * *

Уходящая осень —
там, в пойме реки, белеет
сухая полынь...
[ 375 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Первый день в году.
Я один — тоскливо листаю
новый календарь...

Ясуи Оэмару
* * *

Цветущий пион —
солнца свет он приемлет со светом
запоздалой луны...
* * *

Явленье весны —
уж два дня белой дымкой увита
гора Икома...42
* * *

Осень пришла —
на глазах потолстели, набухли
стручки фасоли...
* * *

Распустился вьюнок,
чтобы стать укромным жилищем
для паучихи...

Такаи Кито
* * *

Кличет фазан
под радугою нависшей —
просвет меж ливней...
[ 376 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

* * *

Кукушка поет —
все вокруг как было когда-то
рассветной порой...
* * *

Зимняя роща.
Блуждает луна в ночи
среди скелетов...

Ёсивакэ Тайро
* * *

Поле вскопали —
вплоть до ветхих застрех скита,
где живет отшельник...
* * *

Сердце щемит —
вспомнил вдруг, как отец рассердился,
когда я сорвал пион...
* * *

Уж иные опали,
хоть пора их еще не пришла, —
кленовые листья...

Куроянаги Сёха
* * *

Весенняя ночь.
Перед сном обмываю ноги —
постоялый двор в Нара...
[ 377 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Зимние дожди.
Сколько дней уж одним я занят —
режу по камню!..
* * *

Колокол бьет —
один за другим удары
переходят в туман...
* * *

На зонте у меня
лунной ночью блестки мерцают —
зимние дожди...
* * *

Куплен воздушный змей,
а малыш печальней, чем прежде, —
ведь идут дожди...
* * *

Малыш озорной
по двору гоняет собаку.
Летняя луна...
* * *

Как я рад, что опять
проснулся живым в этом мире!
Зимние дожди...
* * *

Переменчивы,
как месяц, что брезжит в тумане,
людские сердца...
[ 378 ]

ПОЭТЫ ХАЙКУ ДРУГИХ ШКОЛ

Нацумэ Сэйби
* * *

Холода весной —
сравню их разве что с терпкой
горечью подбела...
* * *

Ишь как разросся! —
До Ибуки-горы достает
молодой бамбук...
* * *

В новолуние
осыпает на землю блики
осенний вихрь...

Ивама Оцуни
* * *

Верхом на коне
я миную берег пустынный —
водоросли на песке...
* * *

Рис водой размочу,
а завтра снова в дорогу —
ночлег в шалаше...
* * *

В трещинах все —
от ветра уже не спасают
ветхие домишки...
[ 379 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Татэбэ Сотё
* * *

Поставил котел —
а вокруг вся земля покрыта
весенней травкой...
* * *

Наклонился к земле —
не услышу ли и улиток? —
Первые лягушки...
* * *

Иду вдоль реки —
что ни дом, всюду женщины лепят
колобки-тимаки...

Иноуэ Сиро
* * *

В пышном белом цвету
одинокая вешняя слива
посреди полей...
* * *

Токайдоский тракт 43 —
на сто верст вдоль большой дороги
ряд зеленых ив...
* * *

На запад гляжу —
до чего же высокие горы!..
Вечер осенний...
[ 380 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Курита Тёдо
* * *

Что-то говорит? —
Изо рта улитки, пузырясь,
выходит пена...
* * *

На прозрачной росе
поутру задержался немного
первый лучик солнца...
* * *

Ветром принесло —
под луной на створке бумажной
черный контур чайки...

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Камо Мабути
Слива во вторую луну

Распустились в горах
цветы долгожданные сливы,
белизною ветвей
и струящимся ароматом
всей округе весну возвещая...
Чувства при виде опадающих
цветов вишни в знакомых местах

Я увидеть хотел
горы Ёсино44 в вешнем цветенье,
но увы, — на ветру
грустно кружат над водопадом
лепестки облетающей вишни...
* * *

У прохожих в толпе
рукава кимоно розовеют
лепестками цветов —
будто залиты вешнею краской
распустившихся в городе вишен.
Цветущая вишня в Уэно 45

В погожий денек
окутаны дымкой весенней
холмы вдалеке —
но давно аромат цветенья
возвестил о близости вишен...
[ 383 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Цветы у заставы Фува

На горной тропе
у заставы разрушенной Фува,
где стражей уж нет,
привлеченный цветеньем вишен,
останавливается путник...
Начало лета в горной хижине

Близ хижины горной
цветы уходящей весны
еще не увяли.
Но что это? Слышится голос
о лете поющей кукушки...
* * *

В нашем горном краю
уже начинается лето.
Как представить себе,
что цветущих дерев не увидят
те, кто мир покинул навеки?..
Конец лета

Высоко в небесах
проплывают случайные тучи.
Огоньки светляков...
Об осенней поре напомнил
налетевший в сумерках ветер.
Затяжные дожди

Мокнут под ливнем
прелые листья бамбука.
Мхом зарастает
к хижине горной тропинка —
в гости никто не приходит...
[ 384 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Дома сложил стихи о конце лета
на горе Ооэ

Внемля плачу цикад,
по лесистому склону Ооэ
я бреду не спеша.
Над деревьями хмурое небо
вновь об осени напоминает...
В хижине посреди полей

Замерзает роса
под луной в предутренней дымке
на полях заливных...
Ночь за ночью по всей округе
перелетные гуси кличут.
Луна над горной хижиной

Ярко светит луна
безоблачной ночью осенней —
блики залили сад,
незаметно для глаз поравнявшись
с криптомерией у ограды.
Ветер над полем хаги

Поле хаги в цвету...
Сквозь неплотно прикрытую дверцу
незаметно скользнув,
из знакомых меня навещает
только первый осенний ветер...
С друзьями любуюсь луной

С чем сравнить этот час,
когда, обещанье исполнив,
все друзья собрались
у меня в саду на веранде
любоваться вместе луною!..
[ 385 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Снежный пейзаж

После вьюги ночной
созерцаю равнину Мусаси46 —
и просторы полей
представляются продолженьем
белоснежных отрогов Фудзи...

В нашем мире
42 года принято считать возрастом,
когда наступает время сдерживать чувства

Ожиданьем весны
жить где-нибудь в хижине ветхой
предоставлю другим —
а моим уделом отныне
станет бремя прожитых весен...

Это стихотворение сложил я
в день окончания осени,
увидев на рассвете тающие огоньки светляков
и невольно уподобив их участи нашу жизнь

На глазах у меня
под порывом осеннего вихря
взмыли ввысь светляки,
растворяясь в далях небесных, —
так и мы уходим из мира...

* * *

Ночью осенней
прозрачны глубины небес —
в лунном сиянье
мне прощальный привет посылают
перелетных гусей вереницы.
[ 386 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Книги

Снова в книгу гляжу,
проницая задумчивым взором
дольний суетный мир, —
чтенье книг старинных подобно
восхожденью в горние выси...

Таясу Мунэтакэ
* * *

В этом горном краю,
где снега так долго не тают,
о приходе весны
подают мне весть на рассвете
соловьиные звонкие трели.

Начало первой луны

Прошлый год проводив,
подались ледяные покровы
на замерзшей реке
под касаньем весеннего ветра —
все светлее душа, все спокойней...

Сложил в знойный день,
слушая пенье цикад

До того безутешно
причитают цикады в ветвях,
что от их верещанья
стала вовсе невыносимой
духота в этот летний полдень.
[ 388 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Лотосы

У пруда постоял,
где от лотосов свежестью веет...
Сам не знаю, когда
пропитались все складки платья
несказанным благоуханьем.
Начало зимы

Как будто проведав,
что нынче начало зимы,
макушки склоняют
и глухо гудят на ветру
деревья в окрестных горах...
Журавли

Светло на душе,
когда журавлиные стаи
осенней порой
опускаются на побережье
к белоснежным волнам Суминоэ...47
Цикады

Поздняя осень.
Осыпаются хаги в полях.
Как приглушенно
свисту ветра вечернего вторят
голоса цикад в полумраке!..
Сложил эти стихи, увидев,
какие дружные побеги дали ростки ивы,
что посадил я в прошлом году

«Все равно им не жить!» —
думал я когда-то, втыкая
эти прутья в саду,
но настала весна, и дружно
в рост пошли молодые ивы...
[ 389 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Осенняя буря

Свирепая буря
срывает с деревьев листву —
сегодня впервые
я вспомнил с тоской запоздалой
о красках осеннего сада...

Снегирь

Из клетки постылой
упорхнул на свободу снегирь
и мирно резвится
на раскидистой старой сливе
в палисаднике подле дома...

Сложил однажды вечером,
когда во время снегопада,
попивая саке,
любовался садом

Сижу я сейчас
и с чаркой саке созерцаю
заснеженный сад —
а тем временем на дороге
увязает в сугробах путник...

Поднявшись на смотровую площадку
для любования Фудзи,
созерцаю одетые багрянцем деревья

Старинные песни
я слышал об этом не раз —
и все же сегодня
как будто впервые любуюсь
на клены в осеннем убранстве...
[ 390 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Слагаю стихи, жалея неучей

Как же убоги
те, что привыкли считать,
будто от бога
мудрость земная дается, —
и прозябают в безделье!

Одзава Роан
К картине в жанре
«Горы и воды»

От мира вдали,
там, где отражает вершины
озерная гладь, —
исчезнет, я знаю, бесследно
вся скверна, осевшая в сердце...

Бамбуковый занавес

Хотя в этот вечер
я в гости не жду никого,
но дрогнуло сердце,
когда всколыхнулась под ветром
бамбуковая занавеска...

* * *

Все тяготы мира
на деле несут человеку
великое благо —
но как бы узнал я об этом,
когда бы на свете не пожил?..
[ 392 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Облака над горной хижиной

Здесь, в горной глуши,
друзья не заглянут ко мне —
одни облака
приходят, блуждая, к плетню
и снова куда-то плывут...
* * *

Голосом сердца
служат простые слова
песен Ямато.
Что, кроме них, передаст
дум сокровенную суть?48
Богатства

Груды сокровищ
в суетной жизни мирской
блеском пленяют —
словно роса на траве,
что достается ветрам...
Карканье ворон

Наверно, вороны
ведут меж собой разговоры.
Ведь, право, недаром:
закаркает серая где-то —
другая ей тотчас же вторит...
Весенняя заря

«О если бы вечно
жила эта бренная плоть,
роса луговая!» —
сжимается сердце мое
при виде весенней зари...
[ 393 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Год за годом любуюсь цветами

Каждый год по весне
вместе с новым другом любуясь
вишней в полном цвету,
стал и я незаметно старцем
вопреки нелепой надежде...

Ветви старой вишни

Я и сам уже стар,
и вишня в саду постарела —
а все же юность живет
в ненасытном старческом сердце
и в душистых этих соцветьях...

Опадают цветы под луной

Если стану потом
вспоминать эту вешнюю ночь,
полумрак, полнолунье —
заскользят в предрассветных бликах
лепестки с деревьев отцветших...

Сложил стихи, когда,
погружен в глубокую задумчивость,
созерцал печальную картину сумерек
и вдруг, очнувшись, понял,
что наступил осенний вечер

Должно быть, сегодня
утоляют стихами печаль
простые крестьяне
в жалких хижинах под горою...
Опустился вечер осенний.
[ 394 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Свет осенней луны проникает
сквозь бамбуковую штору

Льется призрачный свет
сквозь бамбуковую занавеску —
и, по стенам скользя,
расползаются черные тени
силуэтами лап сосновых...

Рассветная луна в окошке

Окно приоткрою
так, чтобы виднелась луна
в светлеющем небе, —
и будто бы легче стало
коротать часы до рассвета...

Предрассветная луна,
зацепившаяся за горный пик

Как будто за сосны
на самой далекой горе
луна зацепилась
и повисла, рассветный сумрак
наполняя тусклым мерцаньем...

В Удзумаса 49 холодной ночью
скулит лисица

Безлунная ночь.
В старом храме слушаю молча,
как ветер свистит,
барабанит град по карнизам
да от стужи скулит лисица...
[ 396 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

К вееру

От себя, от себя
мановением выверну веер,
отгоню ветерок —
пусть уносит недуг осенний,
стариковскую хворь и немощь!
Летний вечер

Праздно взметая
под старыми соснами пыль,
снова сегодня
на закате ветер повеял —
и пахнуло ночной прохладой.
Тлен

Копитесь, копитесь,
невзгоды и беды мои!
Недолго осталось —
все равно могильным бурьяном
прорастать этой плоти тленной...
Знойное марево

Вроде бы вот,
а вглядишься — исчезло куда-то...
Так, без следа,
словно знойное марево, тает
наша жизнь в неведомых далях.
Приглушенный шум потока в ущелье

Едва различим
за гулом бушующих сосен,
сквозь ветер и дождь
из теснины порой донесется
приглушенный рокот потока...
[ 397 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Горная хижина

Никто не тревожит
размеренной жизни моей
в пристанище горном —
как отрадны мне, чудаку,
одиночество и покой!
Облака над хижиной в горах

Я в безлюдных горах
живу, удалившись от мира,
и прошу облака,
что нависли над ветхой крышей:
«Мой приют надежней укройте!»
Слагаю стихи на тему древних речений

Эту бренную плоть,
что росой на ветру испарится,
не оставив следа,
мы привыкли считать нетленной,
сотворенной на тысячелетья!..
* * *

Убогая старость —
отныне удел чудака
из хижины горной.
Ни на что уже не годится
слабосильное, хилое тело...
Странствия

Не сыщешь приюта
в просторах безлюдных полей,
в бамбуковых дебрях...
Неужели и нынче ночью
снова класть траву в изголовье?
[ 398 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Одинокий досуг под сенью леса

По склону спускаюсь,
кленовые листья топчу.
В лесу у подножья
прокричит случайная птица —
и опять безмолвие всюду.
* * *

Тускло светит луна.
Вспоминаю все ночи былые,
что с друзьями провел,
и в печали осенних раздумий
до рассвета часы коротаю...
Спрашиваю себя,
сколько же лет отпущено человеку

Ничего не свершив,
не дождавшись «цветения вишен»,
прожил семьдесят пять
зим и весен на белом свете —
даже стыдно назвать свои годы...
Думы и чувства на рассвете

Гляжу на восток —
и все, чем отравлено сердце,
уносится прочь.
В небесах над розовой кромкой
блекнут месяца очертанья...
Мольба к Будде —
Дарителю отрады

От мучений стиха,
боли поисков нужного слова,
умоляю, избавь,
о всемилостивейший Будда,
бескорыстный Даритель отрады!
[ 399 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

С горечью смотрю, как осыпаются
цветы вишни у хижины

Все ночи и дни
я ждал: ну когда же, когда же
они зацветут?!
А соцветья желанные вишен
опадают, едва распустившись...
Любуюсь изо дня в день
и все не могу наглядеться

Казалось, не в силах
угасшее сердце прельстить
ничто в этом мире —
и опять как будто цепями
я прикован к вишням цветущим...
Вечер в горной хижине

Закатное солнце
тускнеет в просветах листвы,
за горы склоняясь.
Сквозь туман донесся чуть слышно
голос колокола из долины...
Сердце 50

Все, что на языке,
исходит от нашего сердца,
но какая же речь
людям даст заветное слово,
чтобы сущность сердца поведать?..
В думах о том, как праздно встречаю
еще один рассвет

На западе — мрак,
на востоке брезжит сиянье...
О, если бы знать,
сколько раз еще в этом мире
для меня поднимется солнце!
[ 400 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Инок Рёкан
ВАКА
* * *

Непостоянство —
нашего мира основа.
Не потому ли
грустью исполнены песни
тех, чей удел — угасанье?..
* * *

Ветер, веющий с гор,
нынче ночью умерь свою силу!
От жилья вдалеке
сном тревожным забылся странник,
постелив траву в изголовье...
* * *

Приятно порой
на солнце весеннем погреться —
к сельчанам подсесть
и мирно под старою ивой
с друзьями вести разговоры...
* * *

Как незаметно
день этот долгий прошел!
Вешняя дымка...
Я с детворой деревенской
в мячик на нитке играю.
* * *

Ну вот наконец
и пришла долгожданная осень —
повсюду в траве
сегодня вечерней порою
печально сверчки напевают...
[ 401 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Ярко светит луна.
Я в ночь выхожу — любоваться
ширью летних полей.
У подножья горы, в отдаленье
пролегла полоска тумана...
* * *

Все глуше во тьме
последних цикад голоса,
и каждую ночь
все яростней ветер ревет
над кровлей лачуги моей...
* * *

Вот и затишье.
Из дому я выхожу
полюбоваться —
как заблестела вдали
зелень омытых вершин!
Подпись к автопортрету

Хотя никогда
я жизни мирской не чурался,
но, правду сказать,
намного приятней в покое
вкушать одиночества прелесть...
Снова увидел родные края

Есть ли на свете
что-либо, чью красоту
время не точит?
Только цветущие вишни
вечно прекрасны весною...
[ 402 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Земляк обещал прийти ко мне полюбоваться
цветами ямабуки, но напрасно ждал я его
в пору цветенья — розы уже стали осыпаться...

Так незаметно
поблек и осыпался цвет
роз ямабуки —
а земляка из деревни,
верно, уже не дождаться...
Старец Басё 51

Тяжко нам, смертным,
век вековать без бумаги,
кисти да туши —
нынче одолжишься в храме,
завтра врача потревожишь...
Надпись на веере 52

Пусть неприметен
мой одинокий приют
в поле осеннем...
Слышишь, запели сверчки.
Жду тебя, друг, — приходи!
* * *

Если и дальше
будут дожди поливать,
скоро приют мой
станет окраской сродни
кленам в окрестных лесах...
* * *

Ночью и днем
ветер осенний ярится —
знаю, ничто
в этом изменчивом мире
сердце мое не встревожит....
[ 404 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Шум сосен

Где-то в селенье,
должно быть, гремят барабаны,
флейты играют,
а в горах лишь одно услышишь —
заунывную песню сосен...
Соловьиные трели

Топор прихватив,
отправился я по дрова
в окрестные горы —
а там под каждым кустом
заливается соловей!..
Плошечка для подаянья 53

У тропинки лесной,
собирая сегодня фиалки,
я оставил в траве
свою плошечку для подаянья,
свою мисочку там я забыл...
* * *

Погреться хотел,
придвинувшись ближе к жаровне,
но только залег —
и будто мороз зимней ночи
сильней по нутру разошелся...
* * *

В беззвездную ночь
не спят, беспокоятся утки,
стернею шурша
на соседнем рисовом поле, —
пронимает холод осенний!..
[ 405 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Я в плошку свою
пучок одуванчиков сунул,
фиалок набрал —
вот и славное будет нынче
Будде трех миров подношенье...54
* * *

Солнце в небе
на запад давно склонилось.
Долог путь
через лес до хижины горной.
Тяжела на плече котомка...
Глядя на надпись,
сделанную отцом

Следы его кисти
сквозь слезы почти не видны.
Опять вспоминаю
те давно минувшие годы —
и черты отца предо мною...
* * *

И посочинял бы,
и в мяч бы охотно сыграл,
и вышел бы в поле —
да никак изо всех занятий
не могу на одно решиться!..
Вака 55

Из многих и многих
никчемных привычных вещей
в моем обиходе
для иных веков предназначен
только след, оставленный кистью...
[ 406 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Надпись
на трехстворчатом складне

Стоит ли, право,
радоваться, что уйдешь,
с жизнью простившись,
в мир иной — пусть даже в обитель
самого пресветлого Будды?..
* * *

Поистине, сердце
себя же сбивает с Пути56,
строптивое сердце...
Обуздай же лошадку-сердце!
Натяни покрепче поводья!
* * *

Право, мне повезло,
что таким вот, как есть, неказистым
появился на свет —
уповаю на исполненье
принесенного Буддой обета...57
Песня, написанная на веере,
на тему о приходе друга

Приходи поскорей
любоваться бананом близ дома —
будет, право, так жаль,
если ветер осенний растреплет,
разорвет исполинские листья!..
* * *

О сливовый цвет,
хоть ты стариковскому сердцу
отраду верни!
Сколько лет, как на этом свете
у меня друзей не осталось...
[ 407 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Сочинил, придя на могилу инока Сайгё
и возложив цветы

Не богаче иных
окраской и благоуханьем
ветка вишни в цвету —
но тебе и того довольно,
чтоб постичь скорбящее сердце!..
* * *

Вдруг, как никогда,
уныньем повеяла осень —
сквозь плотную мглу
слышу, ливень нещадно хлещет
по зеленым росткам бамбука...
* * *

Вишни ранней весной,
а осенью буйные травы —
вот услада моя,
и пускай хоть всю ночь гуляют,
веселятся в селе крестьяне!..
* * *

Едва прояснилось —
и снова темнеет от туч
осеннее небо...
Не так ли бывает с душою
в текучем, изменчивом мире?..
* * *

Поглядев на цветы,
вспоминаешь: ничто в этом мире
не пребудет вовек —
и цветы, что позже раскрылись,
все равно опадут, увянут...
[ 408 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Как суетна мысль
изрекшего: «Я существую!» —
что можно сказать
о никчемной, призрачной плоти
в мире вечного наважденья?..
* * *

Я оставил вчера
свою плошечку для подаянья —
и никто не украл,
и никто на нее не польстился!
Видно, слишком уж неказиста...
* * *

«Ветер так свеж,
луна так светла на небе —
вот бы сейчас
поплясать с сельчанами вместе!»
Что-то блажь старика одолела...
* * *

Если спросят меня,
презревшего пагубу плоти,
как на свете прожить, —
отвечаю: да будь что будет!
Дождь так дождь, ветер так ветер!
* * *

Человеческий век
подобен единому мигу,
дню цветенья вьюнка...
Ничего мне в жизни не надо,
кроме жизни — той, что имею!
[ 409 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Все дела позабыв,
высшей цели я должен достигнуть —
причаститься Пути!
Пусть всего лишь на день единый
после тысячи лет исканий...

* * *

Помышляй лишь о том,
что нынешний день уготовил,
настоящим живи,
ибо прошлое необратимо,
а грядущее непостижимо...

Завещание 58

Что же после себя
я оставлю живущим на свете?
Только вишни весной,
летом — пение горной кукушки,
а по осени — алые клены...

Кагава Кагэки
* * *

Должно быть, друзья
боятся, что снег не растаял,
зайти не спешат...
А слива у хижины горной
белеет не снегом — цветами!59
[ 410 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Распускаются и опадают цветы

В эту горную глушь
любоваться цветением вишен
не заманишь друзей, —
распускаясь и отцветая,
облетят цветы сиротливо...
Все меньше цветов остается

Вишни в вешней красе,
но время цветенья не вечно —
и все меньше цветов
с каждой новой зарей остается
для меня в этом бренном мире...60
Вспоминаю друзей

Нынче ночью опять
в одиночестве я на веранде, —
не спросить ли луну,
где друзья, что со мною рядом
прошлой осенью здесь сидели?..
Кузнечики

На увядшем лугу
кузнечиков стрекот под вечер,
несмолкаемый хор —
как пронзительна и безнадежна
эта песня тоски осенней!
Слышу сверчка у изголовья

Проснулся я ночью:
под ухом сверчок верещит,
хотя в изголовье —
не травы с окрестных лугов,
ночлег мой — не отдых в пути...
[ 412 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

На рассвете показалась луна

Я решил, что луна
из-за туч наконец-то выходит,
но ошибка моя
все яснее с каждой минутой —
занимается день на востоке...
В одиночестве смотрю на луну

Представляется мне,
что один в целом мире любуюсь
светом полной луны, —
но, конечно, никто не в силах
пренебречь этим дивным сияньем...
Вешнее поле

Вешнее поле...
Полнится счастьем душа.
Стоило только
бабочку мне поманить —
и подлетела на зов!
В год, когда особо страдал от болезни,
встречаю луну 13-го дня 9-го месяца

Мне казалось, в живых
недолго пребуду, и все же
снова осень пришла,
снова ночь напролет любуюсь
полнолунием в бренном мире...
Гуси над горной хижиной

За оградой, в горах
отцветают и блекнут хаги.
Вереница гусей
потянулась с криком протяжным —
вот и год уже на исходе...
[ 413 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Опавшие листья у хижины,
где коротаю досуг

Возле самых ворот,
где нога человека, похоже,
не ступала с утра,
на опавшей листве павловний
росной влаги прозрачный отблеск...
Снег вокруг горной хижины

Все выше и выше
в горах оседающий снег —
все чаще и чаще
невольно припоминаю
о том, что год на исходе...
Досужие беседы у очага

Мы вечер проводим
вкруг жарких углей очага,
в тепле и уюте, —
даже лад старинных сказаний
по-весеннему благодушен...
Конец года

Беспечно и праздно
я месяц за месяцем жил,
но время приспело —
и задумался вместе со всеми
о делах минувшего года...
* * *

Вчера и сегодня
под вишнями в вешнем цвету
печально гадаю:
неужели бесследно канут
дней моих весенние зори?..
[ 414 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Опадают цветы
горных вишен по склонам отлогим —
неизвестно, зачем
существуют они в этом мире,
ничьего не радуя взора...
* * *

Ночной ветерок
по колосьям прошелся чуть слышно —
и словно в ответ
закружились, тускло мерцая,
светляки над пшеничным полем...
Утро

Открываю глаза —
и заветные думы ночные
улетучились вмиг.
Поутру так невыносима
пустоты беспредельность в сердце!..
* * *

Значит, время пришло:
уныло, по-зимнему сеет
нескончаемый дождь —
и былого очарованья
не вернуть оголенным кленам...
* * *

Мне впервые дано
оценить одиночества прелесть
этим утром — и вот
незапятнанной, первозданной
чистотою снега любуюсь...
[ 415 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Разливается вширь
вечерний туман с Камогава —
и уже не понять,
где сейчас кварталы столицы,
где реки белесое ложе...
* * *

Я-то думал в горах
от горестей бренного мира
избавленье найти —
но и здесь под игом сомнений
с каждым днем на глазах старею...
Горная хижина

Поселившись в горах,
проводил я дни в созерцанье —
и познал наконец
всю тщету быстротечной жизни,
облакам и водам подобной...
Осень в горной хижине

Истым жителем гор
мне давно уже стать подобает,
опроститься душой —
отчего же печальные думы
вновь навеял ветер осенний?..
* * *

О, если бы мне
сердце вещее, чтобы сумело
без обыденных слов
объяснить друзьям, для чего же
здесь живу отшельником горным!..
[ 416 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Сны в обители отдохновения

Здесь, от мира вдали,
я пристанище выбрал по праву
среди горных лесов,
где соблазном земных влечений
даже сны не смущают душу...
Горную хижину редко навещают гости

Покрываются мхом
полусгнившие доски порога
в обветшалом жилье —
слишком редко бывают гости
здесь, под кровом хижины горной...
Светильник под окном

Отворяю окно,
чтоб луною полюбоваться, —
и мгновенно погас,
растворился во мраке светильник,
наделенный, как видно, душою...
Рассуждение

Вот такую-то жизнь
без забот, без тревог, без печалей,
в окружении гор —
и могу я назвать, пожалуй,
жизнью, не обделенной счастьем...
Рассуждаю о прошлом в связи со снами

Чем старей становлюсь,
тем отчетливей прошлого лики
в сновиденьях ночных —
засыпаю, чтобы душою
вновь и вновь устремиться в юность...
[ 417 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Непостоянство

«Все сущее — явь,
не-сущее — сон, наважденье!»
Так думаем мы,
забывая, что жизнь в этом мире
есть всего лишь жизнь в этом мире...
Старцу Басё

Знаю, я не постиг
сокровенных глубин, что таятся
в этом Старом пруду, —
но зато еще различаю
в тишине звучащие всплески...61
Сижу с курильницей для благовоний в виде кошки,
наподобие принадлежавшей Сайгё62

Сердца порывы
растают в просторах небес
так же, как тает
аромат благовонных курений
или дым над вершиной Фудзи...
К портрету Дарума на стене63

Как ни старайся
от праздных влечений уйти,
снова и снова
и к луне, и к вишням цветущим
обратишься ты в бренном мире...
С тенью преподобного Сайгё беседую о его желании
встретить смерть под весенней луной

В мире горнем, ином
сбываются ли твои грезы,
как сбылись на земле?
Ведь из жизни ушел ты весною
в полнолунье, под сенью вишен...64
[ 418 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Расстроенный, вспоминаю,
как слушал пенье сверчка

Голос издалека...
Но был он и впрямь так мне близок,
тот сверчок на сосне!
А теперь и его на стало —
знаю, осень всему виною...
* * *

Смотрю, как луна
восходит вдали над горами,
сиянье струя, —
и впервые в кромешном мраке
самого себя различаю...
Снежным утром, после того как передали мне
привет от Роана65, посылаю ему ветвь сливы
с еще не распустившимися цветами

Я решил поутру,
что цветы так украсили сливу,
а не выпавший снег, —
но, увы, поднес мне прислужник
ветку сплошь в набухших бутонах!..
Ива и уходящие годы

Пролетают года.
Люди старятся и умирают —
но весенней порой,
как всегда, на привычном месте
ждет меня зеленая ива...
Цветы у старого храма

Тот, кто пыль66 городов
отринул и на гору Коя
от соблазнов ушел, —
ведь недаром в цветах опавших
видел он щемящую прелесть...
[ 420 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Опадающие цветы — словно дождь

Опадают цветы —
словно снежные хлопья кружатся,
а на Сага-горе67
буйным ливнем, хлынувшим с вишен,
разлились лепестки по склону...
Рассуждения во время поездки верхом

Верно, старость пришла.
Так мало осталось желаний!
И уже ни к чему
торопить, подстегивать плетью
сердца загнанную лошаденку...68
Горная хижина

Что ж, покину и я
суету нашей бренной юдоли —
ото всех вдалеке
заживу в пристанище горном
жизнью вольного дровосека!..

Татибана Акэми
Из сборника
«ПЕСЕНКИ ЮЛЫ,
ИЛИ МОИ МАЛЕНЬКИЕ РАДОСТИ»
* * *

Как хорошо,
когда, раздобыв у друзей
редкую книгу,
можешь потрепанный том
на первой странице открыть!
[ 421 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Как хорошо,
когда приготовишь, бывает,
тушь да бумагу,
и будто бы сами собой
с кисти польются слова!
* * *

Как хорошо,
когда уже месяца три
бьешься над строчкой —
и в какой-то заветный миг
оживут, заиграют стихи!
* * *

Как хорошо,
когда и жена, и детишки
рядом с тобою
дружно сидят за столом,
головы к чашкам склонив!
* * *

Как хорошо,
когда, на рассвете проснувшись,
выглянешь в сад —
и увидишь вдруг, что бутоны
превратились в цветы на вишне!
* * *

Как хорошо,
когда, на столе развернув
редкостный свиток,
чтенью предашься душой
и созерцанью картин!
[ 422 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Как хорошо,
когда разговоры ведешь
не с простофилей —
что про давние времена,
что про наш, сегодняшний день!
* * *

Как хорошо,
когда рыбы наваришь котел
на всю ораву
и ребятишки кричат:
«Ой, вкуснота, вкуснота!»
* * *

Как хорошо,
когда развернешь наугад
древнюю книгу —
и в сочетаниях слов
душу родную найдешь!
* * *

Как хорошо,
когда проникаешь один
в истинный смысл
книги, чью скрытую суть
прочим постичь не дано!
* * *

Как хорошо,
когда со старинным дружком,
всласть насмеявшись
и поболтав просто так,
душу хоть раз отведешь!
[ 423 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Как хорошо,
когда подливаешь чайку,
угли мешаешь
и степенно беседу ведешь,
рассуждая о том да о сем.
* * *

Как хорошо,
когда, при своей нищете,
чашки расставив,
можешь спокойно сказать:
«Ешьте и пейте, друзья!»
* * *

Как хорошо,
когда беспокойные гости
рано ушли
и никто тебе не мешает
с головой погрузиться в книгу!
* * *

Как хорошо,
когда угощают в гостях
лакомым блюдом —
например, подадут с пылу с жару
запеченный соевый творог!
* * *

Как хорошо,
когда новую славную кисть
где-нибудь купишь,
принесешь домой, прополощешь
и наконец попробуешь в деле!
[ 424 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Как хорошо,
когда после долгих трудов
книгу захлопнешь
и сидишь, любуясь громадой
переписанного трактата.
* * *

Как хорошо,
когда созерцаешь закат
в горном селенье
или в чистом поле близ храма,
где уж точно предложат: «Ночуйте!..»
ШУТОЧНЫЕ СТИХИ69
* * *

По лицу моему
догадавшись, что вскоре родится
замечательный стих,
суетится на кухне хозяйка,
собирает торжественный ужин...
* * *

В «барсучьей норе»,
в убогой моей комнатенке
вплотную сидят
на обед приглашенные гости,
неуютно поджав колени...
* * *

Всего лишь одну
пустили мы чарку по кругу,
вино подогрев, —
и, увы, не видно довольных,
раскрасневшихся физиономий...
[ 425 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Вот уж ночь на дворе.
Гости, верно, не очень-то сыты.
На кого ни взгляну,
все нахмурились и надулись,
будто ждут еще угощений...
* * *

И ватага гостей,
и сам злополучный хозяин
мнутся, сжавшись в комок, —
изо всех щелей поддувает
в обветшалом тесном домишке.
* * *

В доме мороз.
Съестное подъели до крошки.
Гости мои,
нещадно толкаясь локтями,
подбираются к самой жаровне...
* * *

«Вот стихия моя, —
твердит неизменно Акэми, —
ради низменных дел
не ударю палец о палец,
лишь стихами я пробавляюсь!»
* * *

Как ласкает слух
расчудесный этот звук:
«буль-буль-буль-буль-буль» —
из бутылки полилось
струйкой тоненькой саке...
[ 426 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Могила воителя Ёсисада 70

На камне надгробном
я надпись скупую читаю:
«Здесь пал он в бою» —
как будто повеяло с поля
дыханьем осеннего вихря...
* * *

Каких бы лишений
тебе ни пришлось претерпеть
на благо отчизны —
о славе и чести своей
в бою не забудь, самурай!
* * *

О судьбах отчизны
я ночью бессонной грущу,
и в отблеске лунном
рисует мороз на стекле
несущий спасение меч...
* * *

В душевной борьбе,
в тревоге о судьбах отчизны
на свете я жил,
одержим единым желаньем —
наболевшее выразить кистью...
* * *

Друг мой далекий!
В непроходимых горах
ты поселился —
не затем ли, чтобы стеречь
распустившиеся цветы?..
[ 428 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Много весен назад
перестало тоскою томиться
и грустить о былом
в этом горном уединенье
закаленное скорбью сердце...
* * *

В неведомом мире
за гранью пристрастий земных
всегда и повсюду
буду я слагать пятистишья —
как привык в этой жизни бренной...
* * *

Знаю, только в одном
отрада моя и награда —
в сочиненье стихов, —
где б я ни был и что бы ни делал,
на земле или там, на небе...
* * *

После того
как покину приют свой непрочный,
бренную плоть, —
не останется больше преграды
между мною и мирозданьем!..
В день, когда мне грустно

Немного мне нужно:
один понимающий друг
для умной беседы
да один пейзаж по соседству,
чтобы только им любоваться...
[ 429 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Всего-то лишь друга
да глазу приятный пейзаж...
Но если и это
мне заказано — принимаю
жизнь любую в своей Отчизне!

Окума Котомити
* * *

Того и гляди,
подхваченный ветром осенним,
с вершины сосны
умчится в ночные просторы
едва народившийся месяц...
* * *

Дремоту прогнав,
на небо ночное гляжу —
взошла ли луна?
У самой подушки моей
о чем-то сверчок верещит...
Горная хижина

Только и слышу
от фанфаронов столичных:
«Вот хорошо бы
в здешних краях поселиться!»
Как же! Заманишь их в горы!..
Муравей

«Вот он, смотрите!» —
мне ребятишки кричат,
да уж куда там!
Как углядеть старику
эту букашку в траве?..
[ 430 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Ночною порой
из дома смотрю, как снежинки
над садом кружат,
мерцая и переливаясь
в проемах светящихся окон...
* * *

Трудно, должно быть,
властвовать и управлять!
Стоит случайно
вырвать один волосок —
болью все тело пронзит...
* * *

Старец столетний,
от молодых услыхав,
что где-то в мире
снова случилась беда, —
только смеется в ответ...
* * *

Вот и сегодня
до дому еле дополз —
скоро уж, видно,
выйду из этих ворот,
чтобы назад не прийти...
В ожидании цветения сливы

При виде бутонов,
что утром раскрыться должны
на сливе близ дома,
сегодня сосед мой весь вечер
счастливую прячет улыбку...
[ 431 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Вот ведь малышка!
Ножками ходит уже,
а маму просит,
чтоб понесла на спине, —
так-то приятней, поди!
* * *

Думаю с грустью:
как ни длинны вечера
порой весенней,
но ведь пройдут и они,
станут далеким «вчера»...
* * *

Я светильник задул —
и не стало в то же мгновенье
всех привычных вещей.
Лишь одно у меня осталось —
сердце в дряхлом, немощном теле...
* * *

Оттого-то как раз,
что сам не богат и не знатен, —
созерцая сей мир,
я цветы называю цветами,
а луну неизменно луною...71
* * *

Лето настало,
но стоило только раскрыть
сложенный веер —
и в рисунке вновь оживают
очертанья дымки весенней...
[ 432 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Ворона

Птенцы-то в гнезде
совсем уже взрослыми стали,
а ей все одно —
покормить норовит из клюва
оперившееся потомство!..
* * *

Ночью где-то в саду
лист сухой, сорвавшийся с ветки,
тихо прошелестел,
а почудилось — он приземлился
возле самого изголовья...
* * *

Облетели цветы,
и теперь уж ничто не украсит
старый, глохнущий пруд —
ни единого лепесточка
не осталось на темной глади...
* * *

В эти долгие дни
сколько раз, томимый бездельем,
праздно я наблюдал,
как неспешно проходит солнце
весь свой путь от восхода к закату...
* * *

В пору цветенья
как будто бы даже шипы
стали помягче...
Наломал диких роз охапку,
а царапины — ни единой!
[ 433 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Смотрю на цветы с ложа болезни

На бок поворочусь,
чтобы лучше увидеть с постели
вишни там, за окном, —
и никак не могу надивиться,
что цветы на ветвях все те же...
* * *

У закрытых ворот
с рукою, протянутой к дому,
старый нищий застыл —
лепестки цветов подаяньем
на ладонь тихонько ложатся...
* * *

Всего лишь на сун
дверь хижины приотворили
ночною порой —
и пахнуло в лицо из сада
ароматом цветущей сливы...
* * *

Сквозь густой снегопад,
все дороги надежно укрывший,
вижу, как на мосту
встала перед сугробом лошадь,
отказавшись тащить телегу...
* * *

Да ежели взять
хоть картофелины, к примеру, —
и у тех под землей
прижимаются ребятишки
поплотней к материнскому боку...
[ 434 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Малютки еще,
и сами таких же малюток
готовы пригреть! —
Подобранных птенчиков нянчат
деревенские ребятишки...
* * *

На тропинке в полях
я застигнут ливнем осенним.
Тотчас зонтик раскрыл —
и сверкнули крупные капли
в замутненном лунном сиянье...
* * *

До чего же смешно
снова слышать собственный голос!
И кричат, и кричат,
и опять кричат ребятишки,
а в ответ раздается эхо...
* * *

Невозможно смотреть,
как бабочка машет впустую
перебитым крылом! —
Побывав в руках у мальчишек,
снова хочет взлететь, бедняга!
Горная хижина

Прозрачной воды
зачерпнув из горной протоки,
в ладонях своих
вижу скверне мирской и тлену
недоступное отраженье...
[ 436 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Пожил здесь — и опять
одиночество гложет ночами.
Неужели же нет
в этом мире гор, чтоб навеки
захотелось там поселиться?..
* * *

До вчерашнего дня
под скорлупкой яичной сидела
вся цыплячья орда —
а сегодня пищат, толкутся,
корм клюют у меня с ладони!..
В лунную ночь не могу раздобыть вина

Месяц больно хорош!
Спросил, не найдется ли выпить, —
а служанки в корчме
все хихикают без причины
и ни слова не отвечают...
* * *

Дряхлой плоти моей,
я знаю, теперь уж недолго
землю обременять —
в дальний путь без конца и начала
скоро, скоро тронется странник...
* * *

«Пора уж вставать», —
размышляю утром в постели,
да невмоготу!
Отодвину прочь изголовье —
и опять на ладонь прилягу...
[ 437 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Одинокий олень
уходит все дальше и дальше.
Вот мелькнул меж стволов —
и, насколько хватает взора,
никого на горной тропинке...
* * *

Не пойму я, зачем
любоваться луною с друзьями?
Ведь луна-то одна
путешествует по небосводу —
вот один и любуйся ею!
* * *

Не успел залатать —
и снова, глядишь, прохудился
мой истлевший наряд...
За такими-то вот делами
пролетели весна и осень.
* * *

Право, нет у меня
ничего своего в этом мире,
кроме этих вот гор
и морей, что собственноручно
на картинах изображаю...
* * *

В тусклом свете луны
дверцу хижины приотворяю —
посмотрю-ка еще,
как под сенью осенней ночи
мелкий дождь без устали сеет...
[ 438 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Когда за вином
со старым знакомцем сойдешься
и пьешь без конца —
неизвестно, в чем больше хмеля:
то ли в чарках, то ли в беседе...
* * *

Опавших цветов
давно уже нет и в помине,
но чудится мне —
до сих пор пропитана спальня
ароматом цветущей сливы...
* * *

Соловьиная трель
прозвучала под сводами леса, —
все дела позабыв
и дороги не разбирая,
наугад бреду по тропинке...

КАНСИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Исикава Дзёдзан
Раздумья

Ради жизни безгрешной я прах городов отринул.
Сколько лет, как хвала и хула меня не тревожат.
Тридцать весен ночами сидел я без сна с лампадой,
Вняв соблазну раздумий — не алых одежд придворных.

Гэнсэй
Мой новый дом

О новом доме моем пока не знает никто.
Один я забрел сюда, блуждая весной в горах.
Посуду хотел помыть — вода в ключе горяча.
Стал сутры читать, гляжу — а вечер еще далек.
Лишь дымка да облака приходят в гости ко мне.
Колышутся у дверей побеги душистых трав.
С сосною рядом бамбук нашел приют среди скал.
По склонам, в тени лесов медлительно тает снег.

Араи Хакусэки
На посещение могилы учителя Дзюнъана
в зимний день

В полдень морозный по склону холма спускаюсь.
Болью в душе звучат надгробные строки.
Вижу, учитель, теперь над вашей могилой
Лишь облака белоснежной чредой проходят.
[ 441 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Гион Нанкай
Рыбак 72

В простой одежде, в соломенной шляпе,
с удочкою в руке —
Рыбак не носит шапки придворной,
не нужно ему карет.
Всю жизнь он проводит в утлой лодчонке,
плывет по волнам сквозь мглу.
Его не страшат ни холодный ветер,
ни зимний снежный буран.
В товарищах числит снежную цаплю
да чаек береговых.
Меж водорослей белесых и бурых
к стремнине плывет ладья.
Немало опасностей поджидает
на глади озер и рек,
Но в странствии по излукам мира
заведомо больше их.
* * *

В просторах ночных под ветром
прибрежный тростник вздыхает.
В сиянье луны осенней
кружит над землею фея.
Певучие струны лютни
манят гусей перелетных.
Мерцает призрачно иней
в холодном морском тумане.

Минагава Киэн
Прощание

В Эдо окончился ливень. У переправы южной
Мы конец привязали и поднялись в корчму.
Там, захмелев, позабыл я в Осака путь обратный,
И ты указал со смехом на Млечный Путь в небесах...
[ 442 ]

КАНСИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Любуюсь отдаленным дождем
с веранды,
выходящей на берег Камо73

Чарка в руке, любуюсь
простором небес с веранды.
Прохладу дождя впитали
камышовые шторы.
Вот уж просветы в тучах
сумерки заполняют,
На десять ри над рекою
сиянье зари вечерней.

Рикунё
Морозное утро

Утром проснулся — а иней
уже сошел с изголовья.
Яркое солнце сквозь сёдзи
светит, слегка пригревает.
Лежа в постели, смотрю я,
как озябшие мухи
Ползают за окошком,
падают, вновь взлетают.
* * *

Вьюнок, что рос у колодца,
я пересадил подальше,
Но лозы ползли упрямо
опять на старое место.
И вот гляжу — захлестнули
колодезную веревку.
Что делать! Теперь к соседям
хожу с утра за водою74.
[ 443 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Кан Садзан
* * *

Вот уже двадцать с лишним дней
наше селенье обходит дождь.
На перекатах начала
пересыхать и мелеть река.
В полдень стрекочет что есть сил
в храмовой роще рой цикад.
Форель в тени домов продает
мальчик, пришедший с окрестных гор.
* * *

Над домом моим в селенье лесном
из звезд холодных блестящий нимб.
Случайное облачко зацепив,
к нему вершиной примерз кипарис.
В соседнем дворе суета и шум,
да вот непонятно — из-за чего?
Ах, это охотники принесли
оленя, подстреленного в горах!
* * *

В южном зале светильник
нарочно не зажигаю.
Льется в сумраке ночи
цикад безумолчный стрекот.
Вместе с гостем любуюсь:
вдали над горной грядою,
Кроны сосен объемля,
луна огромная всходит...
* * *

Ленивый мальчик-слуга
еще не подмел у ворот.
Снег грушевых лепестков
вечерним ветром согрет.
[ 444 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Две бабочки взапуски
кружатся в танце хмельном.
То в южном зале они,
то в северный полетят...

* * *

Ветер яростный тронул
ветви цветущей сливы —
Лепестки опадают
прямо в кресло поэта.
Глядь — цветок возвратился
и уселся на ветку.
Присмотрелся получше —
да ведь бабочка это!

История, услышанная
на дороге Биттю

Люди в деревне словно с ума посходили.
Только и слышно: «Чиновник с ревизией прибыл!»
Дня не проходит, как снова у старосты в доме
Ломится кухня от самой изысканной снеди.

Читаю зимней ночью

Снег на горную хижину лег.
Сгустились тени дерев.
Смолкли дальние колокола.
Ночь безмятежно тиха.
Книги неторопливо собрав,
в раздумье долго сижу.
В лампе синяя нить фитиля —
дум на тысячи лет.
[ 446 ]

КАНСИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Рай Санъё
* * *

Встретил в пути корейцев,
потомков пленников давних,
Что ремеслом гончарным
кормят свою деревню.
Радостно, право, думать,
что из японской глины
Лепят они поныне
в форме корейской сосуды75.

* * *

На ярмарке повстречал я приезжих торговцев с Юга.
Они пополам с китайским на варварском говорили,
Но знали отлично цены имперским кистям и туши,
Потому что бывали дважды в самом Пекине.

Монголы идут

Вихрь над морем Цукуси мраком окутал небо.
Что за орды сокрыли гладь морскую от взора?
Это идут монголы! С севера надвигаясь,
На восток и на запад, ненасытные, рвутся.
Запугали, злодеи, вдову из семейства Чжао76,
А теперь, укрепившись, Стране Мужей угрожают.
Словно в котле вскипает ярость Таро Сагами77.
Воины, стражи моря, в бой как один готовы.
Это идут монголы! Мы не ведаем страха!
Лишь с Востока приказов, что гор превыше, страшимся.
Так вперед! Без пощады перережем проклятых,
Дружно мачты повалим, на корабли взобравшись,
В плен возьмем полководцев, грянем мы клич победный.
Но горе нам! Вихрь с Востока относит в море армаду —
Не даст он мечам японским омыться в крови шакалов.
[ 447 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Янагава Сэйган
* * *

За пределом столицы, как море, бушует весна...
Певчих птиц ты любил да цветы, а чинов не желал.
Но напрасно гордится возвышенным сердцем поэт —
В ветхом рубище, нищим, кто в силах по свету бродить?
Травы блекнут. В тумане твой дух к небесам воспарил.
Дождь над горною кручей. Как зябко в могиле костям!
Помню, скоро увяла под ветром глицинии ветвь,
Оплетавшая гроб, что был тоньше древесной коры.

Нагасаки

Горные пики полукольцом
пронзают простор небес.
Тучи над морем, деревья меж скал
в мареве голубом.
Сгрудились тесно, один к одному,
в жилых кварталах дома.
Храмы по склонам окрестных гор
выстроились чредой.
Вот на закате прогудел
в голландской фактории гонг.
Вьются под ветром вечерним флажки
на китайских судах.
Уж двести лет благоденствуем мы,
нашествий не страшась.
Варвары только заходят в порт,
чтобы уйти назад.

На смерть поэта Рай Санъё

В столице под вечер дождь моросил
и ветер осенний был студен.
Я перед отъездом сложил строку,
чтоб пару составить твоим стихам.
[ 448 ]

КАНСИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

На желтых цветах от лампады блик —
все, все унеслось, как вчерашний сон...
Уже на Востоке услышал я,
что друга не стало, — и мир померк.
Премудрость истории никогда
никто не постигнет так, как ты.
Твой стих обнажен до самой кости.
Душа несравненная в нем живет.
А ныне от дел земных отошел...
О Янь Хуэй, кисть ему отдай!
Деяний бессмертных летопись
пусть ныне ведет в мире ином.

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ
И НАСТАВНИКОВ

Фугай Экун
* * *

Старый монах обитает в пустынных горах.
Ночью и днем тишина и покой вокруг.
Спустится в город — каждый зайти норовит.
Мир этот бренный — вместилище суеты.

* * *

В горном гроте один тоскую по другу
да внимаю посвисту вольных пташек.
Задувает ветер — и с ним в пещеру
долетает журчание струй потока.
Не во сне, наяву порой отшельник
улетает вдаль от земного мира.
Тишина и покой царят повсюду,
благодатью полнят дух мой и разум.

ХОТЭЙ 78
(подписи к рисункам)
* * *

Он живет не в нищете —
богатств у него сверх меры.
Указует пальцем луну,
обретая Путь в созерцанье.
[ 450 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

* * *

Отчего сияет луна
и ветер мчит в поднебесье?
Жизнь его — созерцанье небес,
звучанье сутры.
* * *

Отчего так радостно он смеется?
Не от мира сего его улыбка.
Он живет в миру и в своей природе
находит радость.
* * *

Кто возьмется судить об этом монахе?
Он дороден и светится благодатью.
Он смеется, старый шутник,
и бродит один по свету.
БОДХИДХАРМА
(подпись к портрету)
* * *
79

Этот старый варвар , сидевший лицом к стене,
он привел в смятенье всех подвижников дзен.
Миновала тысяча лет, и десять тысяч пройдет —
но сумеет ли кто-то хоть что-то уразуметь?
Этот старый варвар, сидевший лицом к стене,
чьи глаза горели, как светильник в ночи, —
Он за много лет ни слова не проронил,
но Ученье его дошло до наших дней.
* * *

В пустоте небес ястреб кружит на ветру.
Воробьи внизу не скроются за плетнем.
Словно камень, ястреб падает с высоты —
И тогда пичуги трепещут пред ним.
[ 451 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Предсмертное стихотворение

Пусть на ветру шелестит листва,
не передать ее красоты.
В каменной ступе плоть моя —
над бренным миром посмеюсь.

Манъан Эйсю
Неприкаянный странствующий монах

Прохожу сквозь заставу дзен без ворот.
Не оставив за собою следа,
словно облако или речной поток,
И не знаю, на которой из гор
суждено найти пристанище мне.

Гэссю Соко
* * *

Все в погоне за почестями, за наживой —
лишь о том и пекутся в суетной жизни,
Но есть ведь солнца жар, дуновенье ветра —
только в них отрада и обновленье.
Вот приходит весна, приглушенным светом
наполняя проснувшиеся долины.
Высоко в горах, в мирном безмолвье
предаюсь созерцанью в день весенний.
* * *

Я под сенью дерев весну встречаю.
Все вокруг просыпается к новой жизни.
Странен вид монаха простому люду,
но и в Новом году Закон в его сердце.
[ 452 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Всюду, всюду, насколько хватает взора,
простираются горы в зелени вешней.

* * *

Осуши бескрайнее море — найдешь Дракона.
Сото-Дзен80 — ручей, стремящийся вверх по склону.
Пробудившись к жизни, дышу свободно.

Блаженный Хотэй

Перст его на луну указует,
Но ведь сам тот перст луной не станет.
Чтоб познать его дух, спроси луну в небе.
На земле он Хотэй, в небесах Майтрейя81,
Задаю вопрос: един ли образ?

Подпись к свитку
с портретом Бодхидхармы

Ничего Бодхидхарма не смыслил в дзен!
Веет свежий ветер, сияет в небе луна...

Подпись к свитку
с портретом Бодхидхармы

Тот индийский монах не говорил по-китайски.
Девять лет сидел, отвернувшись к стене, в пещере,
Ничего там не делал, не промолвил ни слова —
И вот это люди назвали «Дзен Бодхидхармы»!

К статуе Будды в Нара

Девять веков назад изваянье отлили в бронзе.
Дважды горели над ним деревянные своды храма.
Всем на свете явило оно могущество Всеблагого —
И вздымается к небесам золотистое тело Будды.
[ 454 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Байсао
* * *

Городские кварталы — мое прибежище ныне.
Посреди суеты, в сердце торжища пребываю.
Мой единственный друг, поддержка мне и опора —
Крючковатый, крепкий и гладкий дорожный посох.
В вечном шуме улиц и толчее базаров
Я постиг суть вещей, проникся Путем безмолвья.
Принимаю жизнь повсюду такой, как вижу,
Где бы ни был я, ведь Истина неизменна.
* * *

Я скитаюсь за пределами мирозданья,
Постигаю формы вещей себе на радость.
Бестолковый, никчемный, старенький простофиля,
Что едва наскребает на жизнь, торгуя чаем.
Прозябаю впроголодь — питаюсь ростком бамбука.
Обитаю в хижине с одним прорезным окошком.
Проезжают мимо повозки, проходят люди.
То царит тишина, то снова шум донесется.
* * *

В комнатушке у очага гость и хозяин.
Утлый мой приют под сенью высоких сосен
Рядом с храмом, где угнездились боги и будды.
Ветерок в вышине шуршит ветвями деревьев,
Выметая скверну жадности и тщеславия.
* * *

Обучаю мудрости дзен,
возрождая ученье древних,
Занимаясь в жизни притом
всего лишь продажей чая.
Не волнуют нисколько меня
ни позор, ни слава,
Но монеты в полый бамбук
на черный день отсыпаю...
[ 455 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Громко булькает над очагом
чайник с чистой водой ключевой.
Шляпа в дырах, ветхий халат,
копоть чайная на лице.
Но не думайте, что старик
почаевничать вас позвал,
Ибо хочет он одного —
пробудить вас, смертных, от сна.
* * *

Нынче утром я перебрался
в средостение старой столицы.
Окунаюсь в скверну мирскую,
но от пагубных уз свободен.
Постираю платье, помою
миску в чистом потоке Камо,
Наблюдая, как в мелкой зыби
образ полной луны дробится...

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ О ТОРГОВЛЕ ЧАЕМ
* * *

Не буддийский монах, не даосский,
не ученый-конфуцианец —
Загорелый жилистый старец
с убеленными волосами.
Все считают, я праздно слоняюсь,
помаленьку торгую чаем,
Им неведомо, что мирозданье
в этой чайнице уместилось.
* * *

В десять лет я покинул родимый дом
и презрел соблазны жизни мирской,
А сегодня, беден, немощен, стар,
вновь в миру доживаю недолгий век.
[ 456 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Сам смеюсь, что похож на летучую мышь, —
загорел на солнце и весь иссох,
Ничего не попишешь, какой уж есть!
Старый чаеторговец — вот кто я!
* * *

Семьдесят лет изученья дзен
ничему научить меня не смогли.
Я расстался с рясой, бросил в чулан —
и теперь она пылится в углу.
Ни священнодействий, ни дел мирских
я теперь и близко знать не хочу.
Кипячу на огне чаек для гостей,
чтобы голод хоть чуток заглушить.
* * *

Нищета и недуги, недуги и нищета —
В жизни больше нет ничего — Пустота повсюду.
Только свет холодной луны за окошком в ночи
На пути к прозренью мой дух озаряет.
Дзенский монах Кио сменил имя на Мудзи Дарю
и сложил это стихотворение
в ознаменование открывшегося перед ним Пути

Этот подслеповатый старик с большой чудинкой.
Рано он постригся в монахи и принял схиму.
Исходил он сотни дорог — искал прозренья.
Поносили его порой, палками били.
Он скитался в снег и мороз, да мало толку.
Голова как тыква, морщинистый, почерневший,
Он на старости лет придурковат, как прежде.
Пропитанье себе добывает, торгуя чаем.
* * *

Сосны встают до небес,
их вершины тучи пронзают.
Хаги кусты в росе
колышет осенний ветер.
[ 457 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Чистой студеной воды
зачерпну из речной протоки.
Шествует белый журавль
передо мной на тропинке.
* * *

Нынче запад, завтра восток — забавно, право!
Да ведь как еще, коли мир стал твоим домом?
Если спросит кто из друзей, где этот старец,
Знайте: вниз по реке ушел к мосту Фусими.

Хакуин Экаку
* * *

Отраженье луны ловит, ловит в воде обезьяна.
Только смерть ее остановит в этом стремленье.
А когда наконец рухнет с ветки, в пруду исчезнет,
Озарится мир лучезарным чистейшим светом.
* * *

Пустота пустот — войти в нее так непросто!
Наша плоть и наш дух в ней равно должны растаять.
Рай и ад для нее — соломинки мирозданья.
Царство Будды — ничто, и царство демонов тоже.
Внемли: песнь соловья раздается в снежной пустыне.
Зри: черепаха с мечом вскарабкалась на светильник.
Чтоб покой обрести, радей до седьмого пота!
* * *

В прошлом, и в настоящем, и в будущем все непросто,
Но зато надо мною безоблачно нынче небо.
Ночью сижу в раздумье — донимает промозглый холод,
Лунный отблеск в окошке, аромат цветения сливы...
[ 458 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Песнь дзенского созерцания

Все живые твари — не что иное, как Будда.
Так вода, замерзая, неизбежно заледенеет.
Без самой воды и льда никогда не будет.
Невдомек живущим, что истина рядом с ними.
В дальних далях ищут ее, множа печали, —
Ну ни дать ни взять словно те, что, забравшись в воду,
Изнывают от жажды там, просят напиться.
Будто блудный сын богача, уйдя из дома,
Затерялся средь бедняков, забыв дорогу обратно.
На Шести стезях бытия исток всех бедствий —
Тьма невежества в вечном таинстве превращений.
Разве те, кто из тьмы переходит во мрак кромешный,
Смогут быть свободны от уз рожденья и смерти?!
Суть Закона сокрыта в ученье Большой колесницы.
Всех достоинств его не описать словами.
Шесть путей добродетели в нем: Благодеянье,
Соблюденье правил, Благодаренье Будде,
Покаяние, Очищенье духа и важнейшее —
Раденье Закона ради.
Ведь одно раденье, только ночь в созерцанье
Искупает все те грехи, что свершил доселе.
Так воспойте хвалу и ступайте на путь Закона —
Будет вам за то благодать в награду и радость.
Но еще важнее себя самого постигнуть,
Заглянуть в свое естество, в свою природу,
Ибо нет природы своей — все наважденье.
Так откройте врата: все едино в нашей природе.
Путь един — он нигде не двоится и не троится.
А когда в бесформенном вы обретете форму,
Поразмыслите, что приездом считать и что отъездом,
И когда поймете, что мысль — производное от бездумья,
Что лишь глас Закона ваши песни и пляски, —
Как бескрайни будут небеса Просветленья!
Воссияет луна четверичной мудрости в небе.
Что еще и желать?! Мудрость сфер пред вами открыта.
Высшей истины смысл проявится непреложно.
В землю Лотоса путь отныне лежит пред вами.
Обретет ваша плоть могущество в теле Будды.
[ 459 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Гэнро Орю
ИЗ ПОЭТИЧЕСКИХ КОММЕНТАРИЕВ К КОАНАМ
* * *

Все былые друзья моего детства
Нынче стали известны и знамениты.
Кто вникает в премудрость древних учений,
Кто строчит один за другим трактаты.
Я же стар становлюсь, ни на что не годен.
Из друзей остался лишь дождь вечерний.
Возжигаю под вечер куренья в келье —
Только ветер шуршит бамбуковой шторой...
Монах спросил: «Чего достигали великие мастера
прошлого, когда обретали Последнюю степень прозрения?
Ведь они походят на воров, что проникли в пустующий дом»
ГЭНРО:

Ступали они по острым клинкам мечей,
По тонкому льду едва замерзшей реки,
Входили они и в тот пустующий дом,
Отнюдь не лелея мыслей о воровстве.
Вернувшись затем в свой ветхий земной приют,
Встречали они, как и все, восход поутру,
А ночью луна и звезды светили им.
Бродили они по улицам городов,
И ветер странствий их овевал в пути,
А под конец, открыв заветную дверь,
Они вступали в сокровищницу свою,
Не зная страха, сомнений и смутных грез, —
Ведь изначально их выбор туда и вел.
Монах спросил: «Какими глазами смотрят те,
кто прошел путь перевоплощений во всех пяти мирах?»
ГЭНРО:

Весь огромный мир — мой сад вовеки.
Распевают птицы в нем мои песни.
[ 460 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Дуют ветры — и это мое дыханье.
Это я танцую с обезьянами на деревьях.
Это я свободен, как вольная рыба в море.
В тысяче озер отражен вечерний месяц,
И ничто не затмит его ясный образ.
Дорог мне и каждый цветок весенний,
И багряный лист осенней порою.
Вот в чем таинство перевоплощений!

Инок Рёкан
* * *

Словно лист банана под ветром,
на полоски жизнь моя рвется.
Собираю для пропитанья
близ тропинки коренья, травы,
Приношу бамбук и солому,
чтоб чинить дырявую кровлю.
Под луной всю ночь до рассвета
в созерцанье сижу, в раздумье —
Снова, залюбовавшись цветами,
позабыл домой возвратиться.
Вот к такой бестолковой жизни
я пришел, сам того не заметив,
С той поры, как познал впервые
дух Ученья в буддийской общине.
* * *

Прошлое миновало,
грядущее не наступило,
А того, что меж ними, —
настоящего — не существует.
Все меняется в мире,
ни в чем не найти опоры.
Столько имен, названий
рождается произвольно.
[ 462 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Что же в праздном безделье
растрачивать годы жизни?
Нет резона держаться
за обветшавшие догмы,
Нет нужды поклоняться
новомодным причудам.
Сердцем правды взыскуя,
сердце стремись постигнуть.
Поиск и размышленье,
размышленье и поиск.
Лишь пройдя до предела
все дороги исканий,
Ты поймешь, как неверно,
скверно пожил на свете...
* * *

Откуда берется жизнь, куда исчезает?
Одиноко сижу в тиши, предавшись раздумьям.
Все гадаю, куда и как, зачем и откуда.
Вот и в бренной жизни моей череда изменений —
Отражение Пустоты в зеркале кармы.
Дни и годы летят, летят — что делать с ними?
Я, покорен карме, во всем нахожу отраду...
* * *

К двери моей намело
лепестки с вишневых деревьев.
Опадают цветы
под птичий немолчный щебет.
Рассвело — за окном
восходит вешнее солнце.
Струйкой тянется дым
от палочки благовоний.
* * *

На исходе весна,
подросли душистые травы.
Лепестки плывут по реке —
отцветает персик.
[ 463 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Я в житейских делах
никогда ничего не смыслил —
Но вот этой красе
не устаю дивиться...

Поднявшись с ложа болезни

Занедужил — и вот,
не в силах подняться с ложа,
Столько дней лишь в мечтах
уносился к далям заветным,
Но сегодня с утра
все же встал и дошел до речки —
По теченью плывет
цвет персика облетевший...

* * *

Хижина моя
под названием «Мерка риса»82
Колокол большой
напоминает с виду
И стоит в лесу
под сводами криптомерий.
Стены изнутри
испещрены стихами.
Котелок порой
покрывается слоем пыли.
Дым над очагом
зачастую не вьется вовсе.
Одинокий гость —
старик с восточного склона —
В полнолуние
изредка постучится...
Все не мог я заснуть
погожей ночью осенней —
[ 464 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Встал и вышел во мглу,
прихватив неизменный посох.
Верещали сверчки
под осколками черепицы,
И шуршала листва,
облетая с дрожащих веток.
Из далеких лощин
доносилось ручьев журчанье.
Не спешила луна
подниматься над горной кручей.
Будто все так сошлось,
чтоб повергнуть меня в раздумье.
Миновали часы —
пропиталось платье росою...

* * *

Нынче просил подаянья —
как вдруг разразился ливень.
Переждать непогоду
случилось в маленьком храме.
Принимаю с улыбкой
плошку риса, чашку с водою.
Что в горах, что в деревне —
покой, простота и бедность...

* * *

Одиноко блуждая по горным склонам,
Я набрел на покинутую лачугу:
Покосились стены. Зайцы да лисы —
Лишь они навещают былую пустынь.
Подле купы бамбука — сухой колодец.
Том стихов под окошком весь в паутине.
В доме пол покрыт нетронутой пылью,
И порог зарос лебедой, бурьяном.
Причитают цикады — я их встревожил.
Созерцаю закат, объят тоскою...
[ 465 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Все превратности мира —
что облака в небе.
Пять десятков лет жизни,
как долгий сон, промелькнули.
Редкий дождик ночной
поливает мою лачугу.
Молча в рясе сижу,
смотрю в пустоту окошка.

* * *

С отрочества презрев
убогость мирской науки,
Посвятил я себя
ученью благого Будды.
Лишь баклага с водой
да плошка для подаянья —
Так весну за весной
бродил я нищим монахом.
А теперь мой приют
в горах, под сенью утеса.
Стала домом моим
лачуга с соломенной кровлей.
Краше музыки мне
пичуг веселые трели,
Облака в небесах —
мои друзья и соседи.
У подножья ручей
течет из светлой криницы.
Я порой прихожу
в ручье постирать одежды.
По утесам вокруг
вековые кедры да сосны —
И в поленнице дров
всегда у меня в достатке.
В простоте живу,
бесхитростно, на приволье.
И текут мои дни,
один за другим проходят...
[ 466 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

* * *

День за днем, день за днем
по-прежнему любо
С детворою играть
старому монаху.
Запасу для ребят
мячики на нитке
Да выпью вволю вина
в благости весенней!

* * *

Впереди, позади —
зеленеют горные склоны.
Белые облака
плывут на восток, на запад.
Если встретится мне
в пути такой же скиталец,
Что поведать ему?
Ведь ничто не ново на свете...

* * *

Затерялся мой скит
в дремучем лесу, в чащобе.
С каждым годом все гуще плющ,
все длинней лианы.
О делах мирских
сюда не доходят вести.
Только изредка
долетит напев дровосека.
Я при солнечном свете
сижу и латаю рясу,
А как выйдет луна —
твержу буддийские вирши.
Что сказать вам, друзья?
Коль суть хотите постигнуть,
Не гонитесь за многим,
не суетитесь втуне...
[ 467 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Жаль мне тех достойных мужей,
что самозабвенно
Изнуряют себя,
строча китайские вирши.
Подражают древним поэтам
ханьским и вэйским
И позднейших поэтов танских83
перепевают.
Что ни строчка,
то высокопарный образ,
Что ни стих,
то словесные выкрутасы.
Но напрасны старанья, —
сколько б ни накропали,
Не дано им излить в стихах
полноты душевной.
* * *

Я сижу в тишине,
внимая шороху листьев.
Одинокий приют
отринувшего соблазны.
Образы давних лет
давно уж в памяти стерлись.
Орошаю рукав
нечаянными слезами.
* * *

Возвращаюсь домой —
весь день просил подаянья.
Двери хижины
заросли буйным бурьяном.
Растопил очаг,
подбросил опавших листьев.
В тишине со свечой
читаю стихи Хань Шаня84.
[ 468 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Дождь шуршит в тростнике,
задувает ветер осенний.
На циновке прилег,
ногами к огню поближе.
Не о чем размышлять.
К чему и в чем сомневаться?..

* * *

Ночь холодна.
В убогой хижине пусто.
Только и есть в ней
что палочка благовоний.
Там, за стеной,
деревья бамбука в роще.
Рядом, на ложе, —
книги древних поэтов.
Светит луна
сквозь маленькое окошко.
Тихо вокруг —
лишь сверчок ведет свою песню.
Молча гляжу —
и ощущаю такое,
Что не передать,
не описать словами.

* * *

После ночного ливня
на дороге остались лужи.
Поутру так прохладна
трава у моей лачуги.
Вдалеке за окошком
зеленеют яшмою горы,
Словно шелк, серебрятся,
искрятся волны речные.
Слух от скверны очистит
звон ручья под скалою.
[ 469 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

На деревьях цикады
об осени распевают.
Для прогулки готовы
ряса, дорожный посох,
Но прелесть мирной округи
дом не дает покинуть.

* * *

Многих людей грызут
алчность и своекорыстье.
Копошатся, кишат —
как шелковичные черви,
Вечно в думах о том,
на чем бы еще нажиться,
И не знают они
ни роздыха, ни покоя.
Каждый год им несет
недуги, недомоганья,
С каждым годом растут
тщеславные их заботы.
Но однажды с утра
смерть явится их проведать —
Распростятся с добром,
не потратив и половины.
Все оставят они
другим, таким же, на радость,
А хозяев былых
имена позабудут скоро.
Право, жалко мне их —
напрасно живут на свете.

* * *

Бритоголовый монах,
много лет я один в дороге —
Продираюсь меж трав
навстречу порывам ветра.
[ 470 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Но куда ни приду,
все несут бумагу да кисти:
«Напиши что-нибудь!
Оставь нам стихотворенье!»
* * *

В хижине я один
внимаю ночному ливню.
В чем он, Великий Путь? —
Цветы вплетаю в тэмари85.
Если спросят меня,
что будущее готовит,
Мой ответ будет прост —
покой в скиту одиноком...
* * *

Этой ночью воздух свеж и прохладен.
Выхожу за калитку, сжимая посох.
Вдоль тропы вьются лозы плюща, глициний.
Кличет где-то выпь, кричат обезьяны.
С горной кручи вижу огни деревни.
Мерный звук стихов в кронах старых сосен.
Захотелось пить — к роднику склонился.
Ветерок. Луна в вышине сияет.
Дом заброшенный. Я, вперившись в небо,
Представляю себя журавлем в тех тучах...
* * *

Сам не помню, как долго живу
в хижине этой.
Сколько лет прошло с той поры,
как здесь поселился?
Коль устану — прилягу,
вольготно вытяну ноги.
Если сил достанет,
пойду прогуляться в горы.
Не тревожат меня
ни хула, ни хвала мирская.
[ 472 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Я покорен судьбе,
благодарен смертному телу,
Что досталось мне
от родителей в жизни бренной.
* * *

На растопку несу домой
из лесу хворост.
По неровной тропе
средь зелени гор шагаю.
Под высокой сосной отдохну,
посижу тихонько
Да послушаю птиц,
что поют весенние песни.
Постоялый двор
на дорожной станции Тамагава

Ветер и ливень унылы
порой осенней.
В тяжком пути непрестанны
странствия духа.
Грезы мои вдаль стремятся
от изголовья,
Но будит меня то ли дождь,
то ли шум потока...
* * *

Подле храма Каннон86
нашел я приют на время.
Я один, но вокруг
немало друзей зеленых —
На ветвях что ни лист,
то стихотворенье, право.
Иногда по утрам
в монашеской черной рясе
Отправляюсь в село —
просить в миру подаянья...
[ 473 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

За окошком щебет пичуг — опять весна наступает.
В созерцанье сижу, но душа не знает покоя.
Что ж, возьму, коли так, посох, плошку для подаянья,
Беззаботно пойду опять бродить по дорогам.
* * *

Вот и в этот дом пришел просить подаянья.
Холодок пробирает — скоро настанет осень.
В палисаднике скорлупки спелых каштанов.
Голоса цикад в прохладном воздухе стынут.
Отрешенный дух свободен от уз соблазна.
И в деяньях моих, и в помыслах безмятежность.
Сутру Лотоса87 при случае повторяю:
Разверну, прочту и опять сверну восемь свитков,
Что всегда со мной, куда бы ни шел я, странник.
* * *

В хижине моей одни лишь голые стены.
Доживаю век милостями людскими.
Только иногда заглянет друг ненадолго —
И сидим вдвоем, внимаем звону цикады...
* * *

Мой приют в глухой деревушке горной.
Ничего в нем нет — лишь голые стены.
Я ведь раньше был бродячим монахом —
не задерживался нигде подолгу.
Как же радостно было мне когда-то
в дальний путь паломником отправляться...
* * *

Целый день в селе просил подаянья,
А теперь сижу в холодке под утесом.
Я один — при мне лишь ряса да плошка.
Ну не чудно ли быть дзенским монахом!
[ 474 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Пустая плошка

Клич гусей перелетных
оглашает зимнее небо.
Оголенные горы.
Листва шуршит под ногами.
Возвращаюсь под вечер
в свой скит по тропинке горной.
Ничего нет сегодня
в плошке для подаянья.
* * *

Днем и ночью студеный ветер
продувает ветхую рясу.
Обнажились в лесу деревья —
лишь сухая листва по склонам,
И нигде уже не увидишь
запоздалых белых ромашек.
Мой приют стоит одиноко
близ большой бамбуковой рощи.
Лишь бамбук по-прежнему зелен —
ждет, когда вернусь восвояси.
* * *

Зря просил подаянья вчера,
насквозь пройдя всю деревню.
Отощал вконец — сколько дней
не бывало в достатке риса...
Толстым слоем иней покрыл
худую ветхую рясу.
И куда подевались они,
знакомцы, друзья былые?
Ни души нигде не видать —
во дворах пусто, безлюдно.
Возвращаюсь опять ни с чем.
Бреду к хижине горной.
Только вихрь осенний шумит
в сосновом бору, в дубраве...
[ 475 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Рис, что в плошке моей, —
подаянье со всей деревни.
Ряса тонка на мне,
зато в ней телу свободно.
Славно перекусил —
чего же еще мне надо?
Буду мирно стареть,
вкушая покой и волю.

* * *

Ночью видел я сон,
и было то наважденье.
Не могу рассказать,
что именно мне приснилось.
Помню лишь, что во сне
узрел всю Истину мира,
А проснувшись, гадал:
быть может, сон еще длится?..

* * *

Об одном мои думы —
о юности незабвенной.
Я в пустующем храме
сижу и читаю книгу.
Иногда подливаю
немного масла в светильник
И не слишком печалюсь
о том, что ночь будет долгой.

* * *

Я по узкой тропе
к подножью горы добрался,
Где на кладбище старом
могильных камней без счета.
[ 476 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Окружают погост
вековые дубы да сосны.
День подходит к концу,
налетает вечерний ветер.
Имена на камнях
давно уж поблекли, стерлись.
Даже родичам невдомек,
кто тут похоронен.
Подступают слезы к глазам.
Слова бессильны.
Опираясь на посох,
шагаю обратно к дому...

* * *

Минуло двадцать лет.
Я вернулся в края родные.
Ни родных, ни друзей —
кто умер, а кто уехал.
В храме колокол бьет.
К рассвету в смятенье думы.
Пусто, темно вокруг —
ни огонька, ни тени...

Далекому другу

Вешней ночью не спится —
гуляю около дома.
Кроны сосен и кедров
белеют клочьями снега.
Ярко сияет месяц
над дальней темной вершиной.
Сколько рек, сколько гор
сейчас, мой друг, между нами!
Сколько дум! Сколько чувств!
Всего не выразить кистью.
[ 477 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Небосвод надо мной, а внизу —
вокруг только горы.
Трапеза — жидкий чай
да отвар из протертой сои.
Целый год не встречал
умудренного высшим знаньем —
Лишь крестьяне порой
за хворостом в лес приходят.
* * *

Долго я по тропам бродил и вышел к храму.
За вершины западных гор садится солнце.
Листья ивы устлали двор и палисадник.
Стебли лотосов на пруду в воде студеной.
Надо мной каштаны, хурма с ветвей свисают.
Близ бамбукового плетня сверчка напевы.
А вокруг в закатных лучах дубы да сосны.
Так, обличье переменив, уходит лето.
* * *

Кто отринул желанья,
тот всем на свете доволен.
Кто взыскует богатства,
повсюду встретит препоны.
Трав, кореньев достанет,
чтоб утолить наш голод.
Право, рубища хватит,
чтоб прикрыть наше тело.
Я брожу одиноко:
то оленя встречаю,
То пою во весь голос
с детворой деревенской.
Слух очистит от скверны
рокот потока в скалах.
Сердцу несет отраду
шум сосен на кручах горных.
[ 478 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

* * *

Одинокий ночлег.
То дождь, то снова затишье.
Догорает свеча.
Одолевает дремота.
Вот опять за стеной
стучат размеренно капли,
И чернеет в углу
сучковатый дорожный посох.
Не согреет очаг —
для гостей угля не осталось.
Что ж, за книгу возьмусь —
согрею себя стихами.
Этой ночью стихи
проникают в самое сердце,
Да смогу ли себе
объяснить наутро такое?..
* * *

Право, кому я нужен
в этой суетной жизни?
Обитаю в лачуге
подле вершины горной,
А тропа зарастает
лебедой да бурьяном.
На плетне одиноко
маячит тыква-горлянка.
Слышатся за рекою
топоры дровосеков.
Я любуюсь рассветом
с жесткого изголовья,
Птичьим трелям внимаю,
в них находя отраду.
* * *

Вот и этот год окончится скоро.
Небеса послали холодную зиму.
Склон горы весь устлан палой листвою.
Нет и тени путников на тропинке.
[ 479 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

В очаге догорают листья и хворост.
Долгой ночью дождик стучит по крыше.
Сквозь дремоту я вспоминаю былое,
но дурные сны затмевают память...
* * *

Заболел и лежу в своей лачуге —
никто не придет проведать.
На стене висит потертая плошка —
давно не просил подаянья.
В палисаднике под окном завяли,
облетели глицинии грозди.
Лишь недужные сны мои всё витают
над горами и над полями,
А душой я вновь и вновь возвращаюсь
в ту соседнюю деревушку,
Где давно меня играть поджидает
детворы веселая стайка.
* * *

Посох мой пережил, видать,
немало прежних владельцев.
Лакировка сошла, а под ней —
прочнейшая древесина.
Этим посохом глубину
измерял я на переправах.
Он со мной повсюду делил
опасности и невзгоды,
А теперь у восточной стены
давно уж стоит без дела —
Год за годом время течет,
уходит время....
* * *

Солнце заходит, и шум в лесу затихает.
Я притворяю калитку в мой палисадник.
Где-то сверчки заводят напев вечерний.
Краски травы и листвы постепенно блекнут.
[ 480 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Я зажигаю палочку благовоний.
Ночью осенней сижу в дза-дзен, в созерцанье.
Коли озябну, наброшу еще накидку.
Истина дзен сокрыта в вечном раденье.
Время летит, а мы и не замечаем...
* * *

Дряхлая плоть моя
уже ни на что не годна.
Много весен в скиту
встречал я пору цветенья.
Вот и в этом году,
коль доживу, весною
Вновь проведать тебя
приду, приду непременно —
И услышишь тогда,
как стучит в калитку мой посох.
* * *

Нынче вор украл у меня
тюфяк и подстилку дзафу88.
Что ему убогий мой дом,
где двери всегда открыты?
На исходе ночь — я во тьме
сижу один у окошка.
Редкий дождь тихонько стучит
по листьям бамбука в роще.
* * *

В это зимнее утро
я оказался в храме.
То ли в цвету деревья,
то ли покрыты снегом.
С детворой деревенской
развлекаюсь беспечно —
И с оравой мальчишек
рьяно в снежки играю.
[ 481 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

В этот зимний день я один.
Было ясно, да помрачнело.
Собирался пойти гулять,
да, вишь, не собрался.
Старый друг заглянул —
принес вина и закуски.
Вот и славно! А я
достану тушь и бумагу.
* * *

Свиток с сутрой порой
из рук моих выпадает.
Голова клонится на грудь
в забытьи дремотном.
На подстилке сижу
перед книгою патриарха89.
То вблизи, то вдали
беспрерывно поют лягушки.
За бамбуковой шторкой
свеча — колышется пламя.
Просьба о подаянии

Одинокий приют —
всего-то на три циновки90.
Постаревшее, ветхое,
жалкое мое тело.
Я в лачуге своей
встречаю долгую зиму,
И мученья мои
не описать словами.
Ночью холод терплю,
питаюсь кашицей жидкой.
До прихода весны
недели и дни считаю.
Побираться хожу —
без суточной мерки риса
[ 482 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

До весны не дожить,
а добыть ее ох как трудно!
Что тут думать-гадать!
Как видно, конец приходит.
Вот сижу и пишу
об этом стихотворенье.
Как закончу писать,
отправлю старому другу...
* * *

Этот год, увы,
не похож на годы былые.
Все как будто бы то же,
да только уже иное.
Нет уж старых друзей —
куда они подевались?!
И от новых друзей
все реже приходят вести.
В эту пору, когда
опадает листва с деревьев,
В эту пору, когда
так угрюмы горы и воды
И нигде не найти
отрады взору поэта,
Безнадежной тоской
все вокруг наполняет душу.
Вечер

В этот вечер весь мир
вкушает прелесть покоя.
Ветви сливы в цвету
осенили кровлю веранды.
Высоко в небесах
повис полукругом месяц.
Приготовлено все
в гостиной для нашей встречи.
Кисть и тушь под рукой,
мы сидим, стихи сочиняем.
[ 484 ]

ПОЭЗИЯ БУДДИЙСКИХ МАСТЕРОВ И НАСТАВНИКОВ

Много лет я плыву,
как во сне, отдавшись потоку,
А сегодня — вино
и песни в доме у друга.
Но коль хочешь спросить,
что день грядущий готовит,
Я отвечу: опять
пойду просить подаянья...
* * *

Старая ряса моя — на латке латка.
Латка на латке — все так у меня и в жизни.
Тем и кормлюсь, что выпрошу в подаянье.
Дом мой зарос бурьяном и лебедою.
Ночью осенней стихи под луной читаю.
К вешним цветам ухожу, позабыв вернуться.
Был я когда-то монахом в буддийском храме.
Кто я теперь? Заезженный старый мерин...
* * *

Я постригся в монахи,
стремясь уйти из юдоли,
Удалиться в пределы
туманов и зыбкой дымки.
То часы коротаю
с дровосеками, рыбаками,
То с детьми поиграю
в их немудреные игры.
Что мне бренная слава
владык в этом бренном мире?
Что мне богов бессмертье? —
И в нем не найти отрады.
Где бы ни оказался,
повсюду буду я дома —
Так обрел в Шаолине
свой новый дом Бодхидхарма91.
Не страшны перемены,
что день грядущий готовит,
Если идти сквозь годы,
вкушая покой и волю.

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ
XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ХАЙКАЙ-НО РЭНГА

Мацуо Басё, Мукаи Кёрай,
Нодзава Бонтё
ГОРОДСКОЙ КВАРТАЛ
1

Бонтё

Городской квартал.
Запахи со всех сторон.
Летняя луна.
2

Басё

«Жарко! Жарко!» — голоса
от двора к двору летят.
3

Кёрай

Поле прополоть
не успели еще раз —
уж колосится рис.
4

Бонтё

Второпях стряхнул золу,
чтоб рыбешку поглодать.
[ 486 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

5

Басё

В здешних-то краях
и не видали серебра —
вот какой конфуз!
6

Кёрай

Так напыжился — и вдруг
меч за поясом застрял...
7

Бонтё

Из травы густой
страшная лягушка — прыг!
Вечер настает.
8

Басё

За подбелом собралась —
фонарь качнулся и погас.
9

Кёрай

Благодать Пути!
Из бутонов на ветвях
распустятся цветы.
10

Бонтё

Да, в Нанао, что в Ното,
Тяжеленько жить зимой...
11

Басё

Рыбью косточку сосать
подобает старику.
[ 487 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

12

Кёрай

Ключ в воротах повернув,
пропустил слуга дружка...
13

Бонтё

А служанки-то
все на ширму налегли —
и опрокинули.
14

Басё

Как купальня здесь бедна!
Лишь рогожки на полу.
15

Кёрай

Фенхеля плоды
осыпаются с ветвей —
лют вечерний вихрь.
16

Бонтё

И монах уже замерз —
возвращаться в храм пора.
17

Басё

По свету бредет
с обезьянкою циркач —
осенняя луна.
18

Кёрай

Полагается ему
заплатить раз в год налог.
[ 488 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

19

Бонтё

Пять-шесть бревнышек
прямо в лужу положить —
вот вам и мосток!
20

Басё

Перепачкались носки
в этой уличной грязи.
21

Кёрай

Меченосец-то
быстрей господского коня
впереди рысит.
22

Бонтё

А теперь и водонос
воду из ведра пролил.
23

Басё

На окошках и дверях
занавески из рогожи —
продается дом.
24

Кёрай

Перцы — «стражи потолка» —
красным цветом налились.
25

Бонтё

Только шорх да шорх —
плетут обувь из соломы
ночью под луной.
[ 489 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

26

Басё

Встала, вытряхнула блох...
Осень только началась.
27

Кёрай

Никого в ней нет —
мышеловка на боку,
перевернута...
28

Бонтё

Уж не запихнуть в паз
крышку старого ларя.
29

Басё

В шалаш на лугу
удалиться, там пожить —
и назад прийти.
30

Бонтё

Как же радостно узнать,
что выбрали твои стихи!
31

Бонтё

О, кому сказать,
сколько мук я перенес
от причуд любви!
32

Басё

В бренном мире всем дано,
как Комати, опочить...
[ 490 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

33

Кёрай

Отчего это?
Кашу нравится хлебать —
и при этом слезы лить?
34

Бонтё

Без хозяина, поди,
в кухне попросторнее.
35

Басё

На ладонь возьму —
пусть поползает и вошь
под вишнями в цвету!
36

Кёрай

Замерла недвижно дымка.
Тянет спать после обеда.

СЭНРЮ

Неизвестные поэты
* * *

Скучно гостю в веселом доме,
подавляет с трудом зевоту,
не слагает стихов —
тупо пялится, будто незрячий,
на луну в Сума...
[ 491 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

По лицу ничего не скажешь,
Благочинно лежит на ложе.
С перепою подох —
а послушать врача, выходит,
от тяжкой хвори...

* * *

Миновала весна —
одеяла в ломбард заложили,
выкупив москитные сетки...

* * *

На рассветной заре
он увидел, как безобразна
была девица...

* * *

Места, право же, всем хватает!
Места, право же, всем хватает! —
Я мочусь в ручеек,
а чуть поодаль кто-то свершает
обряд омовенья...

* * *

До чего у нас оживленно!
Как же празднично и оживленно!
Кто бы ни завернул,
все по поводу новобрачных
отпускают шутки...
[ 492 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ИЗ АНТОЛОГИИ «ИВОВЫЙ БОЧОНОК»92
* * *

Темнота и неразбериха!
Темнота и неразбериха!
Я пошел посмотреть
и еле вылез, как дегтем обмазан, —
распродажа в лавке...
* * *

Вот ведь как оно оказалось!
Вот ведь как оно оказалось!
Трубочист умыт —
оказалось на поверку,
знаю я его!
* * *

Сколько времени не был дома!
Сколько времени не был дома!
Из далеких краев
воротился, взглянул на младенца —
спасибо соседу!..
* * *

До чего же он притомился!
До чего же он притомился!
Замечательный врач,
да вот только никто в округе
к нему не ходит...
* * *

Два напарника повстречались!
Два напарника повстречались!
Священник и врач
улыбнулись хитро друг другу
и пошли себе дальше...
[ 493 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

А ведь так и есть, в самом деле!
А ведь так и есть, в самом деле!
Ведь из десятерых
превратятся со временем девять
в мерзких старушек...
* * *

«На ночь дверь запри!» —
вор женушку предупреждает,
идя на дело...
* * *

На невестке свекровь
вымещает все, что скопила,
пока была невесткой...
* * *

О дороге спросишь
крестьянина, что рушит рис, —
он пот сперва утрет...
* * *

Мать расщедрилась,
как пригрозил уехать
на службу в глухомань.
* * *

Врач Киёмори93
голым приблизился к ложу,
чтоб пульс послушать.
* * *

Чиновника сынок
преотлично научился
ручкой делать «цап»...
[ 494 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Бабке в деревню
письмо о рождении внука пришло —
будто бы качает младенца...

* * *

А в Маруяма
бывает, что родятся
без пяток детки!94

РАЗНЫЕ ЗАНЯТИЯ
* * *

Хороша работка:
у хозяина в ноздрях
считает волоски!

* * *

Лекари сошлись:
и судачат, как мила
будет вдовушка...

* * *

На всякий случай
лекарь объявляет вслух:
«Что-то плох больной...»

* * *

Прачки кормятся
тем, что им перепадает
от соседей грязь...
[ 495 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Чемпион сумо —
сгрудились болельщики
у его сосков...
* * *

Его послушать —
ясно же, что нужно все
делить пополам!
* * *

Ученье — что лестница:
чуть ступеньку пропустил —
и дальше никак...
* * *

По картинкам судя,
в аду куда интересней,
чем в наших краях...
* * *

Ох, и долго же
женский пояс кимоно
разматывать в постели!
* * *

Вот так похвала!
«А вы, милочка, и впрямь
завидная вдова!»
* * *

Жена в отъезде:
целый день он что-то ищет —
не знает, где лежит...
[ 496 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Наняла в служанки
вместо девушки старуху —
сюрприз для муженька...

* * *

Для всей округи
это больше не секрет —
только для мужа...

* * *

Молодой хозяин:
днем служанку отругает,
а ночью похвалит...

* * *

Боится жены —
знать, не шляется по девкам:
денежки целее...

* * *

Завела ребенка —
и теперь по кличкам знает
всех собак вокруг...

«ВЕСЕЛЫЙ КВАРТАЛ» ЁСИВАРА95
* * *

Умудренностью
нынче мы пренебрежем —
идем в Ёсивару!
[ 497 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Наступает ночь,
но зато светло, как днем,
в веселых домах...
* * *

И улыбочку
тщательно рисует гримом
девица-гейша...
* * *

Ну не странно ли!
Нарихира96 обошелся
Без дурной болезни...
* * *

Присев на ступу,
Преспокойно давит вшей —
Ну дошла, Комати!97
* * *

«Что? Еще письмо?
Да бросай его туда!» —
Умаялся Гэндзи...
* * *
БАСЁ:

На обочине
съеден лошадью моей
цветок мукугэ.
ПАРОДИЯ:

Подпорку плетня
возле корчмы придорожной
лошадь обгрызла.
[ 498 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

КЁКА

Хэдзуцу Тосаку
* * *

Там, над горной грядой,
облака ли, цветы ли белеют?
Облака ли, цветы?..
Так себя изводил я нещадно,
еле-еле дождавшись рассвета...98
* * *

Вот что мне по душе:
солений из бочки поболе,
вволю риса в котле
и бочонок саке в придачу —
небольшой, но зато бездонный!

Акэра-но Канко
* * *

Хорошо бы долги
поглубже в фундоси запрятать,
да не выйдет, увы!
До исподнего платье все в дырах
накануне Нового года...
* * *

Сколько раз детвора
Достать их напрасно старалась!
А сегодня, глядишь,
так и сыплются в пыль под ветром
огорошенные каштаны...
[ 500 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Нагата Тэйрю
* * *

Этот вишенный цвет
оттого мы так рьяно и хвалим,
что вот-вот опадет.
Может, так и надо, конечно,
только все-таки это как-то...

Карагоромо Киссю
* * *
САЙГЁ

И самый бездушный
печальному очарованью
не чужд в этот вечер —
бекас пролетел над болотом.
Сгущается сумрак осенний...
ПАРОДИЯ:

Столу без закуски
печальное очарованье
придаст баклажанчик,
поджаренный вместо бекаса.
Сгущается сумрак осенний...
* * *

И не знаю, что выше:
нота в песне кукушки лесной
или новые цены,
что за свежий бонит выставляют
перекупщики в рыбной лавке?
[ 501 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Ки-но Садамару
* * *

Пустишь ветры тайком —
и подумаешь: так же бесследно,
незаметно для всех
наша бренная жизнь проходит!
О, сколь кратки радости плоти!..

Ота Нампо
(Ёмо-но Акара)
* * *

В жизни я не слыхал
надоедливее жужжанья!
Ведь что ночью, что днем
«бум-бу», «бум-бу» — гудят повсюду,
не дадут и вздремнуть спокойно...99
* * *
ФУДЗИВАРА СЮНДЗЭЙ

Вот и вечер грядет.
Ветер осени в поле пустынном
так сегодня студен —
и кричат в траве перепелки
близ Деревни Трав — Фукакуса...
ПАРОДИЯ:

Изловил я одну,
и еще, и еще к ней добавил,
всех изжарил и съел —
вот и нету теперь перепелок
в разнотравье близ Фукакуса...
[ 502 ]

ИЗ ЮМОРИСТИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

В бренном мире земном
бесконечно луной любоваться,
рисом пузо набив, —
что еще и желать нам, смертным?
Разве только деньжат вдобавок...
* * *

Поживу хоть чуток,
вкусив долгожданную праздность,
не пленяясь ничем, —
сколько можно вишней цветущей
восторгаться в подлунном мире?!

Ядоя-но Мэсимори
* * *

Право, лучше б поэт
писал без особого пыла —
если небо с землей
от словес его всколыхнутся,
что же с нами, бедными, будет?!100

Неизвестные авторы
* * *

Говорят, что у нас
два главных врага в этом мире —
это пьянство и блуд.
Не пристало врагов бояться!
Эх, сойтись бы с ними скорее!
[ 503 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Вот ведь возраст какой!
Кого из знакомых ни встретишь,
все гундосят одно:
«Вы нисколько не изменились,
право, с виду так моложавы!»

КЁСИ

Хатанака Таномо (Мастер Жила)
Наставник Хмель

Званый гость в веселом квартале священник.
Средь таковских бонз особо славится Дзуйгу.
А меня в «чайном доме» не жалуют — и понятно:
Неоплаченные счета — их тьма за мною.
Удовольствий моих цена — попреки, пени.
Собирают семейный совет — меня песочить.
Ну а я что ни ночь, все равно всегда в борделе
И домой даже к завтраку не поспеваю.
Вот когда меня наконец лишат наследства,
Загуляю в Восточной столице напропалую.
Ведь не зря в сумасбродстве я добился успеха
И не зря свел знакомство с самим наставником Хмелем!

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ
XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ПЕСНИ «ВЕСЕЛЫХ КВАРТАЛОВ»
(КОУТА)

Под луною
в юго-восточном квартале любви

В квартале Фукагава
Крепки любви тенета.
Была любовь забавой,
Становится заботой...
Могло ли быть иначе?
Мы встретились в Накачё,
И все, чем одарить могла,
Ему я отдала.
Вдали от любопытных,
От взоров ненасытных
Мы в комнатке укромной
За ширмою вдвоем.
Наносит милый ловко
Иглой татуировку —
По ней друг друга мы найдем
В рождении ином.
Горная тропинка

Иду извилистой тропой
Вдоль речки Ёсино101.
Свиданья нежного с тобой
Ждала я так давно!
Пускай печалятся в горах
Шиповника цветы,
[ 505 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Любви моей неведом страх —
Ведь у меня есть ты.
Пусть опадет с ветвей листва
Под ветром и дождем,
Я сохраню любви слова
На веере своем.
Легла тумана пелена —
Не сбиться бы с пути!
Нет, нет, нельзя! Ведь я должна
До вечера дойти...

Светает

Любовь вкушая вновь и вновь,
Я не заметила рассвет.
Близка разлука — слезы лью,
И рукава влажны.
Мне говорил он про любовь —
Да правда это или нет?
Случайно ль вымолвил «Люблю»,
Иль я ему милей жены?
Ах, сердце некому открыть.
Хоть ты с собою позови —
О как же грустно вечно жить
В квартале проданной любви!

Дикие гуси

Стая гусей меж туч видна.
В небе ярко сияет луна.
Ах, луна высока!
Лунный луч сквозь плетенку штор
В спальню мою прокрался, как вор.
В сердце прокралась тоска.
Я повернулась к дружку спиной,
Тихо сказала: «Раз ты не мой,
Лучше иди домой».
[ 506 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Записки из спальни

Осенняя ночь холодна,
За тучами скрылась луна,
И ветер дышит зимой,
А милого нет со мной.
Рядом, рядом, возле подушки,
Лютня моя.
Струны, струны, мои игрушки,
Трогаю я.
Гуси с севера прилетели,
Мне привет принесли,
Будто песню о нем пропели
Где-то в ночной дали.
Письмо

Если бы зимою лютой
Месяц укрылся в тучах —
В снежных неясных бликах
Я бы его читала.
Если бы летом жарким
Месяц укрылся в тучах,
Мне б светлячков мерцанье
Свет его заменяло.
Если бы месяц скрылся
И не было ночи снежной,
Я бы во тьме кромешной
Сердцем письмо читала.
Едва проснусь...

Едва проснусь — ищу его,
И спать ложусь — ищу его,
И жду его, и жду его —
Но нету никого!
Одна под пологом ночным...
Горит светильник, вьется дым.
Горит любовь в груди моей.
Ах, если б милый знал о ней!
[ 507 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Холодная луна

Ушел, ушел мой милый,
И сердце защемило.
Блестит в ночи луна,
Бесстрастна, холодна.
Ах, только б, верен слову,
Пришел он завтра снова...
Душа тревогою полна —
Как холодна луна!
Короткая летняя ночь

Мы ночи краткие часы
В раздорах провели,
Но капли утренней росы
На рукава легли,
И я забыла обо всем
В объятиях его,
И в целом мире — мы вдвоем,
А больше никого...
Но все равно, ведь где-то там
Ждут милого дела.
Ах, если б хоть по вечерам
Лишь я его ждала!
Милый ушел домой

Простился милый поутру.
Ушел к себе домой,
А я осталась на ветру —
Как холодно одной!
Не знаю, плакать ли о нем
Цикадою навзрыд,
Гореть ли молча тем огнем,
Что светлячок горит?
Ну что ж, пускай на край земли
Ведут его пути —
Ведь в этом мире мы могли
Друг друга не найти...
[ 508 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Мир грез

Как от росы на рассвете влажны
Травы лесные и ветви сосны,
Как шелестят на ветру!
Что я? — Былинка под каплей росы.
Милого жду, считаю часы,
А может быть, скоро умру...
Ах, этот мир облетающих роз,
Мир обещаний, несбыточных грез,
В холод сулящий жару!
Вишня в цвету

Больше пей да громче пой!
Чем нас встретит мир иной?
Нынче будем веселиться
под вишнями в цвету.
Зеркало-луна

Далеко любовь моя.
Как ее увидеть мне?
«Стань же зеркалом!» — прошу
полную луну...
Ветер в соснах

Говоришь: «Приду, приду!» —
людям на смех, мне на стыд.
Ветер в соснах прошуршал
и умчался прочь...
Цикада на дереве

Станешь стройным деревцем —
я цикадой обернусь.
Крепко к деревцу прильну,
плача от любви...
[ 510 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Ключик к сердцу

На замок закрыла я
сердце нежное свое.
Ключик к этому замку
у тебя в груди.

Горный шиповник

На крутой тропе в горах
не дает мне куст пройти.
Отпусти, колючий куст, —
вечер настает!

Луна за тучами

Помогает нам луна —
не выходит из-за туч.
Где же ты? Скорей, я жду
в сумраке ночном!

Воспоминания

Вспоминаем что-то мы,
лишь о чем-то позабыв.
Нет, не надо вспоминать —
ты не забывай!

Верное сердце

Не пышные прически,
не модные заколки —
всего прекрасней сердце,
что верность сохранит!
[ 511 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Облака

Посмотри на облака:
видишь, врозь они плывут —
им разлука суждена,
как и нам с тобой...
Раскрывшиеся цветы

Дела нет цветам весны,
чуть раскрывшим лепестки,
что когда-нибудь они
тоже опадут...
Ураган

О, могучий ураган,
пташку слабую умчи!
Все равно, куда лететь, —
только бы с тобой...
Духи

Приходи, я буду ждать!
Ничего, что ночь темна, —
аромат духов знакомых
к милой приведет.
* * *

Где бы мне найти цветы,
чтоб не вянули вовек,
где б мужчину отыскать,
чтоб не изменял!..
* * *

Бренный мир — всего лишь сон,
и, увы, растает он,
миг один — и растворится,
сгинет без следа...
[ 512 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

В сливе важен аромат,
а не ветки да листва, —
в человеке важно сердце,
а не стать да спесь!
* * *

Жить, цветами наслаждаясь,
радуясь луне...
Несравненное творенье
этот бренный мир!
* * *

Хороши соцветья вишни —
тучи лепестков!
А у меня одно лишь сердце —
цветик полевой...
* * *

Как на прочих погляжу,
на бесчувственных мужчин —
станет на душе светло
от твоей любви!
* * *

Нынче свяжет нас вино
клятвой роковой —
за любовь в грядущем мире
чарку подниму!
* * *

Позвала меня под вечер
горная кукушка —
нам для песен не хватило
даже ночи лунной...
[ 513 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Чем иных перерождений
в бренном мире ждать,
лучше милого при жизни
до смерти любить!
* * *

Слышу шепот в темноте,
а лица не различить —
ты мой маленький сверчок
в расселине скалы!
* * *

Опадут цветы весной,
чтобы вновь цвести, —
а у нас пора цветенья
в жизни только раз!
* * *

Я плотвичка-невеличка
в тинистом пруду —
сом противный, сом усатый,
отпусти меня!
* * *

Для цветов всего страшнее
снег и ветер с гор,
а меня одно пугает —
твой холодный взгляд!
* * *

Об одном молю я Будду
ночи напролет:
пусть в рождении грядущем
нас соединит!
[ 514 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

* * *

Что страшнее — ожиданье
или миг разлуки?
Сладко милого дождаться,
да горько расставаться...
* * *

Я б хотела стать луною,
чтобы по ночам
сквозь прозрачный полог в спальне
милому светить...
* * *

Милый — удочка над речкой,
а я — форель в протоке.
Как бы на крючок пойматься —
не могу дождаться!..
* * *

В ночь любви под ветром гнется
ива у застрехи —
сладко виться-выгибаться
под таким напором!..
* * *

Коли ты и вправду любишь,
будь со мною, милый!
Трех основ круговращенье102
вместе одолеем...
Времена года103

Кто же, кто ступил впервые
на Тропу любви?
Столько душ по ней блуждает,
потеряв покой!
[ 515 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Долог путь от лета к лету,
от зимы к зиме.
Четырех сезонов звенья
составляют год.
По весне цветами вишни
Ёсино манит,
будоражит ожиданьем
первых лепестков.
Прилетел к Душистой Сливе
в гости соловей.
Раздается в Первой Трели
радостный призыв.
По теченью разметались,
к мягкой пряди прядь,
волосы Плакучей Ивы
в быстролетном сне.
На Прохладные Одежды
вешний цвет сменив,
Ёсино благоухает
летнею порой.
Хорошо у горной речки
помечтать в тиши.
Как не выбрать Аисомэ,
Первый Миг Любви!
В ясном зеркале потока
отраженье грез.
Чуть безоблачное небо
осенью дохнет —
одевается багрянцем
горная гряда.
В дни, когда осенний ветер
рвет с дерев листву,
всех прекраснее Такао
из окрестных гор.
А потом — то снег, то слякоть,
ливни по ночам.
Ах, тоскливо, одиноко
зимнею порой!
[ 516 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Видом Фудзи из Суруга
славится зима...
Стать мне, что ли, Белым Снегом —
пусть растает плоть!
Может, это и зазорно,
да терпеть невмочь —
о желанье сокровенном
в песне расскажу:
ласки я давно не знаю,
чахну без любви, —
кто утешит, приголубит,
утолит печаль?..
Конец осени

Ветер над увядшим лугом
навевает грусть.
Льется в сумраке осеннем
тихий перезвон —
это поздние цикады
голос подают.
Вот затеял перекличку
со сверчком сверчок,
и с кузнечиком кузнечик
разговор ведет.
Верещанье узорчатки
слышится в траве.
Отвечает судзумуси:
«Тири-тири-рин» —
будто листья, опадая,
в воздухе шуршат.
Будто ива и багряник
стонут на ветру:
«Тири-тири-тири-титтэ», —
сетуют они.
Скоро, скоро зимней стужей
сменятся дожди.
Отпоют в листве цикады
и сверчки в полях.
Лишь печаль поры осенней
в сердце будет жить.
[ 517 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Тропинка в горах

Вдоль реки Ёсиногава
горная тропинка.
Грустно над рекой склонились
розы ямабуки,
будто дум тяжелых бремя
ветки их пригнуло.
Вот уже благоухает
дикий померанец.
Раскрываются бутоны
на кустах уцуги.
Нотой звонкою кукушка
возвещает лето.
Я бреду в чаду любовном
через мост Навета.
Пояс-оби повязала104,
что любви длиннее.
Соткан пояс мой в Хитати105,
в стороне восточной...
Листья желтые с павловний
ветер обрывает,
над Мияги завывает,
осень накликает.
В сумерках туман холодный
над лугами бродит.
Нелегка Любви дорога —
вечная тревога.
На зиму и дуб могучий
с листвой расстается —
милый больше не вернется,
больше не вернется...
Осенний дождь

Хвоя с сосен облетает.
Вечер наступает.
В полутьме за дымкой скрылся
склон горы Мацути106.
Будто в иней превратился
на ветру осеннем
[ 518 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

над дорогою Хигата
крик утиной стаи.
За холмом Эмон ударил
колокол в часовне.
Ясная луна восходит
в небе над полями.
Разум от тоски мутится.
Как слезам не литься!
В зарослях поблекших хаги
злобный вихрь ярится,
буйствует в хмельном задоре,
клены оголяет,
то утихнет, то взметнется —
покоя не знает.
В рукавах озябли руки,
промокают ноги.
Я с фонариком зажженным
бреду по дороге.
Мне места эти знакомы.
Все-то здесь я знаю.
Песенку о бедной дзёро
тихо напеваю:
«Хороши порой осенней
пурпурные склоны,
где сквозь дымку на закате
проступают клены.
Радуга мостом прозрачным
тянется за горы,
и спешит к мосту добраться
молодая дзёро».
Поздние побеги риса
полегли под градом.
Сотрясают ураганы
мыс Касивадзаки...
Долго ль тешиться сравненьем
цветов запоздалых?
Долго ли с Восточным краем107
сравнивать столицу?
Я в скитаньях бесконечных
до смерти устала.
Ах, куда бы мне прибиться,
где остановиться?
[ 519 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Та, что украшеньем Тика108
столько лет считалась,
ныне странствует по свету
перекати-полем,
позабыта, одинока, —
как судьба жестока!
Вот бреду неверным шагом
к придорожной чайной.
«Эй, ворота отворите,
странницу впустите!
На минутку подойдите,
в оконце взгляните!..»
Прибежал на зов хозяин,
халат поправляет.
Видит, что явилась дзёро —
сразу уговоры...
С ним ли на ночлег остаться,
с жизнью ли расстаться?
Может, лучше заколоться,
чем ему отдаться?
Ах, не знаю, то ль заплакать,
то ли рассмеяться...
Песня, открывающая путь грёз109

Плоть не вечна в этом мире.
Наша жизнь — роса.
Без следа в земле истлеет
пышная краса.
Ту, что прелестью пленяла,
услаждала взор,
обратит во прах бездушный
рока приговор.
Кости, брошенные в поле,
ливнем окропит,
выбелит студеным ветром,
зноем опалит...
Мы к горнилу преисподней
вместе побредем
под осенним хмурым небом,
под косым дождем.
[ 520 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Не роса порой вечерней
увлажняет путь —
грешных слез поток струится,
стон стесняет грудь.
Знаменье нам предвещает
муки в двух мирах110:
боль, обиды, холод, голод,
нищету и страх.
Суждено все сферы ада111
нам пройти с тобой —
стала нам любви отрада
смертною тропой...
* * *

Ты прохлады захотел —
Ветерок прошелестел
И на наше изголовье
Свежестью дохнул.
В спальне, где забылись мы
Под покровом летней тьмы,
Ветерок повеял нежный,
Свежестью дохнул.
* * *

Ах, как долго длится ночь!
Злой тоски не превозмочь.
Плачет, плачет надо мною
Горная кукушка.
В изголовье рукава
Просушила я едва —
Больше слезы лить не станем,
Горная кукушка!
Утренний колокол

Вот и колокол рассветный
Говорит: «Пора!»
Все равно не будет завтра
Лучше, чем вчера.
[ 521 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Так учил великий Будда:
Жизнь — всего лишь сон.
Прозвучал удар последний,
А первый — был ли он?..
Росинка

Пусть в ином перерожденье
Буду я иной,
А сейчас любовь земная
Властна надо мной.
Что мне проку от учений,
Данных на века,
Если жизнь моя — росинка
В чашечке вьюнка!..
Рассвет

И в счастливые минуты
Мне покоя нет.
Вместе горше почему-то
Ожидать рассвет.
Вот в полях запели птицы.
Манит зелень трав.
Жемчуг на шелку искрится,
Увлажнив рукав.
Пусть на твой вопрос ответом
Будет: «Блеск росы!»112 —
Так и жизни в мире этом
Сочтены часы.
Река Тацута113

В водах Тацуты кружится
Палая листва.
Вспоминаю милых лица,
Нежные слова.
Предрассветною луною
Берег озарен.
[ 522 ]

ИЗ НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Над излучиной речною
Рдеет старый клен.
Много ль проку в укоризне,
Если все равно
От любви к любви по жизни
Плыть мне суждено...
* * *

А луна всю ночь светила
Сквозь покров тумана...
Все, что между нами было,
Было так нежданно.
Аромат душистой сливы
С ветром долетает.
Сон об участи счастливой
До зари растает.
На плече твоем вздремну я
Вместо изголовья —
Пусть хулит любовь земную
Черное злословье!
* * *

В мире бренном ты живешь.
Пей-гуляй в гостях!
Завтра вспомнишь и вздохнешь
О минувших днях.
Разве кто-то на века
Жизнью овладел?
Вроде смертного пока
Ждет иной удел...
Я потешиться не прочь —
Заходи любой!
Всю сегодняшнюю ночь
Проведу с тобой.
Ничего, что допоздна
Ждет тебя жена, —
Пей вино, пока в бутыли
Не увидишь дна!
[ 523 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

Бренный мир

В бренном мире мы живем,
В мире суеты.
В меру курим, много пьем,
Нюхаем цветы.
В жизни все возьмем сполна,
Чтоб в урочный час
Закатиться, как луна...
И не станет нас.
Жизнь

Жизнь — всего лишь наважденье,
Но ведь хороша!..
Станет плоть бесплотной тенью,
Отлетит душа.
Наслаждайся же покуда,
Балуй естество:
Пей да пой, да веруй в чудо —
Больше ничего!
* * *

В предрассветный час унылый
Вижу я во сне,
Как, целуя, шепчет милый
Обещанья мне.
Ах, проснуться — окунуться
В горести опять.
О превратном, невозвратном
Слезы проливать!..
* * *

Барабанит дождь вечерний
В дверь и в окна дома.
Капель шум глухой и мерный,
Легкая истома...
Как печально где-то в соснах
Ветер напевает —
Будто об ушедших веснах
Мне напоминает.

ПРИМЕЧАНИЯ
1

Известнейшее трехстишие Басё, которое поддается различным толкованиям. Сам поэт, в частности, использовал его как подпись к двум своим
разным картинам: на одной изображен одинокий ворон на суку, на другой —
стая ворон над оголенной веткой большого дерева. Тема подсказана классической китайской поэзией.
2
Приют поэта, хижина Басё-ан, находился в Эдо (совр. Токио) в районе Фукагава.
3
Уэно и Асакуса — районы Эдо.
4
Хаконэ — живописная горная гряда к западу от Эдо.
5
Различные исторические источники обозначают год смерти Будды
с разницей в несколько веков (так называемая длинная хронология 544–
543 гг. до н. э.; короткая хронология — 487–485 гг. до н. э.; короткая хронология — 386 г. до н. э. Дата Успения, по одной версии, приходится на
15-е число второго лунного месяца. По более официальной версии, в наши дни буддийский праздник Рождения, Прозрения и Нисхождения Будды в нирвану отмечается по солнечному календарю 17 мая.
6
Осьминог в горшке. — Осьминог в сыром, жареном и тушеном виде является одним из любимых блюд японцев. В хайку изображается еще живой
пойманный осьминог, который ждет своей участи в горшке.
7
Мост подвесной... — В хайку речь идет о знаменитом подвесном мосте
на тракте Кисо между селеньями Агэмацу и Фукусима.
8
Воспоминания! // В одиночестве плачет старуха... — В хайку обыгрывается распространенный сюжет «брошенная старуха на горе в Сарасина».
Согласно легенде, некий бессердечный сын, дабы избавиться от обузы,
отнес свою мать-старушку на гору и там бросил (обычай, достаточно широко распространенный среди беднейших крестьян в Средние века). Однако,
смягчившись при созерцании полной луны, злодей в конце концов раскаялся и забрал мать домой.
9
Горы и палисад // будто в гости ко мне заходят... — В хайку изображается типичная японская «гостиная», внешняя стена которой представляет собой раздвижные створки из промасленной бумаги (мёдзи), открывающиеся прямо в сад.
10
В этом дальнем краю... — Хайку (из дневника «По тропинкам Севера») Басё сложил, миновав почтовую станцию Сугагава и заставу Сиракава.
[ 525 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

11
Летние травы — // это все, что осталось от грез... — Хайку из дневника «По тропинкам Севера», сложенное в местности Хираидзуми, навеяно известными строками великого китайского поэта Ду Фу: «Царство погибло, а горы и реки остались. // Замок в пору весны // зеленеет густою
травою...»
12
Хагуро — одна из «священных гор» горного массива Дэва в северозападной части острова Хонсю, где расположены храмы и монастыри монашеского ордена ямабуси, ответвления буддийской секты Сингон.
13
Садо — большой остров в Японском море у побережья Хонсю.
14
Небесная река — японское и китайское обозначение Млечного Пути.
15
Стук валька. — Имеется в виду валек для отбивки белья при стирке,
традиционный образ японской и китайской поэзии.
16
Бива — воспетое в классической поэзии озеро Бива (иносказательное
название Нио-но уми), большое озеро в Западной Японии неподалеку от
Киото. Хайку сложено в павильоне Сюраку-до на берегу.
17
В Японии принято было держать «певчих» насекомых в плетеных
корзиночках-клетках.
18
Сага — здесь: селенье неподалеку от Киото.
19
В одежонке бумажной... — Одежда из плотной бумаги служила беднякам для защиты от холода.
20
Хайку посвящено Басё, ушедшему в свои странствия «по тропинкам
Севера».
21
Хайку сложено на берегу залива Цуруга, куда Роцу отправился поджидать учителя и друга, Басё, возвращающегося из странствий по северовостоку.
22
Листва банана, которая рвется на полосы под порывами ветра, —
популярный образ классической поэзии, символизирующий трепетность
сердца.
23
Хайку сложено в храме Дзэнсё-дзи во время странствий по северовостоку вместе с Басё.
24
Нара — древняя столица Японии (VII–VIII вв.), расположена недалеко от Киото.
25
Хайку посвящено Басё.
26
Хайку навеяно известным трехстишием Басё: «Блохи да вши, // лошадь мочится неторопливо // у изголовья...». Горы Кага находятся в современной префектуре Исикава на о. Хонсю.
27
Храм Китано — Китано Тэммангу, храм в северо-западной части Киото, посвященный Сугавара Митидзанэ, обожествленному покровителю изящной словесности и науки. Славится великолепным сливовым садом.
28
Пока я копал... — Хайку сложено при посещении Банановой обители,
сохранившегося в Эдо жилища Басё.
29
Никко — природный парк и храмовый комплекс к северо-востоку от
Эдо. Главный храм комплекса, Тосёгу, посвященный памяти сёгуна Токугава Иэясу, славится ажурной резьбой по дереву.

[ 526 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

30
Все сто летних дней... — Согласно трактовке японских комментаторов, хайку написано от лица монаха, взявшего на себя схиму — переписку
сутр. Допустимо, однако, и более непосредственное толкование.
31
...темный рыбий всплеск... — пример заимствованного у Басё художественного приема, синестезии (замещение функций цвета и звука в образе).
32
Пускают фейерверк... — Обычай устраивать летом праздники фейерверков существует во всех городах Японии, но особенно пышно проводятся такие праздники в приморских селеньях.
33
Написано при посещении священного для поэтов хайку места былого
жилища Басё — в Эдо.
34
Имеются в виду нарядные декоративные куклы хина, которые извлекаются из шкафов и выставляются на всеобщее обозрение только раз в году, к Празднику девочек (или Празднику кукол) 3-го числа 3-го месяца.
35
Асама — вулкан в центральной части о. Хонсю, к северу от Эдо.
36
Тоба — замковый город в префектуре Миэ на о. Хонсю.
37
Сумида — река в восточной части Эдо.
38
Синано — провинция в центральной гористой части о. Хонсю (ныне
префектура Нагано).
39
Мацусима — бухта с лесистыми островками близ г. Сэндай, на северо-востоке о. Хонсю, одно из красивейших мест в Японии.
40
«Горная хижина» — сборник танка великого поэта XII в. Сайгё.
41
В хайку говорится о картине «Успение Будды» в заброшенном горном храме, куда никто не пришел в день Успения.
42
Икома — гора неподалеку от г. Нара на о. Хонсю.
43
Почтовый тракт, соединявший Эдо с Киото и Осакой.
44
Ёсино — воспетая в поэзии невысокая горная гряда неподалеку от
Киото. Славилась цветением вишен. Традиционное место отдыха императоров.
45
Уэно — район Эдо, славившийся вишневыми деревьями. В наши
дни — токийский парк.
46
Равнина Мусаси — обширная равнина к западу от Эдо.
47
Суминоэ — бухта и побережье неподалеку от Осаки.
48
Голосом сердца... — Аллюзия на знаменитое предисловие Ки-но Цураюки к «Кокинсю», которое начинается словами: «Песни Ямато! Вы произрастаете из семени сердца...» Вака отражает увлечение поэта отечественной
классикой в противовес китайской.
49
Удзумаса — горное лесное урочище в окрестностях старого Киото,
где Роан жил долгие годы. Ныне часть города.
50
В традиционной синтоистской философии, частично смыкающейся
с буддизмом, перводвигателем человеческой жизни является кокоро — сердце (в широком смысле слова оно же «душа» или «духовная основа»). Неисповедимые свойства кокоро постоянно служили объектом размышлений
поэтов и философов.
51
Для Рёкана и его современников характерно обращение к «теням»
близких им по духу поэтов прошлого.

[ 527 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

52
В средневековой Японии, так же как и в Китае, стихотворные надписи нередко делались на ширмах, шкатулках, веерах и прочих предметах обихода.
53
Плошечка для подаянья (хатиноко) — род пиалы или миски, в которую буддийские монахи собирали подаяние (рисом, овощами или мелкими
монетами). Своей плошечке Рёкан посвятил немало прочувствованных
стихов.
54
...Будде трех миров... — в буддизме распространено представление
о трех мирах: низший — мир влечений, который подразделяется на бренный земной мир человека и небеса с небожителями; средний — мир форм;
и высший — мир бесстрастия, свободный от форм. Возможно и более простое истолкование: мир прошлого, настоящего и будущего.
55
Вака. — Рёкан иногда умышленно именовал так свои стихи с целью
подчеркнуть их исконную национальную природу.
56
Поистине, сердце... — В стихотворении обыгрывается чрезвычайно сложная и многозначная семантика слова кокоро (сердце), о котором
в «Лотосовой сутре» сказано: «Кроме сердца, ничто не даст закона и наставления...» Кроме того, здесь содержится аллюзия на стихотворение правителя Японии и поэта ХIII в. Ходзё Токиёри: «Именно сердце // сбивает
с толку сердце, // не позволяй же сердцу // быть бессердечным к самому
сердцу».
57
Согласно основной доктрине буддизма амидаистского толка, Будда, давший обет спасти человечество, рано или поздно это сделает, независимо от усилий самих людей. Человек же в пассивном ожидании должен
призывать имя Будды Амида в сакраментальной формуле: «Наму-АмидаБуцу!»
58
Аллюзия на стихотворение дзенского патриарха Догэна (1200–1253):
«Слива — весной, // летом голос // кукушки, // холодный белый снег //
зимой...»
59
В стихотворении развивается классическое сравнение цветов сливы
со снегом. Слива в Японии зацветает раньше прочих фруктовых деревьев,
в начале февраля, когда еще порой не успевает растаять снег.
60
Стихотворение содержит аллюзию на вака неизвестного автора из
«Кокинсю»: «Что ж, о вишня! // Минует пора цветения, // и я исчезну, подобно лепесткам, // чтобы плачевным зрелищем // не огорчать ничьих
взоров...»
61
Стихотворение содержит прозрачную аллюзию на знаменитое хокку
Басё:
Этот старый пруд!
Ныряет в воду лягушка —
одинокий всплеск...
62

Сижу с курильницей... — По преданию, сёгун Минамото Ёритимо подарил Сайгё отлитую из серебра курильницу в виде кошки, а поэт демонстративно бросил ее играющим детям. Стихотворение содержит аллюзию
на танка Сайгё:
[ 528 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

Дым над Фудзи-горой
умчался, подхваченный ветром,
в поднебесную даль,
чтобы там растаять бесследно, —
о, не так ли с моей душою?!
63

Дарума (Бодхидхарма, V–VI вв.) — 28-й буддийский патриарх, основатель секты чань (дзен) в Китае, выходец из Южной Индии. По преданию,
проявляя свойственную йогачарам страсть к подвижничеству, Дарума девять лет провел в созерцании стены монастыря, медитируя, — после чего
у него отнялись ноги. На портретах изображается как человек с волевым
лицом и магнетическим взглядом.
64
Стихотворение содержит аллюзию на танка Сайгё:
Как хотелось бы мне
из мира уйти в полнолунье,
чтобы вишенный цвет
вешним месяцем «кисараги»
надо мною струил сиянье!..

Желание Сайгё исполнилось — он умер в 16-й день 2-й луны, на следующий день после дня Успения Будды (см. выше прим. 5).
65
Несмотря на большую разницу в возрасте, Кагэки поддерживал тесные дружеские отношения с поэтом Одзавой Роаном и обменивался с ним
стихами.
66
Пыль — буддийская аллегория мирской скверны. Стихотворение обращено к Сайгё, который воспевал опавшие цветы вишен.
67
Сага — здесь: старое название невысокой горы в окрестностях Киото
(ныне Араси-яма).
68
В стихотворении использована редкая для поэзии вака метафора,
основанная на игре слов кокоро-но кома — буквально «конь сердца», в переносном смысле «пылкое желание». Поэт разбивает идиому, создавая новый
экспрессивный образ «клячи сердца» (кокоро-но осокома).
69
Этот раздел творчества Акэми, как и некоторые его пятистишия из
цикла «Мои маленькие радости», обнаруживает следы влияния городской
комической поэзии кёка, но при этом все же кёка не является.
70
Воитель Ёсисада — Нитта Ёсисада, прославленный воин XIV в., сражался на стороне императора Годайго против мятежных родов Асикага
и Ходзё. Его могила находилась в провинции Этидзэн.
71
Стихотворение передает свойственное Котомити стремление к естественности (сидзэн), которая для него, ревностного адепта дзен, составляла
основу миропорядка.
72
Рыбак — типичный образ дзенской поэзии и живописи, символизирующий естественность и незамутненность духа.
73
Камо — река в Киото.
[ 529 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

74

Парафраз хайку Кага-но Тиё-дзё:
Лозою вьюнка
обвит колодезный ворот —
попрошу водицы...

75
Имеются в виду потомки корейских ремесленников, вывезенных
в Японию как пленники во время двух завоевательных походов Тоётоми
Хидэёси на Корею в конце XVI в.
76
Вдова из семейства Чжао — вдовствующая императрица Янь Тайхоу, правившая вместо последнего несовершеннолетнего сунского императора.
77
Таро Сагами — юношеское имя регента Японии Ходзё Токимунэ
(1251–1284), организовавшего отпор монгольскому нашествию.
78
Хотэй (кит. Бу Дай) — популярный фольклорный персонаж, олицетворяющий вечный оптимизм. Изображается обычно в облике веселого
дородного буддийского монаха с мешком подарков, которые он раздает
нуждающимся.
79
Старый варвар — «западный варвар» — шутливое прозвище основателя чань Бодхидхармы, который был родом из Индии, данное ему в Китае.
80
Сото — одна из трех основных деноминаций дзен-буддизма.
81
Майтрейя (яп. Мироку) — бодхисатва «грядущего мира» в буддийском пантеоне.
82
Название хижины Рёкана Гого-ан на горе Кугами переводится как
Мерка риса (точнее, Пять малых мерок риса, символизирующих пропитание на день).
83
Период правления китайской династии Хань — 206 г. до н. э. — 220 г.
н. э.; династии Вэй — 220–265 гг.; династии Тан — 618–907 гг.
84
Хань Шань (в яп. чтении Кандзан; предположительно 712–793) — легендарный китайский чаньский (дзенский) поэт эпохи Тан, один из любимых авторов Рёкана. Обычно рядом с именем Хань Шаня упоминается
имя его друга, поэта Ши Дэ (в яп. чтении Сутоку). В историю литературы
Хань Шань вошел не только как поэт, но и как дзенский мастер-эксцентрик, во многом напоминающий по стилю поведения самого Рёкана.
85
Тэмари — нитяной ручной мячик.
86
Каннон (Авалокитешвара) — бодхисатва, дарующая милость людям.
87
Сутра Лотоса Благого Закона — одна из магистральных буддийских
сутр, содержащая основы учения.
88
Дзафу — тонкая подушечка для дзенской медитации.
89
Имеется в виду труд одного из дзенских патриархов.
90
Плотная многослойная циновка из рисовой соломы, татами, стандартного размера, несколько больше 1,65 кв. м, служит также мерой площади
в Японии.
91
Бодхидхарма, основатель секты дзен (чань) в Китае, был выходцем
из Индии. В Китае его обителью стал монастырь Шаолинь.

[ 530 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

92

Большая антология сэнрю «Ивовый бочонок» вышла в 1765 г.
Обыгрывается известный эпизод из «Повести о доме Тайра», когда
Тайра Киёмори на смертном ложе мучается от страшного жара.
94
Намек на «веселый квартал» Маруяма, куда захаживали голландцы.
Поскольку они носили туфли и ботфорты на каблуках, японцы считали,
что у иностранцев нет пяток.
95
Ёсивара — «веселый квартал» в Эдо.
96
Аривара-но Нарихира — легендарный поэт IХ в., прославившийся как
дамский угодник.
97
Оно-но Комати — поэтесса IХ в., славившаяся своей красотой и утонченной любовной лирикой. Согласно легенде, она окончила жизнь в нищете и убожестве.
98
Пародия на классическую стереотипную тему вака: поэт пребывает
в смятении, не зная, как отличить облака по склонам гор от цветущей сакуры.
99
Пародируется навязчиво пропагандируемый токугавскими властями
принцип «сочетания двух начал» — «учености и воинского духа» (бум-бу).
100
Аллюзия на знаменитые строки из предисловия Ки-но Цураюки
к «Кокинвакасю» о том, что слово поэта «может всколыхнуть небо и землю».
101
Речка Ёсино — река в горном массиве Ёсино, в западной части
о. Хонсю.
102
Трех основ круговращенье... — подразумевается санрин — извечная
причинно-следственная связь кармы: вожделение—деяние—страдание.
103
В песне, содержащей сезонную «символику настроения», зашифровано описание красавиц Ёсивары, чьи имена (Ёсино, Первая Трель, Осенний Ветер, Фудзи и др.) должны были бросаться в глаза осведомленному
читателю. Для посетителей «веселых кварталов» нередко составлялся перечень основных достоинств и цены обитательниц «чайного дома» в виде
буклета.
104
Пояс-оби повязала... — Повязывая пояс-оби, героиня по ассоциации
вспоминает об узах любви и с горечью отмечает, что пояс (а оби иногда бывали длиной свыше 5 м) оказался «длиннее» недолговечной любовной связи.
105
Хитати — провинция на востоке о. Хонсю, входившая в понятие
Восточного края (Адзума).
106
Мацути — гора неподалеку от г. Нара на берегу реки Ёсино. В этих
местах и разворачивается митиюки.
107
Восточный край (Адзума) — в данном случае восточные провинции
и г. Эдо.
108
Тика — один из «чайных домов» «веселого квартала» Симабара,
в Киото.
109
Песня, открывающая путь грез — характерный образчик митиюки,
в котором влюбленные направляются к месту самоубийства. Трупы совершивших синдзю обычно не хоронили, а выбрасывали на свалку, ибо подобная смерть рассматривалась как греховная. Отсюда и мрачная символика
стихотворения.
93

[ 531 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

110

...муки в двух мирах... — то есть в настоящем и будущем.
...все сферы ада... — В буддийском аду существовали три основные
сферы (огня, голодных демонов и низменных тварей) со множеством подразделений.
112
В последних строках стихотворения содержится аллюзия на историю вака из классического памятника «Повести из Исэ» («Исэ моногатари», Х в.):
Вопрошает она:
«То не жемчуг ли светлый сияет?»
Я отвечу: «О нет!
Это отблеск росы рассветной» —
И с росою вместе исчезну...
111

113
Тацута — река в окрестностях г. Нара. В «поэтической географии»
славилась красотой плывущих по течению кленовых листьев.

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АКЭРА-НО КАНКО (1740–1800). Популярный поэт жанра кёка.
АРАИ ХАКУСЭКИ (1657–1725). Настоящее имя Араи Кимми. Ученыйнеоконфуцианец, историк, этнограф, литературовед и поэт. Выходец из
семьи служилого самурая, Араи с юности увлекался конфуцианской философией. Завоевав известность как историк и теософ, был приглашен советником к сёгуну и впоследствии пожалован высоким титулом хатамото.
Оставил множество трудов по истории самурайских кланов, по этнографии
регионов, населенных айнами и племенами рюкю, а также объемистое «Собрание стихов Хакусэки» («Хакусэки сисо»).
БАЙСАО (1675–1763). Философ и поэт дзенской школы Обаку. В раннем возрасте постригся в монахи и под именем Гэккай Гэнсё до тридцати
двух лет изучал дзен, а затем стал настоятелем храма Рюсин-дзи в Хасуиикэ. В старости покинул храм, принял новое имя Ко Югай, открыл чайную
лавку в Киото, которая стала пользоваться популярностью среди писателей — прозаиков и поэтов.
ГИОН НАНКАЙ (1677–1751). Ученый-конфуцианец и талантливый
поэт, Нанкай прославился также как художник и каллиграф. Его любимым
автором был Ли Бо, которому Нанкай стремился подражать.
ГЭНРО ОРЮ (1720–1813). Дзенский философ и поэт. Автор сборника
классических коанов «Железная флейта, в которую дуют не с той стороны»
(«Тэттэки тосуй») с собственными поэтическими комментариями.
ГЭНСЭЙ (1623–1668). Высокопоставленный иерарх буддийской секты
Нитирэн, Гэнсэй был близким другом известного китайского иммигранта,
царедворца Чэнь Юань-юня, вместе с которым совершенствовал свой поэтический дар.
ГЭССЮ СОКО (1618–1696). Дзенский наставник и поэт, призывавший
к реформации секты Сото, одной из двух крупнейших деноминаций дзенбуддизма.
ЁСА-НО БУСОН (1716–1783). Художник и поэт, известный как Ёса
(или Танигути) Бусон, родился в деревне Кэма неподалеку от Осака в семье
зажиточного земледельца, который сумел дать сыну классическое образование. Прожив в провинции более двадцати лет и довольствуясь занятиями
живописью в качестве хобби, Бусон неожиданно для всех вдруг оставил
[ 533 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

родной очаг и отправился странствовать. После долгих скитаний он на время поселился в Эдо, где усиленно занялся изучением хайку по школе Басё.
После безвременной кончины наставника Бусон провел несколько месяцев
в доме друга в окрестностях Эдо, а затем отправился в путешествие «по
тропинкам Севера», повторяя маршрут Басё. В дальнейшем Бусон собственноручно переписал знаменитый дневник Басё, снабдив его великолепными иллюстрациями.
На несколько лет пристанищем художника становится городок Уцуномия под Эдо, но в возрасте тридцати пяти лет он вновь неожиданно снимается с места и уходит на запад, чтобы осесть в селенье Ёса в окрестностях
Киото.
Вскоре популярность Бусона-поэта почти сравнялась со славой Бусонахудожника, который считался едва ли не лучшим живописцем эпохи, основателем интеллектуального стиля нанга. Под его руководством в Киото
складывается кружок хайку, в который вошли Тайги, Сёха и многие другие
талантливые поэты. Лучшие трехстишия Бусона, отмеченные блеском и романтической яркостью образа, как и лучшие его картины, увидели свет
в последнее десятилетие жизни художника. Провозгласив лозунг «Вернуться к Басё!» и тем самым задав тональность движению возрождения хайку,
сам он пошел во многом дальше своего кумира. В творчестве Бусона жизненная правда и глубина соединились с утонченным, рафинированным артистизмом.
ЁСИВАКЭ ТАЙРО (1728–1778). Оставив самурайскую службу, Тайро
стал профессиональным поэтом хайку. Он учился у Бусона и после многолетних блужданий по Западной Японии окончил свои дни в Киото.
ЁСИКАВА ГОМЭЙ (1730–1803). Выходец из северо-восточного края
Акита, Гомэй отдал дань модным течениям в хайку, чтобы затем в конце
концов вернуться к традициям Басё. Личное знакомство с Бусоном оказало
заметное влияние на становление его экспрессивной поэтической манеры.
ИВАМА ОЦУНИ (1745–1823). Как и Сэйби, Оцуни перенял увлечение
хайку у отца и стал признанным авторитетом в мире поэзии, создав разветвленную школу.
ИКЭНИСИ ГОНСУЙ (1649–1722). В шестнадцать лет получив признание в мире хайку, Гонсуй стал профессиональным поэтом и критиком. Он
много странствовал по Японии, познакомившись и сблизившись с Басё за
время жизни в Эдо. В дальнейшем Гонсуй перебрался в Киото, где стал одним из наиболее уважаемых арбитров и открыл собственную школу хайку.
ИМУБЭ РОЦУ (1650–1739). Роцу с ранних лет отправился бродить по
городам и весям Японии, слагая трехстишия обо всем, что видел в пути.
Судьба поэта-странника свела его однажды на постоялом дворе с Басё,
и вскоре Роцу был принят в ученики. Хотя он искренне стремился следовать заветам Мастера, репутация бродячего стихотворца мешала ему занять
достойное положение в школе. Роцу оставил любопытные записки о Басё
и поэтах его круга.
[ 534 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ИНОК РЁКАН (1758–1831). Рёкан (настоящее имя Ямамото Эйдзо)
был старшим сыном деревенского старосты и настоятеля синтоистского
храма в отдаленной северо-западной провинции Этиго. Семнадцати лет от
роду юноша принял постриг, вступив в буддийскую секту дзен школы Сото, и поселился в небольшом дзенском монастыре. Там ему удалось пополнить полученное в детстве классическое образование. Позже Рёкан провел
несколько лет в стенах дзенского храма Энцу-дзи. Затем скитался по стране, собирая подаяние и слагая стихи. В сорок два года Рёкан вернулся на
родину и обосновался в обители Гого-ан на горе Куками, где прожил безвыездно до самой смерти. Собрание его сочинений вышло под названием
«Роса на лотосе» («Хатису-но цую»).
Литературные пристрастия Рёкана определялись главным образом
изучением «Манъёсю» и творчества китайского дзенского поэта Хань Шаня.
В исторической легенде Рёкан предстает эксцентричным чудаком, чурающимся благ цивилизации, хотя в действительности его стремление к простоте и умение улыбкой встречать тяготы земного бытия было плодом глубокой философской мысли.
ИНОУЭ СИРО (1741–1812). Преуспевающий врач из Нагоя, Сиро прославился как знаток китайской классики и японской старины, художник,
поэт и музыкант. Во все свои увлечения он привносил подлинный артистизм и утонченность эстета-бундзин.
ИСИКАВА ДЗЁДЗАН (1583–1672). Выходец из среды служилого самурайства, Дзёдзан в возрасте тридцати двух лет постригся в монахи и занялся сочинением канси. Он боготворил китайских классиков и старался быть
их верным учеником.
ИТО СИНТОКУ (1632–1698). Сын богатого купца из Киото, Синтоку
обучался сложению хайку в школе Данрин и вскоре обратил на себя внимание критиков тем, что привнес в трехстишия явственный колорит китайской лирики. Он был близок к кругу Басё, хотя и не вполне разделял воззрения Мастера.
ИХАРА САЙКАКУ (1642–1692). Сайкаку, бывший достаточно оригинальным и необычайно плодовитым поэтом хайку, вошел в историю литературы прежде всего как великий новеллист эпохи Эдо. Однако к прозе он
обратился лишь в возрасте сорока лет, а до этого не уставал удивлять публику эксцентрическими выходками на поприще поэзии. Самым грандиозным достижением Сайкаку считается решительная победа в «марафоне»
хайку 1677 г., а затем в аналогичном турнире 1680 г., когда ему удалось
в течение двадцати четырех часов сложить четыре тысячи (!) трехстиший.
Легенда (плохо согласующаяся с реальностью) гласит, что спустя еще шесть
лет Сайкаку довел свой рекорд до фантастического числа 23 500 хайку за
тот же отрезок времени.
КАВАИ СОРА (1648–1710). Сора вошел в историю литературы прежде
всего как ближайший сподвижник Басё, его сосед по эдоскому кварталу
Фукагава и верный спутник в путешествиях «по тропинкам Севера». Поми[ 535 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

мо хороших стихов, Сора известен также как автор интереснейших путевых дневников, проливающих свет на определенные стороны личности
Басё и уточняющих его эстетические воззрения.
КАГАВА КАГЭКИ (1768–1843). Выходец из обедневшей самурайской
семьи, Кагэки обязан своей фамилией приемному отцу, Кагава Кагэмото, одному из ведущих киотоских поэтов, к которому девятнадцатилетний юноша
поступил в ученики. Большое влияние на поэтическую индивидуальность
Кагэки оказало знакомство с Одзава Роаном. В то же время после выхода
в свет его основного сборника «Ветвь из сада багряника» («Кэйэн исси»)
в 1828 г. Кагэки, возглавивший столичную школу вака, подвергся нападкам
со стороны поэтов кокугаку, учеников Камо Мабути и Мотоори Норинага.
Требуя спонтанного творчества и выступая против сознательной ориентации на поэтику классических антологий, Кагэки отстаивал приоритет
сирабэ — методики тональности стихотворения. В его лирике следование
канону и безупречное изящество формы сочетаются с естественностью
и глубиной содержания.
КАГАМИ СИКО (1664–1731). Поздно примкнувший к школе Басё, Сико
посвятил всю жизнь пропаганде новой поэтики. Он был не только талантливым стихотворцем, но и выдающимся теоретиком хайку, развивавшим
учение о ваби, саби и каруми.
КАМО МАБУТИ (1697–1769). Сын священника синтоистского храма,
Мабути провел юные годы в провинции Тоотоми. Под руководством известного ученого Ватанабэ Моана он изучал классическую китайскую философию и литературу, обращая особое внимание на поэзию. Уже в зрелые
годы, познакомившись с выдающимся теоретиком «отечественной школы»
кокугаку Када Адзумамаро и проникшись его идеями, Мабути решил посвятить жизнь делу возрождения благородной древности.
В ранней лирике Мабути ощущается влияние антологии «Синкокинсю»,
в то время как более поздние вака ближе по духу к «Манъёсю». Его поэзия
зиждется на трех основополагающих принципах: макото (искренность),
сирабэ (мелодичность) и масаобури (благородная мужественность).
КАН САДЗАН (1747–1827). Выходец из зажиточной крестьянской семьи, Садзан сумел получить прекрасное образование. Он создал свою поэтическую школу канси на основе следования идеалам творчества поэтов
сунского Китая.
КАРАГОРОМО КИССЮ (1749–1789). Популярный поэт жанра кёка.
КАТО ГЁДАЙ (1732–1792). Уроженец Нагоя, Гёдай обучался сложению хайку у местных светил и лишь в зрелые годы отдал дань традициям
Басё. Решающее значение для его творчества имело знакомство с Бусоном,
чье влияние отчетливо проявляется в лучших романтических трехстишиях
Гёдая.
КАЯ СИРАО (1738–1791). Завоевав в юности репутацию одного из луч
их поэтов Эдо, Сирао отправился в многолетние странствия. Исходив Японию с востока на запад и с севера на юг, он наконец вернулся в Эдо, где по[ 536 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

селился в уединенной хижине Весны-Осени (Сюнсю-ан). Своим многочисленным ученикам Сирао внушал принцип полного слияния с природой.
КИ-НО САДАМАРУ (XVIII в.). Поэт жанра кёка.
КОБАЯСИ ИССА (1763–1827). Исса (настоящее имя Нобуюки, которое
затем он сменил на Ятаро) родился в семье зажиточного крестьянина Кобаяси Ягохэя из горного края Синано. Мать умерла, когда мальчику было два
года, что определило дальнейшую судьбу Исса. Едва достигнув четырнадцати лет, стараниями злой мачехи он был отправлен «в люди» в Эдо, где
прошел суровую трудовую школу, но так и не стал ни купцом, ни ремесленником.
Уже в зрелом возрасте Исса заинтересовался сложением хайку и поступил в школу Нирокуана Тикуа, главою которой и был провозглашен после
смерти учителя. Однако вскоре поэт оставил насиженное место и отправился в многолетние странствия по Западной Японии — включая острова Кюсю
и Сикоку. По возвращении в Киото он опубликовал свой первый авторский
сборник хайку. В тридцать пять лет Исса решил перебраться в Восточную
столицу. Около пятнадцати лет он провел в Эдо и его окрестностях — главным образом в городках, селеньях и храмах полуострова Босо. Именно
в эту пору окончательно оформляется своеобразная «неопримитивистская»
художественная манера Исса, отмеченная повышенным вниманием к курьезным мелочам. Пустячные с виду детали бытия поэт рассматривает сквозь
призму дзенского мировосприятия. Тот же подход проявляется и в его рисунках стиля хайга.
В связи с болезнью и смертью отца Исса должен был наведаться в Синано, где был создан «Дневник последних дней отца». Происки мачехи и сводного брата лишили его законной доли наследства и вынудили по возвращении в Эдо начать судебную тяжбу, которая растянулась на долгие годы.
Только в пятьдесят лет Исса впервые стал владельцем собственного дома,
обосновался в деревне и женился. Он стал отцом четверых детей, но в течение нескольких лет все дети и жена скоропостижно скончались, а Исса женился вновь — только затем, чтобы немедленно развестись. В возрасте шестидесяти двух лет Исса, жаждавший спокойной старости, рискнул жениться в третий раз. Однако несчастья преследовали поэта: его дом сгорел, и сам
он, не выдержав потрясений, вскоре умер, оставив беременную жену.
Обширное творческое наследие Исса включает более двадцати тысяч
хайку и записки, перемежающиеся стихами, под названием «Моя весна».
КОНИСИ РАЙДЗАН (1652–1716). Уроженец Осака, Райдзан начал овладевать искусством сложения хайку с семи лет и уже в юности снискал славу
выдающегося стихотворца. Он ревностно изучал дзен-буддизм и со временем принял монашеский постриг, не оставляя своих литературных занятий
до самой смерти.
КУРИТА ТЁДО (1748–1814). Получивший широкую известность в кругу поэтов хайку, Тёдо не создал собственной школы. На склоне лет он удалился от мира и окончил жизнь в хижине отшельника.
[ 537 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

КУРОЯНАГИ СЁХА (?–1771). Поэт круга Бусона, Сёха известен прежде
всего как активнейший пропагандист наследия Мастера и ревностный его
последователь.
МАНЪАН ЭЙСЮ (1591–1654). Дзенский философ и поэт. Настоятель
храма Урин-ин дзенской школы Сото.
МАТАБЭ РАНСЭЦУ (1654–1707). Будучи современником Басё, Рансэцу вошел в число «десяти мудрецов», прямых учеников Мастера, и считался
одним из столпов школы. Ради поэзии он пренебрег карьерой служилого самурая, погрузившись в разгульную жизнь столичной богемы, и недаром привлекал Басё своей одержимостью. Творческое наследие Рансэцу невелико,
но влияние его поэзии и литературных воззрений было поистине огромно.
МАЦУНАГА ТЭЙТОКУ (1571–1653). Тэйтоку считается отцом-основателем жанра хайку в его современном понимании. Он был автором десятков
тысяч трехстиший и возглавил школу Тэймон, к которой примкнуло более
двух тысяч поэтов. Он читал лекции по теории хайку и активно пропагандировал свои концепции, но популярности как поэт так и не обрел. Тем не
менее ученики и последователи Тэйтоку составили благодарную аудиторию для последующих поэтических экспериментов.
МАЦУО БАСЁ (1644–1694). Басё (настоящие имена, которые он последовательно носил, — Дзинитиро, Синитиро и Тюэмон) родился в городке
Уэно, в провинции Ига, в семье небогатого служилого самурая. В девятилетнем возрасте он стал пажом при дворе Тодо Ёситада, сына властителя
замка Уэно, и пробыл в этой должности до двадцати двух лет. Вместе с юным
князем он усердно овладевал классической японской и китайской литературой, изучал основы сложения хайку. После безвременной смерти сюзерена Басё оставил службу. К этому времени относится его единственный предполагаемый роман с женщиной по имени Дзютэй, от которого, возможно,
были и дети.
Из Ига Басё перебрался в Киото, где продолжил изучение хайку, а затем
в Эдо, где основал собственную школу, взяв псевдоним Тосэй. Первую антологию собственных трехстиший и произведений своих учеников Басё
опубликовал, когда ему было тридцать шесть лет. В Эдо он поселился
в квартале Фукагава, где один из учеников, Сампу, построил для него хижину. Свое жилище поэт назвал Басё-ан (Банановая обитель) и в этой связи принял новый псевдоним — Басё. Период жизни в Фукагава отмечен
появлением новой индивидуальной тональности в его творчестве, которая
впоследствии получила название «стиля Басё» (сёфу). Именно тогда поэт
приступает к углубленному изучению дзен-буддизма, зачитывается лирикой Ли Бо, Ду Фу, Ду Му и Ван Вэя. В те же годы он формулирует принципиально новые положения поэтики хайку: саби, ваби, сибуми, каруми, сиори, хосоми и др.
Последние десять лет жизни Басё провел большей частью в странствиях.
Пешком он обошел всю центральную и северо-восточную часть основного
японского острова Хонсю, повсюду осматривая достопримечательности,
[ 538 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

знакомясь с людьми, принимая участие в поэтических вечерах. Дневники
путешествий, написанные Басё, представляют собой сочетание великолепной, отточенной прозы с высокой поэзией. Многие из ныне знаменитых
трехстиший Басё впервые увидели свет в его дневниках «Записки странника
в полях» («Нодзараси кико»), «Записки о путешествии в Касима» («Касима кико»), «Рукопись из заплечного мешка» («Ои-но кобуми»), «Записки
о путешествии в Сарасина» («Сарасина кико»), «По тропинкам Севера»
(«Оку-но хосомити»). Смерть застигла поэта в Осака, в доме одного из
учеников.
Басё оказал огромное влияние как на современный ему поэтический мир,
так и на многие последующие поколения поэтов различных жанров, определив классический канон хайку. Его творчеству посвящено колоссальное
количество литературоведческих трудов в Японии и за ее пределами. Вероятно, Басё можно назвать единственным японским поэтом, широко известным в странах Запада и в России.
МАЦУОКА СЭЙРА (1739–1791). Служилый самурай клана Химэдзи,
Сэйра потерял службу, долго странствовал по Японии и наконец поселился в уединенной хижине, где жил отшельником, слагая хайку.
МИНАГАВА КИЭН (1734–1807). Один из популярных поэтов канси,
Киэн прославился как певец вина и приверженец плотских радостей, бросавший вызов конфуцианским моральным заповедям.
МИУРА ТЁРА (1729–1780). Выходец из провинции Исэ, богатой древними поэтическими традициями, Тёра видел в поэтике Басё продолжение
классической лирики танка. В своей школе он пропагандировал слияние
обоих течений национальной поэзии.
МОРИКАВА КЁРИКУ (1656–1715). Потомок самурайского рода, Кёрику
отдал немало лет воинской службе. Пройдя через увлечение легкомысленной поэзией школы Данрин, он пришел к постижению идей Басё и был
принят в ученики за два года до смерти Учителя. Талантливый художник,
он делился с Басё секретами своего мастерства.
Большой интерес представляют литературоведческие труды Кёрику по
истории и теории хайку, а также блестящие эссе в излюбленном стиле эдоских интеллектуалов хайбун, перемежающиеся стихами.
МУКАИ КЁРАЙ (1651–1704). Сын врача, ученого-конфуцианца из Нагасаки, Кёрай с детства изучал воинские искусства, занимался живописью
и поэзией. Однако его поэтическая карьера началась лишь после того, как
Кёрай в возрасте тридцати шести лет поступил в ученики к Басё. Ему было
доверено составление важнейших антологий школы. Долгие годы Кёрай
провел в уединенной хижине Ракусися (Обитель опавших плодов хурмы)
в Киото, где у него гостил Басё. После смерти Учителя Кёрай отдал все
силы пропаганде его взглядов.
НАГАТА ТЭЙРЮ (1654–1734). Популярный поэт жанра кёка.
НАЙТО ДЗЁСО (1662–1704). Отпрыск старинного самурайского рода,
Дзёсо до двадцати шести лет оставался на военной службе. Уйдя в отстав[ 539 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ку, он принял буддийский постриг и жил в уединении на окраине Киото,
слагая стихи. Пять лет, проведенных в школе Басё, стали переломными для
Дзёсо. После кончины Учителя он навсегда удалился от мира, писал хайку
в отшельничестве и вскоре умер от застарелого недуга. Его поздние хайку
отмечены глубоким проникновением в суть учения Басё.
НАЦУМЭ СЭЙБИ (1800–1868). Коренной эдокко (уроженец Эдо), владелец мастерской по изготовлению бирок и этикеток в районе Асакуса, Сэйби унаследовал от отца страсть к хайку и добился широкой известности
в литературном мире периода «заката сёгуната».
НОДЗАВА БОНТЁ (?–1714). Врач из Киото, Бонтё начинал как типичный дилетант в хайку, но за короткий срок добился необычайных успехов,
получив признание в Западной Японии. В антологии школы Басё «Соломенный плащ для обезьянки» ему принадлежит более сорока хайку, что
является абсолютным личным рекордом. Басё высоко ценил способности
Бонтё. Однако после смерти Мастера Бонтё нарушил его заветы, предавшись пустому украшательству, и вскоре утратил былую славу. Закат его литературной карьеры совпал с арестом за контрабанду, хотя в дальнейшем,
выйдя на свободу, Бонтё продолжал понемногу писать.
ОДЗАВА РОАН (1725–1803). Отпрыск знатного самурайского рода, Роан (настоящее имя Одзава Харунака) унаследовал почетную должность при
княжеском дворе в Киото. Получив обычное по тем временам образование,
он долгое время и не помышлял о литературной карьере, зато проявлял
недюжинные способности в области фехтования и игры на флейте.
В 1765 г. Роан ушел со службы, чтобы в дальнейшем зарабатывать на
жизнь литературным трудом. Он слагал вака, писал трактаты по поэтике,
читал лекции. После большого пожара 1788 г. в Киото Роан переселился за
пределы города, в горное урочище Удзумаса, где и прожил пять лет при
небольшом дзенском храме. Глубоким старцем он вернулся в Киото и там
вскоре умер. Вака Роана вышли в сборнике «Тайна скверны мирской» («Тири хидзи»).
Поэтическое кредо Роана засвидетельствовано в его эссе и манифестах.
Опираясь на опыт «Кокинсю», он выдвинул идею о сочетании в поэзии
«извечных чувств человеческих» (додзё) и «новых чувств» (синдзё), порожденных единственным и неповторимым данным моментом.
ОКУМА КОТОМИТИ (1798–1868). Котомити (настоящее имя Окума
Киёхара) был наследником богатого купеческого дома в Фукуока на о. Кюсю. В юности он изучал искусство сложения вака и каллиграфию у известного ученого Хиросэ Тансо. Самостоятельно читал и комментировал «Манъёсю», «Кокинсю», стихи Сайгё и Басё. В возрасте тридцати восьми лет Котомити передал коммерческие дела брату и удалился в скромную хижину
на окраине города.
В 1857 г. Котомити переехал в Осака, где вскоре опубликовал свое
основное сочинение — сборник «Тропинка меж трав» («Сокэйсю»). Книга
прошла незамеченной и была открыта только в конце XIX в., вызвав насто[ 540 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ящую сенсацию в поэтическом мире. Стихи Котомити отличает острое чувство предметности бытия и необычайно тонкое понимание дзенского принципа «вечное в текущем».
ОСИМА РЁТА (1717–1787). С детства увлекшийся поэзией хайку, Рёта
рано завоевал известность в литературном мире Эдо. Его оригинальный
стиль, отличавшийся необычайной остротой и предметностью художественного видения мира, привлекал читателей. Число непосредственных учеников Рёта к концу его жизни перевалило за две тысячи.
ОТА НАМПО (ЁМО-НО АКАРА) (1749–1823). Популярный поэт жанров кёка и кёси.
ОТИ ЭЦУДЗИН (1656–1739). Выходец из бедной провинциальной мещанской семьи, Эцудзин в молодости обучался ремеслу красильщика, но
вскоре увлекся поэзией хайку и вошел в число ближайших друзей и учеников Басё. Он сопровождал Мастера в некоторых путешествиях и одно время
считался наиболее выдающимся представителем «стиля Басё» (сёфу). Однако Эцудзин отказался принять эстетические нововведения, предложенные Басё в последние годы жизни, постепенно отдалился от Учителя и до
конца сохранял верность своим убеждениям.
РАЙ САНЪЁ (1780–1832). Санъё, сын известного сочинителя канси,
воспитывался в поэтической среде. Вместе с двумя братьями он рано начал
писать стихи и уже в молодости был известен как лучший поэт канси своего
времени. В его творчестве отчетливо проявляются политические интересы
и нередко звучат патриотические темы.
РИКУНЁ (1734–1801). Монах секты эзотерического буддизма Тэндай,
Рикунё завоевал популярность благодаря своему реалистическому бытописательскому стилю.
СИДА ЯХА (1662–1740). Не самый талантливый из учеников Басё, Яха
оказался самым рьяным пропагандистом среди всех своих собратьев. Его
школа хайку в Осака насчитывала свыше тысячи учеников всех возрастов
и сословий.
СИИНОМОТО САЙМАРО (1655–1738). Выходец из обедневшего самурайского рода, Саймаро предпочел воинской службе поэзию. Он обучался
стихосложению у Ихара Сайкаку, в Эдо был дружен с Гонсуем и хорошо
знаком с Басё. В поздние годы обосновался в Осака.
СУГИЯМА САМПУ (1646–1732). Типичный эдоский интеллектуал-бундзин, изучавший дзенскую живопись, чайную церемонию и икэбана, Сампу
торговал рыбой, что давало ему неплохие средства на жизнь. Начав с увлечения легкомысленной школой хайку Данрин, он впоследствии поступил
в ученики к Басё и свято хранил верность заветам Учителя. Он также помогал Учителю материально, устраивал его переезд в хижину Басё-ан в Фукагава и вообще играл роль опекуна. Среди учеников Басё пользовался большим авторитетом.
ТАКАИ КИТО (1740–1789). Лучший и преданнейший ученик Бусона,
Кито приложил немало сил для издания и толкования трудов Учителя,
продолжив его традиции в собственных поэтических сборниках.
[ 541 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ТАКАКУВА РАНКО (1726–1798). Наследник богатого купеческого дома, Ранко пренебрег торговлей ради своего поэтического призвания. Он
много странствовал по Японии, пока не осел в Киото, где открыл школу
хайку. Его кредо было «возврат к Басё».
ТАКАРАИ КИКАКУ (1661–1707). Сын известного эдоского врача, Кикаку уже в четырнадцать лет стал учеником Басё. Одновременно он изучал медицину и живопись, конфуцианство и китайскую поэзию. Посвятив жизнь
хайку, Кикаку оставался среди ближайших учеников и спутников Басё. Он
развивал идеи Мастера в трактатах и пытался воплотить их в собственных
стихах, однако темперамент и жизненные устремления Кикаку диктовали
ему иную, более наигранную манеру письма. После смерти Басё Кикаку
отошел от заветов Учителя, основав собственную независимую школу Эдодза, которая пользовалась огромной популярностью в Киото и Осака.
ТАН ТАЙГИ (1709–1772). Получив классическое образование и приобщившись к сложению хайку в Эдо, Тайги переехал в Киото, где принял буддийский постриг в крупнейшем монастыре Дайтокудзи. Однако к старости
он покинул монастырь и доживал свои дни в «веселом квартале» Киото,
в Симабара. Сильное влияние на колоритный стиль Тайги оказало общение
с Бусоном.
ТАТИБАНА АКЭМИ (1812–1868). Акэми (настоящее имя Идэ Госабуро), сын богатого купца из провинции Этидзэн, принял фамилию Татибана
в честь своего легендарного аристократического предка. Рано оставшись
сиротой, он стал послушником буддийского храма секты Нитирэн, где получил фундаментальное классическое образование. Позже под руководством одного из учеников Мотоори Норинага он познакомился с доктриной
кокугаку.
В возрасте тридцати пяти лет Акэми передал все дела торгового дома
сводному брату, отказался от своей доли наследства и переселился с семьей в уединенный приют, который он назвал Соломенная хижина (Варая).
Там, слагая вака, любуясь цветами и принимая изредка гостей, он прожил
до конца дней своих.
По убеждениям Акэми был сторонником реставрации императорской
власти, приветствовал ее, но не дожил десяти дней до провозглашения эры
Мэйдзи.
При жизни Акэми увидели свет его сборники «Пеленки» («Муцугуса»),
«Песни Соломенной хижины» («Варая эйсо») и «Стихи Синобуя» («Синобуя касю»).
ТАТИБАНА БОКУСИ (ум. в 1718). Оружейник по профессии, Бокуси
вместе со старшим братом был приверженцем школы хайку Данрин. Знакомство с Басё, состоявшееся за несколько лет перед смертью Мастера, изменило представления Бокуси о поэзии. Хотя личные его встречи с Басё
были немногочисленны и фрагментарны, он оставил две книги записей
этих поэтических бесед. Стихи самого Бокуси носят следы прямого влияния Басё.
[ 542 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

ТАТЭБЭ СОТЁ (1760–1814). Сын книгоиздателя, Сотё успешно подкреплял свой поэтический талант роскошным оформлением авторских сборников и входил в число крупнейших мастеров хайку своего времени.
ТАЯСУ МУНЭТАКЭ (1715–1771). Мунэтакэ, второй сын сёгуна Токугава Ёсимунэ, с детства проявлял способности в области воинских искусств,
литературы и музыки. Наставником изящной словесности при дворе сёгуна
был знаменитый деятель движения кокугаку Када Аримаро. Впоследствии
его место перешло к поэту и ученому Камо Мабути.
Из древних антологий Мунэтакэ всем прочим предпочитал «Манъёсю».
Легкость, раскованность, виртуозное владение богатейшим арсеналом тропов, умение одним штрихом передать глубину образа характеризуют лирику его сборника «Речения, ниспосланные небом» («Аморигото»).
ТИЁ-НИ (1703–1775). Легендарная поэтесса Тиё, всю жизнь не покидавшая отдаленной горной провинции Кага, пленяла современников самобытностью таланта и удивительной свежестью образов. Приняв постриг
после смерти мужа и ребенка, она полностью посвятила себя поискам Прозрения в творчестве, добиваясь предельной прозрачности и глубины стиха.
УЭДЗИМА ОНИЦУРА (1661–1738). Родившись в глухом провинциальном городке Итами, Оницура занялся сложением хайку в раннем детстве.
В двенадцать лет он уже участвовал в поэтических турнирах, а в шестнадцать опубликовал свой первый сборник. Он подвизался при дворах нескольких владетельных князей-даймё в качестве учителя изящной словесности,
а в старости постригся в монахи. Оницура впервые выдвинул требование:
«Нет хайку без правдивости (макото)!» Не сумев сравняться с Басё в постижении глубинной сущности поэзии и не создав собственной школы, он тем
не менее сыграл весьма важную роль в литературной жизни эпохи Эдо.
ФУГАЙ ЭКУН (1568–1654). Дзенский монах-эксцентрик, художник,
каллиграф и поэт. Рано оставив пост настоятеля храма, Фугай много лет
провел в строгом отшельничестве в горном гроте. Подражая Бодхидхарме,
который, согласно легенде, девять лет провел, сидя лицом к стене, Фугай
месяцами не выходил из пещеры. Он рисовал портреты Бодхидхармы, Бу
Дая (яп. Хотэй — один из семи богов счастья) и других популярных персонажей, выменивая свои произведения на пропитание у крестьян. Окончил
жизнь в уединенной хижине близ селенья Манадзуру, благословляя свое
отшельничество.
ХАКУИН ЭКАКУ (1686–1768). Знаменитый дзенский философ, художник и каллиграф. Монах школы Риндзай.
ХАТАНАКА ТАНОМО (Мастер Жила) (конец ХVIII — нач. XIX в.). Популярный поэт жанра кёси.
ХИРОСЭ ИДЗЭН (1651–1711). Вступив в школу Басё незадолго до кончины Учителя, Идзэн вскоре сделался одним из любимейших учеников.
Он широко пропагандировал идеи Басё во всех концах страны, но после
смерти Учителя несколько отдалился от школы, провозгласив принцип
сложения хайку на разговорном языке и отказ от канона.
[ 543 ]

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА

ХОРИ БАКУСУЙ (1718–1783). Начав свой путь в поэзии с легкомысленных бытовых хайку, Бакусуй вскоре увлекся сочинениями Басё. В ряде
трактатов он обосновал неоспоримые преимущества стиля Басё, призывая
применять его в новом, современном контексте.
ХЭДЗУЦУ ТОСАКУ (1726–1789). Популярный поэт жанра кёка.
ЯДОЯ-НО МЭСИМОРИ (конец ХVIII — нач. XIX в.) Популярный поэт
жанра кёка.
ЯМАГУТИ СОДО (1692–1767). В возрасте двадцати лет Содо, приехавший в Эдо из глухой провинции, приступил к изучению наук. В кратчайшее
время он овладел премудростями каллиграфии, сложения танка, китайской философии и литературы, став признанным авторитетом в области
толкования конфуцианской классики. Увлекшись хайку, примкнул сначала к школе Данрин, а затем стал ревностным приверженцем поэтики Басё.
ЯМАМОТО КАКЭЙ (1647–1716). Уроженец Нагои, Какэй по профессии был врачом, но с молодости страстно увлекся хайку и стал одним из
ведущих поэтов школы Басё. Он пользовался уважением и доверием Учителя, который поручал ему составление и редактуру коллективных сборников. Впоследствии, после смерти Басё, Какэй оставил занятия хайку ради
другого поэтического жанра — «нанизанных строф» (рэнку).
ЯНАГАВА СЭЙГАН (1759–1858). Последний выдающийся поэт канси
эпохи Эдо, Сэйган много путешествовал и вел разгульную жизнь. Он оставил множество пространных описаний японских городов, в том числе «веселых кварталов», а на склоне лет занялся сочинением гражданской лирики.
ЯСУИ ОЭМАРУ (1721–1805). Принадлежность к богатому роду осакских купцов определила стиль жизни Оэмару, который не жалел денег на
пиршества. Хлебосольство вкупе с незаурядным талантом поэта и каллиграфа обеспечило ему в кругу творческой богемы репутацию популярнейшего автора своей эпохи.

ПОЭЗИЯ

СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ
И ПОЭТИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

О японской поэзии в России принято судить в основном по шедеврам средневековой лирики танка и хайку, воплотившим квинтэссенцию буддистской эстетики. Однако поэтическое наследие
Страны восходящего солнца не ограничивается ее «золотым веком»,
растянувшимся в историческом времени на несколько столетий.
Реставрация Мэйдзи (1868), создавшая предпосылки для превращения Японии в высокоразвитое современное государство, повлекла за собой жизненно важные реформы в области экономики и политики, образования и культуры. Тотальная ломка старой системы
ценностей неизбежно должна была привести к пересмотру незыблемых доселе основ литературы и искусства, к изменению художественного мироощущения эпохи. Из сплава старого и нового, традиций
и заимствований в жарких спорах рождалась культура обновленной
Японии. Эпоха плодотворного культурного синтеза, продлившаяся
с конца XIX в. почти до начала Второй мировой войны, во всех отношениях заслуживает сравнения с российским ренессансом Серебряного века. Именно в этот период увидела свет новая поэзия, впитавшая живительные соки культур Востока и Запада, — поэзия, которая для японцев в ХХI в. значит не меньше, а может быть, и больше,
чем хрестоматийные творения мастеров Средневековья. Во всяком
случае, имена Масаока Сики, Сайто Мокити, Такамура Котаро
и других поэтов Нового времени стали в Японии не менее культовыми, чем имена Пастернака, Ахматовой, Гумилева, Есенина, Волошина в нашей стране.
Восприятие Запада в широких кругах японской интеллигенции
с самого начала было двойственным. Величайшее уважение вызывали западная наука и техника, великие творения европейских художников, скульпторов, композиторов, писателей и поэтов. С другой стороны, недоумение, граничащее порой с презрением, вызывали
манеры европейцев, совершенно не понимавших тонкостей японского этикета, — их резкость, несдержанность, шумная напористость,
[ 547 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

равнодушие к бытовому ритуалу и эстетическому ощущению природы. Вестернизаторский ажиотаж первых лет Мэйдзи вскоре сменился трезвым анализом достоинств цивилизаций Запада и Востока с целью отобрать и творчески переработать лучшее, чтобы создать
национальную литературу, отвечавшую эстетическим запросам своего времени.
Японо-китайская война 1894–1895 гг., породившая первую мощную волну националистического движения «японизма» (нихонсюги), была тем рубежом, на котором произошло окончательное размежевание двух магистральных направлений японской культуры
Нового времени. Убежденные традиционалисты развернули кампанию по возрождению театров но и кабуки, икебаны и чайной церемонии, национальных ремесел и самурайских воинских искусств,
которые были объявлены проявлением «исконно японского духа»
(яматодамасий). В русле этой кампании также шло обновление традиционных поэтических жанров танка и хайку.
В то же время сторонники вестернизации, не отрицая роли национального классического наследия, подчеркивали необходимость
учиться у Запада для того, чтобы в дальнейшем создать передовую
современную культуру из сплава старого и нового.
Прежде всего резко изменился статус литературы в обществе, что
повлекло за собой переоценку функций не только отдельных жанров, течений, направлений, но и целых видов и родов литературы.
Рядом с но, кабуки и дзёрури, навечно законсервировавшими в канонических формах театральное искусство Средних веков, возник
новый театр сингэки и вместе с ним — совершенно новая драматургия европейского типа, опирающаяся на опыт Ибсена, Метерлинка,
Чехова. Только после создания современных газет и журналов в конце XIX в. зародились и стали бурными темпами развиваться литературная критика и публицистика, отражавшие основные течения
эстетической мысли.
В поэзии рядом с танка и хайку заняла место новая романтическая поэзия синтайси (стихи нового стиля), сменившаяся в дальнейшем более современными формами киндайси и гэндайси, поскольку
традиционные лирические формы оказались непригодны ни для социальной полемики, ни для передачи мятежных чувств, обуревавших человека новой эпохи. Под влиянием западной философии,
эстетики и классической литературы сформировался новый тип
поэта, отличавшийся от традиционного «мастера искусств» бундзин
прежде всего глубоким интересом к общественной жизни и страстью к обновлению.
[ 548 ]

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Образ бундзин (от кит. вэньжэнь) предполагал всесторонне образованного деятеля культуры, прекрасно владеющего японским и китайским классическим наследием, сочиняющего стихи и прозу,
рисующего, понимающего толк в икебане и чайной церемонии, живущего радостями и печалями сегодняшнего дня в полном соответствии с принципом фурю (кит. фэнлю) — «ветра и потока». Носитель
мудрости дзен, бундзин, как правило, чурался всякой общественной
деятельности, политических интриг, демонстративно отдавая предпочтение тишине и покою провинциальной жизни. Этот идеал и в Новое время лелеяли многие лирики традиционных жанров.
Конечной целью творчества художника традиционного склада
было достижение гармонии с миром и с самим собой. Историческим
событиям, социальным проблемам не было места в системе традиционной лирики, оптимальным выражением которой стал принцип
«копирования натуры» (сясэй). Если даже бундзин по стечению обстоятельств оказывался на важном государственном посту и вынужден был служить, повинуясь законам и нормам конфуцианской этики, сложенные им стихи и написанные им картины практически не
отличались по содержанию от стихов и картин сельского анахорета.
Мысля категориями вечности, дзенский художник рассматривал
собственную жизнь и жизнь всех своих современников на данном
отрезке исторического времени как мгновение в потоке кальп, чудовищно огромных, астрономических величин. Отсюда и нарочитое
пренебрежение к конкретным деталям мимолетного земного бытия,
и подчеркнутое внимание к циклическому сезонному движению стихий, являющих собою манифестацию вечности, бессмертия, саморастворения и низменного обновления. Отсюда пристрастие к каноническим «сезонным» образам: цветущей сакуре, голосу кукушки, осенней луне или первому снегу.
Время художественное для бундзин обычно не соотносилось со
временем историческим, будучи раз и навсегда соотнесено с прошлым, с неопределенно далекой древностью. Именно древность считалась в средневековой Японии, как и в Китае, «золотым веком»,
и каждый новый шаг в историческом процессе был немыслим без
сопоставления с деяниями древних. Принцип «подражания древним» лег в основу классической поэтики танка, а прием «следования изначальному стихотворному образцу» (хонкадори) не утратил
значения и в наши дни.
Классическое искусство не отвергало теоретической возможности инноваций, но лишь в рамках обусловленной эстетической системы со всеми присущими ей особенностями. В Японии, которая
[ 549 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

несколько веков пребывала в изоляции и почти не получала творческих импульсов с континента, особенно резко проявились тенденции к консервации жанров элитарных видов искусства — прежде
всего поэзии, живописи, музыки. Даже самые талантливые мастера
танка и хайку не могли создать в рамках системы ничего принципиально нового. Их творчество удовлетворяло читателей до революции Мэйдзи, но когда вся страна получила мощный стимул к развитию, позиция художника неминуемо должна была измениться.
«Повторение не лишено прелести, если оно музыкально, — писал
поэт-символист Ногути Ёнэдзиро в книге, адресованной английским собратьям, — но нас утомит, если нам все время будут предлагать одно и то же. Монотонность зачастую равна самоубийству. Однако наши поэты нового стиля сразу же порвали с этим предрассудком, который является в лучшем случае прибежищем обедненного
духа; они покинули старую обитель ограничений и вырвались на
свободу, к природе и жизни».
Тип художника, сформировавшийся в годы так называемой «духовной революции» (конец 80-х — 90-х гг. XIX в.), заметно отличался от бундзин эпохи Токугава. Кроме классического конфуцианского
образования, он получал обширный комплекс «западных» знаний
в области философии, литературы, музыки, живописи. На буддийские основы его мировоззрения напластовывались тезисы христианской морали, предоставляющей индивидууму выбор между добром
и злом, возлагающей на человека личную ответственность за все
происходящее в природе и в обществе. Пафос искупительного страдания во имя будущего царства добра и справедливости наполнил
гуманистическим звучанием произведения многих поэтов, писателей, художников начала века. Активная позиция человека в христианской системе ценностей протестантского толка была противопоставлена пассивности, бездеятельности буддийского созерцания.
Идеалистически истолкованные идеи христианства питали творчество Китамура Тококу, Куникида Доппо, Китахара Хакусю, Такамура
Котаро и многих других литераторов, начинавших в эпоху Мэйдзи.
Христианство давало стимул к творческим исканиям и в то же время позволяло лучшей части интеллигенции с позиций «христианского космополитизма» противостоять мутной волне националистической пропаганды, захлестнувшей Японию в период Японо-китайской и Русско-японской войн.
Ни ранние символисты Кюкин и Ариакэ, ни пришедшие им на
смену Мики Рофу или Хагивара Сакутаро, в сущности, не были противниками идеологии «японизма» и мифологизированной истории,
[ 550 ]

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

призванной оправдать высокое предназначение расы Ямато. Более
того, романтики Ёсано Тэккан и Дои Бансуй немало сделали для
того, чтобы увековечить в стихах «доблестный дух Японии». Тем не
менее привитая вместе с христианством любовь к западной культуре сформировала в основной массе гуманитарной интеллигенции
Мэйдзи — Тайсё стойкое доброжелательное отношение к Европе
и европейцам, граничившее порой с преклонением. Любая поездка
в Европу воспринималась как паломничество в Мекку и самими
счастливыми путешественниками, и их окружением.
Конечно, ни для всей японской культуры, ни для поэзии в частности Запад с его религией, философией, искусством не был идеальной моделью. Как отмечает известный историк Иэнага Сабуро,
«в недрах самой Японии зарождалась культура, которой были присущи тенденции культуры Нового времени. Но она представляла собой не более как основу, ствол для дальнейшего развития. Формирование культуры, которую действительно можно назвать культурой
современности, произошло лишь тогда, когда на этом стволе выросли побеги западной культуры, ввезенной в Японию после открытия
страны». Литература, архитектура, живопись Запада послужили своего рода дрожжами для японской культуры XX в. Но не зря некогда
изрек Басё: «Без неизменного нет основы». Новая поэзия была бы
невозможна, явись она простым подражанием, механическим перенесением на японскую почву семян экзотических заморских растений.
Любопытный факт из истории литературы: почти все поэты киндайси, принявшие в юности христианство и проповедовавшие идеи
подражания Западу, рано или поздно возвращались к буддизму,
а творчество их приобретало отчетливую традиционалистскую окраску. Так произошло в конце его короткой жизни с вождем японского
романтизма Китамура Тококу, перешедшим от поэтических драм
в духе Байрона к сентиментальной лирике в традиционном жанре
«цветов и птиц». Тот же путь прошел символист Китахара Хакусю,
начинавший со смакования сюжетов «христианской ереси» в феодальной Японии и любивший позировать для фотографа в русской
косоворотке. К поэтике саби, воплощенной в фигуре «старца Басё»,
к ностальгической лирике природы обратились на склоне лет первые японские модернисты Ямамура Ботё, Муроо Сайсэй, а за ними
(много позже) и основоположник поэзии сюрреализма — Нисиваки
Дзюндзабуро. Автор эпатажных сборников «Вою на луну» и «Синяя кошка» Хагивара Сакутаро в конце жизни слагал медитативные элегии на буддийские темы. Абсурдист Такахаси Синкити, бросивший в дадаистских виршах вызов буржуазному истеблишменту,
[ 551 ]

АЛЕКСАНДР ДОЛИН

еще в юном возрасте проникся учением дзен и занялся сочинением
дзенских стихов на современный лад.
В некоторых же случаях писатели и поэты, чрезмерно увлекшиеся Западом, с головой ушедшие в христианство, теряли национальную почву и втуне растрачивали свой талант. Не избежал такой
печальной участи и один из лучших поэтов символизма, Мики Рофу, которого сбили с пути истинного и привели к творческому бессилию миссионеры-траписты.
Для японских поэтов преодоление христианских иллюзий и возвращение к национальной традиции было закономерно, ибо для них
буддизм был не самодовлеющим религиозным учением, а путем
к познанию ego и всего окружающего мира.
Тем не менее новое художественное сознание у японских писателей могло родиться только из сплава буддизма и христианства,
восточной и западной мысли. Сходный процесс наблюдался во второй половине XX в. в США, где молодые поэты, пройдя через стадию слепого увлечения дзен-буддизмом, пришли к созданию принципиально новой и оригинальной американской поэзии не без ощутимого влияния японской традиции.
Итак, своего рода посредником при встрече двух цивилизаций,
двух различных эстетических систем суждено было стать художнику нового типа, совмещающему в себе два начала, корни одного из
которых — в тысячелетнем наследии Востока, во всесторонне разработанной науке самопознания, а другого — в динамичной, жизнеутверждающей, культивирующей дух конкурентности и идею прогресса культуре Запада. Теории классического немецкого идеализма
и французского неопозитивизма, встретившись на японской почве
с буддизмом и синтоизмом, обрели новое воплощение в поэзии
Мэйдзи — Тайсё. Конечно, в японской культуре XX в. вплоть до наших дней можно проследить две тенденции — японоцентристскую
и европоцентристскую. К первой относятся все традиционалистские
школы в поэзии, живописи, прикладных искусствах, театре и т. п.
Ко второй — все школы и направления, ориентировавшиеся в начале своего пути на классические западные образцы и развивавшиеся
затем в новых синтетических формах. Это и поэзия от синтайси до
гэндайси, и современная живопись, и балет, и европеизированный театр... Но как поэты традиционных жанров — Масаока Сики, Ёсано
Акико, Сайто Мокити — при всем желании не могли избежать влияния западной эстетики (да, в общем-то, и не стремились к тому), так
и мастера киндайси не могли пренебречь традицией, отмахнуться от
наследия предков. Веские аргументы в защиту своей точки зрения
[ 552 ]

СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК ЯПОНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

приводили сторонники обеих тенденций, и дискуссии на тему «Восток — Запад» вносили поистине живительную струю в культуру эпохи Мэйдзи. Однако в области поэзии трудно говорить о полемике
между «западниками» и «японофилами», хотя попытки такой полемики и предпринимались. Поэзия новых форм шла своим путем,
а поэзия традиционных форм — своим. После окончательного размежевания в 20-е годы Мэйдзи споры между ними больше не велись,
и оба направления сосуществовали вполне мирно. Зато внутри каждого из двух направлений много лет продолжались жаркие диспуты
о пропорции старого и нового, национального и заимствованного.
Приверженцы танка и хайку стремились прежде всего к обновлению лексики, расширению тематики и усилению экспрессивных
средств стиха. У поэтов киндайси проблем для обсуждения было
гораздо больше: рождение новых течений (романтизм, символизм,
натурализм, футуризм и др.), плюсы и минусы метрического стиха
и верлибра, соотношение поэзии на разговорном языке (кого) и классическом литературном (бунго), достоинства поэтических переводов и подражаний. Поскольку истина познается в сравнении, то для
самих поэтов и для критиков поэзии киндайси, а в дальнейшем и для
всех историков литературы Мэйдзи — Тайсё западная эстетика и поэтика становились исходной точкой при оценке японских стихов новых форм. Это, впрочем, не может служить признаком низкопоклонства, сознательной идеализации европейской культуры. Ведь
и русские символисты отталкивались от французов, а футуристы —
от итальянцев, но создавали отличное по характеру искусство. К тому же знание национальной литературной традиции всегда служило обязательной предпосылкой творчества.
Литературно-критические статьи, эссе и манифесты представителей различных поэтических школ и группировок начала века
в большинстве своем обнаруживают не только прекрасное знание
европейской и американской литературы, но также и трезвость взглядов, сбалансированность оценок, а главное — осознанное желание
наиболее эффективно использовать опыт Запада в создании новой
отечественной поэзии. По сути дела, тот же подход характеризует
и отношение японцев ко всей западной цивилизации в целом. Выдвинутый в эпоху Мэйдзи лозунг «Учиться у Запада!» не означал
признания собственной неполноценности, но, наоборот, предполагал постепенное усвоение тех недостающих звеньев материальной
и духовной культуры, которые позволили бы Японии в скором времени обогнать своих учителей. На этой основе и создавалось уникальное культурное наследие японского Серебряного века.

ПОЭЗИЯ ТАНКА

ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА ТАНКА

На протяжении многих столетий поэзия танка занимала почетное место в комплексе традиционной японской культуры. Искусство актеров, музыкантов, художников, работавших в знаменитом
жанре гравюры укиё-э, даже писателей, создававших новеллы и драмы из жизни горожан, не говоря уж о декоративно-прикладных ремесленных промыслах, считалось занятиями несерьезными, хотя
и любопытными. Между тем поэзия всегда слыла уделом людей благородных, возвышенных духом и достойных всяческого восхищения. Поэзии испокон веков отдавали дань императоры и императрицы, могущественные князья и церковные иерархи, придворные кавалеры и фрейлины. Важнейшая роль отводилась поэзии в духовной
жизни самураев, которые всегда должны были быть готовы не только к кровавой схватке на мечах, но и к стихотворному поединку.
Перед смертью самурай слагал прощальное пятистишие.
Начиная с «золотого века» японской цивилизации, эпохи Хэйан
(IX–XII вв.), любовь к высокой поэзии была в стране поистине всенародной. Купцы, мастеровые, даже малограмотные крестьяне знали
наизусть десятки, а подчас и сотни стихов из классических антологий. Как сказал тысячу лет назад составитель «Собрания старых и новых песен Японии» Ки-но Цураюки, «песни Ямато прорастают из
семян сердец людских, обращаясь в бесчисленные листья слов... Не
что иное, как поэзия, без усилия приводит в движение небо и Землю, пробуждает чувства невидимых взору богов и демонов, смягчает отношения между мужчиной и женщиной, умиротворяет сердца
яростных воителей».
Сохраняясь в течение многих веков как достояние образованной
элиты, поэзия танка вскоре стала национальной святыней, символом мистической «души Японии». В эпоху Эдо ученые и поэты так
называемой национальной школы кокугаку провозгласили танка
оплотом исконно японского духа, явленного в непресекающейся традиции. Када-но Адзумамаро, Мотоори Норинага, Таясу Мунэтакэ
[ 554 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

и другие ученые-филологи выступили с яростной критикой засилья
конфуцианских «китайских наук» и апологией самобытности страны Ямато. Они черпали вдохновение в песнях «Манъёсю» и в подражание древним сами слагали утонченные пятистишия.
Однако к середине XIX в. в годы заката сегуната вака (танка),
как и прочие старинные поэтические жанры, пришли в состояние
упадка, лишившись на время былого ореола в глазах интеллектуальной элиты. После реставрации Мэйдзи многие молодые реформаторы всерьез ставили вопрос о полном отказе от традиционных жанров
и форм поэзии, живописи и музыки в угоду западным нововведениям. Противники же вестернизации всячески отстаивали независимость «японского пути» и противопоставляли бурному натиску Запада нарочитое пристрастие к архаике, к обветшавшему канону. Усилиями бескомпромиссных лидеров обоих направлений все японское
искусство и поэзия уже в первой трети нашего столетия в конечном
счете разделились на две параллельные ветви — традиционалистскую и новаторскую, сосуществуя, но почти не пересекаясь.
При дворе императора Мэйдзи танка возродились в классическом варианте с неизбежным налетом эпигонства. Сам император
был энтузиастом высокой лирики и сложил за свою жизнь не менее
ста тысяч вака. Его супруга императрица Скэн ограничилась всего
лишь сорока тысячами пятистиший. Сочинением танка увлекались придворные, военные и даже прибывшие из Европы христианские миссионеры, но стиль их был беден, образы клишированы и незамысловаты, что не могло не вызвать протеста решительно настроенных западников.
В 1882 г. три профессора Токийского университета — Тояма Тюдзан, Ятабэ Сокон и Иноуэ Сэнкэн — выпустили сборник переводов
западной поэзии и авторских экспериментальных вирш «Собрание
стихов нового стиля» («Синтайсис»). В предисловии составители
обрушились на традиционный восточный стиль «цветов, птиц, ветра
и луны», на поэтику реминисценций и аллюзий, на строгий классический канон. «Мысль, которую можно выразить в форме танка,
может быть лишь краткой вспышкой — как искра фейерверка, как
блеск падающей звезды», — писали они, сравнивая «бедность» отечественной поэтики с богатством и разнообразием западных поэтических жанров и форм. Подменяя качественные критерии количественными, многие поэты, критики и теоретики стиха требовали
выбросить танка, а заодно и хайку на свалку истории. Самоуничи[ 555 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

жение этих безудержных апологетов европейской литературы можно сравнить лишь со странной слепотой молодых художников того
же периода, боготворивших Сезанна и Ван Гога, но отвергавших при
этом гравюру Хокусая и Хиросигэ. Им было еще не известно, что те
же Сезанн и Ван Гог восхищались шедеврами эдоской гравюры.
Многие молодые интеллектуалы отрекались и от веры отцов, принимая крещение, дабы тем самым быть окончательно допущенными в лоно западной цивилизации.
И все же в глубине души наиболее здравомыслящие писатели,
живописцы, общественные деятели сознавали необходимость конвергенции культур. Период «низкопоклонства перед Западом»
окончился перед Японо-китайской войной, когда мощный всплеск
паназиатского национализма пробудил к жизни миф о божественной
миссии расы Ямато в Азии. Императорский Эдикт об образовании
(1890), ставший почти на полстолетия государственным моральным кодексом, призвал интеллигенцию к изучению классического
наследия, к утверждению традиционных этических и эстетических
ценностей под лозунгом «Японский дух — западные знания».
Поэты по-разному отозвались на этот призыв. Одни во главе
с Масаока Сики пошли по пути последовательного обновления традиционных жанров и адаптации их к требованиям Нового времени.
Их творчество породило шедевры лирики танка и хайку японского
Серебряного века, заложив прочные основы для дальнейшего развития и совершенствования обоих древних жанров. Другие, подобно
Ёсано Тэккану, попытались превратить поэзию танка в орудие националистической пропаганды — и эта в конечном счете тупиковая
линия развития тоже прослеживается вплоть до конца Второй мировой войны.
В 1894 г. двадцатилетний начинающий поэт, получивший впоследствии за свои воинственные пятистишия прозвище Тэккан Тигр,
выступил в печати со статьей «Звуки, губящие страну» («Бококуно ин»), которой был предпослан подзаголовок «Порицание современной убогой поэзии танка». Этой статье суждено было стать знаменем поэтической реформации, ниспровергающей прежних идолов,
и манифестом нарождающегося движения «японизма». Рассматривая на исторических примерах общественную значимость литературы, ее роль в жизни государства, а также отвергая отвлеченную,
безличную пейзажную лирику, Тэккан убежденно пишет:
[ 556 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

«Существует тесная связь между расцветом и упадком страны
и ее литературой; я уверен, что это относится и к поэзии танка. Есть
на свете бесстыдные люди, высказывающие глупейшие суждения:
мол, мораль и литература — совершенно разные вещи. Из их числа,
несомненно, выйдут и те, кто способен погубить страну!»
Бичуя бездарных стихотворцев, создающих пресные подражательные вирши, Тэккан развивает свою мысль в колоритном сравнении:
«Пьянство и распутство разрушают человеческое тело, так что
вред, ими наносимый, ясно видим всем; недостойные же обычаи и нравы разлагают человеческий дух, и вред, ими наносимый, не всегда
можно разглядеть. При этом первое губит лишь плоть человеческую,
второе же угрожает всей державе... Кто не находит удовольствия
в вине и любви?! Но разве следует ради хмеля и похоти губить свое
тело? Я всем сердцем люблю вака, но не потерплю, чтобы посредством вака губили мою страну!»
Учась у древних мастеров, утверждает Тэккан, нужно слагать
собственные стихи, черпая вдохновение не в омертвевшем каноне,
а в живой природе. Лишь ощутив во всей полноте гармонию мироздания, можно создать полноценные, одухотворенные, мужественные стихи.
«Однако нашими современными поэтами оказались люди, подобных истин не разумеющие. Они во всем копируют древних, спорят
о достоинствах копий и всю жизнь готовы провести в копировании...
Они знают лишь своих старых мастеров, а ритмы природы и мироздания недоступны их слуху... Они выискали себе в старье каждый
что-нибудь по своей мерке и усвоили из творений древних только
слабые места».
Критикуя эпигонов за непомерное раздувание культа антологии
«Манъёсю» (VIII в.), за преклонение перед анахроничным стилем поэта XVIII в. Кагава Кагэки, Тэккан упрекает современников
в вульгарности, в смешении категорий изящного и грубого, в использовании опрощенной разговорной лексики — короче говоря,
в профанации благородного жанра танка.
«Спросите ли о масштабах подобной поэзии — они мизерны;
если говорить о духе ее — дух слаб, качество вирш низко и примитивно, ритм их раздерган. Да если говорить о стихах такого сорта,
мне бы и ста дней не хватило, чтобы перечислить их пороки».
Яростная инвектива Тэккана, подкрепленная его собственными
воинственными танка во славу японского духа и японского оружия,
обращенного против Китая и Кореи, вызвала широкий резонанс.
[ 557 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Историческая миссия Тэккана заключалась в том, что с его подачи
танка на долгие годы превратились в рупор имперского самосознания нации и поэты, обращавшиеся к ура-патриотической теме, считали своим святым долгом писать «высоким штилем» именно в жанре танка. Сам Тэккан, дабы подтвердить делом великодержавные
амбиции, отправился в новую колонию преподавать в Сеуле японскую литературу. Однако тяжелейший приступ тифа вынудил его
оставить просветительские начинания:
Неужели дано
опочить мне в далекой Корее?
Если сгину я здесь,
вновь в убожество и небреженье
будет ввергнут стих Достославных...

Выздоровев и вернувшись на родину, Тэккан вскоре охладел
к идеологии и обратился к «чистому искусству». Пробуя силы, кроме танка, также в рэнга и синтайси (ранней поэзии новых форм),
Тэккан постепенно пришел к выводу о взаимодополнении старого
и нового. Если его ранние пятистишия были проникнуты «мужественным духом», почерпнутым в древнейшей антологии «Манъёсю»
(VIII в.), то уже в сборнике 1896 г. «Север, юг, восток и запад» («Тодзайнамбоку») преобладает лирическая тональность, навеянная куртуазной поэтикой поздних императорских антологий, в особенности «Новой Кокинсю» («Синкокинсю»).
В феврале 1899 г. Тэккан основал «Общество новой поэзии»
(«Синсися»). С апреля следующего года печатным органом общества становится поэтический журнал «Утренняя звезда» («Мёдзё»),
со страниц которого начали свой путь в большую литературу Ёсано
Акико и Китахара Хакусю, Ёсии Исаму и Исикава Такубоку. Опубликованная в «Утренней звезде» программа общества гласила:
«— Мы верим, что наслаждаться красотой поэзии — врожденная способность человека, и видим в поэзии нашу отраду. Мы считаем постыдным слагать стихи ради одной лишь славы.
— Мы любим поэзию наших предшественников на Востоке и на
Западе, но мы не можем унизиться до того, чтобы мотыжить уже
возделанное ими поле.
— Мы будем показывать свои стихи друг другу. Стихи наши —
не подражание предшественникам. Это наши стихи, стихи, которые
каждый из нас слагает самостоятельно.
[ 558 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

— Мы называем наши стихи национальной поэзией. Это новая
поэзия нации эпохи Мэйдзи, которая произрастает от ствола Манъёсю и Кокинсю».
На протяжении многих лет признанными лидерами «Утренней
звезды» оставались Тэккан и его муза Акико — талантливая ученица, страстная любовница, а затем верная жена и неутомимая сподвижница поэта. Их бурный роман, выплеснувшийся в виде романтического диалога на страницы поэтических книг, придал аромат
подлинной новизны провозглашенной ими эстетике свободного
творчества. Своей жизнью они стремились утвердить приоритет ничем не скованного чувства в мире бесконечных традиционных условностей и ханжеской морали.
Что мне заповедь Будды?
Что грозных пророчеств слова?
Что наветы и сплетни?
В мире нас сейчас только двое,
обрученных самой Любовью!
(Ёсано Акико)

Дочь богатого купца из Сакаи, Акико нашла в себе мужество, чтобы пренебречь проклятием родителей и бежать в Токио к любимому,
который был женат на другой! Тэккан, в свою очередь, не побоялся,
вызвав суровое осуждение света, развестись, чтобы воссоединиться
с возлюбленной. Откровенность их признаний, запечатленных в стихах, повергла в шок обывателей, привыкших к условному, завуалированному стилю любовной лирики танка.
Сборник Ёсано Акико «Спутанные волосы» («Мидарэгами», 1901)
потряс литературный мир не только удивительной для танка страстностью и вызывающим эротизмом, но и броскостью экспрессионистской художественной манеры, тесной ассоциативной связью с поэзией Хэйана. Любопытно, что Акико осталась единственной в своем
роде «пассионарной» поэтессой XX в., ощущавшей мистическую
связь лишь с легендарной поэтессой IX в. Оно-но Комати. У нее не
было ни учениц, ни последовательниц, если не считать фарсового
подражания в некоторых опусах современной неоавангардистской
поэтессы танка Тавара Мати.
Богемная лирика Вакаяма Бокусуй развила и продолжила направление неоромантизма, намеченное «Утренней звездой». Его раскованный стих с изощренной ритмикой и утонченной образностью
противопоставил вдохновение, спонтанный поэтический импульс
[ 559 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

рациональному реалистическому методу, столь характерному для
другого направления танка — мощной и разветвленной школы «Нэгиси», основанной самим Масаока Сики:
Над мудрецами
смеюсь в этом мире страстей —
они не знают
ни прекрасных сладостных грез,
ни безумных снов наяву!..
(Ёсии Исаму)

Хотя в истории литературы Масаока Сики более известен как
гениальный преобразователь хайку, роль его в реформации теоретической базы танка не менее велика. Заядлый книгочей, одолевший
сотни томов собраний классической японской и китайской поэзии,
Сики пришел к необходимости радикального изменения танка
лишь в конце своего недолгого жизненного пути. К тому времени за
плечами у него уже был опыт колоссальной текстологической работы по изучению и комментированию древних памятников, а также
успешный опыт чрезвычайно интенсивного внедрения и распространения новой поэтики хайку в литературном мире эпохи Мэйдзи.
Очевидно, именно триумфальное шествие созданной им поэтики
и побудило Сики всерьез обратиться ко второму магистральному
традиционному жанру.
В 1898 г. Сики опубликовал десять критических очерков под общим название «Послания сочинителям вака» («Утаёми ни атауру
сё»). В очерках наряду со сравнительным анализом древних классических антологий содержалось резкое осуждение современных авторов танка, сопоставимое по своему пафосу только с яростными
обличениями юного Тэккана.
Свои очерки Сики начал с критического разбора и ниспровержения великой антологии танка «Собрание старых и новых песен
Ямато» («Кокинвакасю», X в.), а также всех последующих куртуазных антологий, определявших основную линию развития жанра
вплоть до конца XIX в. Утверждая, что «Кокинсю» безнадежно устарела и потому никуда не годится, Сики противопоставил этой отжившей, по его мнению, традиции другую — восходящую к гораздо
более древней антологии «Собрание мириад листьев» («Манъёсю»,
VIII в.). В его представлении, широту мировоззрения, благородство
духа, свободу изобразительных средств и истинное богатство поэтического языка следовало искать только в «Манъёсю».
[ 560 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

В своем третьем послании Сики безжалостно расправился с современниками, обвиняя их в примитивизме, невежестве, ограниченности, бездуховности, тупости и вульгарном плагиате. Критика была
столь уничтожающей, что автор, видимо, сам поначалу плохо представлял, какие же позитивные действия можно предпринять в этой
ситуации тотального распада жанра. Реальные способы реконструкции канона танка он предложил только некоторое время спустя
в седьмом и десятом посланиях. Кредо Сики сводилось к сохранению формальных особенностей жанра при условии следования реалистическому принципу «отражения жизни» (сясэй) и введения современных понятий в традиционную поэтическую лексику:
«Моя основная установка — выражать по возможности ясно те
поэтические качества, которые лично мне представляются прекрасными».
Итак, главным для себя поэт признал следование природе, выявление прекрасного в мельчайших деталях обыденности. Не будем
забывать, что метод сясэй уже был успешно апробирован его создателем в хайку. Не случайно многое в пятистишиях Сики при ближайшем рассмотрении напомнит о саби (терпкой горечи бытия)
и ваби (вечной печали одиночества во Вселенной) — тех качествах,
которые мы привыкли искать в лучших образцах лирики хайку.
Несмотря на то что Сики считал себя прежде всего новатором,
главная его заслуга перед японской и мировой литературой состоит
в непревзойденном умении сохранить и преумножить достижения
чисто традиционной поэтики, адаптировав их к требованиям нового времени. Он много размышлял о необходимости модернизации
лексикона танка.
«Большинство изобретений цивилизации непоэтичны, и их трудно включить в сферу стиха. Если все же хочешь о них написать, не
остается ничего иного, как упомянуть вдобавок что-либо вполне
поэтичное. Когда же такое сочетание отсутствует и в стихотворении просто сказано «Ветер дует над рельсами», получается слишком
голо. Стихотворение становится куда более привлекательным, если
объединить эту фразу с другим предметом, например с фиалками,
растущими подле рельсов, или с маками, что колышутся от пролетевшего поезда, или с кивающими метелками мисканта...»
Однако можно сказать, что как в творчестве самого Сики, так
и в пятистишиях его последователей количество лексических инноваций и степень их «техногенности» обратно пропорциональны художественным достоинствам стиха, который для подобных новшеств
[ 561 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

был просто не приспособлен. Лучшие миниатюры Сики относятся
либо к пейзажной лирике, либо к жанру поэтического дневника,
фиксирующего незначительные на первый взгляд наблюдения поэта, распростертого на ложе болезни. Мотив ожидания неотвратимой
и скорой смерти вносит скорбное звучание в подтекст всех его, казалось бы, нейтральных по тональности поздних стихов (если подобное понятие вообще применимо к молодому человеку, ушедшему из
мира, не дожив до тридцати пяти).
Одиночества час.
Лежу, распростершись на ложе.
Друг еще не пришел.
Я один на один с цветущей
Сливой карликовой в вазоне...

Такие циклы танка, как «Гроздь глицинии» или «Сквозь стеклянную дверь», созданные в предчувствии надвигающегося конца,
поистине можно причислить к трагическим шедеврам мировой лирики.
За десять лет напряженной работы начиная с 1882 г., помимо
многих тысяч хайку, Сики написал более двух тысяч стихов в различных (в основном весьма архаичных) жанрах и формах: танка,
тёка, сэдока, канси и т. п. Лучшие из них, в основном танка, числом
около 550 вошли в посмертный сборник поэта «Песни Бамбукового
селенья» («Такэ-но сато ута»).
Помимо очищения и реставрации традиционной поэзии Сики
видел цель жизни в создании прочной школы и пропаганде своей
концепции «отражения жизни» как в теории, так и на практике. Его
утешением и отрадой в дни тягчайших физических страданий были
беседы с друзьями, занятия с учениками и споры с литературными
противниками. Созданное в 1899 г. общество танка «Нэгиси» (название общества происходит от района Токио, где находилось жилище Сики) объединило на общей платформе реалистической поэтики Ито Сатио, Нагацука Такаси, Коидзуми Тикаси и многих других
прекрасных поэтов, чьим знаменем было «отражение жизни». После безвременной смерти Сики общество начало выпускать поэтический журнал «Подбел» («Асиби»), который дал путевку в жизнь
многим молодым стихотворцам, в том числе Сайто Мокити, Симаги Акахико и Накамура Кэнкити.
В дальнейшем Ито Сатио, Сайто Мокити, Симаги Акахико и несколько других поэтов основали новый журнал «Тис» («Арараги»),
которому суждено было удерживать господствующее положение
[ 562 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

в мире танка на протяжении сорока пяти лет: с 1908-го по 1913 г.
под руководством Ито Сатио, с 1913-го по 1926 г. под руководством
Симаги Акахико и, наконец, с 1926-го по 1953 г. под руководством
Сайто Мокити. Поэты группы «Арараги» справедливо считали себя
преемниками Сики и дружно исповедовали сясэй, хотя и расходились до некоторой степени в трактовке термина. Ито Сатио, ближайший друг и наперсник Сики, еще при жизни Мастера не раз рисковал вступать с ним в спор. В отличие от Сики он отрицал сходство
между поэтикой танка и хайку, считая необходимым обеспечить
абсолютно независимое и раздельное существование обоих жанров.
Особое внимание он уделял мелодике и тональности стиха (сирабэ) — тому, что призвано было привнести в пятистишие индивидуальную, неповторимую лирическую интонацию:
Сгущается мрак.
Я, ставней не закрывая,
лампаду зажег —
и смотрю, как в отблесках света
под окном пионы мерцают...

Определяя танка как «вибрацию эмоций», Ито Сатио проповедовал субъективизм художественного восприятия и отказывался
трактовать сясэй как объективистскую фиксацию окружающей действительности. Что, впрочем, не помешало ему опубликовать восторженное эссе «Сики, которого я боготворю».
Между тем Нагацука Такаси утрировал противоположный элемент концепции Сики и всю жизнь продолжал писать в духе объективного реализма, обращаясь в поисках вдохновения к древней антологии «Маньёсю». В прозе его прельстил натурализм, и опубликованный в 1910 г. роман Нагацука «Земля» также несет на себе
отпечаток влияния теории сясэй.
Симаги Акахико, снискавший еще в 1900 г. одобрение Сики за
конструктивную критику поэтики Тэккана и его школы, сумел всерьез проявить себя в мире танка лишь десять лет спустя. В его трактовке «отражение жизни» предполагало воспроизведение величия
природы и благородства человеческих чувств, для чего поэту следовало прежде всего проникнуться духом изображаемого объекта.
Скромный школьный учитель, Симаги имел склонность к путешествиям и экзотическим приключениям. Так, в 1913 г. под впечатлением картин Гогена он отправился на дальний южный остров Хатидзё, где завел роман с аборигенкой. Эта эскапада коренным образом
изменила мировосприятие поэта. Он взял себе псевдоним Симаги
[ 563 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

(«Островное дерево») и стал проповедовать чувственность в поэзии.
Более того, на примерах из летописного свода «Кодзики» и древнейшего поэтического собрания «Манъёсю» он доказывал, что японским поэтам всегда был не чужд чувственный эротизм и только
многовековое влияние конфуцианства в сочетании с буддизмом заглушило присущую нации витальность. Правда, в собственном творчестве Симаги так и не сумел выйти за рамки условностей. Его танка даже отдаленно не напоминают бурных излияний Ёсано Акико
или патетических элегий Вакаяма Бокусуя. Скорее ему подходит
определение «певец тихих радостей умиротворенного созерцания
природы»:
Тускло брезжит заря.
Оседают клубы испарений
над горячим ключом —
и туман потоком стекает
в чашу озера, лед окутав...
(Симаги Акахико)

Однако для большинства поэтов, пошедших по стопам Масаока
Сики, исходной установкой творчества была отрешенность от социальных и политических проблем окружающего мира. Отрицая эпигонство, они тем не менее охотно заимствовали из классики сезонные циклы в традициях известного стиля «цветов, птиц, ветра и луны». Расширяя лексическую базу стиха за счет новомодных слов
и технических терминов, вводя европейские законы объемной перспективы при прорисовке пейзажа, добиваясь свежести и непосредственности эмоционального воздействия на читателей, они всячески
отстранялись от жгучих проблем современности, изобретая разнообразные причудливые формы эскапизма. В мрачные годы милитаристских шабашей и кровавых репрессий они охотно уходили вслед
за поклонниками западного символизма в сферу «чистого искусства», пережидая смутное время за чтением древних свитков и сложением утонченных пятистиший.
Гедонистическая линия в развитии танка наиболее полно оказалась представлена в творчестве Китахара Хакусю, который был, возможно, одной из самых ярких фигур японского Серебряного века.
В токийском «Обществе Пана», где юные поэты спорили о новейшей
западной живописи и старинной эдоской гравюре, о бельгийской
поэзии и российской музыке, Хакусю слыл за эстетствующего франкомана. Его сборник стихов новой формы «Запретная вера» («Дзя[ 564 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

сюмон», 1909), воспевший пряную экзотику «христианского века»
в средневековой Японии и смутное томление тоскующего по неведомому идеалу Артиста, произвел фурор в поэтическом мире. Друзья,
поклонники и читатели увидели в стихах Хакусю воплощение своих
грез о симбиозе искусства Востока и Запада в новой поэзии. Но сам
Хакусю мечтал о создании подобного симбиоза и в лирике традиционных форм:
Синеватый ликер
в прозрачный графин из бутыли
я сегодня налил —
засыпая, лежу и любуюсь
переливами лунных бликов...

Уже будучи признанным лидером японского символизма, Китахара Хакусю в предисловии к сборнику пятистиший «Цветы павловнии» («Кири-но хана», 1913) со свойственной ему вычурностью
стиля рассказал о духовных исканиях своего поколения:
«Сердца молодых людей вечно взыскуют более сложной, беспредельной в своей незавершенности музыки. Они обращаются к Дега,
обращаются к Мане, обращаются к Гогену, к Андрееву; их влекут
чувства и форма у Штрауса, Бодлера, Роденбаха...»
Какое же место в этой системе ценностей отведено танка? Хакусю, несколько преуменьшая роль поэтического жанра, которому
он отдал лучшие годы жизни, отвечает так:
«Когда я устаю от наслаждения, дарованного сильными, яркими цветами, густотой тонов, цвет маленького изумруда, впитавшего колорит старины, будто бы пропускает сквозь пальцы неясные
грустные отголоски, звучащие в душе. Это похоже на вкус бокала
шампанского, когда пригубишь его в пору болезни...
Старинный маленький изумруд — он должен храниться в хрустальной шкатулке за бутылками крепких европейских напитков
и склянками с гашишем. Старинная однострунная лютня должна
стоять в сизой тени рядом с французским пианино, чтобы ею можно было любоваться в тишине и покое. Вот как я представляю себе
танка. И я поистине люблю их!
Если мои стихи нового стиля уподобить полотнам импрессионистов, то мои танка напоминают смутно проступающие на обратной стороне холста пятна скипидара. Эти печальные влажные пятна и есть зелень маленького изумруда в моей душе, тонкое и чистое
рыдание однострунной лютни».
[ 565 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Пока традиционалисты всех мастей продолжали оживленную
полемику об отражении натуры, о роли сезонной образности, об
усилении субъективного начала в стихе, в поэзии все громче начало
заявлять о себе иное, социологическое направление. Поэтами, резко расходившимися с интеллектуальной элитой по идейным убеждениям, были Исикава Такубоку и Токи Аика, чей дуэт получил название «жизненной школы» (сэйкацуха). Свое кредо Такубоку отчетливо сформулировал в эссе «Стихи, которые можно есть» («Куубэки
си», 1909):
«Стихи надо писать твердо, стоя обеими ногами на земле. Речь
идет о стихах, которые слагаешь, чувствуя неразрывную связь с реальной жизнью людей.
Нужно писать стихи, необходимые для нас, — от которых бы
исходил запах повседневной нашей пищи, а не аромат редкостных
яств. Быть может, это значит, что стихи придется низвести в более
низкое положение по сравнению с нынешним, но, на мой взгляд,
поэзию, присутствие или отсутствие которой ровным счетом ничего не меняет в нашей жизни, нужно превратить в насущно необходимый предмет. Это единственный путь, чтобы утвердить право
поэзии на существование».
Порицая поэтов танка, которые проводят время в пустых спорах о малозначащих деталях, даже не пытаясь изменить сущности
современного стиха, привести его в соответствие с требованиями
времени, Такубоку сделал пророческое по тем временам заявление:
«Я не придерживаюсь того мнения, что стихи должны отвечать
классическим нормам, но приходится слышать замечания о том,
что современный обиходный наш язык слишком груб, разболтан,
недостаточно рафинирован, чтобы являться языком поэзии. Аргументы довольно веские, но в подобных суждениях содержится коренная ошибка: сами стихи здесь выступают как дорогое украшение,
а к поэту относятся или хотят относиться как к существу, стоящему
над простыми смертными или же в стороне от них. В то же время
подобные доводы содержат элемент самоуничижения: мол, чувства
современных японцев слишком грубы, несовершенны, недостаточно рафинированы, чтобы преображать их в стихи».
Нельзя забывать, что Такубоку призывал к сочинению танка на
опрощенном разговорном языке в период, когда об этом только начали с опаской рассуждать в мире поэзии свободных форм. Говорить
о введении разговорного языка в танка вопреки всем запретам
и ограничениям тысячелетнего канона было невероятной дерзостью.
[ 566 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Надо было обладать смелостью и независимостью Такубоку, чтобы
выступить против всех. А ведь в «Стихах, которые можно есть» он
уже писал о переходе на разговорный язык как о деле решенном!
«Зарождение философии натурализма было связано с преломлением ее в различных областях жизни. Внедрение же в поэзию языка данной эпохи составляет, на мой взгляд, часть столь ценного для
нас внедрения философии».
Сам Такубоку не был догматиком и обладал могучим поэтическим дарованием — поэтому в его лирике настоящая поэзия все же
преобладает над идеологемами:
Если скажу, что еще хоть раз перед смертью
надо встретиться нам,
в ответ кивнешь ли?..

Справедливости ради надо сказать, что пророчества Такубоку
сбылись лишь отчасти, и притом опрощение языка не привнесло ничего хорошего в лирику традиционалистов. Те из них, кто пошел по
указанному Такубоку пути, очень быстро теряли достоинства классического жанра, не приобретая взамен ничего, кроме вульгарного
социологизма. Однако тогда, в период зарождения демократических
движений, казалось, что танка могут и должны стать авангардом
прогресса. Рассуждая о роли писателя-творца, Такубоку не удовлетворяется общими местами, о нежном, чувствительном сердце, готовом воспарить над земной юдолью. В его понимании правда жизни диктует свои законы искусству:
«Бесполезное самосознание „Я Литератор“ — как отдаляет оно
в наши дни литературу от того, что ей необходимо. Подлинный поэт
должен быть таким человеком, который самосовершенствуется и проводит свою философию в жизнь, подобно политическому деятелю,
который вносит в жизнь единство цели с жаром, подобным энергии
предпринимателя, который имеет ясные суждения, подобно ученому...»
Снова и снова обрушиваясь на поклонников утонченной лирики
в классическом ключе, Такубоку призывает отказаться от всех и всяческих регламентаций во имя свободного чувства, выраженного свободным языком в свободно творимых образах.
«Преклоняться перед поэзией значит создавать себе кумира. Стихи не должны быть напыщенны. Поэзия обязана лишь подробно
фиксировать изменчивую эмоциональную жизнь человека, обязана
быть ее правдивым дневником».
[ 567 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Сводя творчество к роли «правдивого дневника», сам Такубоку,
в силу своего дарования, сумел создать действительно трогательную
панораму короткой драматической жизни энтузиаста и мечтателя,
сошедшего в могилу совсем молодым от скоротечной чахотки с социалистическими лозунгами на устах. При всей их сентиментальности, танка Такубоку, которые он в знак протеста против рутины
записывал в три строки (а не в одну, как делали все его предшественники в соответствии с каноном), несли в себе свежесть и аромат
новизны. Чего уже нельзя сказать о его сподвижниках и последователях, которые не жалели сил для дальнейшей вульгаризации жанра и адаптации его к нуждам обывателя.
Вслед за народно-демократической поэзией Такубоку пришли
апологеты пролетарской культуры, которые призывали до основанья
разрушить старую оболочку танка, наполнив древний жанр новым
классовым содержанием. Когда навеянная русским ЛЕФом эйфория схлынула, все демократическое крыло поэтов танка оказалось
фактически у разбитого корыта, поскольку использование пролеткультовского поэтического инструментария привело к разрушению
самой лирической основы стиха.
Временное торжество идеологизированной поэзии танка не означало гибели жанра в целом, ибо разумное большинство в конце концов все же предпочло остаться в рамках лирической традиции с ее
могучим арсеналом изобразительных средств. Однако тридцатые годы, отмеченные разгулом реакции и массовым — вынужденным или
добровольным — «поворотом» деятелей культуры в сторону официозной идеологии, знаменовали закат утонченного эстетизма Серебряного века. Мировая война, в которую Япония начала втягиваться раньше прочих великих держав, стала водоразделом, навсегда отделившим блестящую плеяду переживших ее поэтов от прекрасной
поры их артистической юности. Серебряный век ушел, чтобы вернуться после войны в отраженном свете иных стихов, в переизданиях старых сборников, в комментированных собраниях сочинений,
в воспоминаниях современников, в многочисленных трудах литературоведов.
Лирика танка, как и многие другие феномены традиционной
японской культуры, очевидно, обречена на бессмертие. К ней будут
обращаться благодарные читатели в следующем тысячелетии точно
так же, как обращались в тысячелетии минувшем. С течением времени случайное отпадает, вечное остается. Вечности принадлежат
и лучшие строфы поэтов танка Серебряного века.

Масаока Сики
Из книги
«ПЕСНИ БАМБУКОВОГО СЕЛЕНЬЯ»
* * *

Проступают вдали
сквозь дымку вешние горы.
Высоко в небесах,
окаймленных нитью заката,
звонко жаворонок распевает...
* * *

Садик мой невелик.
Вон розовый куст одиноко
прислонился к плетню.
Набухают бутоны на ветках —
это значит, лето настало...
В думах о родном крае

Из общего корня
все восемь стволов вековых,
нора барсучья...
Сколько лет уже пролетело —
ах, «железное дерево», где ты?!.
* * *

В комнатушке моей
собрались сочинители танка —
и за чтеньем стихов
не заметили, как подкрался
солнца луч к фиалкам в горшочке...
[ 569 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Меж домов городских
обитель моя затерялась.
Садик мой неказист —
и хоть радует взгляд цветами,
что-то бабочек здесь маловато...
* * *

Открываю глаза —
и вижу, что ливень, хлеставший
двое суток подряд,
наконец приостановился —
безмятежно сияет солнце...
* * *

Звонко нынче поет
на жердочке канарейка —
как и я, человек,
видно, радуется пичуга
поутру хорошей погоде...
Будда

Головы уже нет
и руки давно откололись —
каменный истукан
на обочине у дороги
превратился в обычный камень...
* * *

Новогодний денек.
Солнце утреннее сияет.
Сквозь стеклянную дверь1,
сквозь прозрачные створки вижу
в небесах воздушного змея...
[ 570 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Зимний пасмурный день.
В одиночестве чай распиваю
и смотрю на цветок —
одинокая роза в вазе
лепестки свои растеряла...
* * *

Я в осеннюю ночь
допоздна засиделся за книгой.
Слышно издалека
приглушенное стрекотанье —
где-то мелют чай на продажу...
* * *

Сквозь стеклянную дверь
ловлю за своим отраженьем
пейзаж вдалеке —
на деревьях в роще Уэно
нерастаявший снег белеет...
* * *

Сквозь стеклянную дверь
в дощатой стене моей спальни
виден маленький сад —
вот на сосенке у ограды
воробьи спокойно расселись...
10 апреля

Сквозь стеклянную дверь
любуюсь унылой картиной —
под весенним дождем,
вся усыпанная цветами,
одинокая мокнет вишня...
[ 571 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Темно-красный цветок,
распустившуюся хризантему
я из сада принес
и поставил перед собою,
чтобы изобразить на картине...
Циньчжоу2 после боев

После тяжких боев
у разрушенного домишки,
где никто не живет,
распустились и незаметно
облетели цветы абрикоса...
* * *

Заглянул человек
прямо после подъема на Фудзи3,
рассказал обо всем —
я сижу и слушаю молча,
протянув свои тощие ноги...
* * *

Вызвав переполох
в моем неказистом жилище,
друг сегодня принес
замечательный куст пиона
в небольшом цветочном горшочке...
Сливовая ветка в вазе

Облетает уже
ветка сливы, стоящая в вазе,
только слива в саду
припозднилась нынче с цветеньем4 —
верно, слишком холоден ветер...
[ 572 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Потихоньку кропит
бутоны пионов багряных
дождик ранней весной,
просочась сквозь туманный полог
и соломенные покровы5.
[ 573 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Тучи легкой грядой
растянулись по вешнему небу,
набухая дождем.
Даже ветка не шевельнется
на кустах ямабуки близ дома...
Глицинии в цвету6

Глициний цветы,
распустившиеся на вершине
невысокой сосны,
повернулись в одном направленье —
это дует ветер вечерний...
Ветвь глицинии7

Глицинии ветвь,
что поставлена в вазу близ ложа,
склонилась слегка —
и густая гроздь ниспадает
на страницы открытой книги...
* * *

Глицинии ветвь
из вазы слегка наклонилась —
и сизая гроздь
осенила постель больного,
о конце весны возвещая...
* * *

Распускается вновь
в палисаднике ирис лиловый —
только в этом году
суждено мне еще любоваться
уходящей весны цветеньем...
[ 574 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Дождь сильней и сильней.
Я соломенный зонтик поставил,
прикрывая пион, —
будто ветреная красотка
вышла из дому в непогоду...

Ёсано Тэккан
Из книги
«СЕВЕР, ЮГ, ВОСТОК
И ЗАПАД»
Осенним днем
думаю о родном крае

Этой осенью вновь
я дом навестить не сумею —
там, в селенье родном,
не дождавшись меня, опадает
у реки печальная ива...

Песня,
сложенная в связи с решительным
столкновением Японии и Китая
по корейскому вопросу в мае 1904 г. 8

Право же, ни к чему
разговоры вести понапрасну —
все вопросы решить
может только меч самурайский,
только этот клинок заветный!..
[ 575 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Гора Фудзи

Вспоминаю стихи,
чтобы с чувствами древних поэтов
соразмерить восторг —
предо мною в снежном убранстве
гордый лик божественной Фудзи!..
* * *

Взял я кисть — и теперь
пусть свершится веление рока!
Если скажут: «Отдай
плоть свою за клинок разящий»,
не пристало мне колебаться...
Путевые заметки из Кореи

Над вершинами гор
тоскливым и грозным призывом
рык тигриный звучит9 —
все сильнее ветер вечерний,
все темнее мрачные пади...
Из книги «ПУРПУР»
* * *

Говорить о любви10
мы оба еще не устали.
Что ж, удел наш таков —
вновь и вновь умирать, воскресая
под напев восходящего солнца...
* * *

По плечам, по спине,
словно шелковое покрывало,
пряди черных волос
ниспадают пышной волною
в упоенье ночи весенней...
[ 576 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Я в объятиях милой
о славе отчизны забыл —
все померкло, поблекло.
Лишь звезда в небесах багровеет,
да белеют венчики лилий...
* * *

Мне изведать дано
зарожденье неясного чувства,
что чуть брезжит во мгле —
во врата этой вешней ночи
я вхожу, объятый любовью...
* * *

Не оставлю ее
безответной любовью томиться
на осеннем ветру —
и сто двадцать ри не помеха
для того, кто торопится к милой!..
* * *

Осенило ее
томление страсти осенней —
«Десять лет, десять лет!» —
на руке моей пишет кровью
из прокушенного мизинца...
* * *

Нет, тебе не к лицу
оттенки столичной помады —
лучше губы окрась
свежей густо-багряной кровью
из мизинца, что мною прокушен!..
[ 577 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Ёсано Акико
Из книг «СПУТАННЫЕ ВОЛОСЫ»,
«МАЛЕНЬКИЙ ВЕЕР», «ОТРАВА»
* * *

Разве румянец
сумеет сказать обо всем —
о буйстве крови,
о неистовом токе жизни,
из весенних грез сотворенной!..
* * *

От любви обезумев,
на огненных крыльях помчусь
и сама не замечу,
как растает за облаками
расстоянье в сто тридцать ри...
* * *

Рассвет не наступит!
Приникнув к плечу твоему,
на смятой постели
я слушаю в дреме ночной
сладчайшую сказку любви...
* * *

Ты не знаешь, любимый,
чем увлажняют уста,
опаленные страстью?
Ведь еще не высохла кровь
из прокушенного мизинца!
* * *

Эту долгую ночь
провожу я в обители грез.
Пламя в жилах струится.
Да хранят всесильные боги
одержимых хмелем весенним!
[ 578 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

После ночи любви
я у зеркала грим подправлю...
Ах, не время еще,
соловей из горной лощины, —
не буди любимого, слышишь?
* * *

Пряди черных волос
уложила в прическу Симада
на столичный манер,
чтоб тебе понравиться утром,
а сама мечтаю: «Останься!»
* * *

Что мне заповедь Будды?
Что грозных пророчеств слова?
Что наветы и сплетни?
В мире нас сейчас только двое,
обрученных самой Любовью!
* * *

Пряди черных волос
ниспадают до пят на пять сяку,
словно струи ручья.
Сердце, нежное девичье сердце
в упоенье страсти запретной!..
* * *

Этой девушке двадцать.
Как чудесна девичья весна!
По плечам разметались
и струятся, текут под гребнем —
нет, не волосы — черные волны!
[ 579 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Как страшит и чарует
запах лилий, что тает в ночи!
Как пленяет соблазном
аромат этих черных волос,
темный пурпур сгустившейся мглы!..
* * *

Я в прозрачном ключе
принимаю целебную ванну —
притаилось на дне
белой лилии отраженье.
В двадцать лет так прекрасно лето!
* * *

Только здесь и сейчас,
оглянувшись на все, что свершила,
понимаю — слепцу
исступленная страсть подобна,
и не страшен ей мрак кромешный!
* * *

Груди сжимая,
ногой отшвырнула покров
заветной тайны —
о, как же густо-багрян
тот сокровенный цветок!
* * *

С плеч соскользнули
просторной одежды шелка.
Зеленый ветер —
проплывает во тьме ночной
рой порхающих светляков...
[ 580 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Пряди черных волос,
шелковистые пряди густые —
как смешались они!
Так пришли от любви в смятенье
и мои сокровенные думы...
* * *

Диких роз наломав,
я украсила ими прическу
и букет собрала —
о тебе, любимый, тоскуя,
долгий день блуждаю по лугу...
* * *

Да, весна коротка,
но к чему оно мне, долголетье
или вечная жизнь?
Соком юности налитую
грудь рукам твоим подставляю!
* * *

Я познала любовь,
полюбила безумные грезы,
вешних снов забытьё!
Жар сплетенных тел охлаждая,
дождь весенний падает с неба...
Из книг
«НАРЯД ЛЮБВИ», «ТАНЦОВЩИЦА»,
«ЦВЕТЫ ГРЕЗ»
* * *

Да пребудет любовь
прекрасней радуги в небе!
Да пребудет любовь
подобна молнии грозной! —
Так молюсь я, так заклинаю...
[ 581 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Мы с тобой поднялись
на мансарду высокого дома —
край в весенней красе.
Тонкой лентой белеет речка.
«Утро!» — колокол возвещает.
* * *

В час, когда из снегов
поднималось рассветное солнце,
перед взором моим
вся земля внезапно предстала
как огромнейший белый лотос...
* * *

Предрассветной порой,
в кухню дверь приоткрыв, замечаю
отраженный в воде
тусклый отблеск лунного света
на соцветиях вишни вешней...
Из книг
«ОБЫКНОВЕННОЕ ЛЕТО», «ФЕЯ САО»
* * *

Вдруг припомнилось мне
при взгляде на синее море,
как лет десять назад
шла девица неверной походкой
в первый раз на свиданье с милым...
* * *

Уходит весна.
После ливня небо ночное
все в проблесках звезд,
так похоже на паутину,
окропленную росной капелью!..
[ 582 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Первой встретить любовь
и первой познать увяданье,
первой же умереть...
Кто посмеет назвать недостойной
эту нашу женскую долю?!
* * *

Вот и ночь настает,
долгожданная ночь нашей встречи —
как она коротка!
Вешний сумрак благоухает
цветом фенхеля и померанца...11
Из книг
«ВЕСЕННЯЯ РАСПУТИЦА»,
«СИНИЕ ВОЛНЫ МОРЯ»
* * *

В предрассветную рань
на исходе короткой ночи
так приятно звучит
за окном, на большой дороге
перестук деревянных сандалий...
* * *

Высоко в небесах
сияет весеннее солнце,
неизменно, как встарь, —
только я, увы, изменилась
и познала печаль увяданья...
* * *

Да, в былые года
я страшной, жестокою мукой
называла любовь,
призывала смерть, чтобы в смерти
обрести покой и отраду!..
[ 584 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Из книги
«ОТ ЛЕТА К ОСЕНИ»
* * *

Мелодии кото
вторит колокол в дальних горах —
и музыка эта
дивным, невыразимым звучаньем
наполняет чуткое сердце...
* * *

Полевые цветы —
лиловые, белые пятна
затерялись в траве.
Их окраска сквозит печалью,
схожа с цветом сумерек летних...

Вакаяма Бокусуй
Из книг «ГОЛОС МОРЯ»,
«ПОЮ В ОДИНОЧЕСТВЕ», «РАЗЛУКА»
* * *

Этих радостных дней,
напоенных хмельным ароматом,
я дождался — и вот
вновь любуюсь осенним сияньем
в кронах вечнозеленых деревьев...
* * *

Берег пустынный.
Разжигаю под вечер огонь.
Ну же, печали,
вы, скитальцы далеких морей,
собирайтесь к костру моему!..
[ 585 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

В старом квартале
на закатный наряд облаков
не налюбуюсь.
Возвещая вечерний час,
в храме колокол гулко бьет...
* * *

В сосновом бору,
окружившем подножье вулкана,
всю ночь напролет
в серебристом лунном сиянье
неумолчно поет кукушка...
* * *

Весенняя грусть!
В двадцать пять полюбил я впервые
белый сливовый цвет,
о котором в годы былые
никогда так нежно не думал...
* * *

Вот напьюсь допьяна —
и тогда, ненавидеть не в силах,
мир наш грешный люблю —
хоть порой и сам уж не знаю,
жив ли я, на каком я свете?..
* * *

Дремотные горы,
а там, у подножия гор, —
дремотное море.
Путешествую по краям,
напоенным грустью весны...
[ 586 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

С мансарды спускаюсь,
по ступенькам тихонько схожу
и в сгустившемся мраке
ощущаю всем существом
эту осень и эту ночь...
Из книги «НА ДОРОГЕ»
* * *

Вечерняя грусть!
Плесни на багровые угли
немного саке —
и наполнится комнатушка
ароматом зелья хмельного...
* * *

Где-то на дне
нахлынувшей ночью печали,
в белесой мгле,
обессилевший, опустошенный,
я открыл глаза на рассвете...
* * *

С черного хода
возвращаюсь под вечер домой
и на ступеньках
останавливаюсь отряхнуть
хвою лиственницы с рукава...
* * *

Разошлись облака.
Я через вершину Асама
по тропинке бреду —
точно облачный след, белеют
клочья дыма над жерлом вулкана...
[ 588 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Из книг
«СМЕРТЬ ИЛИ ИСКУССТВО»,
«ИСТОКИ»
* * *

На море гляжу
и слышу, как в пене прибоя
рокочут валы —
то вздымаются, то опадают,
обдавая тоскою сердце...
* * *

Открываю окно.
Вот ласковый солнечный лучик
тронул щеку мою.
Долгожданная! Наконец-то
ты пришла, золотая осень!

Из книг
«ПЕСНИ ОСЕННЕГО ВЕТРА»,
«ДЮНЫ»
* * *

Ветер вдруг перестал,
ненадолго умчался куда-то.
С облегченьем вздохнув,
я принюхался — пахнет солнцем
от горячей и смуглой кожи!
* * *

«Осень», — вымолвил я
и сам испугался немного,
голос свой услыхав.
Там, вдали, за проемом оконным
открывается вид на город...
[ 589 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Из книг
«БЕЛЫЕ ЦВЕТЫ СЛИВЫ»,
«ПЕЧАЛЬНЫЕ ДЕРЕВЬЯ»,
«ДОЛИНА МЕЖ ГОР»
* * *

«Да, все мы придем
к одному концу в этом мире!» —
простые слова,
что, увы, для меня сегодня
перестали быть просто словами...
* * *

На зимнем лугу
собираю букет горечавки
в подарок жене —
я ведь знаю, как она любит
этот цветик темно-лиловый!
* * *

Дымком очага
попахивает от чашки —
цежу кипяток.
На зимовье в хижине горной
остывает нехитрый ужин...

Из книги
«ЧЕРНАЯ ЗЕМЛЯ»
* * *

Сквозь ветви дерев
пробивается зимнее солнце,
и мне на лицо
лучи его попадают.
Светит ярко, но греть — не греет!..
[ 590 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Далеко я забрел
и собрался у берега моря
эту ночь скоротать —
но едва лишь прилег, как в полночь
разразился ужасный ливень...

Ито Сатио
Из книги
«СОБРАНИЕ ТАНКА САТИО»
Чай

Беззаботных вельмож,
что под сенью бамбуковой рощи
коротают досуг,
рисовать на шелку закончил —
и отправился выпить чаю...

* * *

Потемнела окраска
излюбленной чашки моей,
обожженной на славу
старым мастером-гончаром
в незапамятные времена...
Вишня 12

О, придет ли пора,
когда ты, все недуги осилив,
сможешь вновь созерцать
вишен цвет на холмах Уэно13
и слагать о нем пятистишья?!
[ 592 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Стихи о мхе

Там, где есть валуны, —
к валуну прильнет потихоньку,
где деревья растут —
угнездится в тени деревьев.
Мох зеленый всюду пробьется...
Пион в зимнюю пору

Ярко-алый пион
я сегодня принес и поставил
в нишу токонома —
вот уже и не так уныло
стало в хижине одинокой...
Пионы в дождливую ночь

Я в дождливую ночь
так соскучился по пионам,
что, фонарь прихватив,
вышел в сад побродить немного
и цветы заодно проведать...
* * *

Сгущается мрак.
Я, ставни не закрывая,
лампаду зажег —
и смотрю, как в отблесках света
под окном пионы мерцают...
5 августа на маленьком заливном поле
перед моим садом я срезал шесть цветов лотоса
и поставил их в нишу токонома, щедро напоив водой.
Они были так прекрасны, что не передать словами

Разливая сиянье,
аромат источают они,
так роскошны, так пышны!
Чуть колышутся лепестки —
то, должно быть, ветер дохнул...
[ 593 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Опавшие листья
(стихи с ложа болезни)

Вижу — камни укрыв
и замшелые корни деревьев,
будто сами собой
собираются палые листья,
чтобы вновь толпою кружиться...

Поминаю Сики 14 на сотый день
после кончины

Перед взором моим
незабвенный твой образ не меркнет —
вот, на ложе простерт,
обессиленный тяжким недугом,
ты откинулся на изголовье...

* * *

Зимой в деревне
Ито Сатио, крупный поэт,
любитель чая,
занимается изготовленьем
не стихов — керамических чашек...

Из цикла
«ТЕТРАДЬ СТИХОВ ИЗ ХИЖИНЫ
„НИ ПЫЛИНКИ“»

* * *

Чайник кипит.
Передвину-ка я к очагу
сливу в горшочке,
чтоб смотреть, как среди ветвей,
растекаясь, клубится пар...
[ 594 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Опадающие листья сливы

Сливовый сад.
Под дыханьем студеного ветра
облетает листва,
но на голых ветках осенних
уж набухли новые почки...
Из цикла
«ПОКОЙ»

* * *

Земля и небо
до утра погружаются в сон.
Сумрак сгустился.
Вдалеке над равниной морской
киноварная всходит луна...
Из цикла
«ДЕСЯТЬ СТИХОВ, НАПИСАННЫХ В ХИЖИНЕ
ВО ВРЕМЯ ПОЛОВОДЬЯ»

* * *

Я фонарь засветил
и, стоя в дверях, наблюдаю,
как на мутной воде,
проносящейся мимо дома,
отражаясь, играют блики...
Из цикла
«ПЕСНИ ЯМАТО» 15

* * *

Изжелта-красный
падает отблеск на луг
в клубах тумана —
народившаяся луна
в глубине озерной плывет...
[ 595 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Симаги Акахико
Из книги
«ЦВЕТЫ КАРТОФЕЛЯ» 16
* * *

Цветущим лугом
по тропинке меж трав я пришел
к рощице дальней
и сказал себе: «Тишина!» —
утка крякнула мне в ответ...
* * *

Поздняя ночь.
Под густыми клубами тумана
разливается свет —
в ускользающих лунных бликах
чуть заметно вода мерцает...
* * *

Сегодня утром,
едва лишь сквозь ветви дерев
во мгле туманной
первый солнечный луч блеснул, —
подал голос первый петух...

Из цикла
«ПОКИДАЮ ЛЕСНУЮ ДЕРЕВЕНЬКУ»

* * *

В чаще лесной
на мшистой зеленой поляне
долго сижу —
с этим краем горным прощаюсь.
Тяжело и горько на сердце...
[ 596 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Тускло брезжит рассвет.
Оседают клубы испарений
над горячим ключом —
и туман потоком стекает
в чашу озера, лед окутав...

Из цикла
«В ЛЕТНЕМ ДОМИКЕ»

* * *

Прилетев на огонь,
с писком кружатся мошки ночные.
В доме рядом со мной
ребятишки клубком свернулись,
прикорнув на старых циновках...

В доме

Дождь перестал.
Отчего же так зябко под вечер?
На фусума —
на вощеной бумаге створок —
догорает отблеск заката...

Из цикла
«ТОКИО»

* * *

Улица ночью.
Над серой остывшей золой,
остов жаровни
разукрашивая по краям,
чертит иней морозный узор...
[ 597 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Из книги
«ИСКРЫ ОТ ОГНИВА»
Пляски на островке

Издалека
мерный рокот сквозь мрак долетает —
волны шумят.
От деревьев тени ложатся.
Лунной ночью пляшут крестьяне...

Горный край

Все пишу и пишу,
дотемна оторваться не в силах,
чтоб светильник зажечь, —
в одиночестве сидя дома,
тихий летний вечер встречаю...

Останавливаюсь в Каруидзава17

Стаял снег на полях,
обнажилась бурая почва —
и висит над землей
тусклый диск закатного солнца,
с виду маленький и холодный...

* * *

Под вечер сижу,
размышляя с унылою миной
о плоти своей,
что привыкла в уединенье
наслаждаться чашечкой чая...
[ 598 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Накамура Кэнкити
Из книги
«ЦВЕТЫ КАРТОФЕЛЯ» 18
Из цикла
«ПЕСЧАНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ
ФУКИАГЭ»

* * *

Сосны на берегу
зарылись в песчаные дюны,
будто в землю ушли, —
и на уровне глаз протянулась
вдаль и вширь сосновая роща...

* * *

Где-то там, над песком,
что смутно белеет во мраке,
далеко-далеко
переходит море ночное
в необъятное звездное небо...

Из цикла
«ХОЛОДНЫЕ КАМНИ»

* * *

Гладкий валун —
чуть колышется в нем отраженье
мерзлой травы,
что едва заметно трепещет
под дыханьем зимнего ветра...
[ 599 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Из цикла
«ОТ ЗИМЫ К ВЕСНЕ»

* * *

Заливая квартал
мутно-желтым неверным сияньем,
показалась луна.
Поздно ночью, холодом вея,
налетает свирепый вихрь.
Из книги
«ЛЕСНОЙ ИСТОЧНИК»
Из цикла «СИЯНЬЕ НАД ЧЕЛОМ»

* * *

Видно, как вдалеке,
за плечами Большого Будды19,
будто сами собой
невысокие горы тают,
погружаются в сумрак ночи...
* * *

В красном свете луны,
проплывающей по небосклону
в эту дивную ночь,
окроплен росою, сияет
над долиной Великий Будда.
Из цикла
«В ОКРЕСТНОСТЯХ МЫСА СУСАКИ»

* * *

Ветер с моря подул,
и опять донеслись эти звуки —
сямисэн20 прозвенел
в отдаленном «веселом квартале»
так тоскливо, так заунывно...
[ 600 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Нагацука Такаси
Из книги
«СОБРАНИЕ ТАНКА ТАКАСИ»
Из цикла
«ХИЖИНА В НЭГИСИ» 21

Стихотворение, сложенное
при посещении
Обитателя Бамбукового селенья 22

Пришел навестить
стихотворца, наставника Сики
в тяжелые дни, —
а он, к постели прикован,
рисует нынче картину...

* * *

Ты на ложе простерт,
но взгляни сквозь стеклянные сёдзи23 —
разве не для тебя
зеленеет первая травка,
возвещая весну и радость?!

Из цикла
«СТИХИ
ИЗ ПОЭТИЧЕСКОГО ДНЕВНИКА»

25-го числа под вечер
ставлю силки на бекасов

Над колосьями риса
в осенних полях заливных
туман клубится.
Ярко светит луна в поднебесье.
Слышу, кличут на тяге бекасы...
[ 601 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

30-го числа идет дождь

Видно, жалко и ей —
беспокойно щебечет сойка,
прикрывая крылом,
как зонтом, от осеннего ливня
деревцо хурмы под забором...
Из цикла
«ШЕСТНАДЦАТЬ ПЕСЕН О ЦВЕТАХ»

* * *

У края поля,
где, выглядывая из воды24,
поют лягушки,
в перелеске белым-бело —
распустились калины цветы...
* * *

Поспевает ячмень.
Замешались меж желтых колосьев
пятна ярких цветов —
щедрым летним солнцем согретый,
раскрывается подмаренник...
* * *

Перед домом в саду,
где туман навевает прохладу
в ранний утренний час,
подметаю сухие листья,
опадающие с бадьяна...25
Из цикла
«РАЗНЫЕ ПЕСНИ ОСЕНИ И ЗИМЫ»

* * *

На поле осеннем,
где после уборки бобов
лишь сорный щетинник
клочками торчит повсюду,
сверчки уныло стрекочут...
[ 602 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Деревья стригут.
С павловнии ветка упала,
придавила цветок —
на безжизненном стебле простерта
белоснежная хризантема...

Из цикла
«ПЕСНИ ОСЕНИ»

* * *

«Куриное просо»
вздыхает под ветром ночным,
Летят, отцветая,
осыпаются лепестки —
это осень уходит тайком...
* * *

Как будто бы осень
опустилась в листву на ночлег —
и ветви павловний
убаюкивают ее,
шелестят в сгустившейся тьме...
Снова слегка щемит сердце
при виде последнего цветка камелии

Ну что ж, увядай!
О камелия, ты леденеешь
на холодном ветру —
и никто не взглянет печально.
Сходны наши с тобою судьбы...
* * *

Всуе пышно цвели
и теперь опадаете всуе!
Представляются мне
лепестки облетевших камелий
загустевшими каплями крови...
[ 604 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Ожидая корабль,
чтобы плыть в провинцию Бунго 26,
провел день и ночь в домике на берегу
Внутреннего моря

Сегодня ночью
так звонко сверчок верещит
неподалеку —
может быть, к примеру, на кухне,
где-нибудь в овощной корзинке?..

Коидзуми Тикаси
Из книги
«У РЕКИ»
Из цикла
«ВЫЖИГАЮТ ЛЕС В ГОРАХ»

* * *

Отсвет пожара
багровеет в вечерних горах.
Черные тени
от приземистого бамбука27
на бумагу сёдзи ложатся...

Из цикла
«К СЛУЧАЮ»

На водах

Окончился дождь.
Закатное солнце сияет.
Клубящийся пар
плывет над новой купальней,
а рядом — цветущие груши...
[ 605 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Пригласили меня
к соседям — попариться в бане.
На обратном пути,
хоть луна светила неярко,
мелкий снег так мерцал, искрился!..

Из цикла
«В ГОСТЯХ У МЭТРА ИТО САТИО»

* * *

Я пришел в этот сад,
и вот под тенистым покровом
нежной вешней листвы
долго-долго стою, вдыхая
древа софора28 благоуханье...

* * *

Уж которую ночь
провожу с твоего позволенья
в этом скромном жилье —
и сегодня за полночь ляжем,
засидевшись вдвоем за чаем...

Голоса сверчков

Вечером лунным,
составив на поле снопы,
не ухожу я —
надо всей округой звенят
голоса осенних сверчков...
[ 606 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Из книги
«ЗЕМЛЯ НА КРОВЛЕ ДОМА»
Из цикла
«ХИЖИНА „НИ ПЫЛИНКИ“» 29

* * *
К Ито Сатио

Доброго друга
отправился навестить.
Цветы ромашки —
как же рано раскрылись они
у ограды в этом саду!..
* * *

В доме у друга,
распарившись, в ванне сижу —
и даже запах,
что порой долетает от хлева,
для меня по-свойски приятен...

Из цикла
«ПУТЕШЕСТВИЕ К ФУДЗИ» 30

* * *

Фонарь погасив,
иду в предрассветную пору
и вижу вдали,
как белесый туман клубами
растекается над землею...
* * *

В час предрассветный
звезды на небе горят,
а надо мною
очертанья черной горы —
Фудзи ввысь вздымает главу...
[ 607 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Отступает туман —
и вершиною бледно-лиловой
вырастает вдали
там, над рощей, громада Фудзи.
Тьма ночная сменилась рассветом...

Китахара Хакусю
Из книги
«ЦВЕТЫ ПАВЛОВНИИ»
* * *

Миновала весна.
И вот после долгих мучений
наступил их черед —
там и сям цветы луговые
среди трав пылают багрянцем...
* * *

Вот запела свирель —
и вновь панорама Парижа
перед взором встает.
Вешней ночью в сумрачном небе
разливает луна сиянье...
* * *

Прозвучал в тишине
чарующий отзвук тромбона —
и припомнилось мне,
как недавно еще вечерами
мы с тобою вместе бродили...
[ 608 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Где-то в сердце моем
это слово печальное «Лондон»
оживает порой.
Что тут скажешь? Цветы багряны,
человеческий век недолог...
* * *

Лук на грядках взошел —
и на каждой взметнувшейся стрелке
по большой стрекозе
примостилось в лучах заката.
Багровеет сумрак зловещий...
* * *

Синеватый ликер
в прозрачный графин из бутыли
я налил перед сном —
засыпая, лежу и любуюсь
переливами лунных бликов...
* * *

Я на ранней заре
после ночи любви возвращаюсь.
Воздух утренний сух —
о, когда бы дождь долгожданный
утолил томленье акаций!..
* * *

На коленях держу
пушистую белую кошку.
Вновь сгустившийся мрак
навевает оцепененье
и болезненную истому...
[ 609 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Словно запах смолы,
плывущий над рощей сосновой,
снова в сердце мое,
переполненное печалью,
проникает неслышно осень...
* * *

Перец, что зеленел
в полях на равнине Мусаси31,
нынче убран — и вот
во дворах багровые связки
под осенним солнцем темнеют...
* * *

Второпях запахнув
на шее манто меховое
и рукою прижав,
поспешает она по Гиндзе
в круговерти дождя и снега...
* * *

Ароматом цветов
окутан скромный мой завтрак —
под окошком в саду
редкий дождь с утра поливает
клумбу пурпурного шафрана...
* * *

Эта снежная ночь!
Плывет аромат шоколада.
Жду тебя не дождусь,
а напротив нетерпеливо
самовар бурлит и клокочет...
[ 610 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Как прекрасен и чист
этот темно-зеленый прохладный
изумруд на руке!
Стоит только погладить тихонько —
и нахлынут волны печали...
* * *

Сакура, сакура!
Лепестки отцветающих вишен
словно белая пыль...
Снова сумерки опустились
на кварталы шумной столицы...
* * *

Прошуршала в траве
крошка-ящерица, промелькнула
как зеленая тень.
На душе светло и печально.
Пригревают лучи заката...
* * *

Сколько дней и ночей
осталось ей в кронах резвиться,
уходящей весне?
Груши в сизой дымке цветенья —
ветерок лепестки колышет...
* * *

За окном снегопад,
а я представляю багряный
георгин на снегу.
О любимая! Этот образ
мне тебя сегодня напомнил...
[ 612 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

Исикава Такубоку
Из книг
«ГОРСТЬ ПЕСКА»,
«ПЕЧАЛЬНЫЕ ИГРУШКИ»
* * *

Была бы, думаю, только
работка мне по душе —
закончу и помру...
* * *

В Асакуса ночью
смешался с шумной толпой —
а ушел в печали...
* * *

Дух захватило — будто лечу с высоты.
Уж не пора ли
с жизнью покончить счеты?..
* * *

Как ребенок, порой
шалю я — совсем не пристало
влюбленному мужчине...
* * *

От души своей
бежал я, как зверь недужный,
без оглядки бежал...
* * *

«В этот выходной
буду спать целый день», — мечтаю
уже три года...
[ 613 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Скверный роман написал
и радуется, бедняга.
Первый ветер осенний...
* * *

Ностальгия моя,
как золото, в сердце мерцает
печальным светом...
* * *

Каждый раз, как встречаю
давно позабытых друзей,
словно всплеск воды, тихая радость...
* * *

Полузабытый, вспомнился вкус табака.
Мчится поезд по снежным равнинам,
вдали остаются горы...
* * *

В винной лавке моей
сквозят печалью бутыли
в отсветах заката...
* * *

Вдруг сошелся опять
после глупой размолвки с другом.
Осенний вечер...
* * *

Стоит вдохнуть —
и в груди раздается печальный,
хриплый посвист бури...
[ 614 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Есть у каждого дом.
Тоска: вернувшись с работы,
все спят, как в могилах...
* * *

Когда-то жена моя
к музыке так тянулась —
теперь не поет...
* * *
32

В Саппоро с собою
привез я в ту осень печаль —
она со мной и поныне...
* * *

Про осенний ветер
в аллеях акаций и тополей —
все осталось в моем дневнике...
* * *

Утирая ладонью
мокрое от поземки лицо,
друг о коммунизме толкует...
* * *

Белизною сверкает лед,
кличут чайки, восходит над морем
луна в Кусиро...
* * *

Лицо да голос — вот все, что осталось прежним
в старом друге, которого встретил
на краю земли...
[ 615 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Выбросил все же
старую шапку, что изо дня в день
носил целых шесть лет...

* * *

В поезде еду —
на полустанке в поле
щемящий дух летних трав...

* * *

Дочке своей
дал русское имя Соня
и радуюсь, окликая...

* * *

Будто бы где-то
цикада надрывно звенит —
так печально на сердце...

* * *

Работай! Работай!
Что-то жить не становится лучше —
тоскливо разглядываю руки...

* * *

Грусть таится в песке.
Сжимаю в горсти — и меж пальцев
он стекает шурша...
[ 616 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

В дом пустой заглянул,
закурил папиросу —
одиночества захотелось...

* * *

Из дому вышел, будто из забытья, —
солнце пригревает.
Что ж, поглубже вдохну!..

* * *

К окошку в палате сегодня меня поднесли —
в кои веки приятно увидеть
даже постового...

* * *

Беспричинная грусть —
что ни вечер она приходит
ко мне на ложе...

Исихара Ацуси
Из книги
«СОБРАНИЕ ТАНКА ИСИХАРА АЦУСИ»
* * *

Я вечерней порой
по улицам и переулкам
беззаботно брожу —
а меж тем туман наступает,
с гор на город дохнув прохладой...
[ 617 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Ласточкино гнездо
притулилось во внешней прихожей
прямо на потолке,
подле толстой кровельной балки
в небольшом городском рёкане...33
* * *

Постоял на горе,
на развалинах старого замка,
в думах не о былом,
но всего лишь о ней, любимой, —
и обратно в город спустился...
* * *

Миновав перевал,
под вечер спускаюсь в долину —
даль бескрайних небес
открывается перед взором —
как она мне близка сегодня!..
* * *

Я с высокой горы
спускаюсь по южному склону —
в белых венчиках волн,
отражая полдневное солнце,
ослепительно море блещет...
* * *

Я в соседнем селе
встречаю крестьян, что явились
песни петь для меня —
кое-кто пришел издалёка
в зимних «снеговых шароварах»...34
[ 618 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

На высоком холме
смотровая площадка над взгорьем —
видно, как вдалеке
красный флаг на ветру трепещет.
Отчего-то тоска на сердце...
* * *

В этом славном дому
на взгорье, под сенью деревьев,
тишина и покой —
на ночлег попросившись к крестьянам,
все мы рядышком спим сегодня...35
* * *

Все давно уже спят,
натянув поплотней одеяла,
а по темным лугам
запоздалый путник шагает
и поет себе во все горло...
* * *

Я всю ночь напролет
вспоминаю минувшие годы
и грущу о былом,
до рассвета глаз не смыкая
в отдаленном пристанище горном...
* * *

У подножья горы
клубится туманная дымка —
и при виде ее
сердце полнится отчего-то
странной, необъяснимой грустью...
[ 619 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Под осенним дождем
зеленую хвою роняют
сосны на берегу,
обступив укромную бухту,
в белых плотных клубах тумана...
* * *

Тучи низко плывут
по предзакатному небу —
на застывшей воде
в тусклых бликах зари вечерней
очертанья горы чернеют...
* * *

Грустной думой объят,
коротаю на взгорье лесистом
эти летние дни.
Вот и нынче мы вместе с другом
по окрестным тропам гуляем...
* * *

Непроглядный туман
уже наползает на взгорье,
но пока что видны
желто-бурые стебли тута
на плантации в дальней лощине...
* * *

В пору летних дождей
не радует серое небо.
Мы в вагоне сидим
и с тревогой смотрим в окошко —
слишком низко нависли тучи...
[ 620 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Сумрак вечерний.
Теснятся один к одному
семь горных пиков —
в эту дальнюю деревушку
я приехал проведать друга...
* * *

Грустной думой объят,
забрел я в тенистую рощу —
там, на склоне холма,
из сплетенья ветвей раздается
горной горлицы зов одинокий...
* * *

Серый, пасмурный день.
В саду голубей перекличка.
Вечер уж недалек,
а пока коротаем время
за неторопливой беседой...
* * *

Долог, долог мой путь!
Конца нет сосновому бору —
и чем дальше иду,
тем пронзительней это чувство
одиночества и печали...
* * *

Из далеких краев
я нынче приехал на море
в одинокий приют —
по холодному побережью
в полумраке долго гуляю...
[ 621 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Цутида Кохэй
Из книги
«СОБРАНИЕ ТАНКА
ЦУТИДА КОХЭЙ»
* * *

Подошла их пора —
опадают соцветия вишен.
В эти вешние дни
так приветливы и безмятежны
склоны гор, выходящие к морю...

* * *

Поутихли в саду
сверчков неумолчных напевы —
верно, там, за стеной,
теплый летний дождь поливает
молодую буйную зелень...

* * *

Предвечерней порой
безлюдно на пляже песчаном —
только там, вдалеке,
белой пеной вскипают волны,
будто ластясь к темным утесам...

* * *

Обрывавший листву
с деревьев осенних на склонах,
дождь на время утих —
на другой стороне залива
белый снег по отрогам Фудзи...
[ 622 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

Опускается мгла,
и холодом веет под вечер.
Слышно, как по плетню
барабанит ливень осенний,
поливая мой палисадник...
* * *

Успокоился вихрь,
утихла осенняя буря,
и в бескрайней дали
вновь колышутся так печально
темно-синие волны моря...
* * *

Гор далеких гряда —
должно быть, вершины Синано36 —
приковала мой взор.
Вижу, как неярко сверкает
белый снег под утренним солнцем...
* * *

Гонят стадо коров
вдоль рва по старой дороге —
и в закатных лучах
на земле пластами белеют
лепестки облетевших вишен...
* * *

На исходе весна.
Я пасмурный день коротаю —
и весь день за стеной,
там, в песчаной бухте Наганэ,
бьют о берег волны прибоя...
[ 623 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

В пору летних дождей
проглянуло яркое солнце,
озарило траву —
и кузнечики со сверчками
вновь заводят свои напевы...
* * *

В обрамленье листвы
густой, иссиня-зеленой,
окропленный дождем,
шар гортензии смутно белеет,
в глубине куста затерявшись...
* * *

На улице дождь,
но снова я слышу сегодня,
как стадо коров
шагает окольной дорогой,
приют мой в горах минуя...
* * *

Сумрак горы укрыл,
но над гладью уснувшего моря
брезжит, чуть различим,
тусклый отблеск зари закатной.
Утихают вдали цикады...
* * *

С гор спустился туман,
надвинулся плотной стеною —
из его глубины
слышно лишь, как падают капли
с веток вымокших криптомерий...
[ 624 ]

ПОЭЗИЯ ТАНКА

* * *

В этом горном краю
внезапно стало так тихо!
Почему-то молчит,
оборвав в одночасье песни,
хор цикад на ветвях деревьев...
* * *

Зарядили дожди,
осенние долгие ливни,
и в саду у меня
распускаются георгины, —
правда, мелкие уродились...
* * *

Под осенним дождем
поникли деревья и травы —
как печально звучит,
улетая в горные пади,
этот голос сорокопута!..
* * *

Одиночества грусть!
Завывает на улице буря.
Я в приюте своем
холод зимней ночи встречаю,
поплотнее обняв жаровню...37
* * *

Вдруг в разгаре зимы
день выдался ясный, погожий.
Я вдоль моря брожу —
и никак не могу наглядеться,
по его синеве стосковавшись...
[ 625 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Разошлись облака —
и в тусклом сиянье рассвета
далеко-далеко
видно, как на горной вершине
свежевыпавший снег белеет...
* * *

На тропинке лесной
сгущаются к вечеру тени.
Одиноко бреду —
а вокруг надрывно и горько
на ветвях рыдают цикады...

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА ХАЙКУ

Традиционные поэтические жанры в Японии, особенно хайку, по
меньшей мере с начала XIX в. пребывали в состоянии глубокой летаргии. В мире трехстиший безраздельно господствовали поэтыэпигоны так называемого стиля цукинами, которые в ходе своих
ежемесячных бдений возвели в принцип бесцветность и полное отсутствие авторской индивидуальности, тем самым доведя до абсурда заветы основоположников и классиков жанра — Мацуо Басё
(1644–1694), Ёса Бусона (1716–1783), Кобаяси Исса (1769–1827).
Между тем поэзия хайку, зародившаяся четыре столетия назад
как один из видов дзенского искусства и тесно связанная с графикой хайга, с икебаной и чайной церемонией, обладала громадным
творческим потенциалом, который далеко не исчерпан и сегодня.
В эстетике дзен конечной целью любого вида духовной деятельности является достижение состояния отрешенности (мусин), полного
растворения собственного эго во вселенской Пустоте (кёму) и слияние с изображаемым объектом в метафизическом трансцендентальном озарении. Средством же достижения подобной цели служит недеяние муи, то есть невмешательство в естественный ход событий,
умение адаптироваться к переменам. Единственная задача поэта и художника — уловить ритм вселенских метаморфоз, настроиться на
их волну и отразить в своем творении, оставаясь лишь медиатором
высшего космического разума. Чем точнее передано то или иное действие, состояние, качество предмета при помощи минимального количества средств, тем удачнее, живее образ. Такова поэтика суггестивности.
Для западного художника важна прежде всего креативная сторона творческого акта (создание собственного оригинального произведения искусства, отмеченного неповторимой авторской индивидуальностью). Между тем для японского художника на передний
план выступает рефлективная сторона творчества. Рефлексия как
отражение и одновременно размышление составляет стержень традиционной поэтики танка и, разумеется, хайку. Уловить и выделить
красоту, уже заложенную в природе и прежде тысячекратно воспро[ 627 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

изведенную великими мастерами древности, — чего еще требовать
от поэта?
Нет сомнения, что на протяжении веков оба магистральных поэтических жанра не избежали влияния окружающей среды, что мироощущение поэтов формировалось под воздействием конкретного
социума. Но тщетно будем мы искать в созерцательной лирике упоминание о конкретных исторических событиях и приметы времени.
Зачастую пятистишие X в. или трехстишие XVII в. не отличить от
их аналогов, сложенных в начале, а то и в середине XX столетия. Даже те поэты, которые использовали хайку для ведения своеобразного
дневника, старались избегать любых описаний, связанных с суетной
политической и социальной тематикой или по крайней мере шифровали эти события с использованием традиционного условного
кода. Достойным фиксации считалось лишь «вечное в текущем», то
есть явления, имеющие прямое отношение к жизни Природы.
Очевидно, внеисторичность классической поэтики и, в частности, поэтики хайку, ее ориентированность на макрокосмические
процессы, на сезонные циклы и заключенные в их рамки тематические разделы можно рассматривать как результат особого пути развития этой художественной традиции. Именно здесь нашли выражение религиозно-философские взгляды японцев, которые отнюдь не
ограничивались учением дзен, связав в единое целое анимистические
представления Синто о мириадах божеств живой природы, о неразрывной даосской триаде Небо— Земля—Человек, об универсальном буддийском законе кармы. Концепция перерождения душ порождала сознание эфемерности и скоротечности земного бытия, влекла за собой идею ничтожности индивидуального, личностного
начала в бесконечном потоке рождений и смертей.
Отсюда и изначальная установка не на создание «своего» неповторимого образа, но на тонкую нюансировку «извечной» канонической темы, продиктованной некогда самой природой основоположникам жанра. Соответственно, и сотни тысяч хайку бесчисленных
авторов становятся этюдами на предсказуемые темы — хотя и с бесконечным количеством вариаций в деталях и поворотах этой темы.
Читатель же или поэтический арбитр вольны выбирать и сопоставлять сходные опусы, отталкиваясь от критериев в виде классических
шедевров. Апофеозом унификации образной структуры хайку стало
составление многотомных сезонных справочников по темам и предметам для авторов — сайдзики.
В антологиях, как и в современных журналах хайку, стихотворения также сгруппированы по тематике, то есть отдельные авторы
[ 628 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

практически растворяются в общей массе бесконечно варьирующихся импровизаций на тему раннего снега или цветущей сливы,
весенних заморозков, летнего зноя или алых кленовых листьев,
а порой и прозаических деталей быта.
На взгляд западного читателя, даже знакомого с основами классической поэтики, разница между школами хайку, яростно оспаривавшими приоритет, будет до смешного ничтожна. На протяжении
веков старое служило единственным критерием оценки нового, и авторитет великих мастеров прошлого во главе с Басё перевешивал
любые доводы в пользу модернизации жанра. Это неудивительно.
Ведь именно Басё сумел впервые придать развлекательному поэтическому жанру характер высокой лирики. Именно он сформулировал извечные категории поэтики хайку ваби (аскетическая грусть
одиночества), саби (печаль экзистенции, скорбность необратимого
течения времени), сибуми (терпкая горечь переживаемых мгновений), каруми (легкость изображения серьезных вещей), фуэки рюко
(восприятие вечного в изменчивом и непостоянном). При условии
соблюдения этих кардинальных принципов все мелкие новшества,
вносимые отдельными авторами или школами, выглядели легковесно. Так могло бы продолжаться еще неограниченно долго, может
быть несколько столетий, если бы столкновение с западной цивилизацией не поставило перед поэтами хайку, как и перед всеми деятелями культуры периода Мэйдзи, совсем иные задачи.
Провозвестником новой эры в поэзии и трубадуром наступающего Серебряного века суждено было стать гениальному поэту и литературоведу Масаока Сики. За неполные тридцать пять лет жизни,
из которых лишь десять были посвящены серьезному самостоятельному творчеству, Сики успел осуществить подлинный переворот
в поэтике хайку, а затем и танка, заставив мастеров традиционных
жанров отбросить обременительные узы средневекового канона.
Однако реформа, предпринятая Сики, не означала полного отказа
от классических норм и регламентаций. Скорее то была попытка
адаптировать традиционные жанры к требованиям времени — и попытка, несомненно, успешная. Если идеи и методы, предложенные
Сики, порой и подвергались сомнению, то авторитет его как великолепного мастера хайку остается незыблем по сей день, а созданная
Сики поэтическая школа «Хототогису» («Кукушка») и поныне сохраняет ведущую роль в мире семнадцатисложных трехстиший. Некоторые японские филологи начала века сравнивали Сики по масштабу влияния на литературный процесс с самим Басё. Все прочие
довольствовались тем, что проводили прямую линию к Сики от Ба[ 629 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

сё через Бусона и Кобаяси Исса, соизмеряя с этой незаурядной личностью все достижения лирики хайку в Новое и Новейшее время.
Главная заслуга Сики состоит в стремлении избавить поэзию
традиционных жанров от косности, начетничества, векового консерватизма, от гнета окаменевших канонических ограничений. Выступая в роли «посредника» между литературой Средневековья и Нового времени, он открыл перед поэзией хайку перспективу перехода
к реалистическому изображению действительности. При этом Сики стремился подытожить мироощущение художника новой, переходной эпохи. Он, в частности, сформулировал учение о двух типах
красоты: восточном, пассивном, присущем китайской классической
лирике, поэзии Басё и в целом всему жанру хайку, — и западном,
активном, присущем всему европейскому искусству, а также нарождающемуся современному искусству Японии.
Ему же обязаны возвращением из мрака небытия некоторые незаслуженно забытые талантливые поэты эпохи Эдо, и в первую очередь гениальный лирик Ёса Бусон, который ранее был известен
скорее как художник. В ряде поэтологических очерков, составивших в дальнейшем книгу «Поэт хайку Бусон» («Хайдзин Бусон»),
Сики не только заново открыл поэзию Бусона для японского читателя, но и поставил ее выше творчества Басё. Для него Басё — поэт
«негативной красоты», соответствующей духу средневекового японского искусства, а Бусон — позитивной, то есть более соответствующей миропониманию человека Нового времени.
Интерес к Бусону-поэту, воплотившему в хайку свои таланты
живописца, пробудило у Сики знакомство с художником Накамура
Фусэцу, знатоком искусства Востока и Запада, обладавшим к тому
же даром сравнительного анализа. Так родилась концепция «отражения жизни» (сясэй), ставшая краеугольным камнем эстетики новых хайку в трактовке Сики. Любопытно, что сам Сики охотно признавал связь своего учения с реалистической прозой, которая как
раз набирала силу в ту пору под эгидой заимствованного из Франции натурализма. Стержнем теории сясэй была концепция ясности
и достоверности поэтического образа. Признавая опасность следования принципу нарочитой безыскусности в стихе, Сики считал, что
главное для поэта — проблема выбора «натуры», которая сама диктует форму выражения.
Вот и рассвет.
Белый парус вдали проплывает
за москитной сеткой...
[ 630 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Сики справедливо полагал, что хайку — наиболее живописный
из всех поэтических жанров, так как трехстишие конденсирует пространственные связи явлений и предметов в единой временной точке, что особенно привлекало Сики как увлеченного рисовальщика
с натуры. С годами представления Сики о реализме хайку становятся все более зрелыми и рафинированными. Он вводит в свою теорию заимствованный из китайской живописи принцип «простоты
и мягкости» (хэйтан) и одновременно проводит параллели между
хайку и европейской ландшафтной живописью.
Особую пикантность поэтике сясэй в интерпретации Сики и его
школы придает введение сугубо современных реалий быта, которым еще недавно в хайку просто не было места: например, паровоз,
фабричный гудок, зубной порошок и т. п. Правда, в основном эти нововведения оставались на страницах манифестов, довольно редко
проникая в трехстишия самого Сики и его учеников. Пора безудержных инноваций пришла в хайку гораздо позже, уже после Второй
мировой войны.
Споры о глубинной сущности сясэй продолжались в поэзии хайку, а отчасти и танка, еще двадцать пять лет после безвременной
кончины Сики в 1902 г. и закончились повсеместным распространением теории поэтического реализма в традиционалистских жанрах.
Таким образом, хайку в XX в. составили оппозицию модернистской
поэзии новых форм гэндайси и явились самым непосредственным
развитием исконных традиций жанра, восходящих к Басё, Бусону
и Исса.
Будучи человеком разносторонне образованным и необычайно
начитанным, Сики сумел приобрести репутацию мэтра уже в молодые годы. Созданная им поэтическая школа вскоре заняла главенствующие позиции в мире хайку, сплотив вокруг журнала «Хототогису» («Кукушка») ведущих поэтов начала века — Такахама Кёси,
Кавахигаси Хэкигодо, Найто Мэйсэцу, Нацумэ Сосэки, Накамура
Кусадао и многих других. Каждый из учеников, в свою очередь, имел
собственную школу, так что постепенно последователи Сики возвели колоссальное поэтическое здание из многих миллионов трехстиший. Невольно всплывает в памяти мемориальный музей Сики
в Мацуяма, где огромное современное строение из стекла и бетона
вмещает маленький домик поэта наряду с прочими экспонатами...
Своим преемником на посту главы школы (а иерархия в литературно-художественном мире Японии свято соблюдается и по сей
день) Сики хотел видеть любимого ученика и единомышленника
Такахама Кёси, но фактически после смерти Мастера возглавили
[ 631 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

школу два его друга и сподвижника — Кёси и Кавахигаси Хэкигодо.
Оба были земляками Сики, то есть уроженцами городка Мацуяма
на острове Сикоку, и оба сыграли важнейшую роль в оформлении
школы, несмотря на то что воззрения их по вопросам поэтики во
многом расходились. Хэкигодо, вероятно, был «роднее» Сики чисто
по-человечески, а Кёси — по своим творческим устремлениям.
Великолепный поэт хайку, прозаик, эссеист, критик и литературовед, Хэкигодо принадлежал к плеяде «бурных гениев» эпохи Мэйдзи, изменивших лицо страны в XX в. Прирожденный спортсмен,
он отлично играл в новомодную игру бейсбол и тренировал юного
Масаока Сики, был неутомимым туристом и альпинистом, исходившим Японию вдоль и поперек с поэтическим блокнотом и альбомом
для скетчей в руках. К тому же он играл в пьесах театра но, руководил кружком каллиграфии, читал лекции по живописи и писал статьи о политике, — словом, был истинным «человеком культуры»,
бундзин, в средневековом значении этого слова.
Отец Хэкигодо был известным ученым-конфуцианцем, знатоком китайской литературы и философии из города Мацуяма. У него подростком обучался Сики, который очень дорожил вниманием
старшего товарища, сына своего наставника. Так зарождалась эта
дружба, длившаяся много лет и пережившая обоих поэтов на страницах биографических трудов.
Хэкигодо первым последовал за Сики, проводившим радикальную реформу традиционной поэзии, а после смерти друга занял освободившееся место редактора рубрики «Хайку» в центральной газете
«Ниппон симбун» и продолжил пропаганду принципа объективного реализма сясэй. Важной предпосылкой для создания хайку нового стиля он считал обилие впечатлений, почерпнутых в путешествиях. Однако вскоре Хэкигодо заговорил о необходимости более радикального обновления старинного жанра, апеллируя к модным по
тем временам установкам натурализма. Его кредо сводится к сочетанию высокого и низменного, патетического и прозаического:
Варю картошку.
В безмолвном просторе Вселенной
ребенок плачет...

Возглавив поэтическое общество «Хайдзаммай», Хэкигодо последовательно выступал за модернизацию хайку — введение новой
лексики, постепенный отход от старой грамматики бунго, а в дальнейшем и за разрушение строгой ритмической схемы семнадцатисложного стихотворения в пользу создания вольных краткостиший.
[ 632 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Его трактат «О поэзии без сердцевины» («Мутюсинрон») призывал
к изображению «чистой натуры» без привнесения в нее человеческих действий и оценок. Он также признавал за поэтом право писать без оглядки на традицию, используя любой материал из области повседневного быта, а позже пришел к отрицанию святая святых — сезонного деления в тематике хайку.
Несмотря на преданность заветам учителя, Хэкигодо настойчиво выступал за реформы, противопоставляя свои «хайку нового направления» всем прочим, особенно традиционной лирике Такахама
Кёси и его сподвижников. В 1907 г. неутомимый пропагандист отправляется в грандиозное турне по Японии, встречаясь в городах
и весях страны с энтузиастами хайку для разъяснения своих взглядов. Спустя некоторое время он повторяет путешествие, проведя
в дороге в общей сложности более двух лет. Движение, возглавляемое Хэкигодо, постепенно набирало силу, но к концу 10-х гг. раскололось на несколько группировок и было оттеснено более консервативными школами.
Однако талант и традиционное литературное образование просто не позволили Хэкигодо воплотить до конца в жизнь грандиозные
планы реконструкции жанра. Его собственные стихи, собранные
в антологиях «Новые хайку» и «Хайку нового направления», все же
большей частью достаточно традиционны и в основном соответствуют нормативам школы Сики. Более смелые эксперименты Хэкигодо, в которых хайку лишились канонической четкости ритма,
грамматической стройности и лексического изыска, перейдя в категорию короткого прозостиха-танси, закончились очевидным фиаско. После того как движение «хайку нового направления» зашло
в тупик, его глава официально заявил о роспуске школы, а спустя
несколько лет — и о своем отходе от поэзии. Последние двадцать
лет жизни он к сложению хайку более почти не возвращался, но зато опубликовал итоговый сборник статей «Путь к хайку нового направления» («Синко хайку э-но мити») и несколько томов интереснейших исследований о творчестве Бусона, продолжив тем самым
работу своего друга и неизменного кумира Сики.
В 10-е гг. Кёси возглавил движение в защиту традиций «Хототогису», выступив против необузданного новаторства со статьей
«Путь, по которому следует развиваться хайку» («Сусумубэки хайку-но мити»).
Надежным союзником Кёси всегда оставался еще один член мацуямского землячества Найто Мэйсэцу, который в свое время нашел
в себе мужество стать учеником юного студента Масаока Сики, бу[ 633 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

дучи старше его на двадцать лет. Обширные филологические познания и безукоризненный поэтический вкус Мэйсэцу способствовали
укреплению позиций школы. После бурной дискуссии общество
«Хайкай сансин», возглавляемое Кёси, и его журнал «Хототогису»
надолго возобладали в мире хайку, привлекая к себе такие самобытные дарования, как Иида Дакоцу, Накамура Кусадао, Нацумэ
Сосэки, Акутагава Рюноскэ и многие другие. Последние два имени
в этом ряду олицетворяют триумф новой японской психологической прозы начала века. В то же время как для Сосэки, так и для Акутагавы хайку всегда оставались наиболее интимным и насущным
способом самовыражения, наиболее эффективным средством художественной фиксации момента.
Интерес Акутагавы, в ту пору уже признанного писателя, к хайку был настолько велик, что он официально поступил в ученики
к Такахама Кёси и занимался под его руководством несколько лет.
Немало внимания уделял Акутагава и изучению наследия средневековых классиков жанра. Его книга о творчестве Басё открывает
в произведениях бессмертного Старца неведомые ранее глубины.
Хайку Акутагавы по лексике и образности можно было бы счесть
достаточно традиционными, если бы мы не знали, что их автор —
прозаик с весьма нетрадиционным мировосприятием, для которого
поэтика хайку служит органическим дополнением к архитектонике
ультрасовременной прозы. Чего стоит хотя бы такое стихотворение,
посвященное трагедии Великого токийского землетрясения 1923 г.,
что унесло жизни почти ста тысяч человек!
Ветер в соснах шумит —
и мы наяву его слышим,
летняя шляпа!..

Трехстишие, передающее первозданную радость избавления от
смерти, составляет удивительный контраст с мрачными, пессимистическими заметками в прозе того же периода. В сочетании обоих начал, вероятно, и кроется ответ на извечную загадку мироздания, певцом которой был Акутагава Рюноскэ.
Если для Сики, Хэкигодо и Кёси хайку были любимым занятием
и профессией, а для Сосэки и Акутагавы — одной из форм раскрытия
их литературного эго, то для иных поэтов они становились стилем
жизни, как некогда для Басё или Кобаяси Исса. Более того, хайку
в этом случае сопрягались с религиозным миросозерцанием и становились формой активной медитации, единственно возможным путем
достижения космического единства Неба, Земли и Человека.
[ 634 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

В истории многих литератур Европы и Азии можно найти легенды о поэтах-странниках, не имевших пристанища в этом мире и черпавших вдохновение в бесконечных скитаниях по свету. Может быть,
нигде муза дальних странствий так не влекла поэтов, как в Японии,
где устав дзенского монашеского странничества соединился с обычаем поэтического паломничества к прославленным святыням, заповедным озерам и рекам, снежным вершинам и дальним островам.
Особую страсть к путешествиям с незапамятных времен питали
поэты, воспитанные в лоне дзен-буддийской традиции, для которых
дальние переходы от храма к храму и сбор подаяния превращались
в своеобразную монашескую схиму. Великий Басё обошел с котомкой за плечами всю Центральную и Северо-Восточную Японию,
оставив потомкам замечательные путевые дневники со стихами. Его
пример оказался настолько заразителен, что в дальнейшем на протяжении веков многие поэты считали своим священным долгом
пройти по тем же местам, где ступала нога Учителя. Так, к столетнему юбилею смерти Басё, то есть в 1794 г., по маршруту, проложенному Старцем, устремились целые отряды его почитателей. Для многих
и многих поэтов хайку, в том числе и вполне обеспеченных материально, дальние путешествия в поисках «художественного материала» стали неотъемлемой частью творческого процесса.
Танэда Сантока, умерший накануне вступления Японии в «большую войну», являет собой пример последнего дзенского поэтастранника, свободного от всех условностей и ограничений своей непростой эпохи, от всех искусственных напластований традиции и
фракционных литературных пристрастий. Жизнь этого неприкаянного бродяги, чьим кумиром всегда оставался Басё, служит как бы переходным звеном от многих поколений дзенских мастеров и подвижников прошлого к послевоенному поколению американских поэтовхиппи, скитавшихся по японским островам в жажде обрести сатори.
Выходец из отдаленной провинции, Сантока в восемнадцать лет
перебрался в Токио и поступил на литературный факультет университета Васэда только затем, чтобы через год бросить учебу, полностью отдавшись сочинению хайку. Семейство Танэда к тому времени
полностью разорилось, и неудачливый школяр пустился бродяжничать без гроша в кармане, попутно слагая стихи. На острове Кюсю
в монастыре Хоондзи он постригся в монахи и снова отправился
странствовать с ритуальной дзенской плошкой для милостыни в руках. Некоторое время он жил в горной хижине в родной префектуре Ямагути. Затем снова последовали годы странствий. На склоне
лет поэт-скиталец нашел пристанище на родине Масаока Сики, не[ 635 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

подалеку от города Мацуяма, в уединенном приюте, который он
назвал Иссо-ан — Убежище одинокой былинки. Хотя среди любителей и знатоков хайку Сантока еще при жизни пользовался репутацией виртуоза-эксцентрика, многие его книги стихов и путевые
очерки увидели свет только после смерти поэта. Его посмертная
слава превзошла все ожидания. Свитки со стихами и каллиграфическими надписями Сантока стали желанной добычей коллекционеров и литературных музеев. О нем было написано множество серьезных исследований, что, впрочем, вряд ли обрадовало бы самого
поэта. Ведь он всегда чурался мирских соблазнов, не искал популярности, стремился жить сообразно с бегом облаков и током вод. Свою
душу, заключенную в лапидарных строках «неправильных», неканонических хайку, как и свою бренную плоть, он считал органической
частью Природы. Простота его сочинений порой может показаться
чрезмерной, но нельзя забывать, что перед нами чистейший образец
дзенского искусства, где в простом таится сложное, в малом — великое, в пустоте — наполненность:
Ликорис цветет —
и помереть невозможно
в такую пору!..

Не менее красочна и поэзия другого поэта странника Одзаки
Хосай, променявшего карьеру успешного служащего на судьбу нищего неприкаянного монаха.
Вторая мировая война фактически положила конец славной эпохе японского Серебряного века. Правда, традиционные жанры не
только уцелели, но и были широко использованы официозной пропагандой для насаждения «исконно японских духовных ценностей».
Многие поэты были вынуждены прямо или косвенно сотрудничать
с милитаристскими властями, что нанесло ощутимый ущерб их репутации в глазах публики. Былые поэтические сообщества распались или изменились до неузнаваемости. Вскоре после войны поэзию хайку и танка захлестнул шквал «демократизации», вызвавший
к жизни мириады любительских кружков в среде рабочих, крестьян
и служащих. Прежние критерии чистой лирики хайку оказались
размыты, профессионалы растворились в массе дилетантов, и сочинение хайку с тенденцией к «интернационализации без границ», по
сути дела, превратилось из высокого искусства в досужую забаву.
Однако творения мастеров Серебряного века не были забыты, навсегда оставшись в сокровищнице японской поэтической классики.

Масаока Сики
Из книги
«РУКОПИСНОЕ СОБРАНИЕ ХАЙКУ» 38
ВЕСНА
* * *

Протопал малыш
по зелени вешнего луга —
пятки мелькают...
* * *

Через забор
заглянул потихоньку — а там
мак опадает...
* * *

Красная слива39 —
облетевшие лепестки
собираю с циновки...
ЛЕТО
* * *

Спит человек,
а светлячок летает
под москитной сеткой...
* * *

Днем на глади пруда
мирно спят водяные птицы.
Какая тишь!
[ 637 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Устали глаза
любоваться цветением розы —
больной, я выбрался в сад...
* * *

Рисую розу —
цветок рисовать легко,
а листья трудно...
* * *

Мой палисадник —
здесь впервые сегодня расцвел
цветок пиона...
* * *

Только два лепестка
опало — и как изменилась
форма пиона!..
* * *

Нарисован пион —
тушь и кисти так и остались
лежать на блюде...40
* * *

Вот так, наверно,
яблоко съем — и умру
перед пионом...
* * *

Встрепенулся ночью —
с тихим шорохом наземь упал
цветок вьюнка...
[ 638 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

ОСЕНЬ
* * *

Какая жалость!
Вот уж начали увядать
куклы из хризантем...41
* * *

Дыханье больного
так неровно в осенний день —
москитная сетка...
ЗИМА
* * *

Новый календарь.
Где-то в пятом месяце, знаю,
день моей смерти...42
РАЗНОЕ
Сочинил однажды к ночи, постукивая по дну
коробки с присланными рукописями хайку 43

Просмотрел
три тысячи новых хайку —
съел две хурмы...
После моей смерти

Пусть рассказывают:
мол, любил он слагать трехстишья
о том, как кушал хурму...
* * *

Хаги, мискант!
Хоть мне их уже и не видеть
в будущем году...
[ 639 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

День кончины Басё44.
Не пошел на поминовенье —
в одиночестве ем хурму...
Примечание к альбому,
в котором рисовал с натуры фрукты

Начал этот альбом,
изобразив на картине
зеленые сливы.
После того, как закончил рисовать
фрукты в альбоме

Кончил рисовать,
но после обеда не спится —
до того устал...
Из цикла
«ШЕСТЬ СЯКУ НА ЛОЖЕ БОЛЕЗНИ»

* * *

Пион облетел.
За долгие дни скопилась
на тушечнице пыль...

Кавахигаси Хэкигодо
Из книги
«НОВЫЕ ХАЙКУ»
* * *

Поет соловей.
От долины к долине несется
вешних вод журчанье...
[ 640 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Густая роса —
поутру вся шерстка намокла
на груди у оленя...
* * *

Осенняя буря,
всю влагу небес исчерпав,
помчалась дальше...
* * *

На крупе вола
примостился мальчишка-погонщик.
Мелкий мокрый снег...
* * *

Весна холодна.
В глубине заливного поля
стаи облаков...
* * *

В поле деревце сливы.
Вижу издали, как человек
ветку ломает...
* * *

У Большого Будды 45
под утро намокла рука —
роса на вишнях...
* * *

Маленький куст
с цветком распустившейся розы
посадил в горшочек...
[ 641 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Словно черный корабль46,
проплывает неторопливо
горный пик в облаках...
* * *

Не желает улитка
из раковины выползать —
ветер осенний...

Из книги
«ВЕСНА, ЛЕТО, ОСЕНЬ, ЗИМА»
* * *

На ветках айвы
так пышно цветы распустились!
Под ними — фиалки...
* * *

В полдень у моря
брожу меж сосновых стволов —
холод пробирает...
* * *

Устали люди
колесо водяное крутить —
посадка риса...47
* * *

Маленький домик —
все окрестности заросли
летним кипарисом...48
[ 642 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Пареной репы
с соевым творогом съел —
и сижу уныло...
* * *

Посреди полей
затерялось святилище Сума49
под сенью вишен...
* * *

Путешественник!
В Ёса вижу на зимнем поле
стаю снежных цапель...
* * *

Лиственница
стоит одиноко, печально.
Красные стрекозы...
* * *

Прохладно цикаде
на широком древесном листе —
свежий ветер дует...
* * *

День Науки50 настал.
Шуршат под руками шелка
старинных свитков...
* * *

В Нара51 вернулся —
а там ждет цветущий подбел52.
Уезжал любоваться цветами...53
[ 643 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

На фоне луны
дым чернеет, вздымаясь клубами, —
городское небо...
* * *

Клич соколиный —
он будто бы ветром дохнул,
срывая листья...
* * *

Праздник в деревне.
Багрянцем горят фонари.
Дальний зов оленя...
* * *

Закопченный очаг
и гнездо над ним отыскала
ласточка весною...

Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ
НОВОГО НАПРАВЛЕНИЯ»
* * *

Цикада упала,
бьет крылышками на песке —
зной еще сильнее...
* * *

На луг выхожу.
Осыпается мак — над цветами
пролетают цапли...
[ 644 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Варю картошку.
В безмолвном просторе Вселенной
ребенок плачет...
* * *

Всю долгую ночь,
пока я сочиняю хайку,
жена моя шьет...
* * *

У меня под ногами
цыплята пищат и пищат
в траве росистой...
* * *

Дом без ворот —
для ночлега избрали болото
дикие гуси...

Найто Мэйсэцу
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ МЭЙСЭЦУ»
* * *

Вечерняя луна.
Над амбаром и над конюшней
ветви слив в цвету...
[ 645 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Мой собственный голос
обратно приносит ко мне
осенний вихрь...
* * *

Луффа54 с плети свисает,
рядом белые огурцы.
Ветер осенний...
* * *

Фонарь засветив,
в час ночной человек гуляет
под цветущей сливой...
* * *

Сияет луна.
Ступил на мостик висячий —
скрипнули доски...
* * *

Первый карп на шесте55 —
значит, есть мальчишка-японец
и под этим кровом!..
* * *

Мухи резвятся.
На тушечнице лучи
вешнего солнца...
* * *

Растворяется в дымке
странствующий монах.
Колокол дальний...
[ 646 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Стая скворцов
пронеслась надо мною в небе —
прошумели крылья...
* * *

Получил подарок —
в чайной чашке домой несу
золотую рыбку...
* * *

Кисо-река
так сердита, а горы Кисо
расплылись в улыбке!
* * *

Колокольчик-фурин
купил, на веранде повесил —
а вот и ветер!..
* * *

Об одном лишь прошу —
о доброй горячей грелке.
Ну и мороз!
* * *

В прозрачной воде
неподвижны сонные рыбы.
Ветер осенний...
* * *

Поселилась в луче —
и за солнышком переползает
зимняя муха...
[ 647 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Нацумэ Сосэки
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ НАЦУМЭ СОСЭКИ»
* * *

Ясная луна.
Тень моя, как далека
твоя родина!..
* * *

Мака цветы —
все не верилось, что, как обычно,
опадут и они...
* * *

Отчего это я
об одном лишь думаю нынче:
«Похолодало»?..
* * *

Зимний денек.
На циновку скользнула с котацу
книга «Дневник в Тоса»...56
* * *

Храм Оидэра.
Как легко цветы облетают
с прибрежных вишен!..
* * *

Светлая роса —
слышно, как с гибискуса
падают капли...
[ 648 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Птица летит.
Зимним вечером крон колыханье
в лучах заката...

* * *

Молодые травы!57
Сочится водою корзина
с ракушками-сидзими...

* * *

В вечерней дымке
на цветах сурепки отсвет —
низенькое окошко...

* * *

Всю короткую ночь
рос, тянулся что было силы —
и вырос банан!..

В думах о янтаре

«Янтарная» — да,
вот так я назвал бы сегодня
золотую осень...

* * *

Кончается год.
Уютно свернулась кошка
у меня на коленях...
[ 649 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Два трехстишия, сложенные
на горячем источнике Утиномаки
* * *

Осень на реке.
Подобрал у берега гладкий
белый-белый камень...
* * *

Осенний дождь.
Слышно, как в костре прогорает
сухая хвоя...

* * *

Вешние воды,
обнимая могучий валун,
дальше несутся...
* * *

Мы расстаемся.
В небе призрачной полосой
Млечный Путь мерцает...
* * *

Опадают цветы —
их раздробленные отраженья
поток уносит...
* * *

Над осенней рекой
разносится гулкое эхо —
забивают сваю...
* * *

День болезни моей.
Вновь сквозь щелку в бамбуковой шторе
осенняя бабочка...
[ 650 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Там и сям звон цикад.
В эту тихую ночь у больного
на душе покойно...
Смотрюсь в зеркало
после болезни

Точь-в-точь баклажан,
что весь сморщился, выцвел на грядке
после половодья...
* * *

Пахнет рисом в цвету.
Новый месяц идет на прибыль.
Дух во власти недуга...
* * *

К тем, кто уходит,
как и к тем, кто останется жить,
прилетают гуси.

Акутагава Рюноскэ
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ ТЁКОДО» 58
* * *

Какая теплынь!
Вощу тычинки и пестик
искусственного цветка...
[ 652 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Бамбуковый лес
вдоль дороги слева и справа
холодной ночью...
* * *

Зимняя буря.
В связке вяленой рыбы остался
цвет морской волны.
* * *

Белая слива —
так влажно бутоны блестят
в изгибах веток...
[ 653 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Ранняя осень.
Я в руки взял саранчу —
мягкая на ощупь...
* * *

Осенний день.
Через изгородь нависают
плоды бамбука...
* * *

Осенний денек.
Макушки больших кипарисов
склонились набок...
* * *

На лужайке в саду
обступили вплотную дорожку
азалии цветы...
Во время болезни

Вот и рассвет —
песню вдруг оборвав, умолкает
сверчок под кровлей...
* * *

Зимние дожди.
В «чайном домике»59 у канала
одинокий гость...
* * *

По горным склонам
бутоны на чайных кустах
от холода сжались...
[ 654 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

После землетрясения брожу
близ храма Масуэ

Ветер в соснах шумит 60 —
и мы наяву его слышим,
летняя шляпа!..
* * *

Дни «малой весны»61.
Сквозь заслон из веток бамбука
не пробиться совке...
* * *

Тень от старой сосны —
копошатся сонные куры.
Какая жара!
* * *

Над горячим тирори
под Утренней звездой62
пропой, кукушка!
* * *

Полуденный зной.
Криптомерии затаились
в лощине горной...
В коляске

Копоть и сажа
с рассветного неба летят —
Симоносэки...63
* * *

Весенний дождик —
а на башне сторожевой
иней белеет...
[ 655 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Кугэнума

Знойное марево —
даже гребень под солнцем провис
на камышовой кровле...
* * *

Вешние ливни.
Хворост, весь в зеленых листочках,
сложен под застрехой...
* * *

Даже заяц — и тот
печально ухо повесил.
Какая жара!
* * *

Утренний холодок.
Пузырника64 красные гроздья
в траве свисают...

Танэда Сантока
Из книг
«ПЛОШКА ДЛЯ ПОДАЯНЬЯ»,
«ТРАВЯНАЯ ПАГОДА»,
«ЧЕРЕЗ ГОРЫ И ВОДЫ»,
«ЛИСТЬЯ ХУРМЫ»
* * *

Как я выгляжу сзади? 65 —
Весь мокрый, бреду под дождем...
[ 656 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Вот так без конца
подстригаю отросшие ногти
в странствиях своих...
* * *

Край родной — он уже далеко...
Почки на деревьях.
* * *

В плошке железной66 —
и там, погляди-ка, град!..
* * *

«Плюх!» — по шляпе моей.
Оказалось — камелии цветок.
* * *

Дорога затихла.
Цветы докудами в бутонах...
* * *

Каркает ворон.
Я ведь тоже совсем один...
* * *

Падают листья с деревьев.
Иду все дальше и дальше.
* * *

Иду, пробираясь меж трав —
то мискант, то хаги...
[ 657 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Так беззаботно
пробую воду на вкус...
* * *

Между жизнью и смертью
все падает, падает снег...
* * *

Сижу один.
Комары кусают...
* * *

Зимние дожди.
Я покамест еще не умер...
* * *

Иду, разрешив стрекозе
присесть на шляпу...
* * *

Ничего не попишешь,
надо — вот и иду...
* * *

Как тяжело —
котомка спереди, сзади...
Но ведь не бросишь!
* * *

Сижу среди трав,
что нынче Осенью стали...
[ 658 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Ряса моя
в дороге вся прохудилась...
Метелки травы.
* * *

В родное село
пришел я вместе с журчаньем
горного ручья...
* * *

Как я промок
под дождем, что пролился недавно
из той вон тучи!..
* * *

Неотрывно жую,
а вся моя трапеза — плошка
вареного риса...
* * *

Туч совсем не видать —
снимаю шляпу...
* * *

Шум дождя — и он, мне кажется, тоже
постарел со мною...
* * *

Не осталось тут дома,
где могут на бедность подать...
Тучи над горами.
[ 660 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Неужто течет
и моя бессменная шляпа?..
* * *

У подножья горы
в ряд застыли на солнцепеке
несколько могил...
* * *

Травы — те, по которым
я прошел, не оставив следа,
все давно увяли...
* * *

Весь день я молчал.
Вышел к морю, взглянул — и увидел
волны прилива...
* * *

Вот в довершенье
ко всем печалям моим
зазеленели травы...
* * *

Я поел — довольно.
В одиночестве
откладываю хаси...
* * *

Вот в какие края
меня забросила нынче
эта зимняя ночь!..
[ 661 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

«Уф-ффр, уф-ффр!» — отдуваясь, смачно
прихлебываю воду...
* * *

По родной земле
под струями летнего ливня
иду босиком...
* * *

Ликорис цветет —
вот и славное будет нынче
место для ночлега...
* * *

Оглянулся на оклик —
но вокруг лишь осенний лес.
Падают листья...
* * *

Есть чем закусить,
и что выпить тоже найдется...
Дождь над лугами...
* * *

Под весенним ветром
так одиноко стоит
плошечка для подаянья...
* * *

Настала весна —
пришла в те края, где шумели
только водопады...
[ 662 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

В одиночестве
занедужил — под сенью листвы
утро, день и вечер...
* * *

Нигде на земле
ничего, кроме этой дороги, —
снегопад весной...
* * *

Сколько лет позади!
Я, старик, все так же шагаю
по палым листьям...
* * *

А вокруг сплошь трава,
трава да цветы полевые...
* * *

Смерть — далекое облако
в небе студеном...
* * *

Ликорис цветет —
и помереть невозможно
в такую пору!..
* * *

Положил на ладонь —
пламенеет густо-багровый
спелый плод хурмы...
[ 663 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Дров вязанку
принес со склона горы...
* * *

Все иду, иду —
а цветы по берегу речки
все цветут, цветут...
* * *

На прямой дороге
так грустно мне...
* * *

Всласть пью саке.
Листья кружатся...
* * *

Тень на воде —
одинокий странник...
* * *

Как ни посмотрю —
все падает, падает снег...
* * *

Осенний дождь.
Под дождем ухожу все дальше
в сырые горы...
* * *

Бутоны в траве,
бутоны на ветках деревьев —
а я все иду...
[ 664 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Сверчки голосят —
ну просто некуда деться!..
* * *

В воду вошел —
и различаю журчанье...
* * *

Поскользнулся, упал —
а в горах все тихо...
* * *

А они все летят,
большие листья с деревьев...
* * *

Вот и нынче с утра
одинокая звездочка в небе...
* * *

На усталой моей ноге
стрекоза примостилась...
* * *

Путевые заметки
взялся набело переписать...
* * *

Под сенью скалы
так и бьет, так и клокочет
струя родника...
[ 665 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Седые лохмы
состриг здесь — и ухожу...
* * *

Превкусной воды
такая прорва!..
* * *

Чем мы старше с тобой,
тем родные края нам дороже,
старая шляпа!..
* * *

Хорошо пожевать —
что ж, рис он и есть рис...
* * *

Напился саке
и уснул со сверчками...
* * *

Вот и встретились —
чайные кусты по склонам
тоже все в цвету...
* * *

Шум летнего ливня —
и он постарел с годами...
* * *

А я в этот день
решил не просить подаянья —
любуюсь горами...
[ 666 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

В морозную ночь
где-то я заночую нынче?..
Собор Владыки Небесного Оура 67

Под зимним дождем
по каменной лестнице всходит
Санта Мария...
* * *

Родные края
далеки, далеки.
Почки на деревьях...
* * *

Из чудесной купальни68
выхожу к чудесной луне.
* * *

Устроился здесь —
трава вокруг густая...
* * *

По притихшей земле
топаю все дальше...
* * *

На осеннем ветру
собираю камни...
* * *

Наконец-то светает.
Чая цветы...
[ 667 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Осень подходит —
пни деревьев, срезы бамбука...
* * *

Луна взошла —
никого дожидаться не стала...
* * *

Целый день один
иду посреди цветенья...
* * *

Не нарцисс ли, право?
Листьев нет, а бутон уж набух...
* * *

Того да сего
поесть наберется, пожалуй.
Ветреный выдался день...
* * *

Журчанье ручья —
я тут и впрямь отдыхаю...
* * *

В своей лачуге
одиноко огонь развожу —
снег заметает...
* * *

Возвращаюсь домой
весь в лунном сиянье...
[ 668 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Снег ложится на снег.
Пахнет тишиною...
* * *

Падает снег.
Я один бреду по дороге...
* * *

Вот и стемнело.
Разгорелся огонь в очаге...
* * *

«Что бы придумать?!» —
Ведь так они шелестят,
летние травы...
* * *

Воробьи танцуют,
одуванчики облетают...
* * *

Вот и рассвет.
Окно открыл — а навстречу
зеленая листва...
* * *

А все ж таки
одному не так уж и плохо!
Травы луговые...
* * *

Вот и сегодня
никто ко мне не пришел.
Светляки мелькают...
[ 669 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В пути прошу подаянье

Ветер в соснах прохладен.
Человек ест, и лошадь ест...
* * *

И сегодня весь день
шагал против ветра...
* * *

Капли на вешней листве,
капли на шляпе...
* * *

Светлячки, сюда!
Я пришел в родное селенье...
* * *

Ветер в кронах сосен —
и тени ветвей на земле...
* * *

Внимаю один
перестуку дятла...
* * *

На горной тропе
ветер клонит хаги...
* * *

Поскорей домой поверну —
ну, ну, ну, ну, ну...
[ 670 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Целый день в горах
муравьи тоже шагают...
* * *

Все время одна —
красная стрекозка...
* * *

Под инжиром тень —
и сверток снеди со мною...
* * *

Утренний туман
уходит тихонько туда,
куда ему надо...
* * *

Кукушка поет.
Завтра утром надо идти
через эти горы...
* * *

На солнцепеке
у каменной Дзидзо69 лицо
расплылось в улыбке...
* * *

Послушай, сверчок!
Ведь осталось риса в ларце
только на утро...
[ 671 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Опадают цветы хурмы,
а цветы на чайных кустах
как раз раскрылись...
* * *

Друга проводил —
и бреду один восвояси
через болото...
* * *

Растаял и стек
снег с кровли, что прикрывает
нищее жилье...
* * *

Снегов белизна,
тишина домов деревенских...
* * *

Как проснусь — уже снег,
но я не печалюсь...

Одзаки Хосай
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ ОДЗАКИ ХОСАЙ»
* * *

Входил, выходил —
а цветы вьюнка у калитки
уж стали плодами...
[ 672 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

На сосновую хвою
прямо в солнечное пятно
ставлю бамбуковый короб...
* * *

Что это там?
Ребятишки, видать, набрали
диких ягод в горах...
* * *

Сквозь летнее марево
по слуху иду на звук
воды журчащей...
* * *

Вдруг выпорхнул под вечер
воробушек одноногий...
* * *

Через мост над рекой,
текущей так безмятежно,
долго-долго иду...
* * *

Убил муравья,
а он и убитый снова
ко мне явился...
* * *

Сколько уж дней
этот дождь поливает! —
Смотрим мы с воробьем...
[ 673 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Слушаю, как тает
и трескается лед —
болею дома...
* * *

Фото мое
времен далекого детства
все растрепалось...
* * *

Кончен фотосеанс —
на том и простился со мной
вечерний ветер...
* * *

В полдень прихлопнул комара —
и читаю газету...
* * *

Больше не стану
хулить напрасно людей —
лущу бобы...
* * *

Посреди жнивья
рассматриваю клюв и глазки
случайной птицы...
* * *

Думаю о том,
как смести опавшие листья
с тростниковой крыши...
[ 674 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Сёдзи задвинул —
и тем одиночества грусть
усугубляю...

* * *

Холод крепчает.
У кромки воды намело
опавших листьев...

* * *

Позабыв, что снилось под утро,
вышел на прополку...

* * *

Снял и выбросил
любимый мой старый носок...

* * *

Простор небесный!
И шляпа не нужна...

* * *

Обезьянка зимой
одна сидит на цепочке
около чайной...

* * *

Осень в храме.
Раздвоенный ствол сосны...
[ 676 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Смастерил лачугу в горах —
ращу при ней хризантемы...
* * *

Этой дивной луной
в одиночку полюбовался —
и засыпаю...
* * *

Жив и сегодня —
пронзительный стрекот сверчка
у белой стенки склада...
* * *

Развесил белье
сушиться на голых ветках
хурмы близ дома...
* * *

Крик младенца из дома —
подметаю дворик...
* * *

Взъерошил шерсть
на загривке бродячей собаки —
осенний ветер...
* * *

Прилепился душой
к табачной лавке, где также
продают спиртное...
[ 677 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

В облачный день
подметаю палые листья —
конца не видно...
* * *

Со страшным скрипом
закрываю створки ворот —
храм засыпает...
* * *

Пошел на покос —
оставляю калитку открытой...
* * *

Повстречался со стадом —
вся дорога в коровах...
* * *

Порция на одного —
промываю горсточку риса...
* * *

Рваный ботинок
разинул пошире рот.
День нынче ясный...
* * *

Плавает в пруду
лист, что птица стряхнула.
Поздняя осень...
[ 678 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Из больницы иду —
цветы вдоль дороги...
* * *

Подставляю руки —
принять в подаянье плоды...
* * *

Подтаял снежок
вокруг одинокой лачуги...
* * *

Колесо водяное
прилепилось у самой кромки
горной дороги...
* * *

В зимнюю речку
мусор выбросил — и вернулся...
* * *

Обросшим лицом
наклоняюсь к жаровне...
* * *

Пришлось одолжить
даже ножницы — постричь ногти...
* * *

Только изредка
запримечу муравья —
мой зимний дворик...
[ 679 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Накацука Иппэкиро
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ ИППЭКИРО»
* * *

Чайки кричат в ночи.
Прохладная женская рука...

* * *

Холодная ночь —
гора за горой,
гора на гору находит вдали...

* * *

Трава зелена-зелена.
Коровы ушли...

* * *

В лунном сиянье
рыбачьих лодок огни
там и сям мерцают...

* * *

День-деньской
сидит он сгорбившись.
Красные клены...

* * *

В дождливую ночь
аромат хорошей сигары.
Женщина прикрывает грудь...
[ 680 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Весенней ночью
в комнате выпил воды,
не пролив ни капли...
* * *

Среди гор
светлые воды струятся —
вешняя река...
* * *

Северные горы
виднеются сквозь просвет
в сосновых кронах...
* * *

Взвиваются к небу
искры
от нашего костра...
* * *

На вишне зимой
в прозрачном воздухе вижу
набухшие бутоны...
* * *

Поле риса осенью —
женщина сидит
на рогожке...
* * *

Зимний денек.
Там, на белом маяке,
какие-то люди...
[ 681 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Вроде бы камень
рассмотрел в бамбуковой траве —
вот и весь мой осенний день...
* * *

Тепло движутся облака.
Люди входят в дом...
* * *

Меж деревьями в солнечном свете —
цветок горечавки...
* * *

Весенняя ночь.
Печалью одиночества веет
от анатомической схемы...
* * *

Вот здесь и помру —
разгребаю снег...
* * *

С ложа болезни
вижу там, вдали,
синеву зимнего моря...
* * *

Дом, где хочу умереть:
во дворе чтоб росла хурма
и луг виднелся цветущий...
[ 682 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Ветер весенний
налетает, как в первый день
моей болезни...
* * *

Стало ясно, когда умру —
когда на кустиках чая
распустятся цветы...

Сугита Хисадзё
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ ХИСАДЗЁ»
* * *

Над цветами вьюнка
летучие муравьи
кружат в полумраке...
* * *

Раскрылись цветы вьюнка —
мутнеет над городом небо...
* * *

Скоро осень:
купила в лавке ставриду
цвета сапфира...
* * *

Тень моего зонта —
как на темном кругу белеют
эти ромашки!
[ 683 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Штопаю носки —
Норой 70 я так и не стала,
учительская жена...
* * *

Как хочет поет
горная кукушка,
рассыпая эхо...
* * *

Песенка летит
ввысь, к темно-лиловой туче —
играют в мячик на нитке...
* * *

Наряд из цветов
я сброшу — скорей бы распутать
разные шнурочки...
* * *

С опозданием
в поле у моих ворот
закончили сажать рис...
* * *

Ставила в вазу пион —
и вот,
с ужином припозднилась...
* * *

Дождик полил
на поля, где землю
только что вскопали...
[ 684 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Дзамбоа71 в цвету —
это май принес с собой
сиянье солнца...
* * *

Холодно в горах —
поскорей раздуть жаровню
в «Гнезде журавлином»...72
* * *

Над вершинами
эхом прокатился звонкий
журавлиный клич...
* * *

В колокол бью,
озарена луною —
гулкий отголосок...
[ 685 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Театр кабуки
ярко светится сквозь дождь
весенней ночью.

Кавабата Бося
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ КАВАБАТА БОСЯ»
* * *

В прозрачной росе —
всего и конец, и начало —
отблески зари...
* * *

Словно алмаз,
одиноко лежит на камне
капелька росы...
* * *

Банановый лист —
мандалой 73 от края к краю
росная капель...
* * *

В прозрачной росе
серебром и золотом
радуга горит...
* * *

В прозрачной росе
нежно-розовые лапки
дохлого крота...
[ 686 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Абрикосы в цвету.
Благовещением звучит
трепетанье крыльев...
* * *

В тумане меж берез
слышны отголоски рева —
водопад Кэгон...74
* * *

При свете луны
бороздам никуда не скрыться
на покрове снежном...
* * *

До чего похож
на рисовый колобок
остаток снега...
* * *

Редькой груженный воз —
лошадь, морду повернув,
грустно скалит зубы...
* * *

Вслед рыбаку
цветы на лугу беспечно
порой качнутся...
* * *

Радует глаз
хурма шарами на ветках —
где красный, где желтый...
[ 687 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Налитый соком,
в белой миске темно-багровый
крупный виноград...
* * *

Маленький храм —
на ограде в камнях застряла
палая листва...
* * *

Влажный туман
окутал плотным покровом
листья банана...
* * *

И свет, и мрак
затаили в отблесках лунных
листья банана...
* * *

Короткий день,
озаренный долгим багрянцем
зимнего солнца...
* * *

Горяча до слез
миска рисовой каши под вечер.
Зимние дожди...
* * *

Зимние дожди —
к миске рисовой каши добавлю
маринованной сливы...75
[ 688 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Зимние дожди —
как свирель, в огне напевают
коленца бамбука...
* * *

Зимние дожди —
чрево балует монашек
чем-то горячим...
* * *

В доме у меня
резвятся мыши, как дети, —
зимний дождь в полумгле...
* * *

Снег в свете луны —
окрашенный синевою
мрак зимней ночи...
* * *

На снежный покров
изобильно сыпятся с неба
снежные хлопья...
* * *

Сосульки в рядок —
Все длинные, как на подбор,
одна другой длиннее...
* * *

Зимняя луна
проплывает в холодном небе —
так одинока...
[ 689 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Зимняя луна.
Чернее черной дыры
бредет собака...
* * *

Колокольня храма —
словно башня замка вдали.
Зимние горы...
* * *

Брезжит рассвет.
На складской стене вся промерзла
стайка воробьев...
* * *

Воз редьки тяжел!
Морда лошади — лик бодхисатвы,
слезы на глазах...
* * *

Воз редьки везет —
лошадь жалобно-жалобно скалит
передние зубы...
* * *

Холод ранней весной —
в глубине бамбуковой рощи
водопад замерзший...
* * *

Вешняя заря —
так бесшумно ложится снег
на цветы пиона...
[ 690 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Весенний вечер.
Всеми красками сверкает
горка леденцов...
* * *

Первые цветы.
Из-за частого бамбука —
утреннее солнце...
* * *

В облаке цветов
голуби — так и мелькают
яркие крылья...
* * *

Редька цветет.
Утащив колокольчик, играет
черная кошка...
* * *

Над чащей лесной
в синеве бескрайнего неба
бабочки вьются...
* * *

Одна бабочка —
ей достанется вся лазурь
над снежным пиком...
* * *

Молодой бамбук —
всего-то пять-шесть тростинок,
словно пучок розог...
[ 691 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Пока я смотрел,
солнце спряталось — и муравейник
в тени остался...
* * *

Змея уползла.
От травы ложатся на землю
лиловые тени...
* * *

Цветущий пион —
два цветка склонились друг к другу,
влекомы ветром...
* * *

Лепестки пиона
опадают на листья его,
в траву ложатся...
* * *

Положив рядом хурму,
день за днем лежу — примеряюсь
писать натюрморт...
* * *

Под ветром осенним
мои легкие —
словно флажолет...
* * *

Изголовье — что камень.
Уж не цикада ли я?
Все пою, заливаясь слезами...
[ 692 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

Сиба Фукио
Из книги
«СОБРАНИЕ ХАЙКУ СИБА ФУКИО»
* * *

Белые гребни,
накрытые пеленой, —
туман над морем...
* * *

Храм в горной глуши —
над камнем надгробным нависли
цветущие ветви...
* * *

С дневного неба
незаметно ушла луна.
Колосья мисканта...
* * *

Камелий цветы
опадают и на земле
тихонько блекнут...
* * *

Люди вошли,
за собой у ворот оставив
позднюю весну...
* * *

Залили водой,
потом опять осушили —
мотыжат поле...
[ 693 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Уходит весна.
Так далек от моей постели
месяц над бором...
* * *

Птичье гнездо —
а вокруг шуршат листья саса76
под вешним ветром...
* * *

Родные края.
На зубчатой стене меж камнями
свет вешней луны...
* * *

Остатки снега —
но уж ветки яблонь в саду
полны цветами...
* * *

Мостик дощатый —
отраженье поздней весны
в водах потока...
* * *

Шум водопада
вперемежку со звоном цикад.
Сезон дождей...
По дороге от храма Тюдзэн-дзи
к «Полю боя» 77

Туман на горах.
Дух медовый плывет над лугом —
ирисы в цвету...
[ 694 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Колокольчик-фурин.
Небосклон так густо усеян
россыпью звездной!..
* * *

Около пруда
принимает детвору
паучье племя...
* * *

Вот вышла луна —
и во мраке тускло мерцает
комариный рой...
* * *

Дождливый сезон —
но цикады уже потихоньку
заводят песню...
* * *

Собираю хворост.
Только веточка хрустнет порой
в тиши осенней...
* * *

Осенняя ночь.
Как картина, на перегородке —
черные тени...
* * *

Пожухла трава,
но осенним бабочкам хватит
и ее метелок...
[ 695 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

* * *

Роса поутру
на траве обратилась в иней
вдоль горной тропки...
* * *

Палые каштаны.
Только скажешь что-нибудь —
отзовется эхо...
* * *

Наутро снялись —
и в путь по росе осенней.
Ночлег студентов...
* * *

Старый городок.
Унылые переулки.
Поздняя осень...
В больничной палате

Всю ночь напролет
за окном так ярко сияют
звезды в поднебесье...
* * *

Ветер подул —
и вот уже летней жары
нет и в помине...
* * *

Стреляю уток —
какой ароматный дух
в плавнях прибрежных!..
[ 696 ]

ПОЭЗИЯ ХАЙКУ

* * *

Меж осенних лугов,
то под гору, то снова в гору
ведет тропинка...
* * *

Оголенные ветки
устремлены в синеву —
дерево без листьев...
* * *

Ночлег мой в горах —
дом под сенью голых деревьев.
Воют собаки...
* * *

Выпил воды —
и остался привкус крапивы.
Лавочка в горах...
* * *

Пятна бурой травы
там и сям расползлись по снегу —
зимняя лощина...
* * *

Зеленый склон.
Вешний цвет растеряли клены —
остались листья...
* * *

Рой светляков,
затаившийся над водою,
улетел под утро...

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

ПОЭЗИЯ И ПОЭТИКА КИНДАЙСИ

Расцвет романтических «стихов нового стиля» в последнее десятилетие XIX в. обозначил конец периода ученичества японской
поэзии, которая была вынуждена за два десятилетия «наверстать»
разрыв с Западом в несколько веков, стремительно минуя неизбежные в развитии литературы буржуазного общества этапы сентиментализма и романтизма. Ускоренные темпы литературного процесса
придали «ученичеству» японских поэтов некоторую сумбурность
и внесли в их творчество элементы эклектики, но уже ко времени
Русско-японской войны положение выравнивается, и далее Япония
идет нога в ногу с Европой и Америкой. Так, символизм появляется
в японской поэзии хотя и позже, чем во французской или бельгийской, но почти тогда же, когда и в русской; футуризм запаздывает
лишь на три-четыре года по сравнению с Италией и Россией, дадаизм — всего года на два по сравнению с Францией. Японский сюрреализм, хотя и ориентировался на манифесты Бретона, в целом был
явлением вполне самостоятельным и развивался параллельно со своими европейскими аналогами в 20–30-е гг. Далее же японская поэзия, как и другие виды литературы и искусства, породила немало
оригинальных модернистских направлений и школ.
Поэзию киндайси нельзя считать вторичной по отношению к литературе Запада, которая время от времени давала японской литературе мощный стимул к обновлению. «Силовые линии» влияния
той или иной национальной литературы, того или иного отдельного
автора довольно четко проступают в истории киндайси. Японские
поэты киндайси Нового времени выбирали в качестве «маяков» те
имена и школы, которые соответствовали их духовным запросам.
Так, Симадзаки Тосон и другие поэты романтической школы предпочитали английскую лирику XIX в.: Байрона, Шелли, Вордсворта,
Китса — тех авторов, чье творчество открывало внутренний мир человека в глубинном постижении природы. Дои Бансуй, склонявшийся к умозрительной медитативной лирике, черпал вдохновение
[ 698 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

в поэзии Гёте и Гюго. Поздние романтики Кюкин и Ариакэ, ставшие затем пионерами японского символизма, питали слабость к английским прерафаэлитам, упивались красотой туманных образов
Д. Г. Россетти.
Китахара Хакусю, Киносита Мокутаро и прочие участники богемного «Общества Пана», естественно, ориентировались на французских декадентов, вознося хвалу музе Верлена и Рембо. Их ранняя
лирика, создававшаяся в суровые годы нарастания классовой борьбы в Японии и жестоких репрессий против социалистов, была демонстративным уходом от жгучих проблем современности в сферу «чистого искусства». Течение символизма удерживало позиции
в литературном мире страны более тридцати лет, оставаясь прибежищем для всех поэтов, желавших держаться в стороне от общественных движений и классовых столкновений. Впрочем, и поэты-гуманисты общества «Береза», и приверженцы народно-демократической школы минсю-си, до которых докатились отзвуки Октябрьской
революции, жили в основном идеалистическими представлениями,
отрицая марксистские догмы. Они зачитывались Толстым и Достоевским, переводили Верхарна и Уитмена, но, воспевая величие народа-труженика, не могли и не хотели оценивать стачки и «рисовые
бунты», потрясавшие Японию в 1918 г., с классовых позиций.
Авангардистам, выдвинувшим лозунг перехода революции искусства в революцию социальную, были близки идеи итальянского
и русского футуризма. Хирато Рэнкити, Камбара Тай и Хагивара
Кёдзиро ощущали себя пророками новой эпохи, но их смелые призывы, подсказанные манифестами Маринетти и публичными лекциями гостившего в Японии Давида Бурлюка, разумеется, не могли
достигнуть цели, будучи адресованы лишь узкому кругу единомышленников. Между тем пролетарские поэты 20–30-х гг., испытавшие
влияние Маяковского, во весь голос обратились к массам — и на
том этапе были услышаны.
Выбор ориентиров на каждом новом этапе развития японской
поэзии был, разумеется, в той или иной степени детерминирован
историческими и социокультурными факторами — как, впрочем,
и в любой другой стране мира. Переоценка западного и отечественного культурного наследия не могла не внести радикальных перемен в традиционное сознание художника. Важность мэйдзийских
реформ заключается в том, что идеалы переместились из прошлого
в настоящее и будущее. Не количеством прочитанных европейских
книг и не качеством вышедших на японском переводов диктовались
[ 699 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

структурные сдвиги в художественном сознании, а принципиально новым пониманием целей творчества. Поэты и живописцы Мэйдзи — Тайсё усвоили западный взгляд на искусство, согласно которому значение и ценность новых созданий мастера определяются
не верностью канону и близостью их к предшествующим произведениям, а скорее тем, насколько новые произведения не похожи на
старые, то есть мерой того нового, общезначимого, которое в них
выражено. Тем самым литература, и в частности поэзия, вышла из
плена средневековых канонов и получала стимул к развитию, совершенствованию, непрестанному поиску.
Новая японская поэзия стала, в противоположность канонической поэзии Средневековья, эстетической системой открытого типа
(между тем как лирика танка и хайку в значительной мере сохранила свою жанровую обособленность и герметическую непроницаемость для влияний извне). Возможность и необходимость смены
кардинальных художественных установок сразу же подключили
поэзию киндайси к мировому литературному процессу, открыв ее для
влияний западной литературы и одновременно заинтриговав западную литературу Японией. Мастерам киндайси были чужды как национальная ограниченность, так и бездумное подражание европейским
образцам. Раздвинув тесные границы канонического, нормативного
искусства, поэт почувствовал себя гражданином мира, наследником
единой древней человеческой цивилизации. Вслед за Байроном
и Гюго, Гёте и Пушкиным японский поэт вознамерился объять все
мироздание, «все сущее увековечить, грядущее вочеловечить, несбывшееся воплотить».
Пространство и время получают в поэзии киндайси совершенно
новое толкование, если сравнивать с трактовкой этих категорий
в лирике танка и хайку. Классическая поэтика предписывала изображать внутренний мир человека путем ассоциаций и аллюзий, через призму его непосредственного окружения — будь то фрагменты
окрестного пейзажа или (в хайку) характерные бытовые детали. Реминисценции концентрировались на более или менее стандартном
наборе литературных персонажей, стихов и авторов. Между тем поэт киндайси свободно оперирует культурным достоянием различных народов и стран, воображение переносит его с берегов Сумида
на берега Рейна и Эйвона, на вершины Гималаев, к подножию египетских пирамид, в бухту Данноура, где пали в последнем бою витязи дома Тайра. Он сердцем чувствует кровную связь времен, и вся
история человечества воспринимается им как пролог к великой дра[ 700 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

ме Настоящего, участником которой становится он сам. Дои Бансуй, например, обращается в стихах к халдейским мудрецам и героям
танского Китая, Китахара Хакусю и Киносита Мокутаро воскрешают экзотические картины «христианского века» в Японии, Муроо
Сайсэй мысленно беседует с Достоевским, Хоригути Даигаку и Такамура Котаро вместе с тенями Верлена и Рембо бродят по ночному
Парижу.
Пробудившийся также не без воздействия западной культуры
интерес к японской литературе и искусству позднего Средневековья
заставил поэтов киндайси новыми глазами взглянуть на многие явления в отечественной живописи, графике, фольклоре. Переоценке
подверглась, по сути дела, вся культура третьего сословия, которая
в период Токугава считалась, в отличие от классической поэзии
и живописи, уделом плебса. Зная о той роли, которую сыграла эдоская гравюра в формировании французского импрессионизма, поэты Мэйдзи любовно коллекционировали работы Хокусая и Хиросигэ, к которым еще их отцы относились безо всякого почтения. Они
с наслаждением собирали и обрабатывали народные песни-коута,
сложенные по большей части обитательницами «веселых кварталов» и потому находившиеся вне поля зрения поэтов недавнего прошлого. Именно народная песня послужила основой многих экспериментов в области метрики нового стиха — начиная с синтайси Симадзаки Тосона и кончая песенками для детей Китахара Хакусю.
Отношение к классической поэзии у мастеров киндайси было
сложным и неоднозначным. Все они, конечно, читали и чтили японскую классику. Большинство в ранней молодости пробовало силы
на поприще танка или хайку, чтобы перейти к нетрадиционной лирике. Тем не менее, как показывает анализ длинного ряда творческих биографий, право на звание «великого спутника» поэты киндайси оставили только за двумя гениями прошлого — Сайгё (XII в.)
и Басё (XVII в.). Вероятно, выбор был обусловлен тем, что у этих
авторов нашли оптимальное выражение лучшие черты средневековой японской поэзии: искренность, глубина чувства, высокая простота формы. А главное — характер лирики Сайгё и Басё находился
в максимальном соответствии с историческим образом авторов, философов и странников, проживших жизнь в честной бедности, повинуясь высоким стремлениям духа. Пятистишия Сайгё и трехстишия Басё были мысленной точкой отсчета даже для тех современных поэтов, которые возводили свою поэтическую «родословную»
к Малларме или Уитмену. Не случайно фигура Басё стала централь[ 701 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

ной в дискуссии о «японской природе» символизма и о роли суггестивного искусства в поэзии Нового времени. Между прочим, именно в работе «О Басё» модернист Хагивара Сакутаро исповедовался
в своем непонимании традиционной поэзии и любви к поэзии Запада:
«Я... терпеть не мог традиционной культуры. То, что судьба уготовила мне жребий поэта, связано, во-первых, с моим непониманием
этой культуры, с антипатией, которую она у меня вызывала, и, вовторых, с той непреодолимой тягой, которую я испытывал к стихам
западного типа». Конечно, слова Хагивара не следует принимать
всерьез, так как далее он с глубоким пониманием анализирует достоинства и недостатки Басё, но интересен сам факт апелляции
к классике «от обратного».
Новое художественное сознание определяло новые взгляды поэтов киндайси не только на хайку, гравюру укиё-э или песни-коута,
но и на творчество своих современников. Прежняя нормативная
поэтика обусловливала непрерывность традиции и отводила каждому автору или группе авторов вполне конкретное место в ряду адептов данной традиции — между предшественниками и последователями, преемниками. Работы старых мастеров воспринимались как
шедевры, достойные всяческого подражания. Между тем в поэзии
Мэйдзи — Тайсё, как и в литературе Запада, вступил в силу закон
отрицания отрицания. Меткую характеристику этого феномена дает
в своих наблюдениях поэт Аюкава Нобуо: «В поэтах киндайси всегда жило сознание необходимости отрицать предыдущее поколение,
причем отнюдь не только в модернистах или в поэтах — участниках
движения пролетарской культуры. Начиная с эпохи синтайси в поэтическом мире сформировались такие представительные направления, как символисты, поэты народно-демократической школы,
сенсуалисты, пролетарские поэты, различные модернистские школы и другие, но между всеми этими группировками практически не
было почти никаких связей и обмена опытом».
Действительно, символисты отрицали романтиков, натуралисты — символистов, а сенсуалисты — тех и других, причем все они,
вместе взятые, становились объектом яростных нападок нигилистически настроенных футуристов и дадаистов. Однако поэтические
школы и направления не были изолированы друг от друга. Такие
связи осуществлялись прежде всего путем оживленной полемики
в журналах, которые обычно служили рупором той или иной школы.
Нередки были и случаи «миграций» поэтов. Так, Кюкин и Ариакэ
[ 702 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

сознательно перешли от романтизма к символизму. Хагивара Сакутаро нашел себя в сенсуализме, оттолкнувшись от символистской
поэтики Хакусю. Цубои Сигэдзи и Накано Сигэхару примкнули
к движению пролетарской литературы, минуя стадию увлечения левоанархистским футуризмом. Смена идейно-художественных установок вообще, как известно, характерна для писателей, живущих
в переломную эпоху, на стыке времен, а именно такой эпохой и был
период Мэйдзи — Тайсё в истории Японии. Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов и фактор убыстренного развития культуры, обусловивший сосуществование ряда разнородных направлений в поэзии.
Тем не менее движущей силой новой поэзии, как и всего нового искусства, можно, безусловно, считать пафос отрицания.
Хотя все мастера киндайси ощущали себя поэтами сугубо современными, они по-разному трактовали смысл самого понятия «современность». Хакусю, например, и его друзья по «Обществу Пана»
видели современность поэзии прежде всего в использовании новых,
броских и экзотических форм, в следовании литературной моде
или, скорее, в изобретении такой моды. С другой стороны, Исикава
Такубоку, не чуждый киндайси, хотя и отдававший предпочтение
танка, современной считал лишь ту поэзию, которая отражает передовые идеи эпохи и служит интересам трудового народа. Во главу
угла он ставил актуальность, жизненность стихов, создав целое направление в поэзии, получившее название «жизненной школы»
(сэйкацу-ха). Сенсуалисты во главе с Хагивара Сакутаро подразумевали под «современной поэзией» проникновение в психологию
современного человека, поэты народно-демократической школы —
отражение передовых гуманистических учений, а футуристы — «революцию искусства» и ниспровержение основ старого мира в литературе. И каждая из этих концепций «современности» встречала
поддержку достаточно широких кругов читателей.
Расхождения между школами на идейно-содержательном уровне не могли не отразиться на жанрово-стилистических особенностях киндайси различных направлений. В центре споров оказались
проблемы поэтического языка, метра и ритма.
На протяжении двенадцати веков языком японской поэзии был
классический литературный язык бунго, отличавшийся от живого
разговорного языка не только грамматическими формами, но во
многом и лексикой (прежде всего служебными словами). Бунго использовался также в художественной прозе, в ранней публицистике
и в официальных документах. Однако к началу XX в. большинство
[ 703 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

известных прозаиков примкнуло к движению «за объединение разговорного и литературного языка» (гэм-бун итти), перейдя фактически на разговорный японский (кого). В литературно-критических
статьях и эссе все еще продолжали пользоваться бунго.
Жаркая полемика по вопросу отмены бунго, несмотря на чрезвычайный накал страстей, никаких ощутимых плодов не принесла. Сторонники разговорного языка, правда, получили право писать
на кого, но символисты продолжали пользоваться бунго до начала
30-х годов. В поэзии же традиционных жанров несомненное преобладание бунго заметно и поныне. Хагивара Сакутаро и многие другие крупные поэты нередко чередовали циклы стихов на бунго и кого в зависимости от тематики или просто от расположения духа.
В целом предубеждение, согласно которому бунго рассматривался
как язык «высокого штиля» поэзии, сохранялось вплоть до Второй
мировой войны, когда уже сошедший было на нет старописьменный бунго неожиданно обрел новую жизнь в псевдопатриотических
виршах многих современных поэтов.
Серьезные реформы японской метрики, связанные с появлением
стихов свободного объема и рождением синтайси, романтических
стихов «нового стиля», постепенно вызвали к жизни современный
верлибр. Эволюция шла по пути постепенного раскрепощения ритма и слома традиционной пяти-семисложной просодии японского
стиха.
Если у Симадзаки Тосона еще господствовал стандартный силлабический метр синтайси (7–5 слогов), то уже у поздних романтиков и ранних символистов появляются размеры 7–7, 8–7, 6–9 и т. д.
В творчестве Хакусю, Ариакэ и других символистов, стремившихся
максимально использовать все изобразительные средства стиха,
встречаются наряду с устойчивым метрическим стихом (тэйкэйси)
самые разнообразные ритмические схемы, практически не поддающиеся точному учету и описанию. Сенсуалисты, дадаисты, а затем
модернисты 20–30-х гг. обогатили ритмику киндайси новыми находками, с лихвой компенсировав отсутствие рифмы в японском языке, придав современной поэзии удивительную гибкость и пластичность.
Тенденция развития киндайси в направлении свободного стиха
была обусловлена, конечно, внутренними законами языка, не обладавшего необходимой базой для развития метрической поэзии. Любопытно, что тенденция эта удачно совпала по времени с аналогичной тенденцией в западноевропейской и американской поэзии, под[ 704 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

крепив тем самым органичность участия Японии в мировом литературном процессе.
В погоне за новыми изобразительными средствами мастера киндайси также стремительно расширяли жанровые и композиционные
возможности нового стиха. Так, Кюкин и Ариакэ впервые ввели заимствованную у Запада устойчивую форму сонета (разумеется, без
рифмы, которая в японском не существует). Большую популярность
получил синтетический «западно-восточный» жанр лирической миниатюры (дзёдзё сёкёку), к которому обращались Симадзаки Тосон
или Ямамура Ботё. Повсеместно, особенно в лирике напевного типа,
стали использоваться пришедшие из европейской поэзии композиционные приемы: деление стихотворения на строки и строфы, анафора, эпифора, рефрен, всевозможные виды грамматических и синтаксических параллелизмов.
За счет широкого, немыслимого для традиционной поэзии, применения метафоры, метонимии, олицетворения, гиперболы, литоты, перифраза и самых разнообразных эпитетов чрезвычайно вырос
арсенал художественных средств киндайси. Вместе с тем кое-где сохранились и классические поэтические приемы — омонимическая
метафора (какэкотоба), ассоциативная метонимическая связь (энго),
парафраза знаменитых строк (хонкадори) и др.
К числу поэтических приемов можно отнести и почти не употреблявшиеся ранее в поэзии знаки препинания. Одни авторы охотно
прибегали к точкам, запятым, многоточиям и тире, другие принципиально их игнорировали — тем самым опять-таки сочетая национальную традицию с новомодными течениями в западном верлибре.
Огромную роль играют в лирике киндайси приписные чтения иероглифов (атэдзи), сообщающие дополнительный оттенок или метафорическое значение тому или иному слову, порой разворачивающие целый комплекс литературных аллюзий и реминисценций.
Все это богатство изобразительных средств киндайси и легло
в основу грандиозного массива японской поэзии новых форм, которая является ныне неотделимой частью всемирного литературного
процесса.

Симадзаки Тосон
Из книги
«МОЛОДЫЕ ТРАВЫ»
Знаешь ли ты?

В песне унылой птицы осенней
Ноту звенящую
Слышишь ли ты?
Там, в глубине, под волнами прилива
Жемчуг таящийся
Видишь ли ты?
В сумраке ночи звезд отдаленных
Перемещенье
Видишь ли ты?
В девичьем сердце музыку кото,
Нежные струны
Слышишь ли ты?
Падает звезда

Из дому выйдя,
Стою у ворот,
Глядя в темное небо ночное.
Вижу, звезда
Умчалась в полет —
На свиданье с другой звездою?..
[ 706 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Осенняя песня

Осень пришла.
На цветах и на листьях роса.
Ветер звенит чуткими струнами кото.
Соком хмельным напоила нас щедро лоза,
Медом душистым наполнены доверху соты.
Осень пришла,
И опять на поблекшей траве
Каплями иней вечерний мерцает.
Пусть же скорей в кубок скорби моей
Осень веселья вино наливает!
Осень пришла.
На деревьях багряный венец.
Кто же еще не подвластен осеннему хмелю?
Пусть молчалив и печален пребудет мудрец —
Я буду петь под звуки твоей свирели.
Прячась в осени

Под пологом осенним за окном,
Когда придет назначенное время,
Дано раскрыться белой хризантеме —
Я посадил ее на месте том...
ДВА ГОЛОСА

Утро

Слышится голос утра.
Он рассеивает ночные грезы,
Он на радужных облаках несется,
И, воспетое мириадами пернатых,
В небе на востоке брезжит сиянье.
«Там — Время и Начало,
Там — Цвет и Слово,
Там — Жизнь и Голос,
Там — Слава», — поют они звонко.
[ 707 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Песнь их летит над землею
И в небесную высь взмывает,
Где вместе с последней звездою гаснет,
В свете дня скрывается утро.
Сумерки

Слышится голос сумерек.
Дымка — их крылья, облака — их пояс,
Рукава из росы, платье из дыма.
Отбросив во мрак раздоры,
Приносящие страдания и усталость,
Вестники ночи, летучие мыши
Пищат в полете.
«Здесь — Тень и Блуждания,
Здесь — Дрема и Сновидения,
Здесь — Тьма и Безмолвие,
Здесь — Вечное, здесь — Далекое,
Здесь — Смерть» — так поют они.
Отдыхая на траве и деревьях,
Вместе с солнцем, что садится
Вдали за полями,
Растворяются сумерки
В беспросветном мраке.
Мираж

Все мирские дела —
Достоянье тщеты.
Как вечерняя мгла
Навевает мечты!
Боль, что в скорбной мольбе
Я поведать смогу,
Изолью я тебе
Да цветам на лугу.
Путь наш вижу я вновь,
Будто в мареве сна.
[ 708 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Виновата любовь —
В ней вся наша вина.
Никогда и ничем
Грех тот не искупить —
Нам заказан Эдем,
Нам в Эдеме не быть.
Но зато, милый друг,
Будем вечно вдвоем.
В край страданий и мук —
В ад мы вместе сойдем!
Проделки лисы

Росистую кисть винограда
Под вечер утащит лисица,
Что в тенях осеннего сада
От взгляда людского таится.
Пусть чувство мое — не лисица,
И пусть ты не гроздь винограда,
Таясь от нескромного взгляда,
Украсть тебя сердце стремится.
Живая вода

Водою живою,
Неиссякающей
Нас с тобою
Ключ одарит.
Водою живою,
Непресыхающий
Нас с тобою
Ключ напоит.
Водою живою
Мы станем с тобою.
Весенним днем
Любовь обретем.
[ 709 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Водою живою
Мы станем с тобою.
И светлым ручьем
Меж трав потечем!
Шум прилива

Как протяжна, призывна нота!
Это море играет на кото.
Каждый вал из восьми валов
Подпевает песне без слов.
Ветер, сколько хватало сил,
Этот зов окрест разносил —
Волны персиковой окраски
Он собраться теснее просил.
Слышишь ли? Наступает час.
Ветер эхо домчал до нас.
Шум прилива, вскипевших вод
Море властно к себе зовет.
Новая заря

Ах, если бы облачком утренним стать
И розовым отсветом зори встречать!
Ах, если бы облачком стать!
Ах, если бы стать небосклоном на миг,
Чтоб луч предрассветный сквозь тучи проник!
Ах, стать небосклоном на миг!
Ах, если б весенним мне стать ручейком,
Текущим по кущам живым ручейком!
Ах, если бы стать ручейком!
Ах, если бы стать мне травою лесной,
Где с горлицей голубь воркует весной!
Ах, стать бы травою лесной!
[ 710 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

О-Кумэ 78

Предавшись любви, я ушла из отчего дома.
На берег реки меня привела тропинка.
Закат догорал. Я стояла у переправы.
Тидори вдали кричали глухо, протяжно.
Во имя любви я ушла из родного дома,
И сердце мое зажглось огнем негасимым.
О яростный вихрь, разметавший черные пряди,
Хоть ты пожалей, хоть ты остуди жар сердца!
Как волны темны! Как бурлят они на порогах,
Ревут и грохочут, обрушиваясь на скалы!
Но высохнут волны — их пламя любви осушит.
Все ярче мечты, все выше и выше пламя!
Пусть дождь проливной и ветер не утихают,
Пусть воды реки вскипают неудержимо —
С дождем моих слез не сравниться этому ливню,
Со страстью моей не сравниться жестокой буре!
О нет, моя страсть — не любовь со старой картинки,
Где бабочка вьется, о встрече с цветком мечтая,
Она не сродни обманчивому отраженью,
Дворцам из песка, далекому шуму сосен.
Любовь во плоти к руке твоей прикоснется
И жадно прильнет устами к устам горячим.
Любовь — это храм, и ты божество в том храме!
К тебе на алтарь я жизнь принести готова.
Так пусть же река меж скал ревет и грохочет!
Я юность свою вверяю вольной стихии,
И пусть меня вдаль уносят пенные волны —
Я богу любви вверяю жизнь и свободу!
Сгорает в огне мое влюбленное сердце,
И грешная плоть объята пламенем страсти.
Все чувства мои, все думы пришли в смятенье,
И волны волос относит в сторону ветер.
[ 711 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Песнь осеннего ветра
Веет печалью
этот осенний вихрь,
что осыпает
с поздних цветов лепестки
в нашем горном краю...

Посмотри — облака в небесах
Заметались, меняя свой путь.
Это ветер осенний морской
Принимается с запада дуть.
Я узнаю, что ветер пришел,
Слыша музыку кото без слов.
Обнаженных павловний напев —
Это сумрачный осени зов.
Пожелтевшая за ночь листва
По утрам залетает в мой дом.
На рассвете укрыться спешат
Куропатки в гнездо под кустом.
На зеленые горы взглянув,
Вижу в пурпур окрашенный склон.
Ветер листья промерзшие мчит,
В зеркалах облаков отражен...
И когда опадают листы
Под холодным дыханьем небес,
И когда пламенеет вокруг
Увяданьем охваченный лес,
Все мне чудится, будто бредут
Пилигримы, скитальцы дорог, —
Провожаю я листья с ветвей
В путь на север, на юг, на восток.
На заре, как могучий орел,
Рассекая пространство крылом,
Рвется ветер к цветущим лугам,
Через горы пройдя напролом.
[ 712 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Всюду, всюду я вижу одно —
Льются листья осенние с гор.
Ветер западный, ветер морской
Рвет с деревьев багряный убор.
Пусть же люди вздымают мечи —
Жалок мир, собирающий рать.
Пусть клянут они время свое —
Их стенаньям недолго звучать.
Вихрь осенний и ночью, и днем
Гнет деревья, волнует луга,
Вновь и вновь, на листву налетев,
Беспощадно терзает врага.
Неизведан в безмолвной ночи
Ветра путь между горных вершин.
Дней унылых тягучий поток
Наполняет Вселенной кувшин...
Из книги
«ОДИНОКИЙ ЧЕЛН»
Где же ты, весна?

Еще недавно сквозь туманный полог
Была на ивах зелень чуть видна,
А ныне тень густа и день недолог.
О где же ты,
ушедшая весна!
Я был так молод, я дивился чуду —
Листве дерев, воспрявших ото сна.
А ныне травы летние повсюду.
О где же ты,
ушедшая весна?
Не узнаю обличья слив и вишен.
Природа хмелем юности полна,
И летним днем дремотный шепот слышен:
О где же ты,
ушедшая весна!
[ 714 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

МЕЛОДИЯ МОРСКОГО БЕРЕГА
Песня, сложенная в тон мелодии прибоя

Когда, удалившись от суеты вечерних улиц,
Прихожу я один к берегу моря,
Ах, в груди моей волны любви бушуют,
Ни минуты покоя не знает сердце.
Я смотрю на темные валы прибоя,
Что, вздымаясь, накатывают на берег.
Навевает мечты прохладный ветер —
И льются, и льются слезы...

Из книги
«ЛЕТНИЕ ТРАВЫ»
Лунное сиянье

Озаренный призрачным лунным светом,
Пруд, как темное зеркало, неподвижен,
Будто нет вокруг пропыленных улиц,
Будто нет вокруг суеты базаров.
Посмотри, под легким дыханьем ветра
Гладь зеркальных вод подернулась рябью.
В глубине колышутся отраженья —
Стайка птиц на пруду играет, резвится.
В этой жизни все имеет пределы,
Нашей жизни срок отмеряет Время.
Только над искусством время не властно,
Над страной безмолвья, над Зазеркальем.
В той стране навечно застыли утки —
Никогда, никогда не нырнуть им в воду.
В той стране, взметнувшись, замерли волны —
Никогда им не выплеснуться на берег.
Разве к ясной луне в небесных далях
Не стремились извечно сердца людские?
Разве благоуханье цветов искусства
Не влекло испокон веков человека?
[ 715 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Неужели праздно сияет в небе
Ночь за ночью светоч неугасимый?
Ах, луна чиста, искусство бессмертно,
Но, увы, недолги дни нашей жизни...
Тяжко думать, что жизнь без следа уходит.
Счесть по пальцам можно мгновенья счастья.
Высоки мечты и пылки порывы —
Только пламя юности быстро гаснет.
Никому не дано избегнуть смерти —
Увяданья, старенья, исчезновенья.
Жизнь цветка с душою трепетной, нежной
Сновиденью весенней ночи подобна.
Лунный свет так прекрасен и так печален!
Слышишь? Там, в горах, отдаваясь эхом,
На зеркальной глади пруда замирает
Дальний голос колокола из храма.
Из книги
«ОПАВШИЕ ЦВЕТЫ СЛИВЫ»
Возле старого замка в Коморо 79

Облака плывут над старым замком в Коморо.
Облака плывут, а странник глядит печально.
Не взошли еще подорожник и одуванчик,
Зелень вешних трав не колышется над лугами,
Вдалеке холмы укрыл серебристый полог,
И бегут ручьи — это снег растаял в долине.
Хоть земля уже весенним солнцем согрета,
Аромат ее еще не тревожит сердце.
Растеклась вокруг, распласталась легкая дымка.
Поднялись ростки на озимом ячменном поле.
К деревням своим по большой дороге
Запоздавшие путники поспешают.
Догорел закат. Из виду скрылась Асама 80.
Прозвучал в тиши напев пастушьей свирели.
[ 716 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Я найду ночлег в той хижине над рекою.
Будет за стеной Тикума журчать невнятно.
Выпью я саке, мутной влагой хмельной утешусь,
Чтоб забыться вновь на травяном изголовье...
Вечнозеленое дерево

Посмотри, как мужественно и как печально
Увяданья не знавшее вечнозеленое древо!
В этой вечной красе сокрыто не меньше скорби,
Чем в обличье иссохших трав зимнего луга.
Поутру на ветвях отдыхает солнце,
Ночью лунные блики на стволе играют —
Мимолетный луч, как молния вспыхнув,
Тает во мраке.
Танец бабочки, нежного цветка улыбка...
Почему так безмерно кратко их счастье?
Почему их грезы недолговечны?
Пригорюнится мошка на тонком стебле —
И погибнет, охваченная морозом.
Шумом волн заслушается пичуга —
И погибнет, застигнутая метелью.
Миновала осень — листва поблекла, опала.
Потускнели краски, все обнажилось в природе.
Только ты стоишь, небеса вершиной пронзая,
Слово ось земная — без страха и сожаленья.
Ты стоишь в зеленом своем убранстве
Вопреки зиме, вопреки морозам и бурям,
Ты стоишь, посрамив века и тысячелетья,
Но откуда силы в тебе для смертельной схватки?
Среди вьюжной мглы, среди белых взметенных хлопьев,
Все укрывших вокруг, словно вишенный цвет весною,
Льды сковали мир, стонут даже моря и реки,
Лишь зеленая крона твоя высится одиноко.
Но откуда силы в тебе, чтобы спорить с небом?
Стой же здесь, пустынных равнин властитель!
Горделиво стой, о вечнозеленое древо!
До прихода весны еще состарятся горы...
Ты вздыхаешь — и все смолкает в долине.
[ 717 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Утром снег с дождем жестоко секут твои листья,
Вечерами град ветви твои ломает,
В зимние дни беду накликает буря.
Что ж, быть может, придет тот час —
Победят стихии,
И заплачет твоя листва,
На морозе застынут слезы,
И обломятся ветви,
Зеленая рухнет вершина...
Но до той поры, пока облака в поднебесье
Проплывают, как шлейфы платьев нерукотворных,
И пока играют ветра
На незримой арфе,
Не сдавайся!
Стой непоколебимо!
Посмотри же, как мужественно и печально
Увяданья не знавшее вечнозеленое древо!
В этой вечной красе сокрыто не меньше скорби,
Чем в обличье иссохших трав зимнего луга.

Камбара Ариакэ
Из книги
«ВЕСЕННЯЯ ПТИЦА»
Ночь души

Время — около четырех часов пополудни.
Желтые отблески зимнего солнца,
Слабо колышущиеся бледные тени.
Двери банка закрыты.
Расходятся толпы клиентов.
Словно волею рока затворяются двери
Современного храма процветания и наживы,
А быть может, и самые двери жизни.
Вот, согнувшиеся под бременем долга,
Удрученно выходят из дверей торговцы
[ 718 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

И бредут по улице, шаркая ногами.
Слышен звон золотых —
Пустая, праздная песня
О богатстве, пленяющем ложным блеском, —
Словно рокот искрящихся волн, что бьются о берег злобы,
Поросший осотом.
Посмотри! Величавая книга судеб безмолвна —
Банковский гроссбух с золотом письмен на переплете.
Звезды вышли на небо.
Должники собрались на сходку —
Я один из них, — и никто не знает,
Как покрыть долги, с кредиторами расквитаться.
Впереди лишь мрак долговой тюрьмы, а за ним — могила.
Что же делать? Мрак ночи объемлет душу.
* * *

На меня взглянув, гадальщик сказал сегодня:
«Как же мрачен твой взор! В нем вижу предвестье бедствий.
Коль в тенета любви попадешь ты, сердцем нестоек,
Бурю небо пошлет — беги же, пока не поздно!»
Он велел мне бежать от тебя и чар страшиться,
Сторониться твоих волос, ниспадающих долу,
Шелковистых, словно трава зеленого луга.
Что же ты сама молчишь, ничего не скажешь?
Закрываю глаза — и вижу: сквозь сумрак ночи
Я понуро бреду один по бескрайней пустыне,
И себе кажусь голодным, бездомным зверем.
От тебя уйти, чтобы стать изнуренной тенью,
Без любви, без надежды бесцельно бродить по свету —
Так не лучше ли в омут ароматов, в ураган красок?!
Цветы жасмина

Чьей-то нежной рукой откинут кисейный полог
Над моим омраченным сердцем, объятым скорбью.
Мне явился твой лик, излучая искус томленья
Посреди ярких маков, покрывших луга соблазна.
[ 719 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Сжав в объятьях тебя, на мгновение замираю,
Чтобы слушать шепот любви, бередящий сердце.
От нахлынувших чувств на глаза выступают слезы.
О тенета грез! О тайна светлой печали!
На ладони твоей рука страдальца почиет.
Но сегодня вновь тебя нет со мною под вечер.
Лишь знакомый звук, шелков глухое шуршанье,
Разрывает сердце тоской, безысходной скорбью.
Аромат жасмина в ночи, теней колыханье.
О, улыбка твоя, сквозящая ароматом,
Проливает дивный бальзам на раны сердца.

Китахара Хакусю
Из книги
«ЗАПРЕТНАЯ ВЕРА» 81
Сокровенная музыка запретной веры

Как будто оживают предо мной
все ереси истерзанного века
И чудеса, что силой чар волшебных
творит могучий христианский Бог...
Вот капитаны черных кораблей82,
приплывших из страны рыжеволосых83,
Багряное заморское стекло,
манящий пряный аромат гвоздики,
Парча, отборный хлопок, ром и вина —
товары южных варваров84 в порту.
Мне слышатся хоралы литургии —
голубоглазые доминиканцы
поют об окровавленном кресте.
Магический сосуд являет взору
зерно горчицы с яблоко размером85,
Всевидящая раздвижная трубка86
для смертных открывает рай небесный...
[ 720 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Из камня возведенные дома,
где белой кровью мрамор пламенеет, —
Та кровь, молва гласит, в лучах заката
играет, как вино в хрустальных кубках.
В чудесных магнетических виденьях
дым благовоний стелется, как бархат.
Мир призрачного лунного сиянья,
хранящий силуэты птиц, животных...87
Молва гласит, из ядовитых трав
там добывают пудру и румяна...
О лик Святой Марии, что написан
цветным пахучим маслом на холсте!
Слов литеры — латинских, португальских
в горизонтальных темно-синих строчках88.
Звук этих слов, неведомых, прекрасных
таит печальное очарованье...
О, снизойди же, преподобный падре,
сверши заклятье, властью чудотворной
Верни столетья вспять — не пожалею,
коль кровь моя прольется на кресте!
Лишь об одном молю — мне сон заветный,
тот дивный сон багряный подари!
К тебе взываю, отче, — воспаряют,
Как дым, в мольбе душа моя и тело!
Красный епископ 89

Христианский прелат, ревнитель запретной веры,
Взор вперив в темноту, под луной стоит одиноко
Меж лекарственных трав, красноватых, отраву таящих,
Чей неясный шелест отдается трепетом в сердце.
Все вокруг объято зловещей туманной мглою.
На воде, в тростниках играют лунные блики.
Фортепьяно во мраке 90 исходит синим рыданьем.
Неподвижно стоит епископ с застывшим взором,
В долгополой мантии, рдеющей темным багрянцем,
Ароматом овеян, в сумрачной, сладкой истоме,
Одурманив себя ядовитым дымом гашиша —
Может быть, в предчувствии близкого наслажденья,
Может быть, уже во власти видений смутных,
[ 721 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Колдовским оцепенением скован.
На руке у епископа черная сова-вещунья.
В темноте глаза совы мрачно сверкают.
На подоле мантии мерно сверчок стрекочет.
Пасмурный день

О эта сквозящая в атмосфере пасмурного полдня
Сводящая с ума меланхолия почек на камфарном лавре!
Павловния, усыпанная цветами.
Брызги виски — пряный аромат сплина.
Откуда-то доносится сонное дыханье верблюда.
Взгляни: грязноватые пятна цвета свалявшейся овчины,
Тлетворные миазмы, исходящие от сопревшей соломы.
Цветы рассыпались по топкой, жидкой трясине.
Бледно-лиловые цветы скорбят о чем-то —
Тяжко иго листвы, нависшей в небе над ними...
Где-то снова и снова, снова и снова — слушай! —
В отдаленье звучит крик голодного пеликана.
Утробное урчание дикой кошки.
Грусть заливистых соловьиных трелей.
Бульканье нагретой протухшей болотной жижи.
Цветы павловнии опадают в трясину.
Терпкая горечь, печаль Whisky...
Свежее дыханье сладчайшего теплого ветра.
Мягкая поступь отвратительного хищника за оградой.
Вяло свисающий с ветки мохнатый ленивец.
Причитанья цесарки, что с жалким, унылым видом
Склевывает гусениц, уставившись в землю.
Вокруг цветы опадают,
Лиловые цветы павловнии опадают.
Так и проходит день — наступает вечер.
Страх пациента, сбежавшего из больницы.
Ребенок с тоской в глазах.
Смеющийся черный невольник.
Бесконечно снующие распутные пьяные паяцы.
[ 722 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Под небом цветы павловнии опадают...
Новые брызги терпкой, горькой печали.
Прохожу опять мимо городского сада.
Военный оркестр — лавина черной тревоги.
Время к ночи.
Завывая уныло, выходят дикие звери, с клекотом
вылетают птицы.
Раздается леденящее душу рычанье белого медведя.
Цветы опадают во мраке.
Брызги виски — пряный аромат сплина.
Лиловые цветы павловнии опадают...
Оранжерея

Поздней весной под сводами оранжереи
В сумрачной истоме, в сумеречной истоме
Выбивается струйка из маленького фонтана.
Под ним приглушенно рдеющий амариллис,
Причудливо разбросанные гелиотропы.
Тихий шепот, в далекую юность влекущий
неудержимо.
О неиссякаемая струя фонтана!
Этот куст со свисающими желтыми плодами,
Благоуханные диковинные деревья...
Вместо неба синева громадных стекол.
Пятна солнечного света, соловьиные трели.
Песня юных дней в полумраке льется
неудержимо.
Этот черный бархат, эти ароматы,
Смутные сновиденья, нежные касанья!
Цвет пожухлой влажной коричневой кожи
на старой шкатулке.
Тлетворное дыханье подернутого вечерней мглой неба,
Запах прели, струящийся от юношеских мечтаний
неудержимо.
Угол комнаты на третьем этаже дома.
Тиканье часов в потускневшем золоченом футляре.
[ 723 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Сладостное, мучительное томленье,
Сновиденья, напоенные теплом полей душистых,
Отзвук юных дней, из темноты летящий
неудержимо.
Поздней весной под сводами оранжереи
В сумрачной истоме, в сумеречной истоме
Выбивается струйка из маленького фонтана.
Под ним приглушенно рдеющий амариллис,
Сладко увядающие гелиотропы,
Сквозь туманную мглу мечты устремляются в юность
неудержимо.
Вечер

Ласково улыбается море.
Алый цветок за окном пламенеет в лучах заката.
Полон смутной тоской,
Сорвал я розу —
И услышал отдаленный шум городских кварталов,
Рокот моря, уходящего дня отзвук, —
А быть может, лишь отзвук вчерашней печали.
Ласково улыбается море.
Где-нибудь на земле, далеко-далеко, я знаю,
Под таким же закатным солнцем
Или под багровыми звездами Юга,
С розой в руке,
В шелестящем на ветру серебристом
Шелковом платье,
Вслушиваясь в ночь,
Грустит обо мне Незнакомка...
Бунт

Это было однажды в саду близ обители нашей.
В предзакатных лучах кроткого осеннего солнца
Под печальные вздохи бледно-желтой струи фонтана
Струны скрипки оплакивали чуть слышно
Все мечты свои, тяготы и невзгоды.
[ 724 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В отблесках свечей, в благовонном ладанном дыме
Череда монахинь, выходящих из галереи, —
Белые чепцы в полумраке смутно мерцают.
Скрипка поет и плачет, пронзая болью,
Словно глоток обжигающего пряного рома.
Вновь и вновь в багряных лучах заката
Под печальные вздохи фонтана, что мечтой лучится,
Вторя песне без слов, лебединой тоске осенней,
Словно черное пламя порохового взрыва,
Из разверстой земли взметнувшееся клубами,
Обезумев, рыдает, рыдает скрипка.
Скрип и скрежет колес подъезжающего экипажа,
Свист отравленных пуль, сверканье мечей во мраке
И потоки дымящейся свежепролитой крови.
Как?! ужели все здесь обречено сожженью —
И фонтан, и обитель, и это синее небо?
Прозвучал последний, трепетный, алый мгновенный вопль —
И ослепла скрипка...
У источника

Тихо падают капли.
На вечерней росе в саду
Отблеск закатного солнца.
Желтое журчанье.
В этот час все вокруг
в грустные нежные тона окрашено зарею.
Томно падают капли.
Где-то плачет больное дитя...
По капле мечта сочится.
Всюду звук поцелуев.
В небе трепет уходящего лета.
Словно мед, тягуче вода сочится.
Как глаза божества, сверкают прозрачные капли.
Смятенье теней.
[ 726 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

В прохладной унылой мгле
тусклый блеск серебра,
пробивающийся сквозь тучи.
Мрачно падают капли.
Горечь солнца в оправе молний.
Зов ушедшего лета.
Безнадежность мечты, влажной желтой мечты —
О, такой неясной!
Капля за каплей мечта сочится, сочится...
Белая дорога

В полдень одиноко неспешно бреду
По песчаной белой дороге
Вдали виднеется город,
Осененный кумачовым флагом заката
Ни ветерка над пустынной равниной
Полуденным жаром
Пышут раскаленные камни развалин
Сладковатый запах
Гниющих лежалых фруктов
Через равнину в знойный летний полдень
Протянулась белая песчаная дорога
Невыносимый, кошмарный полдень!
Безмолвие и безлюдье
Руины

Рай или кладбище?
Древняя равнина сумерек
в золоте нежных лучей
Листья вяза шуршат под ногами
Огромное осеннее солнце,
Зардевшись, погружается в море
Люди с желтыми сморщенными лицами
Выходят из ворот храма
Отчего так печален твой взор,
О черный буйвол?
[ 727 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Ветер утих

Ярко горит в небесах закатное солнце.
Сверчки стрекочут.
В этот день наконец-то улегся ветер,
беспощадно листву с дерев осыпавший.
Ярко горит в небесах закатное солнце.
Сверчки стрекочут.

Осенний взор

Поздней осенью, свесившись через мокрые перила,
Над рекой горюет пожелтевшая плакучая ива
Где-то вдалеке затихают звуки тромбона —
Похоронная тоска в воздухе повисает
Посмотри, вон там, у висячего моста, в полумраке
Газовые фонари, сонных коней дыханье
Балаган молчит — сквозь сизый занавес ночи
Цирковая наездница в зеркало вод глядится...
Whisky

Обагренное зарей вечернее небо.
В небе — голос сорокопута.
Выстроившиеся в ряд бутыли виски —
Равнодушно протирающая их девица.
Слышишь? В обагренном зарею небе
Голос сорокопута...
Поздняя весна

Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
Томный теплый вечер опустился на берег.
Разлилось над гладью реки солнечное сиянье.
Отблески в окне офтальмологического кабинета.
За окном тополя вздыхают слабо, нестройно.
[ 728 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Ослепительны, нежны, жарки, безумны,
Припекают, парят лучи закатного солнца,
Желтизной пламенея и переливаясь.
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
Вновь и вновь звучит с щемящей тоскою
Так пронзительно, жалобно, безнадежно
Тонкий писк пичуг —
Удивительных красноклювых пташек.
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
Берег реки, усеянный всевозможным сором.
Болезненный скрип, наполняющий округу.
Желто-серые рыхлые клубы испарений
Непрестанно сонно, лениво сочатся влагой.
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
У кирпичной стены на заднем дворе больницы
Затеняет окно душистый развесистый тополь.
Из окна, до боли в глазах щурясь,
Больной неотрывно смотрит на солнце.
Уносясь в мечтах к этому весеннему небу,
К этим звукам, к этой воде, к этому аромату...
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
То темней, то ярче,
То тише, то громче,
Томно и нежно,
Снова и снова
Хириа-хисуриа,
Шу-шу-шу...
[ 729 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В небе багряные облака 91

В небе багряны-багряны облака,
В наших бокалах багряное вино.
Что о жизни горевать, если все равно
В небе багряны-багряны облака!

Из книги
«ВОСПОМИНАНИЯ»
Вместо предисловия

Воспоминания чем-то сродни, наверно,
Чуть заметным касаньям светлячков
с тонкой красной шейкой
В те дневные часы, когда зеленый фонарик
Хоть и ярко горит, но в солнечном свете не виден.
А быть может, они сродни песне девушек в поле,
Собирающих колоски, цветы луговые,
Или белым перышкам, что обронил голубь
Во дворе винокурни на теплом далеком юге...
Звук всплывающих в памяти воспоминаний —
Это голос флейты, глухое кваканье жабы,
Это незабываемый вечер, когда больному
Врач принес наконец целительное лекарство,
Это в час заката губной гармоники песня.
Аромат всплывающих в памяти воспоминаний —
Это темный бархат,
Это взор карточной дамы,
Непонятное чувство — то, что пробуждает
Шутовское обличье Пьеро на подмостках.
Нет, они не гнетут, как день, проведенный втуне,
Не сжигают, как жар тропической лихорадки.
Словно вечер поздней весной, воздушны воспоминанья —
Или, может быть, словно осени моей легенда?..
[ 730 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Прялка

Колесо прялки, колесо прялки вертится тихонько, неторопливо.
Долгими печальными вечерами вертится, вертится колесо прялки.
В комнате по полу перекатываются две тыквы —
золотистая тыква и красная тыква.
В этой комнатушке с деревянным полом,
где на двери написано «Больница для бедных».
Одиноко грустит старуха-сторожиха — хоть глаза
не видят почти и уши не слышат,
Но на улице май. Сладкий дух от шелковой пыли.
За стеклом в шкафу чья-то кость печально белеет.
Лунная дорожка протянулась поперек канала.
Колесо прялки, колесо прялки — тихо-тихо
тянется шелковая нитка,
Тихо-тихо вращается колесо воспоминаний — вечер печален...
Время

Время уходит. Как уходит красный корабль в море.
Как уходит закатный отблеск со стены амбара,
Как довольное мурлыканье черной кошки...
Время уходит. Неизвестно как, неизвестно когда,
Уходит, отбрасывая легкие тени.
Время уходит. Как уходит красный пароход в море.
Зуёк

В эту ночь за окном кричал зуёк.
Кричал зуёк.
Ночь была холодна — я закрыл окно.
Закрыл окно.
Я фонарь задул, но голос зуйка,
Голос зуйка
В тишине ночной все еще звучит,
Еще звучит.
О зуёк! Ты, наверное, одинок!
Ты одинок?
[ 731 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Ты под ветром продрог на берегу?
На берегу...
О зуёк! Почему ты не уснешь?
Ты не уснешь?
Гаснут отблески звезд в рассветной мгле,
В рассветной мгле.
На синюю фетровую шляпу

Падает снег, на синюю шляпу ложится —
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Дух ли саке хмельной? Аромат ли мятный?
Слез мимолетных следы на милых лицах?..
Фешенебельный отель

В отеле фешенебельном из труб веселый дым,
Над крышей ветер мелкий снег взметает.
Лиловый светится фонарь, душе необходим,
И слезы сердца, как снежинки, тают...
Из книги
«РИСУНКИ ТУШЬЮ»
Бамбук на снегу

Чистый белый покров земли — а над снежным полем
Необъятная ширь пасмурного зимнего неба.
То ли бледно-лиловым, то ли зеленоватым
Отливает холодный, прозрачный воздух.
На снегу один к одному стволы бамбука.
Выровнявшись в ряд, замерли стволы бамбука.
Стройные прямые стволы ввысь взметнулись —
Контуры очерчены четко, словно на картине.
На ветвях бамбука мелкие сухие листочки.
Между ними глазки набухших завтрашних почек.
В темно-синих тучах, роняющих мрачные тени,
Затаилась горошина платинового солнца.
[ 732 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Полдневная тишь.
Гармония света и тени.
Влажная, нежная отрада —
Ранней весны дыханье.
Чистый белый покров земли — а над снежным полем
Необъятная ширь пасмурного зимнего неба.
На снегу один к одному стволы бамбука
В зеленоватых бликах.
Летний луг

На глаза попадаются скромные цветики ромашки
Да поблекшие белые головки полевого мака.
Под палящим солнцем иду —
Шляпа осталась дома.
О цикады в траве! Неумолчно звенящие цикады!
Уж не дальний ли ропот волн, не шум ли прибоя
Этот неугомонный хор?..
(И трубка тоже забыта.)
На глаза попадаются скромные цветики ромашки
Да поблекшие белые головки полевого мака.
Ночь в пору ранней осени

Полная луна шестнадцатой ночи
Чуть пошла на убыль.
Сполохи во мраке.
Отдаленных звезд влажное мерцанье.
Туч лиловых вата.
Сполохи во мраке.
Моря мерный плеск, приглушенный рокот.
Отголоски бури.
Сполохи во мраке.
Все светлей луна — на холме вздыхают
Заросли бамбука.
Сполохи во мраке.
Всюду на лугах звонкие цикады,
Блеск росы осенней.
Сполохи во мраке.
[ 733 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Лунный свет — неясные созвучья
*

Лунной ночью
табачного дыма не видно —
один лишь запах.
*

Улыбка младенца —
едва народившийся месяц, —
как звезда, тускло мерцает.
*

Роса окропила
листья мака в лунную ночь
у корней бамбука.
*

В лунную ночь
все предметы кажутся ближе,
тени скользят —
И с дубов как будто не листья,
а большие цветы облетают.
*

Прозвучали рядом
голоса людей на лугу.
Шиповник в лунном сиянье.
*

В лунную ночь
тень от листьев саса ложится
на белесый срез пня.
[ 734 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

*

В лунную ночь
непроглядный туман меж дубов
каплями стекает.
*

Под лучами луны
у тропы на лугу не стихает
крик перепелок.
*

Ветерок то подует,
то уляжется вновь.
В лунных бликах ночною порой
стволы бамбука.
*

В лунную ночь
пролетел во мраке тидори,
протяжно клича.
*

В сумраке ночи
по волнам, освещенным луной,
движется лодка.
*

Но и лунные блики
Таят неизбывную боль,
Словно красный пестик
В белом лотосе, что поутру
Распустился, встречая солнце...
[ 735 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Лиственницы
1

Проходя через лиственничную рощу,
Я внимательно вглядывался в деревья.
Так печальны были лиственницы в роще,
Так невесел был мой путь одинокий...
2

Миновав одну лиственничную рощу,
Незаметно перешел я в другую.
Все по той же тропинке шагая,
Углубился я в сумрачную чащу.
3

В самом сердце лиственничной рощи
Меж стволов вьется узкая тропинка.
Сквозь туман и дождь по тропинке
Столько лет бродили горные бури...
4

Больше не было ни души на тропинке,
На тропинке в лиственничной роще.
И вилась, и петляла тропинка,
Уводя в неизведанные дали.
5

Проходя через лиственничную рощу,
Я шаги отчего-то замедлил.
Лиственницы были так печальны —
Мы немного пошептались с ними.
6

Выходя из лиственничной рощи,
Я увидел дым над кратером Асама.
Я увидел дым над кратером Асама
Сквозь развилку лиственницы на опушке.
[ 736 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

7

Ливень начался в лиственничной роще.
Прошумел уныло и утихнул.
Только где-то куковала кукушка.
Только лиственницы влагой сочились.
8

О наш мир! Он печален и прекрасен!
Жизнь не вечна, но так щедра на радость:
У реки в горах слушать плеск потока,
Слушать ветра шум в лиственничной роще.

Из книги
«ТЮЛЕНИ И ОБЛАКА»
Празднуем ветер

Празднуем ветер.
Празднуем в солнечном сиянье.
Празднуем ветер.
Празднуем в зелени деревьев.
Празднуем ветер.
Празднуем в лазурных чертогах.
Празднуем ветер.
Празднуем в грохоте прилива.
Празднуют ветер.
Празднуют реки и долины.
Празднуют ветер.
Празднуют сады, огороды.
Празднуют ветер.
Празднуют бакены на рейде.
Празднуют ветер.
Празднуют ручьи ледяные.
[ 737 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Киносита Мокутаро
Из книги
«ЗАСТОЛЬНЫЕ ПЕСНИ»
Рёгоку 92

Проплывая вдали под мостом Рёгоку,
Убирают мачты большие джонки.
«Э-ге-гей!» — перекликаются капитаны.
Пятое мая. Тишина и покой в округе.
Ветерок с реки навевает прохладу.
Вдалеке звучат приглушенные всплески весел —
быстроходная лодка от Ёцумэ спешит по теченью.
Над волнами бабочки в ярких нарядах вьются.
Аромат хризантем — то щемящее благоуханье
дорогого саке, привезенного из Нада
и разлитого из глиняной бутыли в бокалы.
Со второго этажа ресторанчика в Рёгоку
Я любуюсь меркнущим закатным пейзажем.
Силуэты птиц заполнили небо, —
Птиц, что, верно, парят над призрачными куполами,
Над дворцами царей в заморских странах.
Отчего-то сердце мое в смятенье...
Последние лучи заката

Отчего-то сегодня томит и тревожит душу
Эта старая улочка странным ароматом.
На углу фонарь — скользнет в сизой дымке
И растает контур летучей мыши...
Вид увядших цветов рождает воспоминанья
О давно минувшем, о невозвратном.
Солнце осени дышит темным багрянцем.
Что-то шепчет листва на камфарном лавре.
Скоро-скоро утонут в сумраке ночи
Эта старая улочка и мои печальные думы...
[ 738 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Черные корабли 93

Полюбуйтесь-ка! Черные корабли на рейде!
Все черным-черны — вороны, да и только!
Не до смеха тут! Гляньте, кто на них прибыл:
Тоже сплошь черны — что шляпы, что панталоны!
Мост Нагаё

Я накинул легкий пиджак и нынче вечером снова
В ресторан «Тогава» бреду по мосту тихонько.
Тусклый свет фонарей пробуждает в душе тревогу.
В желтизне его — любовь, и ревность, и зависть...
Ликер с золотым порошком

Eau-de-vie Danzig,
Золотые хлопья в бокале.
Май! О, май! Бокал мой на стойке бара,
С золотистым ликером бокал —
И сизый дождь над кварталом...
Ноктюрн
(К к а р т и н е А. У и с т л е р а 94
« Н о к т ю р н в с и н и х и з о л о т ы х т о н а х »)

Золотой и синий — тона ноктюрна.
Бесподобный дуэт весны и лета.
В юном Токио песни старого Эдо.
Свет и тени в моем смятенном сердце.

Хагивара Сакутаро
Из книги
«ВОЮ НА ЛУНУ»
Лик недужный, унылый

Лик недужный, унылый
проглянул из самой глуби земли.
[ 739 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В почве, во мраке кромешном
проклюнулась первая зелень —
зазеленели проросшие мышиные гнезда,
колыхаясь бесчисленными спутанными волосками.
На унылом, недужном
зимнем лике земли
пробиваются нежные побеги бамбука.
Проросли —
до чего же жалкая картина!
Словно редкая, рваная зеленоватая дымка —
до чего же жалкая картина!
Лик недужный, унылый проглянул во мраке
из самой глуби земли...
Семена на ладони

Щедро земли на ладонь насыпал.
Землю густо засеял семенами.
Поливаю землю из белой лейки —
вода льется с журчаньем.
Прохлада земли разливается по ладони.
В майский день, распахнув окошко настежь,
солнечным лучам подставляю руку.
В ландшафт вписавшись,
кожа на руке благоуханным теплом согрелась —
и семена на ладони дышат...
Бамбук

На земле глянцевитой пробились всходы бамбука.
Корешки бамбука прорастают в почве,
к кончикам утончаясь.
Вниз от корешков
тянутся, как дым,
пробиваются усики-ворсинки,
колышутся бесплотно.
Сквозь земную твердь бамбук, бамбук прорастает.
Острые побеги пробивают кору земную
и растут все выше буйно, неудержимо.
[ 740 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

«Динь-динь, дзинь-дзинь» — коленца звенят, как льдинки.
Под синим небом бамбук, бамбук прорастает.
Бамбук, бамбук, бамбук прорастает.
Вид издали

В сумерки
весь Токио заполняется рабочим людом.
Потертые шапки маячат
на улицах, в переулках,
и в том квартале, и в этом, и в этом —
словно взрыхленная твердая почва. А копнуть поглубже —
добудешь фольгу от сигаретных пачек
весом не меньше пяти моммэ
да иссохшие останки фиалок.
От окрестностей квартала Фукагава
простирается вдаль вечерний город.
В печальном полумраке отблески поблекшего сердца
падают на лопату...
Унылая лунная ночь

Воришка-собака
воет на луну, что висит над зловонным молом.
Душа внимает настороженно.
Мрачными голосами
хор желтых дев
поет
на темном парапете.
Почему всегда
мне кажется — сам я вою?
О собака!
Белая несчастная собака!..
Смерть лягушки

Лягушку убили.
Дети, став в кружок,
вскинули вверх ручонки,
[ 741 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

вскинули милые ручки,
перепачканные кровью.
Вышла луна.
Человек стоит на пригорке.
У него под шляпой лицо человечье.
Пловец

Тело пловца вытягивается чуть наклонно.
Руки, смыкаясь впереди, загребают воду.
Сердце пловца прозрачно, словно медуза.
Глаза пловца слушают колокол дальний.
Душа пловца луну в воде созерцает.
Кошки

Две черные кошки
в тоскливую, мрачную ночь повстречались на крыше.
Хвосты трубой — прямо над хвостами
ниточкой в тумане повисший месяц.
«Мяу, прекрасный вечер!»
«Мяу, чудесный вечер!»
«Мур-р мяу, мур-р мяу, мур-р мяу».
«Мяу, хозяин этого дома болен».
Печальная личность

Печальная личность призывает друга.
Незнакомый друг, приходи скорее!
Сядем вместе на эту старую скамейку,
тихонько потолкуем.
Проведем чудесный денек, ни о чем не печалясь,
под журчанье и плеск фонтана в соседнем парке.
Так и будем уютно сидеть обнявшись.
Вдалеке от матерей и отцов, сестер и братьев
соединятся наши души-сироты, о которых
родителям ничего не известно.
В мире, где снуют толпы муравьев и людишек,
будем говорить только о наших судьбах,
o секретах нашей несчастной неприкаянной жизни.
[ 742 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Право, эти слова — разве они не ложатся,
как осенние листья, с легким шелестом на колени?
Слабая грудь моя — словно грудь ребенка.
Сердце мое от страха сжимается,
бьется, будто объято туманным пламенем страсти...
Я всегда любил уходить высоко в горы
по крутой тропе, глядя в поднебесье —
как ничтожный червь, что стремится к самой вершине.
И когда, жалкий червь, я стоял на обрыве
над бездной,
слезы, горькие слезы падали наземь,
а вдали над привольными горными лугами
облака нависали, белы и огромны.
Природа всегда причиняет мне лишь страданья.
Сочувствие людей в хандру меня повергает.
Нет, уж лучше бродить по шумному парку,
а утомившись,
в уединенном месте под деревом присесть
на скамейку.
Люблю с беззаботным сердцем смотреть на небо,
на дым от труб городских, уныло плывущий,
на полет ласточек, издали едва различимых
над крышами столицы.
Моя печальная, одинокая личность
громко призывает незнакомого друга.
Моя странная, робкая, застенчивая личность,
похожая на облезлую ворону,
посреди зимнего холода и безлюдья
дрожит на краешке скамейки.
Неизвестная собака

Эта незнакомая собака за мной по пятам плетется.
Жалкая, увечная, хромая — задняя нога перебита.
Куда иду, я и сам не знаю.
Ветер свищет по чердакам бараков.
На пустыре у обочины дороги
сухие стебли травы колышутся с шуршаньем.
[ 743 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Куда иду, я и сам не знаю.
Огромная луна, будто живая, впереди плывет
неторопливо,
а сзади, замыкая шествие, влачится
кончик длинного тонкого хвоста собаки.
О, повсюду, повсюду, повсюду
незнакомая собака плетется за мною следом.
За спиной у меня крадется тихонько,
к сырой и грязной земле припадая,
подволакивает ногу больная собака.
Долго, протяжно, страшно, истошно воет
на грустную луну одинокая несчастная собака.
Ах, лягушка!

Ах, лягушка!
В зарослях зеленого тростника и мисканта
Лягушка раздувает белое брюшко.
В сумраке посреди заполненного дождем сада
«Ква-ква-ква-ква!» — выкликает звонко лягушка.
Темная земля иссечена струями ливня.
В этот вечер неистовы дождь и ветер,
А в холодной траве,
Довольная жизнью, дух переводит лягушка,
«Ква-ква-ква-ква!» — выкликающая лягушка.
Ах, лягушка!
Не тебе ли отдал я сердце?
С фонарем в руке
Я смотрел на темные лики сада,
С усталой душой
Смотрел на дождь, траву и деревья...
Одиночество

У белесой обочины проселочной дороги
душа, как усталая лошадь,
взирает на травинку, высохшую под солнцем,
на травинку, что так одиноко, печально
колышется, дрожит и клонится долу.
[ 744 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

О ты, стоящая на солнцепеке
посреди пустынного проселка
одиночества моего душа живая,
что высматриваешь? чего взыскуешь?
По физиономии пыльного унылого ландшафта
скупо стекают слезы...
Из книги
«СИНЯЯ КОШКА»
Люблю идти в толпе

Вечно меня влечет к городу,
влечет в гущу толпы на улицах.
Толпа подобна гигантской волне, умеющей чувствовать.
Масса, всюду произвольно растекающаяся,
со своей волей, со своими пристрастиями.
А в печальную пору весенних сумерек
я люблю блики на заполнивших город зданиях.
Отчего так приятно идти в толпе?
Посмотрите на это мощное течение:
вот волна набегает на волну,
волны порождают бесчисленные отблески,
отблески, дрожа, разбегаются во все стороны,
и в скользящих бликах безвозвратно тонут
наши заботы и огорчения.
С каким же легким сердцем я шагаю по улице!
О эти отблески непомерной любви и отрешенности!
Вот волна подхватила тебя и несет —
а в сердце вскипают слезы.
В пору печальных весенних сумерек
людские массы от дома к дому катят по улице.
Блики на земле уносят все мои огорчения.
Преходящие, зыбкие волны отрешенности.
Всегда и всюду следовать за волною!
Волна уносится вдаль к туманному горизонту —
Так пойдем же в потоке, единственный курс выбрав!
[ 745 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Синяя кошка

Как хорошо — любить этот прекрасный город!
Как хорошо — любить его архитектуру!
Как хорошо, в этот город приехав, идти по людной панели
в жажде обладать всеми его прелестными женщинами,
всеми заманчивыми постами и должностями!
Аллеи вишен вдоль улиц —
разве бесчисленные воробьи не щебечут
в ветвях деревьев?
Ах, в эту ночь во всем огромном городе
спит одна лишь тень синей кошки,
тень кошки, повествующая печальную историю
человечества,
синяя тень счастья, к которому я всегда так стремился...
Одержимый этим виденьем,
я, наверное, люблю Токио и сегодня,
когда с неба падают хлопья мокрого снега,
но интересно, какие сны видит сегодня нищий,
тот, что мерзнет, прикорнув у стены на задворках?..
Печальные вишни

Смутная печаль!
Словно пряный аромат цветущей вишни,
она подсвечивает изнутри
пыльный белесый воздух вокруг дома...
Отчаянный побег

Мы, беглецы, отчаяньем гонимы.
Сделав пролом в неприступной стене,
бежали мы из темницы.
Когда в кровавом ослеплении бунта
мы вырвались наконец на волю,
наши стражи трепетали, как листья под ветром.
[ 746 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

И вот мы бежим куда-то
из далеких краев, где бушует вьюга,
где небо озарено полярным сияньем,
пробираемся крадучись, как лисы.
Повсюду встречают нас невзгоды,
мглистое небо, ревущий ветер...
В этом бегстве мелькали перед нами
обширные луга, моря и озера,
горные хребты, города, селенья,
заводы, казармы, рудники, больницы.
В этом бегстве ждали нас неласковые стихии,
неприветливые, озлобленные взгляды.
Мы бежим.
Наш отчаянный побег безнадежен —
все равно нам не уйти от закона.
Мы, отпетые, не веруем в бога,
не во что нам верить!
Мы, беглецы, отчаяньем гонимы.
Мы бежим,
бежим
из дикого холодного края,
от городов,
от заводов,
от жизни
и от самой судьбы.
Да! От судьбы убегаем...
Солнце меркнет.
Сжимает тиски погоня.
Мы обессиленные бунтари, загнанные в угол.
Нам осталась лишь скверна мрачного пессимизма,
нигилизма и позорного унынья.
Нам спасенья нигде не найти — повсюду
мы, беглецы, отчаяньем гонимы!
[ 747 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Унылая синяя кошка

Вот она, одинокая синяя кошка.
Ива склонилась под ветром.
Над кладбищем месяц восходит...
О женщина!

Алые губки подкрашены пунцовой помадой.
Прохладным духом белил веет от шеи.
О женщина!
Послушай, быть может, хватит
Трамбовать мне грудь резиновыми мячами бюста!
Не впивайся так судорожно мне в спину
Кончиками пальцев, похожих на маленькие рыбки!
О женщина!
Не смотри на меня в упор,
Обдавая ароматным дыханьем.
Позабавились, и довольно!
Оттого, что ты такова со всеми,
О женщина! Как ты мне постыла!
Тайна увиденного во сне сада
при заброшенном доме

В саду опустевшего дома растут во множестве сосны,
мушмула, персик, подокарп, камелия95, вишня.
Пышные деревья простирают густые ветви,
а под сенью тесно сплетенных ветвей ютятся
буйно проросшие здесь цветы и травы —
папоротник, орляк96, щитовник, росянка
стелются по земле, ползут и теснят друг друга.
О, бытие этой зелени!
Кипучая жизнь растений!
Сад опустевшего дома всегда затенен листвой,
сокрыт в полумраке.
Слышно лишь, как тихонько ручей бормочет,
ночью и днем журчит однозвучно, печально.
Близ заваленного плетня бессмысленно копошатся
слизняки, змеи, ящерицы, лягушки.
[ 748 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

И над этим таинственным уединенным миром
месяц разливает бледное сиянье,
сквозь толщу ветвей тускло мерцает.
Сердце в думах о наступающей ночи
охвачено неуловимой грустью.
Сердце мое, к плетню прислонившись,
неистово наигрывает на флейте.
О, эта загадочная жизнь, хранящая столько секретов!
Мир нагроможденья причудливых форм,
бесконечно прекрасных теней!
В лунном свете всплывают папоротник, орляк,
сосновые лапы.
Эта жизнь слизняков, ящериц, змей
и прочих бесчувственных тварей.
О неразрешимая загадка, томительная тайна
призрачного сада, снов моих наважденья!..
Мрачный берег

На берегу реки тростник и камыш шелестят чуть слышно.
Унылая трава —
дикорастущие острые маленькие листочки.
Закрываю глаза,
жую корешок травинки,
горький сок ее на языке ощущая,
тоскливую горечь...
Нет, и вправду здесь не место надежде.
Жизнь — бессмысленных горестей чреда, и только...
Сезон дождей,
бесконечная вереница набухших капель.
Но вот снова дождь! Дождь! Дождь!
О, эти причудливые травы,
эти печальные насекомые —
они ползают вокруг, ползают по берегу, такие угрюмые...
Что там на берегу, мокром от ливня?
Может быть, это похороны сияющей жизни?
Или то блуждает недужная тень лучезарного Духа?
Заросли прибрежной травы, гниенье в плавнях,
резкий запах блестящей от дождя древесины...
[ 749 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Несчастный уличный фонарь

Хлещет ливень.
Одинокий фонарь на улице мокнет.
Убогая конструкция покосилась и завалилась набок.
В этой воющей мгле, стенающей, дымной, туманной,
белый призрак чьей-то судьбы блуждает
в наглухо запахнутом макинтоше.
Словно жалкий, облезлый коршун,
смотрит он на сизые деревья, сочащиеся влагой,
дрожащие под дождем и ветром
напротив окон какого-то дома.
Листья деревьев поманили его бесчисленными пальцами
и открыли перед ним в грустном дождливом ландшафте
нечто непристойное, леденящее душу.
Он до нитки промок —
тень, плоть, жизнь насквозь пропитались уныньем.
Круговорот бытия,
переселение душ.
Словно адские жернова, что вертят со скрежетом черти,
зимние дни тоскливо катятся друг за другом.
Птицы переселившихся душ в тени песчаных равнин погибли.
Что ж, пока длится угрюмая эта пора,
попробую взгромоздиться на призрачного верблюда
и отправиться в грустное странствие, покачиваясь меж горбами.
Есть ли еще где на свете край столь убогий и дикий?
Толпы престарелых нищих
плетутся за караваном,
словно стервятники, поджидающие добычу.
Грязные черви в этом мире скверны
на выжженной земле копошатся.
О жалкое зрелище!
Повсюду цветы на вытянутых шейках
колышутся чуть заметно.
Не о чем думать... Вот так и вечер настанет...
Ушедшие из жизни от любви и одиночества,
угасают отчетливые образы, остаются смутные видения.
Куда смотрит петух на флюгере?
[ 750 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

На земляном отвале, по которому зимние дни
катятся со скрипом и скрежетом,
ветер кружит опавшие листья сорго.
В экипаже

По дороге в коляске
я задремал незаметно.
О прекрасная!
Не тревожь моего забвенья.
Позади фонари шумных городских перекрестков,
позади прохладный сумрак зеленой рощи.
Ароматом моря повеяло издалёка...
«Цок-цок-цок-цок» — цокают копыта.
Не во сне, наяву я гонюсь лишь за явью...
О прекрасная!
Не буди же меня, пока не прибудем
в наш укромный приют, где вишня цветет у застрехи!
Наследственность

Дом человека, грузно осев на землю,
дремлет, как исполинский паук,
посреди унылой природы, объятой тьмою.
Звери трепещут от страха,
будто им угрожает призрачный демон.
Протяжно, тоскливо они воют:
«У-оо-у, у-аа-у, у-уу!»
Листья кукурузы
шуршат под ветром во мраке.
Тише! Прислушайся!
Слышишь, там, на дороге,
вдалеке завывают собаки:
«У-оо-у, у-аа-у, у-уу!»
— Мама, собаки больные?
— Нет, сынок, собаки голодные.
Где-то там, в небе, где смутно
брезжит сиянье,
собаки увидели извечного врага —
и древняя-древняя память поколений,
[ 751 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

полученная по наследству от диких
и жалких предков,
внушает им невыразимый ужас.
Сердца собак сжимаются и бледнеют.
Долго воют они в ночных тенях на дороге:
«У-оо-у, у-аа-у, у-уу!»
— Мама, собаки больные?
— Нет, сынок, собаки голодные.
Песня для мух

Далеко ли уже шагнула весна?
По округе плывет аромат расцветающей вишни.
Детские голоса звенят на холмах и в долинах.
Белые облака висят над горным кряжем.
И вот в сердце моем закипают слезы.
Сердце мое скорбит. Сердце мое ловит солнечные блики,
сиянье детства, озарившее сумрак жизни.
Одиночество растет — разгорается все ярче
зарево страшной тоски и отчаянья.
В уединенной комнате сидя,
любуюсь догорающим в душе закатом —
и мне становится грустно жить на свете.
Я немощен, как сонная зимняя муха.
Жизнь моя бессильно, бесцельно влачится.
В угасающих отсветах весеннего солнца
жизнь моя, притулившись на оконном переплете,
слушает плач сирот, хор несчастных созданий...
Из книги
«ДОРОГОЙ ПЕРСИКА И СЛИВЫ»
Дорогой персика и сливы
И з в о о б р а ж а е м ы х д и а л о г о в с Л а о - ц з ы 97

О мудрец! Твоему Пути я хочу причаститься!
Далеко еще до цветущих садов селенья,
[ 752 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

но в тумане уже слышны голоса петухов, телят мычанье.
О премудрый святой! Поведай мне свою Правду!
Абрикосы в цвету. Пасмурная погода.
Из дому уйдя, какую науку познал я?
Юность растрачена впустую.
Любовь, слава, мечты на ивовом плетне высохли и увяли.
О великий мудрец!
Солнце еще высоко стоит над проселком.
Издалека от деревни к деревне несется
песня девушек, сидящих за ткацким станом.
О великий мудрец! Почему мне Путь не укажешь?
Может быть, ты молчишь средь призрачных смутных видений
в этом щедром краю цветущего персика и сливы
оттого, что всегда устремлен к сокровенной сути,
в глубину сознанья, что не передать словами.
В полдень ты, должно быть, приходишь в деревню,
присаживаешься на кухне в крестьянском доме...
О великий мудрец! Твой путь одинок и печален.
Мы расстались — никогда уж, наверно,
мне шагов твоих вдалеке не услышать.
Скорбь моя велика, но в горькую эту годину
мне из жизни уйти еще не дано, о Учитель!

У почтового окошка

У почтового окошка примостившись,
я письмо на родину сочиняю.
В своих отрепьях похожий на облезлую ворону,
в башмаках, стоптанных, как загубленная доля.
Трубы дымят в небе... Вот и сегодня опять не найти работы.
Отец,
что осталось от человеческой жизни?!
Безо всякой надежды, тоскливо
нищенский свой кошелек открываю.
Жизнь, разменянная на медяки,
звякает о камни.
Ах, родные края,
мой старый, добрый отец,
простите!
[ 753 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Что ж, знакомой унылой дорогой вдоль мола,
спотыкаясь, в порт побреду,
свободный, как ветер...
Жизнь!
Издалека вдруг донесся
протяжный рев отплывающего парохода...

Из книги
«СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЕ
ЛИРИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ»
В путешествии

Хорошо бы во Францию поехать,
Только Франция — это далековато.
Что ж, раз так, надену новую куртку,
Выберу маршрут по душе — и в дорогу!
Поезд будет медленно ползти через горы,
А я, прислонившись к водянистому окошку,
В одиночестве помечтаю о приятном,
Сердцем погружаясь в майские рассветы,
В вешние травы...
Цветы и птицы 98

Дни цветов и птиц пришли наконец-то.
Щедро сияет на небосводе солнце.
В городе на деревьях набухли почки.
Сердце мое — рыбачья лодка,
что скользит по волнам, удаляясь от побережья,
залитая полуденными лучами.
Руку окуни — прохладная влага
ласкова, как объятия ребенка.
В пору вешнего пробужденья природы
отправляюсь бродить по городским кварталам.
Всюду на деревьях — цветы и птицы.
[ 754 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Из цикла
«СТИХИ, НАПИСАННЫЕ ПРИ СОЗЕРЦАНИИ
ПЕЙЗАЖЕЙ РОДНОГО КРАЯ»

Река Хиросэ

Текут и текут светлые воды Хиросэ.
Время течет, растворяются в нем виденья.
На удочку жизнь поймать напрасно стараюсь,
С берега реки промчавшихся дней забрасываю леску,
но счастье мое давно унесло теченьем —
даже мелкой рыбешки, увы, не видно...
Поселок Саикава

Горные кряжи, сверкающие под небом.
Белые снега, буйные метели.
На дорогах оседающие, влажные сугробы
ни пройти, ни проехать.
Будто бы с пожарной каланчи вижу
сумрачный родной мой поселок.
Над воротами домов к Новому году
раньше времени подвешены сосновые ветви99.
Вдалеке за поселком — городок Акаги.
Окна домов, обращенные на север,
занавешены слоем копоти и сажи.
Солнце тихо клонится к закату.
Груженые телеги разъезжаются на перекрестке.
Из каюты

Шквал, шквал, волна, вал, вал. Накренившаяся линия горизонта, падающая линия горизонта... Ветер, ветер, ветер. Вода, вода, вода. Закройте иллюминатор! Закройте иллюминатор!..
За окном ночного поезда

В ночном поезде потушены фонари, затхлый воздух пропитан
уныньем, в глубокий сон погружены пассажиры. Я встаю один, окно
открываю — овевает лицо ночная прохлада. Там, во мраке, над чер[ 755 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

ной равниной летят, все летят куда-то огненные мошки — беспросветную мглу пронизывают в долгом полете. Но куда же, куда мчится мой поезд под негромкий перестук колес поздней ночью?
Ворон пустоты

По натуре я ворон Пустоты вселенской.
В зимний день, словно флюгер, примостился на крыше,
Разеваю клюв и каркаю понемногу.
Сознаю ли я, что за время года сейчас, нет ли, —
Все равно Пустота вокруг, и ничего более...

Миядзава Кэндзи
Из книги
«ВЕСНА И АСУРА» 100
Весна и Асура

Из серой стали фантазии прорастая,
побеги акэбии тянутся к небу,
облака обвивают.
Дикие розы, торфяные болота, топи...
Повсюду, о да, повсюду признаки надменности и гордыни.
(К вечеру под шум ветра в соснах
сгустки янтарной смолы сыплются градом,
чаще и яростнее, чем прежде.)
О, как горек гнев, как иссиня-черна ярость!
В воздухе апреля, в прозрачных слоях атмосферы
я мечусь, я плююсь, я скрежещу зубами —
воплощенный Асура!
(Вижу сквозь слезы колышущиеся ландшафты.)
Взвихренные облака протянулись до горизонта.
В изобильном бескрайнем небесном океане
веет хрустальный священный ветер.
Темные стволы апрельских кипарисов
впитывают волны эфира.
У подножья их белеют снегами
маленькие вершины Тянь-Шаня.
(Белые полюса, прозрачные волны.)
[ 756 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Слово Истины101 утрачено безвозвратно.
Рваные облака плывут по небу.
И под этим ясным небом апреля
я мечусь, я горю, я скрежещу зубами —
воплощенный Асура.
(Халцедоновые облака в вышине проплывают.
Весенняя птица поет — где ты?..)
Солнце отсвечивает лазурью.
Асура и лес — музыка их едина.
Из нависшего ослепительно-прозрачного небосвода
стаи облаков исходят знаменьем бедствий.
Печально простертые к небу ветви,
раздвоившиеся пейзажи, замершее в беспамятстве дерево —
с макушки
вспорхнула ворона.
(Все прозрачней, все чище воздух.
Кипарисы безмолвно тянутся к небу.)
Что-то движется на золотистом лугу в отдаленье,
постепенно принимая человеческий облик, —
крестьянин в одежде рваной на меня смотрит,
но видит ли он меня, я не знаю.
В ослепительном океане земной атмосферы
(все мрачнее скорбь, унынье все глубже)
кипарисы вершинами тихо качают.
Снова птица рассекает синее небо.
(Слово Истины утрачено безвозвратно.
Слезы Асуры падают на землю.)
Вновь вдыхаю низко нависшее небо —
немного белизны остается в легких.
(Плоть моя, на мириады частиц в небе развейся!)
Вдалеке блестит листва дерева гинкго.
Темнеют ряды кипарисов.
Проливаются зарницами тучи.
Облачный сигнал

Ах, хорошо! Право, даже дух захватило!
Ветер дует.
Сверкают в полях мотыги.
[ 757 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

И отвесный утес,
и старый храм на утесе,
и колокол в храме —
все застыло во времени, оцепенело,
погрузилось в дрему.
В этот час
высоко в весеннем небе
облака уже вывесили сигнальные флаги —
бело-синий сигнал,
запрет на влечения и соблазны.
Горы задумчивы.
Нынче вечером, конечно же, прилетят гуси
ночевать на ветвях вон тех четырех криптомерий.
Доклад

То, из-за чего все так гомонили,
думая, что вулкан проснулся,
Оказалось, изволите знать, просто радугой.
Она, к вашему сведенью,
уже час как висит в небе...
Ворона

Под расплывчатым водянистым небом,
над сверкающими снегами взгорья
прозрачный, невидимый проносится ветер.
Ряд бурых лиственниц приходит в движенье —
каждая по-своему клонит макушку.
Одинокая ворона, словно случайная фиалка,
примостилась в непомерно вытянутом сердце
и мучительно пытается вспомнить
желтый сон, очень-очень старый.
Под порывами налетевшего ветра
беспомощно раскачиваются деревья,
и похожая на лодочку птица
тоже ловко раскачивается на ветке,
блуждая по призрачным зимним волнам,
а вокруг нее снежные изваянья
в безмолвии застыли...
[ 758 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Пляска с мечами в Харатаи
M e n t a l s k e t c h m o d i f i e d 102

Да-да-да-да-да-да-да-ско-да-да!
В эту ночь под луной в невиданном облаченье,
Черными петушиными перьями украсив капюшоны,
Они размахивают сверкающими отточенными мечами.
О танцоры деревни Харатаи!
Выплесните все, что волнами вздымает молодую грудь,
распирает сердце!
Выплесните на лишения и беды этой маленькой горной
деревушки!
Подставляйте смелее ваши крепкие, лоснящиеся щеки
Ветру и солнцу высокогорья!
О друзья мои, воздушные потоки,
Влекущие кору смоковницы и священную веревку103,
Порожденье витающего в синеве влажного эфира,
Соберите же в себе всю скорбь дубов и буков,
На горе Дзямон вспыхните кострами,
Всколыхните локоны ветвистых кипарисов!
В небе, пахнущем цветами айвы,
Новую галактику зажгите!
Да-да-ско-да-да!
Вы, премудрые старцы, копившие годы в трудах и заботах,
С тела, как сгнившую кору, соскабливая кожу.
Мышцы и кости обжигавшие углекислотою,
Жившие в вечной тревоге из-за солнца и ветра!
В эту ночь праздник Серебряной реки104 и леса.
Бейте же сильнее в барабаны,
Оглушая тусклую луну за облаками,
Так, чтоб слышно было на другом конце долины.
Хо! Хо! Хо!
«Давным-давно князь Дурных дорог,
Грозный повелитель скалистых гор,
Бог сновидений и темных ночей,
Головы отрубал тем, кто хотел
Пробраться через черную пещеру в два ри длиной,
Головы отрубал и в бочке солил...»105
Эй, раскачивайте кострами туманность Андромеды!
О, это красочное шествие синих масок!
[ 759 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Блеск обнаженных мечей над головами!
Пляска пауков в недрах ночного ветра!
Всем нутром откликаются они на дробь барабанов:
Да-да-да-да-да-ско-да-да!
Скрещивайте клинки!
Богов и демонов ночи созывайте сюда!
Эй, люди! Гляньте, как дрожат от топота деревья,
С ветвей роняя росные капли.
Землю овейте красными воинскими плащами!
Вознесите моленья туче, град приносящей!
Да-да-да-дахх!
Налетает ветер ночной на кипарисы.
Луна — колчан, извергающий серебряные стрелы.
Звон скрещенных мечей — жизнь вспыхивает, как искра.
Мечи развели — искра угасла.
Да-да-да-да-да-ско-да-да!
Сшибаются мечи, как метелки мисканта
Сталкиваются при вспышках молний.
Огненный дождь, в созвездии Льва опадая,
Без следа исчезает в небесных просторах.
Ударить, высечь искру клинком и вновь отпрянуть —
Вот смысл жизни!
Да-да-да-да-да-ско-да-да!

Дым

В верховьях реки
стоит кирпичный заводик.
Дым из трубы
тянется к облачному небу.
У подножья трубы река распростерла
пересохшее белое каменистое ложе,
где два лета подряд со своими учениками
я отлично проводил время,
отыскивая окаменевшие стволы грецкого ореха,
извлекая из мутного шумного потока
камни с отпечатками следов ископаемых животных.
А сейчас со всех сторон нависли темные горы.
Как-то раз заводик сгорел до основанья...
[ 760 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

А сейчас над трубой вьется черная струйка дыма
и вливается в облака, заполнившие небо.
Небо стального цвета на горизонте,
постепенно сжимаясь, становится меньше и меньше...
Лошадь

День-деньской лошадь работала в поле,
понемногу загнивая, как картофельный клубень.
В голове у нее шумело,
на гриве, переливаясь в закатном сиянье,
повисли соляные кристаллики пота.
«Хруп-хруп-хруп-хруп»— она устало жевала
листочки мелкого бамбука на краю поля.
А потом пришел синий вечер.
Лошадь наконец вернулась в стойло
и там, будто бы наткнувшись на высоковольтный провод,
вдруг заржала отчаянно, дико...
На следующий день лошадь уже остыла.
Люди выкопали большую яму
за сосновой рощей,
подогнули четыре лошадиных ноги,
опустили тушу,
на бессильно упавшую лошадиную голову
бросили по горсти земли,
всплакнули...
Бык

Азиатский бык
играет, поддевая рогами
траву, белые клочья испарений.
Позади него целлюлозная фабрика, залитая светом.
Пышут огнем тучи в вечернем небе.
За невысокой полоской дюн
рокочет море.
Медно-желтый отблеск луны заполнил округу —
хочется вычерпать до дна и выпить.
Быку явно не нравятся машины,
он бодает фабричную ограду.
[ 761 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Лепестки кармы106

Теплый воздух ночи печально смешался с ветром.
Лес чернеет — застывшие сосны, ивы.
Небо полнится черными лепестками кармы.
По порядку занес имена богов в список —
и от лютого холода не могу унять дрожи...

Призрачные картины
путешествия

По следам неудачных уловов и кораблекрушений
я шел вдоль берега моря...
В одиночку одолев горные перевалы
и равнины, поросшие буйным мискантом,
наконец я добрался до этих мест
и прилег отдохнуть у речки
на песке, озаренном бледными лучами солнца.
Спина и плечи страшно озябли.
В глубине души смутная тревога —
то же странное чувство, что вдруг появилось
там, на Кэйханган, на последнем перевале.
Вот и выгон за деревянной оградой.
Дубовые створки ворот
распахиваю пошире —
они, оказывается, не были закрыты
с самого моего ухода.
Позабыл — видно, слишком торопился.
О студеное небо в солнечном сиянье!
Перед взором встает каштан,
приютивший меня прошлой ночью,
и не только это...
Над рекой плывут облака — слоистые громады.
Громкий крик
большой неведомой птицы,
что скрывается в кружеве листвы,
озаренной холодным светом...
[ 762 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Сосновые иглы107

Как красива эта сосновая ветка!
Только что я стряхнул с нее хлопья мокрого снега —
и вот ты порывисто ее схватила,
горячими щеками прижалась к зеленым иглам,
не боясь уколоться, жадно, до боли
зарываешься лицом в вечнозеленую хвою.
Удивительно и прекрасно!
Ты ведь так давно хотела в лесную чащу,
когда сгорала в жару,
когда от боли стонала, обливаясь потом...
Я и раньше, на славу поработав в солнечный полдень,
иногда в раздумье забредал под сень сосновой рощи.
(Благодать! Откровенно говоря, я прошелся
из конца в конец по всему нашему лесу.)
Словно белка, словно вольная птица,
ты томилась, о лесах тоскуя.
Ты мне так завидовала, должно быть!
Ах, сестричка! Ты в далекий край сегодня
уйдешь навеки.
Неужели и впрямь ты уйдешь одна,
без родных и близких?
Попроси же меня: «Пойдем со мною!»
О, скажи мне так, попроси меня так сквозь слезы!
Но как прелестны сегодня твои щеки, сестричка!
Эту свежую сосновую ветвь положу я
на зеленоватую москитную сетку.
Вот сейчас начнут с нее падать капли.
Погляди!
Какая пышная ветка!
От нее чуть-чуть пахнет скипидаром...
Opus № 1004 108

Целый день сегодня шел снег, жизнерадостный, светлый,
а после полудня
я увидел глубокие следы вокруг дома.
Следы были необычайно большие.
[ 763 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Я говорил себе: это пришел меня проведать
ты, от которого так давно не было писем.
Но затем я услышал шаги,
грузные и тяжелые,
совершенно не похожие на твои шаги,
и на наши с тобою шаги тоже.
Снег, густо облепивший кроны деревьев,
падал рыхлыми комьями на снег, устилавший землю...
Opus № 1008

Да, я знаю, вам приходится копать землю
и приходится порой голодать подолгу.
Оттого-то, наверное, вы — это вы, а мы —
это мы, не так ли?
...Тусклое мерцание метели над горами...
Сколько раз такие слова я слышал
и вот слышу снова.
Что ж, ведь так оно и есть на самом деле,
и никак иначе быть не может.
...Лес в огненном вьюжном ореоле...
С этими простыми словами
соглашаться я не устану,
даже канув на самое дно безумия и болезни!
Opus № 1071

С этой женщиной
мы год прожили вместе.
Щеки ее покрывала матовая бледность,
а глаза смотрели так, будто постоянно
созерцали неведомые загадочные виденья.
Однажды утром в то памятное лето
на мосту в предместье мне повстречалась девчушка.
Из деревни она несла корзину цветов на продажу —
цветы были необычайно красивы.
Уплатив двадцать сэн, я купил весь букет
и домой вернулся.
[ 764 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Жена поместила цветы в аквариум из-под рыбок
и снесла их в лавку — авось кто-нибудь купит.
Вечером, когда я пришел с работы,
жена взглянула на меня со странной улыбкой.
На столе я увидел всевозможные фрукты
и праздничные белые фарфоровые тарелки.
На вопрос, по какому случаю праздник,
она ответила, что после полудня
те цветы купили за целых две иены.
...И была синяя ночь
со звездами и ветром,
с бамбуковой шторой,
с огнем в очаге, завораживающим душу...
В ту же зиму жена,
будто сама собою,
будто вовсе не от забот и житейских тягот,
разом сникла, увяла, точно надломилась, —
захворала вдруг и умерла в одночасье...
Дорога через огороды

Тающий иней
щедро украсил метелки травы у дороги,
дочиста отмыл тележные колеса.
«Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь», — позванивают кусты
и деревья.
Падают, падают с ветвей тяжелые холодные капли.
Застывая в крупных ледяных сгустках,
роса растекается по солнечной равнине,
будто следы от гигантского столба пара,
что, как пламя, из реки взметнулся.
В горле сильно хрипит.
От этого натужного хрипа
хочется выпить чего-нибудь покрепче,
хочется поесть пареной картошки...
Сердца стариков
еще там, в городских кварталах, —
овощи распродав,
они вернулись
к огородам своим на косогоре.
[ 765 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Заметки для памяти

Обогнул угол дома, за околицу вышел —
два тополя в цвету стоят одиноко.
Несколько пушистых гроздей
с ветвей безмолвно свисают,
в синеве небес покачиваясь под облачными льдами.
Увядшая трава на редкость темна, уныла.
Ручеек цвета ртути —
словно картинка на лакированном подносе.
Кустарник в излучинах затуманен дымкой.
Сейчас где-то там, за сизыми полями,
директор школы, наверное, закончил подстригать бородку
и улегся в постель, вытянув ноги.
Проповедник господин Сирафудзи109,
от вечерней проповеди уставший,
должно быть, перед сном сидит с чашкой чаю.
А может быть, все это было вчера вечером?
Может быть, сейчас директор встает с важным видом
и садится писать отчет по школе,
а преподобный Симадзи Тайто, знаменитый законоучитель,
идет через луг, торопясь на первый утренний поезд.
А может быть, дело происходит ночью,
что можно предположить, взглянув на тень моей шляпы.
Серп луны будто острым грифелем прорисован на небе.
Бледный ветер доносит аромат периллы110.
Месяц — словно клубничный усик.
Серебряный серп, в воде и в моем глазу сверкая,
перемещается по небосклону.
В излучине ручья мой сосед Такити
весь день косил сено
и, наверно, на обратном пути обронил охапку —
то-то небо так поблекло и выцвело в середине.
Странный кисловатый вкус ветра...
Ветер... Иудино дерево со спутанными ветвями.
Перистые облака над пустынным полем,
загадочные белые полоски.
Я роняю карандаш, как слива спелый свой плод роняет,
и безмолвно сливаюсь с ветром.
Дуновенье ветра, пахнущего укропом...
[ 766 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Чьи-то останки... синева... колокол в отдаленье...
Долго ли я проспал?
Синяя звезда одинока, прекрасна, прозрачна.
Облака словно плавают в растопленном воске.
Палые листья — как перья из хвостов птичьих.
Я отчего-то дрожу, будто лист тополиный...
Заповеди,
запрещающие алчность и похоть

Как было бы хорошо
нацепить плащ из промасленной бумаги,
вскарабкаться на мокрую лошаденку
и медленно двинуться через холодную равнину,
через темный лес, через пологие бугристые холмы
по неровной дороге меж высоких метелок мисканта.
Неплохая идея —
раскрыв над собой черный зонтик,
поехать в город купить сахарного песку.
(Пищат, гомонят синицы, пищат, гомонят!)
Поросль жесткой остроконечной травы — всходы риса,
такого сочного салатового цвета,
что ему позавидовал бы сам Тёрнер111.
Если верить преподобному Дзиуну112,
эти ростки суть воплощение благих заповедей Будды.
(Пищат, гомонят синицы, пищат, гомонят!)
В прошлом праздные аристократы,
ныне достойные доверия управители.
Сероватые отсветы огней
над черной горой, извергающей унылое одиночество.
И они тоже, если верить преподобному Дзиуну,
суть воплощение благих заповедей Будды...
Уборка проса

Некоторое время, щурясь, они смотрят на закатное солнце,
затем вновь деловито склоняются и вяжут —
вяжут в снопы скошенное просо.
Рядом смеются ребятишки.
[ 767 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Женщины, усердствуя, как и мужчины,
появляются и вновь исчезают
в поле цвета старинного золотого слитка.
...Склон горы в белом пламени цветущего мисканта.
Затем они неожиданно приседают
и, будто перебирая струны огромной цитры,
начинают серпами жать рыжие стебли проса,
потемневшие, забрызганные грязью.
(Кабэиии-и! Нараиии-и!)
...Так красивы метелки мисканта —
не нарадуются ребятишки!
По краям поля, поросшего грязновато-бурым просом,
ладно и споро трудятся люди.
Цветы спорыша колышутся на ветру.
Завиваются плывущие с запада облака.
Женщины тоже старательно плавают, гребут руками,
в этом темном закатном потоке.
...Выводок сорокопутов нырнул в мискант,
выводок сорокопутов вынырнул из мисканта.
Будто обнимая кого-то, будто перебирая струны,
они жнут и жнут, продвигаясь все дальше.
Бурые, рыжие, золотистые стебли проса...
...вдали по кромке поля
маслянистая полоска конопли отсвечивает глянцем.
(Ге-генно-но! Ге-генно-но!)
...а вот еще стайка ребятишек —
притащили на улицу доску
и прыгают через нее, припевая.
На другом конце поля детвора уже скрылась из виду,
исчезла где-то в вечерней заре и ветре...
Хозяин поля

Через прибитые дождем рисовые всходы,
через заросли мисканта,
через заливные поля, отливающие белизною,
под темным скопищем туч, что чревато громом,
я пришел к тебе, о Хозяин!
Чинно ноги поджав, ты сидишь на веранде,
слушая движение земли и неба.
[ 768 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Семьдесят лет изо дня в день
на рассвете и на закате
ты косил траву (накошены, верно, горы).
Даже зимой ты носил простое домотканое платье.
И вот теперь,
как ствол корявой сосны, спина твоя согбенна,
загрубевшие пальцы будто скрючены морозом.
Лоб твой бороздами морщин прочерчен —
их оставили вёдро и дождь,
заботы крестьянской жизни.
Глубоко запавшие глаза — словно две пещеры.
Никаких изменений, будь то на земле или в небе,
ты не пропустишь, я знаю.
Перемещенье воздушных волн,
для злаков необходимых,
в горле твоем клокочет неясной речью,
будто заветные слова самого ветра.
Всё судили, рядили, составляли тысячи планов,
как добиться богатого урожая —
и вот настало время цветенья риса,
но жестокий ливень, хлеставший четверо суток,
да еще гроза, разразившаяся сегодня утром,
повалили, прибили к земле тонкие стебли.
Думаю, что завтра или послезавтра,
если только солнце хорошенько пригреет,
рис поднимется, и мы непременно
соберем урожай, которого ожидали,
а если нет, то всем деревням в округе
предстоит пережить еще одну суровую зиму.
Я знаю, слова бессильны против дождя и грома, —
потому и стою в безмолвье.
Над ивняком, над сосновой рощей
вьются обрывки грозовой тучи.
Серая вода переполнила узкую речушку,
берега которой столько раз укрепляли крестьяне.
При всем том на лице твоем,
просветленном и безмятежном,
не найти и следа той бездонной страшной тревоги,
что увидел я в позапрошлом году летом,
когда ты глядел в дышащее засухой небо...
[ 769 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

У тебя запасшись уверенностью, я снова
отправлюсь навестить обитателей деревни
и, уже уходя, на челе твоем подмечаю
мимолетное облачко сомнения, беспокойства,
облачко, растаявшее в то же мгновенье, —
я не знаю, что оно означает,
но поверь, почтенный Хозяин поля,
что во мне сомневаться нет у тебя причины.
Пусть подчас слишком скудны мои познанья,
пусть тебе я кажусь беспечным, как птица,
приглядись ко мне, посмотри мне в глаза, Хозяин,
ко всему моему существу прислушайся получше!
На мне белый полотняный пиджак и брюки,
в руках прохудившийся шелковый зонтик,
но душой я тверд и свято чту веру предков.
Будду и бодхисатв моля о благословенье,
до конца моих дней сутре Лотоса верен буду113 —
тем благим заветам главы «О продленье жизни»,
что ты сам повторяешь каждое божье утро.
О, внемли же, дорогой мой Хозяин поля!
Слышишь дальний гром небесного барабана?
Чистый свет струится с лазурных высей.
Я безмолвно кланяюсь на пороге, с тобой прощаясь.
Ветер пришел, наполняя долину

Чу! С юга, с юго-запада нынче
ветер пришел, наполняя долину,
осушив мою рубашку, мокрую от пота,
охлаждая глаза и лоб мой горячий,
взволновав поле колосящегося риса,
с колосков стряхнув темные дождевые капли,
ветер пришел, наполняя долину.
Крестьяне потрудились на славу,
вырастили рис, предвещавший щедрую осень,
но в августе со второй декады
двенадцать раз вставали багровые зори,
шесть дней держалась девяностопроцентная влажность.
Стебли риса ослабли, истончились,
и, хотя цветы все же появились на всходах,
[ 770 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

их легко прибил жестокий вчерашний ливень.
Вот над этим полем вчера висела
траурная холодная пелена ливня.
Но сегодня уже позади все невзгоды,
наши нежданные беды и злоключенья.
Несмотря ни на что, колосья риса
благодаря небольшим хитростям в обработке рассады,
благодаря использованию фосфатных удобрений
сегодня снова поднялись рядами на поле.
Я знал, что так будет.
Я искал тебя, хотел сказать,
что все в порядке,
но ты куда-то исчезла.
Ливень хлестал и хлестал все сильнее,
затопив поля, наводняя землю.
[ 771 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Не осталось вокруг ни клочка суши.
Под дождем я побежал к телефону,
дозвонился в бюро прогнозов,
потом ходил от деревни к деревне,
все искал тебя — но напрасно.
Домой вернулся уже поздно ночью
при ужасных раскатах грома
и вспышках молний.
Так и не уснул...
А сейчас — погляди, какое дивное утро!
На востоке будто цветет золотая роза.
Как сигнальные флажки, облака колышутся в небе.
Высоковольтные провода гудят ровно и мощно.
Улетучиваются клубы тумана.
Выпрямились рисовые стебли —
точно живые
или, может быть, как точнейшие механизмы.
Вот они стоят, так прямо и гордо,
истомившиеся от долгого ожиданья,
и сверкают маленькими белыми цветами.
Над застывшими янтарными лугами,
отражающими солнце,
скользят стрекозы.
Всем нам сейчас впору плясать, как детям,
да-да, плясать, но и этого мало!
Если рис опять под дождем поляжет,
он поднимется снова, я знаю,
коли уж поднялся после такого потопа!
Все крестьяне окрестных деревень получат
верных полтора центнера с акра.
Из-за леса, с далекого горизонта,
из-за синих вершин давно погасших вулканов
на заливные поля приходит ветер,
и, под солнцем сверкая, трепещет листва каштана.
О влажная свежесть испарений!
О невидимый ток соков в стеблях!
Посреди рисового поля на равнине,
где шуршат распрямившиеся колосья,
мы должны танцевать, как невинные древние боги,
мы должны танцевать, танцевать,
но и этого мало!
[ 772 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Гравюры укиё-э114

Клей и немного квасцов...
микроскопически точная
тончайшая работа.
Соединить нежные белые фибры,
кое-что прибавить, убавить, подуть тихонько,
обязательно учесть температуру и влажность.
Вот он, хрупкий, расцвеченный красками
прямоугольник.
Условные контуры полуобнаженных красавиц,
их тела, белоснежные, матовые,
цвета слоновой кости.
Девять цветов,
перенесенных с клише на бумагу.
Смещается цвет —
фигуры блекнут, постепенно тают.
Взгляните на эти лица — им уже несколько столетий.
Щеки, тронутые нетленной улыбкой,
глаза, отразившие преходящие страсти.
В квадратном зале,
в доме под бурой черепичной крышей,
на стенах, затянутых коричневой тканью,
гравюры — словно множество окон,
словно глаза в огромных четырехмерных орбитах.
Цвет Японской империи, элегантные дамы и кавалеры,
с утонченными обычаями, изысканными суевериями,
они прогуливаются так сдержанно и несмело
на листках бумаги не более квадратного метра.
Очистительные Время и Пространство
погасили тот пожар вожделенья,
что пылал в сердцах прелестных натурщиц.
Появившись на миг, они вновь уходят,
грациозные, с изящно подведенными бровями.
Преодолев разрыв во Времени и Пространстве,
мгновенье спустя возвращаются они на бумагу,
где, овеянные ароматом былых желаний,
снова будут гулять с равнодушным и гордым видом.
Зеленеет сочная трава на лужайках.
[ 773 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В полноводных реках отражаются легкие тучки.
Маленькие тории вдали краснеют.
Замерли ряды ветвистых криптомерий.
О, создатели божественной нации,
бессмертного народа!
Величайшие авторы повестей для подростков!115
Знойный воздух густ и тяжел.
Духоту навевает ветер.
Чувственная красавица с маленького пригорка
бросает фарфоровые чашечки в прудик:
одна, две, три — по воде, тягучей и желтой,
легкая рябь разбегается кругами.
Каждый круг на воде —
событие в этом маленьком мире.
Ослепительно-белое
облако отвечает воде и тихонько
проплывает над желтым холмом, испещренным
черными пятнами сосен.
О создатели этой необычайной атмосферы,
невинного, безгрешного мира...
Там тоже обмолачивают рис, ячмечь и просо,
мелют муку ручными жерновами,
только там вода замерзает при –50° по Фаренгейту,
снег там — хлопок, нанесенный ветром,
и пласты его оседают на ивах,
влекомые иной силой притяженья.
Летом дождь
льет и там с черного неба,
но скорлупки-лодочки движет не столько ветер,
сколько безудержное любопытство.
На воде колышутся лотосы, и под вечер
от движенья их лепестков дрожит потревоженный воздух —
словно слышится отзвук дальнего барабана.
Детство там очень скоро переходит
в озаренную рассветным сиянием юность.
Томные очи сверкают страстью,
в жилах струится пламя...
[ 774 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Алый фейерверк зажигается над рекою.
Алчущие уста — будто красная тунцовая мякоть.
Легкая бледность — стыдливость ли ей причиной?
А может быть, просто тень или фактура бумаги?
Под дугой трехдневного месяца
в глазах, затуманенных наслажденьем,
отражаются серые городские крыши.
Ветер налетает с черного неба.
Изгибаясь, трепещет под ветром ива —
трепет желанья...

Накахара Тюя
Из книги
«ПЕСНИ КОЗЕРОГА»
Снежная ночь
Падает снег, на синюю шляпу ложится.
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Китахара Хакусю

Падает снег, на крышу отеля ложится.
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Дым над кирпичной трубой клубится, клубится,
Искры летят — в небе багровые пятна.
Мглой беспросчетной затянуто зимнее небо.
Кружатся хлопья, во мраке смутно белея.
О, как давно я с этой женщиной не был,
А кажется — снова я с нею...
Время нас разлучило с женщиной этой.
Уж не она ли? Будто скрипнула дверца?
Горечь саке — от чарки, в ладони согретой,
Тяжесть на сердце.
Горечь саке. Былое не возвратится.
Нет для любви, увы, дороги обратной.
[ 775 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Падает снег, на крышу отеля ложится.
Легких пальцев касанье? Шепот невнятный?
Дым над кирпичной трубой клубится,
Клубится. Искры летят — в небе багровые пятна.
Смутная печаль

Смутную печаль мою, мутную печаль
Мелкий снег сегодня снова чуть припорошит.
Смутная печаль моя, мутная печаль —
Ветер вновь над ней сегодня тихо ворожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль,
Словно шкурка чернобурки, хороша на вид.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Снежной ночью замерзает, на ветру дрожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Ничего не бережет, ничем не дорожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Только смертью одержима, радостей бежит.
Смутная печаль моя, мутная печаль!
Страх меня не покидает, душу бередит.
Смутную печаль мою, мутную печаль
Киноварью на закате солнце озарит.
Годы детства

Солнце озаряло иссиня-черные камни.
Сад наш дремал в киноварном закатном сиянье.
Там, вдалеке, на равнине испаренья клубились,
Словно знаменье близкого конца света.
Ветер пшеницу низко клонил в поле.
Пепельным цветом отливали колосья.
По полю брели древние исполины —
От облаков плывущих ложились тени.
[ 776 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

И в летний день, в пору после полудня,
Пренебрегая сном, уходил я в поле,
Бегал, резвился в лугах привольных, зеленых.
Я в надежду свою впивался губами, зубами,
Мир озирая доверчивым, жадным взором.
Жил я! О да, воистину жил я!

Хмельной ночлег

Утро. Светит опостылевшее солнце.
Дует ветер.
Тысячи ангелов в баскетбол играют.
Я глаза протираю. Тоскливое похмелье.
Ненужная жаровня покрыта белесым пеплом.
Утро. Светит опостылевшее солнце.
Дует ветер.
Тысячи ангелов в баскетбол играют...

Зимний рассвет

На черепичной крыше
Остатки снега в слежавшихся комьях.
Пыльной дремой объятые ветви деревьев.
Зима, шесть часов утра.
Я тоже во власти дремы.
С чириканьем пролетела птица.
Пыльной дремой объят весь сад.
Растворился лес, исчезли дома в деревне.
Тоскливое запустение неба.
Сердце полно печалью...
Вот пробивается тусклое солнце.
Открывается синий краешек неба.
Там, в заоблачных далях
Стреляет из пушки Юпитер.
Тонут в дымке окрестные горы.
[ 778 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Деревенские дворы сладко зевают.
Улица приветствует небо.
Сердце полно печалью...
Песнь возмужания
I
Младенчество

Снег, осыпавший меня,
был подобен шелку.
Детство

Снег, осыпавший меня,
был сплошная мокрядь.
17–19 лет

Снег, осыпавший меня,
был крупе ледяной подобен.
20–22 года

Снег, осыпавший меня,
был подобен граду.
23 года

Снег, осыпавший меня,
был яростной вьюге подобен.
24 года

Снег, осыпавший меня,
стал тих и печален.
II

Снег, осыпавший меня,
был сродни лепесткам облетевшим.
Мирно трещали дрова.
Леденело хмурое небо.
Снег, осыпавший меня,
навевая воспоминанья,
таял на ладони.
[ 779 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Снег, осыпавший меня,
горячего лба касаясь,
стекал по щекам слезами.
Снег, осыпавший меня,
я благодарил и молился,
уповая дорасти до бога.
Снег, осыпавший меня,
белел чистотой первозданной.
Из книги
«ПЕСНИ БЫЛЫХ ДНЕЙ»
Посвящается памяти
моего покойного сына Бунъя

Июньский дождь

Мелкий дождь поутру опять зарядил надолго.
Цвета ирисов дождь — сизый, зеленоватый,
С женским вытянутым лицом, с влажными глазами.
То придет, то уйдет, то появится, то исчезнет.
Начинаясь затем, чтобы вновь прекратиться вскоре,
Все вокруг повергая в тоску и унынье,
То утихнет, а то опять над полями сеет,
Безнадежно, безрадостно, бесконечно сеет.
Барабаны бьют, звучат на улице флейты.
В воскресенье малыш на циновке мирно играет.
Барабаны бьют, звучат в отдаленье флейты.
На циновке играет малыш, а дождь все сеет,
Мелкий дождь за окном все сеет и сеет...
Воспоминания о зимнем дне

Днем малыш на холодном ветру играл с воробьишкой.
Ночью вдруг стал метаться в жару и скоро умер.
На рассвете ударил мороз и выпал иней.
Старший брат малыша пошел давать телеграмму.
[ 780 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Мать одна проплакала ночь над маленьким тельцем
(А отец в дальнем плаванье был и не мог приехать).
Что случилось потом с воробьем, никто не знает.
Принося поземку, взметался северный ветер.
Опустилась с грохотом цепь в глубину колодца.
От отца пришла ответная телеграмма...
Поутру опять подморозило, выпал иней.
А отец сообщал, что пока не может вернуться.
И еще он просил написать, как мама...
Старший брат за прогул получил нагоняй в школе.
Колокол в новогоднюю ночь

Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Вот уже десять миллионов лет
сотрясает пространство далекий гул.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Оглашая над храмом туманную мглу,
колокольный звон плывет в облаках,
оглашая над храмом туманную мглу.
В это самое время рядом с матерью на циновке
малышка уплетает гречневую лапшу.
В это самое время радостные толпы
запрудили Асакусу, запрудили Гиндзу116.
В это самое время узники в тюрьмах
о чем-то своем задумались, наверно.
В это самое время радостные толпы
запрудили Асакусу, запрудили Гиндзу.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Вот уже десять миллионов лет
сотрясает пространство далекий гул.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
[ 781 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Разлука

Прощай, прощай!
Спасибо за все,
спасибо тебе за все...
Прощай, прощай!
В этот ясный день
горько думать, что ты ушла навсегда,
в этот ясный солнечный день...
Прощай, прощай!
Я проснулся днем
и увидел, что дом совсем опустел.
Пробужденья того не забыть...
Прощай, прощай!
Завтра в этот час
будешь ты далеко, в родном краю.
Сколько лет на чужбине прошло...
Прощай, прощай!
Солнце взор слепит.
Ты идешь под зонтом, идешь под зонтом,
ты уходишь в светлую даль...
Прощай, прощай!
Навеки прощай!
Северное море

В море
не видно русалок.
В море
одни лишь волны.
Мглистое небо нависло
над холодным северным морем.
А волны показывают зубы,
ворожат, заклиная небо
бесконечным древним заклятьем.
В море
не видно русалок.
В море
одни лишь волны...
[ 782 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Песчаный берег моря в лунную ночь

В тот лунный вечер цветок пиона
вынес на берег прибой.
Я подобрал его, хоть и подумал,
что мне цветок ни к чему.
Я подобрал его, не удержался —
спрятал в рукав кимоно.
В тот лунный вечер цветок пиона
вынес на берег прибой.
Я подобрал его, хоть и подумал,
что мне цветок ни к чему.
Я не бросил его, обратившись к луне,
я не бросил его, обратившись к волнам,
его положил в рукав.
[ 783 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

В тот лунный вечер цветок пиона,
найденный на песке,
мне пропитал ароматом пальцы,
в сердце мое проник.
Для чего в тот вечер цветок пиона
подобрал я на берегу?!.

Пустыня117

Посреди пустыни
виден огонь!
Посреди пустыни
виден огонь!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
Над стеной песка всколыхнулось
солнечное пламя.
Над стеной песка всколыхнулось
солнечное пламя.
В небе пустыни
виден огонь!
В небе пустыни
виден огонь!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
О изнуренные верблюды!
О безмолвные усталые голландцы!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
[ 784 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Изнуренные верблюды
уставились в собственные тени.
Безмолвные голландцы
жадно вперились в небо:
Там, за барханами,
вспыхнул огонь небесный!
Там, за барханами,
вспыхнул огонь небесный!
Станция Кувана

Было темно на станции Кувана.
«Коро-коро», — курлыкали лягушки.
Начальник станции, такой одинокий,
С фонарем в руке дежурил на платформе.
Ночью на усыпанной гравием платформе
Начальник станции, такой одинокий...
Было темно на станции Кувана.
«Коро-коро», — плакали лягушки.
А мне вдруг вспомнилось: не эта ли Кувана
Славится печеными хамагури?
Начальник станции, такой одинокий,
«Верно!» — ответил мне и ухмыльнулся.
Было темно на станции Кувана.
«Коро-коро», — курлыкали лягушки.
Только прояснилось небо после ливня.
Было так безветренно, темно и тихо...
Ущелье Нагато

Там, в ущелье Нагато, текла вода.
Был холодный, промозглый день.
Я сидел на веранде, с обрыва глядел,
Понемногу тянул саке.
Посетителей не было никого,
Я в корчме остался один.
[ 785 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

А вода внизу все текла и текла,
Все журчал ручей вдалеке.
На веранду под вечер солнце пришло —
Пламенеющий мандарин.
Так давным-давно я сидел в корчме.
Был холодный, промозглый день...

Небо в тучах

Однажды утром высоко в небе
Я увидел зловещие черные флаги.
На ветру флаги трепетали, бились,
Но ни звука издали не было слышно.
В это утро я хотел порыбачить,
Но найти не мог ни сетей, ни вершей,
А черные флаги трепетали, бились,
Будто в пляс пустились на небосводе.
В это утро, глядя на хмурое небо,
Я вспоминал, как когда-то в детстве
Те же флаги вились над сжатым полем,
Что теперь над крышами города вьются.
На «тогда» и «теперь» поделено время.
Между «здесь» и «там» пролегла граница,
Но по-прежнему в небе надо мною
Развеваются, бьются черные флаги.

Покой отрешенности

Сердце мое, не ведая соблазнов,
Отрешенно покой вкушает.
В воскресный день прохожу по коридору.
Обитатели дома давно уже в поле.
[ 786 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

Лакированные доски пола прохладны.
В саду распевают птицы.
Падают капли из крана — блестят на солнце.
Розовая земля. Жаворонок в небе.
Дивное небо апреля...
Сердце мое, не ведая соблазнов,
Отрешенно покой вкушает.
Ночь храмового праздника

Икэгами118, Хоммондзи119, двенадцатое октября.
Вторят звону последних трамваев стекла витрин.
И на будущий год я приду, я снова приду
Барабаны слушать, до рассвета бродить без сна.
[ 787 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Год спустя в эту ночь будут так же гореть огни,
Будет пар от дыханья белеть серебром седин.
То вблизи, то вдали барабаны будут звучать,
В вышине из-за туч высвечивать будет луна.
Сам не свой в эту пору двенадцатого октября
Я близ храма Хоммондзи угрюмо брожу один.
Вспоминаю лишенья и беды минувших лет.
Дует северный ветер, луна почти не видна.
Год за годом проходят чредой поражений, невзгод,
И мучительно жить в этом мире мерзких личин.
Прежде чем на рассвете вернусь в свой холодный дом,
Чашу воспоминаний суждено мне испить до дна.
Икэгами, Хоммондзи, двенадцатое октября.
Вторят звону токийских трамваев стекла витрин.
И на будущий год я приду, я снова приду
Барабаны слушать, до рассвета бродить без сна.

Падает снег

Падает снег
повсюду, до горизонта
падает снег
повсюду, до горизонта,
словно стадо белых овец разбрелось по равнине
повсюду, до горизонта
падает снег
повсюду, до горизонта
падает с неба
повсюду, до горизонта,
повсюду, до горизонта,
повсюду, до горизонта,
на кровлю храма
и еще
на деревья в храмовой роще,
и еще, и еще,
ни на миг не переставая,
[ 788 ]

ПОЭЗИЯ КИНДАЙСИ

падает с неба,
падает снег —
и еще на дорогу,
по которой шагают солдаты,
и еще
слышатся звуки горна,
и еще
падает снег,
все еще падает снег...

О колыбельная песня!

Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Что же у нее за голос?
Кто сейчас в целом мире слышит негромкий голос
темного моря, усеянного кораблями,
и этот материнский голос?
Кто-то все же, наверное, слышит напев колыбельной,
только голос звучит так слабо, неясно...
Не бушуют волны, ветер не слишком ярится,
но во тьме теряется, глохнет одинокий голос.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Но в печальном мире людей кто ее услышит?
Кто ее услышит?

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ
РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

Хирадо Рэнкити
Манифест японского футуризма

Маринетти120: «После царства животного вот оно, начинается
царство механическое».
* * *

— Мы живем в могучем зареве и жаре. Мы дети могучего зарева
и жара. Мы сами — могучее зарево и жар.
— Непосредственное чувство, ощущение, которое призвано заменить знания! Враг футуристического антиискусства — общепринятые представления. «Время и пространство уже мертвы, мы живем в абсолютном движении». Мы должны творить, отважно бросаясь в атаку. Здесь в нас лишь проявляется активность, свойственная
человеческой природе, которая стремится ощутить Высший Закон
(истинную сущность Бога) в открывающемся перед нею хаосе.
* * *

— Нам больше не нужны многочисленные кладбища. Библиотеки, музеи, академии не стоят рева мотора скользящего по шоссе
автомобиля. Принюхайтесь к затхлому духу библиотечных хранилищ, которым пора на свалку, — насколько же лучше свежий запах
бензина!
— Поэты футуризма воспевают всевозможные институты цивилизации. Они внедряются, как потенциальные двигатели будущего,
проникают в нашу более подвижную, чем прежде, более механическую волю, подстегивают наше иррациональное творчество, служат представителями скорости, света и жара.
[ 790 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

* * *

— «Пляшущие хамелеоны истины» — разноцветные, многосоставные — все оттенки цветовой гаммы, что видятся в переливах
калейдоскопа.
* * *

— Мы, возлюбившие быстроту мчащихся мгновений, все те, кто
вслед за Маринетти поддался чарам мелькающих кадров кинематографа, — мы примем на вооружение акустические эффекты, математические символы, все механические средства, чтобы принять
участие в свободном и самопроизвольном Созидании. Насколько
хватит сил, мы будем стараться сокрушать условности стилистики
и поэтики, в первую очередь выметая трупы прилагательных и наречий, используя неопределенные формы глаголов, чтобы проникнуть в неизведанные области, куда до нас не вторгался еще никто.
* * *

— Ничто не заставит футуризм торговать своим телом. Только
свобода механизмов — энергия — движение — абсолютный авторитет — абсолютные ценности.
Проникновение в суть

О радость движения!
Радость бьющегося сердца,
Работающего мотора!
О радость вертящихся колес,
Машущих крыльев,
Радость рук,
От металла станков
Протянувшихся к городам, к селам,
В бесконечность!
Красота силы, движущейся в Едином!
Красота голосов, слившихся в Едином!
Красота тел, шагающих в Едином!
[ 791 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

О радость длящегося движения — дальше, дальше, —
Что исходит из завода,
Что исходит из жилища,
Что исходит из городских кварталов!
Летящие птицы

Птицы летят
Души их и тела
потемнели
Черные птицы
Тощие и хилые
Они летят!
Вписаны в кружение
Вселенского вихря
Над пучиной магнетизма
Втянутые в водоворот
Кружат!
Кружат!
Крылья мельницы
Крыло за крылом
Крыло
Крыло
Крыло
Крыло
Мертвая петля
Рывок в сторону
Разворот
И у каждой траектория полета
Подвешена над бездной
Впечатления
от посещения больницы К.

По щеке девушки розовым крюшоном стекают волны крови —
огромный мотылек присев у постели больного друга возле окна
словно веером машет белыми крыльями и примеряясь к сладкой
пыльце — Sapa — Sapa — Sapo — SSSSSS — белый мотылек складывает крылья — головы — головы — головы — головы — свинцовые
[ 792 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

домики сгрудившихся голов — линии вобравших зависть взглядов —
среди бесчисленных падающих на нее лучей губы девушки иногда
растягиваются в улыбку
Пьеса для оркестра

ГОЛОС ЗАРИ Bruu — unBB
. N голос
голос
uu
голос и заря + +голос+свет свет свет
u.
голос голос голос зари
u.
голоса вещей голос голос голос голос
R.
голос ==== голос самолет
B++++++голос+пашущие люди люди люди люди
B...
голос голос башня... любовь человек
NO.. голос+голос+люди пашущие в сердце
uV.. голос голос+ вавилонская башня... пахарь
—.
голос гора долина гора вавилонская башня пляшущий человек
u.
новый голос
вавилонская башня
B.
новый голос
голос звонка люди
B
новый тихий голос ру... люди
НОВЫЙ ГОЛОС
башня башня башня башня люди люди
Беспредельная вечность

бесконечная спираль винтовой лестницы
бесформенное беспредельное небо синее-синее голубое-голубое
неожиданно медленное колыханье падающего парашюта
Br Br Br BRRR RRRRRRRRrrr
нет даже времени вздохнуть
отбрасывает загадочную черную тень
внезапно промчавшееся по небу Желание
приглушенный вопль
испускаемый этой гигантской массой
А! А! А! Аааааааааh!
8765432
продолжающийся в бесконечность безграничный глаз
прорывающая границу пурпура брешь и вопль
прямо в наполненной ожиданием реальности затвердевающий газ
Brn! BRBRRRR...
глубь неба глубь неба глубь неба
[ 793 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Хагивара Кёдзиро
Из книги
«СМЕРТНЫЙ ПРИГОВОР»
Хибия 121

Могуче очерченный четырехугольник
цепи каленое железо интриги
военные мундиры драгоценные металлы ордена и слава
высоко высоко высоко высоко высоко вздымается высоко
СРЕДОСТЕНИЕ СТОЛИЦЫ — ХИБИЯ
Искривленное пространство
бесконечные волчьи ямы и могилы
кладбище вооруженных новейшими познаниями клерков
высоко высоко высоко высоко еще выше еще выше
меж высокими зданиями темные провалы
бойня эксплуатация скрежет зубовный
высоко высоко высоко высоко высоко высоко высоко
движется движется движется движется движется движется
движется
ХИБИЯ
он идет
квартал идет
всё впереди
в руке у него ключ к нему самому
пустотный смех
шальные хороводы денег
ОН ИДЕТ
точка
безмолвно — к могиле — к погосту
последний танец и чарка саке в придачу
пик и фокус
высоко высоко высоко высоко высоко высоко высоко вздымается
шпиль
он идет один!
идет один!
ХИБИЯ
[ 794 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

На скамейке в парке Хибия

На скамейке в парке Хибия
Грустная буква S выведенная снегом и любовью
Неизвестно куда плывет синяя рыба
В небе отражаются дома замерзшего квартала
В голове латинские буквы имени любимой
Брошенная кожура мандарина
Красный язык смеющийся над самим собою
Стальная пружина

В этой кишащей толпе меж зданиями новых улиц
Видится мне гигантская стальная пружина.
Вот свинцом налитый человеконенавистник
Извергает причудливые клубы дыма.
По-военному выкликая команды,
Он себе облюбовал огромный город.
Он не знает нежной утонченности, изящного колорита,
Извергая и рассеивая клубы густого желтого дыма,
Загрязняя город и отравляя воздух.
Робкие сердца он безжалостно подавляет.
У него есть снаряды и дикое багровое сердце,
Не такое, как сердца людей, ставших толпою.
Он упорно оказывает сопротивленье
Миру обуржуазившейся толчеи улиц,
Во весь голос призывая всесильный хаос.
Человеконенавистник раскачивает широкими плечами
Всю нервическую женственную цивилизацию планеты.
Лицо его — мрачная непроницаемая маска,
Не выказывающая ни радости, ни печали,
Но откуда-то из глубины доносятся глухо,
Слышатся стенания могучего сердца.
Он — пафос!
Он — сила!
Он — разрушение!
Он — созидание!
[ 795 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Он — подлинное могучее движение!
Он — вызов цивилизации!
Смотрите, я современность!
Исполинская стальная пружина
В толчее прекрасных кварталов-новостроек!

Ямамура Ботё
Болотце

Есть в горах заглохший затон, болотце,
очертаньями похожее на молящегося человека,
и вода в нем всегда удивительно неподвижна.
В глубине виднеется унылое отраженье
облаков, плывущих по небосводу.
Водяная птица, испугавшись порыва ветра,
с плеском ныряет,
всколыхнув облака в поднебесье.
О печаль! В лучах закатного солнца
птица вновь и вновь погружается и всплывает.
А еще тот затон немного похож на сердце.
Пусть цветы печали напоят его ароматом.
Есть в горах заглохший затон, болотце.
Одиноким призраком
плавает водяная птица.

Путь

Нет протоптанного пути предо мною —
Это все следы, что сам оставляю.
Что ж, таков он, путь нашего мира,
Таков путь человека,
Хотя следовать этим путем дано и стрекозам...
[ 796 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

Пейзаж
(Серебряная мозаика)

сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
смутныйзвуксвирелисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкищебетжаворонков
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкисплошьцветысурепкисплошьцветысурепки
сплошьцветысурепкиденьужнаисходесплошьцветысурепки
Так ли было все,
когда этот мир зарождался?

Улетучилась бледно-лиловая дымка.
Взгляни на море!
Ослепительная прозрачность водной глади,
Зари сиянье —
[ 797 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Так ли было все, когда наш мир зарождался?
На песчаном берегу, о который чуть слышно,
Набегая, плещут волны прибоя,
Одинокий рыбак стоит, для молитвы сложив ладони.
На песке видны отчетливые следы чаек.
Море нынче спокойно.

На ложе болезни

В час, когда я дремал,
занедужив, один на ложе,
навестила меня стрекоза,
потом еще заглянула.
С той поры она прилетала меня проведать
по утрам и по вечерам,
иногда и днем заявлялась...

Снова болею

В час, когда я дремал
на постели, сломлен недугом,
одинокий листок, покружившись,
ко мне спустился —
это был дубовый листок
из дальнего леса,
до которого мне не дойти, —
давно я его не видел...

Пион в лунную ночь

Что-то смутно белеет во тьме —
пион, должно быть?
Ну конечно!
Это пион —
во мраке ночи,
наедине со звездами и луною...
[ 798 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

Облака

Стою на холме
и рассеянно наблюдаю
старика,
ребенка,
облака...

Лошадь

Никого вокруг.
Лошадь
нюхает воду...

Родные края

Журчанье
Реки Небесной122.
Поздняя осень.
Островки,
Как рассыпанные бобы,
Далеко в море —
Края родные.

Цветок вьюнка

Долго
разжигал Басё огонь в очаге.
Поставил чайник.
Будто вспомнив о чем-то,
заглянул в порожний рисовый ларь.
Грустно улыбнулся.
В плошку чаю плеснув,
причмокивая тихонько,
закусил холодным вчерашним рисом.
О вьюнок!
Ведь так оно все и было?
Ни жены, ни детей не было у поэта...
[ 799 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Митоми Кюё
У воды

У воды разносится в полдень
Беззвучное эхо.
Скорбно льющихся воспоминаний
Боль без предела.
Замирает, коснувшись слуха,
Отзвук безмолвный.
У воды нет ни жизни, ни смерти,
Ни голоса в песне.
Сам я ненаписанный стих —
Нет меня? Есть я?
Промелькнут вдали человек ли, зверь —
Скроются из виду...
В бесконечном потоке красок,
Запахов, света...

Мураяма Кайта
Развлечения смерти

Я теперь для смерти — товарищ по играм.
Задыхающийся, бледный, простертый на ложе.
От зари до зари под этим прекрасным небом
До потери разума играю, играю со смертью.
Для нее мои легкие — лучшие игрушки.
Отдавать их я не хотел, но, видно, придется.
Залучила их смерть
И возвращать не желает.
[ 800 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

Отпустила на миг —
И вот истекаю кровью.
О, коварные, гнусные уловки смерти!
Вновь и вновь все ту же игру затевает.
Вот опять она примеряется к игрушкам —
Эта мерзкая смерть, партнерша моя по играм...

Татихара Митидзо
К изначальному

Этот скудный рельеф, где прощальным даром небесным
Вулканический пепел порой осыпает деревню...
Словно грустные воспоминанья о прошлом,
Хлопья с шелестом ложатся на кровли, на кроны деревьев.
Озаряя цепь дальних гор, ярко луна сияла.
Опершись на раму окна, я беседовал со знакомым.
По углам комнатушки, словно в глухом ущелье,
Растекались лунные блики, звучали отзвуки смеха.
О, познать неисповедимое сердце! Постигнуть душу!
Собеседник вдруг потянулся поймать муравьишку —
Этот жест показался мне таким забавным...
Но с каких же пор курится дым над вершиной?
И за сколько вечеров соткали люди преданье,
Сказ об огненной горе, что Элизабет довелось услышать?..
К ветру

Тусклый свет вечерней зари сменяется мраком.
В глубине его вершится рожденье жизни.
Никому не дано пресечь извечное круговращенье.
В беспросветной тьме зарождается луч рассвета.
[ 801 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

О блуждающий неприкаянно по свету!
О бесформенно растекающийся в пространстве!
Возвращайся, о ветер!
Завершив свои странствия, возвращайся!
В долгой, долгой дреме
Собираются разлученные души, чтобы вновь воссоединиться,
Но никому не дано стать свидетелем этой встречи, о ветер!
Ныне ты в беспокойном стремленье
Взметаешься к ясным звездам,
И не сдержит тебя любовь, что схожа с песней.

Сэнкэ Мотомаро
Мой ребенок пошел

Мой ребенок пошел.
Опущенный на огромную землю,
Словно птица с подрезанными крылами,
Переваливаясь и спотыкаясь,
Он бежит, убегает от меня по дороге.
Синева небес висит над земным шаром.
Бездна синевы — и солнце над нею
Попирает огромные облачные волны.
Из глубинных недр земли дует прохладный ветер.
Я иду вслед за моим ребенком.
Скрип телег

Часов с двух пополуночи по улицам Сугамо123
Тянутся бесчисленные крестьянские телеги,
Тянутся обозы из деревни в город.
«Кара-кара» — сухие деревянные оси,
«Кара-кара» — все громче, ни на миг не стихая.
Ни единого человеческого голоса не слышно —
Только этот бодрящий скрип, монотонный, мощный
Скрип тележных колес — тысяч или десятков тысяч,
[ 802 ]

ИЗ ПОЭЗИИ НОВЫХ ФОРМ РАЗЛИЧНЫХ ШКОЛ И НАПРАВЛЕНИЙ

Многократно повторяясь, в небесах отдается.
Издалёка льются чарующие звуки:
Монотонная мелодия «кара-кара-кара»
Отдается в небесах, стократно повторяясь,
И, коснувшись земли, звучит плясовым напевом.
Скрип тележных колес всю ночь напролет не смолкает,
Будто ангелы витают над спящим кварталом,
В вышине кружат с радостной песней.
Облако

Облако проплывает,
Словно распростертое крыло ангела в небе.
Где пристанище сыщет оно?
Вдаль мчится, не зная покоя...
Мои стихи

Все стихи мои — поэзия обыденной жизни.
Так я вижу ее, так чувствую — как умею.
В немудреных строках стихов я воспеваю
Мне присущие любовь, ненависть, радость —
Чувства, свойственные каждому человеку.
Всем не чужды эти стихи, в них каждый найдет отраду —
Ведь на свете много людей, чьи чувства с моими схожи.
Я хочу одного — лучшей жизни и лучших песен!

Фукуси Кодзиро
Новое рождение

Это сила жизни.
Это любви твоей сила!
Где б ты ни был, куда бы ни шел, сияй повсюду!
О, не думай, что мир погружен во тьму, —
Просто люди не делятся светом.
Ты дитя солнца,
Дитя природы,
[ 803 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

Дитя цивилизации!
Ты дитя, которое Мать-Природа
Вскармливает своею кровью, —
Ты внебрачное дитя Природы.
Тем, кто любит природу,
Она дает безграничные силы,
Одаривает глубиною жизни:
Сколь ни черпай — всего не исчерпаешь.
Ощути же свою истинную силу,
Пролей истинные слезы,
Дна непреложной истины достигнув,
Проживи Истинную жизнь в этом мире!
Рабочим

Только нам и вам
Выпала прекрасная доля —
Строить город Великой музыки, вечного звучанья.
Лишь о нем все мои мечты — и, верно, о том же
Грезят нынче тысячи, десятки тысяч.
Верю, эту мечту никто у нас не отнимет!
Не жалейте же сил!
Друзья мои!
Братья!
За работу, исполнены радости и силы!
Нет на свете людей достойнее, чем мы с вами!
Если нас не станет, мрак воцарится над миром!

ПРИМЕЧАНИЯ
1
В доме Сики в Нэгиси вместо традиционных створок из вощеной бумаги была сделана редкая по тем временам стеклянная дверь, чтобы больной мог любоваться садом со своего ложа.
2
Циньчжоу — город в Китае, куда Сики отправился военным корреспондентом во время Японо-китайской войны в 1895 г.
3
Восхождение на Фудзи, носящее ритуальную окраску, совершается
обычно летом и требует большого физического напряжения, которое было
не по силам больному Сики.
4
Слива в Центральной Японии (в долинах и на Тихоокеанском побережье) цветет обычно в конце февраля — начале марта, но начало цветения
разнится год от года в зависимости от погоды.
5
В Японии пионы, которые цветут иногда и зимой или ранней весной,
укрывают от снега и мороза соломенными шалашиками.
6
Лозы глицинии, чьи цветы напоминают крупные лиловые или белые
грозди, могут оплетать большие деревья, подобно лианам, добираясь до самой вершины. Глициния цветет в марте.
7
Это и два следующих стихотворения взяты из большого цикла Сики
о цветах глицинии, который считается воплощением концепции «отражения натуры» (сясэй).
8
Это и все последующие стихотворения сборника посвящены событиям
Японо-китайской войны 1894–1895 гг., которая окончилась победой Японии и отторжением у Китая Корейского полуострова. Тэккан, воодушевленный идеями укрепления империи, отправился военным корреспондентом в Корею.
9
В Японии не водится крупных хищников (за исключением острова
Хоккайдо, где встречаются медведи, — но в эпоху Мэйдзи Хоккайдо был
для японцев почти заморской территорией). Экзотический образ тигра приобретал поэтому в стихах Тэккана усиленную смысловую нагрузку.
10
Здесь и далее поэт воспевает свое чувство к Акико, возлюбленной,
а впоследствии жене (речь идет о прославленной поэтессе Ёсано Акико).
11
Фенхель — трава семейства зонтичных, цветет желтыми цветами. Померанец — вечнозеленое цитрусовое дерево с горькими плодами.
12
Имеется в виду неплодоносящая дикорастущая японская вишня (сакура). Стихотворение посвящено Масаока Сики, прикованному к постели
недугом.

[ 805 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

13

Уэно — в начале ХХ в. парк в окрестностях Токио. Ныне городской

парк.
14

Имеется в виду поэт Масаока Сики, учитель и друг Ито Сатио.
Ямато — древнее название Японии, а также название области в западной части острова Хонсю.
16
«Цветы картофеля» — сборник, написанный Симаги Акахико совместно с Накамура Кэнкити.
17
Каруидзава — популярный горный курорт в Центральной Японии,
в провинции Нагано.
18
«Цветы картофеля» — см. примеч. 16.
19
Большой Будда в древней столице Камакура.
20
Сямисэн — трехструнный музыкальный инструмент.
21
Цикл «Хижина в Нэгиси» посвящен Масаока Сики, учителю и другу
поэта, чей дом находился в окрестностях тогдашнего Токио, в Нэгиси.
22
Обитатель Бамбукового селенья — литературный псевдоним Масаока Сики.
23
В доме прикованного к постели Сики были сделаны стеклянные
раздвижные двери, чтобы больной мог любоваться садом.
24
Имеется в виду заливное рисовое поле.
25
Бадьян — священное дерево буддистов.
26
Бунго — провинция на восточной оконечности острова Кюсю (в старом административном делении).
27
Имеется в виду похожий на траву низкорослый бамбук саса.
28
Софора — декоративное парковое дерево.
29
Хижина «Ни пылинки» — так называл свою обитель поэт Ито Сатио.
30
Паломничество к горе Фудзи было популярно как среди поэтов и художников, так и среди простого народа с глубокой древности. Отсюда название цикла.
31
Равнина Мусаси находится в пределах большой низменности Канто
в Центральной Японии. В наше время равнина почти полностью занята Токио и его пригородами.
32
Саппоро — главный город северного японского острова Хоккайдо.
33
Рёкан — постоялый двор или маленькая гостиница японского типа.
34
Снеговые шаровары — шаровары из плотной ткани, которые носят зимой в северных районах Японии.
35
В традиционных крестьянских домах, как и в гостиницах-рёканах,
в холодное время года все спали в одной отапливаемой комнате на полу на
матрасах-футонах.
36
Синано — название горного края на территории нынешней префектуры Нагано на острове Хонсю.
37
В традиционных японских домах все отопление ограничивалось одним очагом и переносными жаровнями-хибати с горячими углями (обычно
в виде керамической урны).
38
«Рукописное собрание хайку» Сики было опубликовано посмертно
его учениками.
15

[ 806 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

39

Красная слива — слива, цветущая алыми (не белыми) цветами.
Набор принадлежностей для рисования тушью обычно помещали на
неглубокое прямоугольное блюдо.
41
Имеются в виду большие, иногда в рост человека, куклы из живых
цветов, которых изготовляют умельцы к празднику хризантем (9-го числа
9-го месяца).
42
Сики ошибся. Он умер в сентябре 1902 г.
43
Сики выступал в качестве арбитра и составителя многих антологий
хайку.
44
День кончины Басё — 12-е число 10-го лунного месяца.
45
У Большого Будды... — см. примеч. 19.
46
«Черными кораблями» японцы называли вплоть до конца XIX в. большие суда европейцев. Впервые к берегам Японии пристали португальские
корабли в XVI в.
47
Заливное рисовое поле заполняется водой обычно при помощи колеса, которое перекачивает воду из шлюза отводного канала. Колесо крутят
ногами.
48
Летний кипарис — низкорослая садовая разновидность кипариса, напоминающая кустарник.
49
В Японии синтоистские святилища, посвященные богам-прародителям и местным божествам, соседствуют с буддийскими храмами.
50
День Науки (Какидзомэ) — государственный праздник, отмечается на
второй день нового года.
51
Нара — в VIII в. столица японской империи. Славится древними храмами и уникальными произведениями изобразительного искусства.
52
Подбел — вечнозеленый низкорослый кустарник, цветет розовыми
цветами.
53
Обычай отправляться весной на любование цветами (ханами) в освященные традицией загородные места сохранился в Японии до наших дней.
54
Луффа — губчатый огурец.
55
На празднике мальчиков (5 мая) во дворах домов принято вывешивать на шестах цветных матерчатых карпов, символы мужества и упорства,
по числу мальчиков в семье.
56
«Дневник в Тоса» — лирический путевой дневник знаменитого поэта
Х в. Ки-но Цураюки.
57
Молодые травы — семь первых весенних полевых трав, которым приписывались магические свойства.
58
Тёкодо — поэтический псевдоним Акутагавы.
59
«Чайными домиками» обычно назывались в Японии увеселительные
заведения с девушками для «обслуживания» гостей.
60
Трехстишие отражает переживания автора после страшного кантоского землетрясения 1923 г., унесшего более ста тысяч жизней и разрушившего большую часть Токио.
61
Кохару, «малая весна», — здесь: поэтическое название одиннадцатого
месяца.
40

[ 807 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

62

Утренняя звезда — Венера.
Симоносэки — рыболовецкий порт в юго-западной части острова Хонсю, на побережье Внутреннего моря.
64
Пузырник — растение, известное у нас как «китайские фонарики».
65
Здесь, как и во многих хайку Сантока, каноническая форма трехстишия не выдерживается.
66
Имеется в виду монашеская плошка для подаяния (хати).
67
Собор Владыки Небесного Оура — крупнейший католический собор
в Нагасаки, заложенный португальцами в XVI в.
68
Имеется в виду купальня одного из многочисленных японских горячих источников.
69
Дзидзо — бодхисатва, покровитель детей, беременных и рожениц. Каменные фигурки Дзидзо с красным «фартучком» на шее очень популярны
в японской провинции.
70
Имеется в виду героиня пьесы Ибсена.
71
Дзамбоа (дзабон) — дерево из породы цитрусовых с огромными плодами, напоминающими помело. Растет в основном на юге Японского архипелага.
72
«Журавлиное гнездо» — название горного постоялого двора (рёкана).
73
Мандала — условная «картина мира» в буддийской иконографии.
74
Кэгон — знаменитый водопад в национальном парке Никко.
75
Маринованная слива (умэбоси) — излюбленная приправа японской
кухни.
76
Саса — «бамбуковая трава» с листьями, напоминающими бамбук.
77
«Поле боя» — название живописного луга в гористой части национального парка Никко, поросшего буроватой травой, цветом напоминающей запекшуюся кровь.
78
Стихотворение «О-Кумэ», по признанию японской критики, является гимном любви, своего рода манифестом романтической школы.
79
Коморо — город в горной префектуре Нагано с живописными развалинами средневекового замка.
80
Гора Асама — дремлющий вулкан неподалеку от Коморо.
81
Имеется в виду христианство, занесенное в Японию в XVI в. католическими португальскими и испанскими миссионерами и подвергшееся
жестоким преследованиям после прихода к власти сёгуна Токугава Иэясу.
Окончательно было запрещено указом сёгуна в 1611 г. С тех пор вплоть до
конца XIX в. христианство оставалось таинственной «запретной верой»,
которую простой народ, не без подсказки властей и буддийского духовенства, ассоциировал с черной магией, алхимией и всяческими «бесовскими»
искусствами. Увлечение Хакусю христианской темой объясняется его глубоким интересом к экзотической странице национальной истории.
82
Черные корабли — см. примеч. 46.
83
«Рыжеволосыми варварами» японцы презрительно именовали всех
представителей белой расы.
63

[ 808 ]

ПРИМЕЧАНИЯ

84
Южные варвары — португальцы, испанцы, а затем и голландцы, базировавшиеся в основном в портах южного острова Кюсю и прибывавшие из
стран «Южных морей».
85
Имеется в виду изображение в микроскопе.
86
Имеется в виду подзорная труба.
87
Имеется в виду так называемый «волшебный фонарь».
88
Европейцы писали пером, темно-синими или фиолетовыми чернилами, латинскими буквами, слева направо в строку, между тем как японцы писали кистью, черной тушью, иероглифами, справа налево по вертикали.
89
В стихотворении «Красный епископ» христианский прелат, в соответствии с распространенным поверьем, изображается в виде злобного мага,
чернокнижника.
90
Поэт смещает реалии во времени, поскольку прообразы фортепьяно
появились в Европе только в начале XVIII в., хотя, например, орган был известен намного раньше.
91
Cтихотворение «В небе багряные облака», положенное на музыку, стало гимном токийской богемы, группировавшейся в начале 1910-х гг. вокруг
эстетского «Общества Пана».
92
Рёгоку — район Токио.
93
Черные корабли — см. примеч. 46.
94
Джеймс Уистлер (1834–1903) — американский художник-постимпрессионист, долго живший во Франции и в Англии.
95
Камелия — вечнозеленое деревце, цветущее с осени до весны красными и белыми цветами.
96
Орляк — вид папоротника.
97
Лао-цзы (VI–V вв. до н. э.) — великий китайский философ, один из
основоположников даосизма, автор знаменитого трактата «О Пути и его
манифестации» («Дао дэ цзин»).
98
«Цветы и птицы» — название направления в дальневосточном искусстве (живописи, графике, поэзии), развивавшегося со Средних веков до
начала XX в.
99
Под новый год японцы украшают вход в жилище ветвями сосны.
100
Асура — демон, персонаж индуистско-буддийской мифологии. По
буддийским представлениям, смертным, в зависимости от их кармы, дано
возродиться в одном из шести миров: божеств, людей, демонов, зверей, голодных духов и обитателей ада. Мир демонов воплощает такие категории,
как гнев, упрямство, строптивость, подозрительность, вздорность.
101
Слово Истины — символическое понятие, от которого происходит
название секты эзотерического буддизма Сингон, основанной подвижником Нитирэном. Сам Миядзава был ревностным адептом Сингон.
102
Меntal sкetch modified (англ.) — «вариация умозрительного наброска».
103
Кора смоковницы и священная веревка — священные талисманы в синтоистском ритуале праздника.
104
Под Серебряной рекой подразумевается Млечный Путь.

[ 809 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

105
Фрагмент речитативного сказа, который зачитывается на празднике
под аккомпанемент барабанов.
106
Карма — закон причинно-следственных связей как воздаяния за дела
в предшествующих рождениях. Основной закон буддийской философии.
107
Стихотворение «Сосновые иглы» посвящено любимой сестре поэта,
Тосико, безвременно умершей от туберкулеза. Ее смерть Миядзава оплакивал во многих стихах.
108
Opus № 1004 — огромное количество произведений из литературного
наследия Миядзава остались безымянными, поэтому в позднейших изданиях они просто нумеровались.
109
Проповедник господин Сирафудзи — священник, приобщавший автора к таинствам буддизма Сингон.
110
Перилла — вид водорослей.
111
Уильям Тёрнер (1775–1851) — английский художник, представитель
романтической школы.
112
Дзиун (1718–1804) — известный проповедник и теоретик буддизма
Сингон.
113
Сутра Лотоса святого Закона — одна из магистральных сутр, определяющих религиозно-философскую проблематику буддизма. На ней, в частности, строится учение секты Сингон.
114
Жанр гравюры «изменчивого мира» (укиё-э) получил распространение в XVIII — начале XIX в., в период расцвета городской культуры, и оказал в дальнейшем большое влияние на творчество европейских художников второй половины XIX в.
115
Имеются в виду авторы развлекательной литературы типа комиксов, популярной в Японии XVII–XIX вв.
116
Асакуса и Гиндза — центральные районы Токио.
117
В стихотворении «Пустыня» обыгрывается экзотическая для японцев тематика: пустыня, белые первопроходцы в неведомых землях и т. п.
Отсюда и смысловые неточности: как известно, голландцы не путешествовали по пустыням.
118
Икэгами — район Токио.
119
Хоммондзи — крупный буддийский храм в районе Икэгами.
120
Филиппо Маринетти (1876–1944) — итальянский поэт, духовный
вождь итальянского футуризма.
121
Хибия — центральный деловой район Токио.
122
Имеется в виду Млечный Путь.
123
Сугамо — один из районов Токио.

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
АКУТАГАВА РЮНОСКЭ (1892–1927). Великий японский писатель
ХХ в., автор блестящих психологических новелл, эссе, очерков. Хайку Акутагавы служат прекрасным дополнением к его прозаическому творчеству,
передающему дух эпохи и тысячей нитей связанному с национальной литературной традицией.
ВАКАЯМА БОКУСУЙ (1885–1928). Настоящее имя Вакаяма Сигэру.
Родился в префектуре Миядзаки. В 1904 г. поступил в токийский университет Васэда, где подружился с поэтами Китахара Хакусю и Токи Аика.
Учился сложению танка под руководством Оноэ Сайсю. Первый же сборник стихов «Голос моря» (1908) принес ему славу романтического певца
юности и любви. Опубликовал пятнадцать книг танка. Некоторое время
работал репортером, затем полностью переключился на поэтическую деятельность. Многие стихи навеяны путешествиями по Японии. Эпикурейские мотивы в лирике Бокусуй окрашены в элегические тона, что и придает его поэзии неповторимое очарование.
ЁСАНО АКИКО (1878–1942). Родилась в Осака в богатой купеческой
семье, получила прекрасное классическое образование. Рано начала писать
танка и в 1900 г. опубликовала большой цикл стихов в журнале «Мёдзё»
(«Утренняя звезда»). Страстно полюбив молодого поэта Ёсано Тэккана,
главного редактора «Мёдзё» и руководителя Общества новой поэзии, Акико бежала из дому к любимому в Токио. Тэккан, расторгнув первый брак,
женился на Акико. Нежную привязанность друг к другу они пронесли через
всю жизнь. Романтическая история поэтов-любовников запечатлена в книге стихов Акико «Спутанные волосы», которая по праву считается жемчужиной новой японской литературы, и во многих последующих сборниках
поэтессы. Творчество Акико, возглавившей вместе с Тэкканом группу романтиков «Мёдзё», определило новое направление в лирике традиционных
жанров, разбив оковы условности, наполнив поэзию могучим пафосом, одухотворив ее силой подлинного чувства.
ЁСАНО ТЭККАН (1873–1935). Настоящее имя Ёсано Хироси. Родился
в Киото в семье буддийского священника. С детства изучал китайскую классику и рано начал слагать стихи на китайском языке. В возрасте девятнадцати лет переехал в Токио, где стал учеником известного филолога и поэта
жанра танка Отиаи Наобуми. В середине 90-х гг. Тэккан выступил с резкой
[ 811 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

критикой деградирующей поэзии танка и призвал современников к реформе традиционного стиха. Возглавил литературное объединение «Синсися»
(«Новая поэзия»). Его первый сборник «Север, юг, восток и запад» (1896),
носивший воинственную националистическую окраску, имел сенсационный
успех. В 1900 г. Тэккан основал литературный журнал «Мёдзё» («Утренняя звезда»), который на протяжении девяти лет оставался рупором новой
поэзии романтического направления. Бурный роман с поэтессой-южанкой
Хо Акико (впоследствии ставшей его женой и прославившейся под именем
Ёсано Акико) заставил Тэккана обратиться к любовной лирике. После публикации сборника переводов поэзии французского символизма в 1914 г. Тэккан почти полностью отошел от поэтического творчества и занялся лингвистическими исследованиями.
ИСИКАВА ТАКУБОКУ (1886–1912). Настоящее имя Исикава Хадзимэ.
Родился в маленькой деревушке в префектуре Иватэ на северо-востоке острова Хонсю в семье буддийского священника. С двенадцати лет, обучаясь
в средней школе в г. Мориока, увлекся поэзией под влиянием творчества
Ёсано Тэккана. В шестнадцать лет, бросив школу, уехал в Токио, чтобы добиться литературного признания, но после долгих мытарств, заразившись
туберкулезом, вынужден был вернуться на родину. Публикуя в журнале
«Мёдзё» стихи «нового стиля», Такубоку издал в 1905 г. романтический
сборник «Стремление», который тоже не принес ему популярности. Работая учителем в сельской школе, Такубоку продолжал писать стихи и посылать их в столичные журналы. Его вторая попытка «завоевать Токио» также окончилась провалом. Лишь после нескольких лет скитаний и тяжелой
работы на северном острове Хоккайдо Такубоку сумел получить скромную
должность корректора в токийской газете «Асахи». Популярность принес
первый авторский сборник стихов «Горсть песка» (1909), за которым вскоре
последовал второй — «Печальные игрушки». Сосредоточившись на лирике
танка, поэт сумел вдохнуть новую жизнь в традиционный жанр. Он радикально изменил форму и содержание танка, приблизив их к трехстишиюхайку и приспособив к восприятию неискушенного «человека с улицы».
Простота, доступность, эмоциональность и нарочитая сентиментальность
обеспечили поэзии Такубоку любовь широких читательских масс, сделав
его поистине народным поэтом.
ИСИХАРА АЦУСИ (1881–1947). Родился в Токио. Учась на факультете теоретической физики Токийского университета, начал активно публиковать танка в центральных журналах и газетах. Был активным участником журнального поэтического сообщества «Арараги». Был лично знаком
с Эйнштейном. Со временем под влиянием физических теорий стал экспериментировать в области свободного ритма и начал пропагандировать собственную модернизированную систему стихосложения в своем журнале
«Новые танка» («Син танка»).
ИТО САТИО (1864–1913). Известен не только как поэт, но и как автор
новелл, повестей, романов. Родился в префектуре Тиба. Поступив на юридический факультет университета Мэйдзи, вынужден был оставить учебу
[ 812 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

из-за болезни глаз. Позже занялся торговлей молочными товарами. С 1900 г.
вошел в поэтический кружок Сики, став впоследствии другом и любимым
учеником этого крупнейшего реформатора поэзии. Был одним из создателей основанного Сики общества танка «Нэгиси», редактором поэтического журнала «Асиби», энтузиастом мощного объединения поэтов танка «Арараги». Читал лекции по поэтике классической антологии VIII в.
«Манъёсю». Оставаясь верным выдвинутому Сики принципу «отражения
жизни», Ито Сатио привнес в поэзию мотивы философской умиротворенности и слегка ироничной созерцательности.
КАВАБАТА БОСЯ (1897–1941). Настоящее имя Кавабата Нобуити.
Родился в Токио. Брат известного художника Кавабата Рюси (1885–1966).
С юности увлекался живописью и сложением хайку. Примкнув к кружку
поэтов «Хототогису», стал одним из любимых учеников Такахама Кёси.
В хайку Бося, проведшего несколько лет в стенах буддийского монастыря
в качестве послушника, чрезвычайно сильно выражено религиозное начало. Мучительный процесс умирания (поэт скончался от туберкулеза) также нашел своеобразное освещение в лирике Бося. В целом его творчество
остается в рамках стилистики «отражения жизни» сясэй.
КАВАХИГАСИ ХЭКИГОДО (1873–1937). Настоящее имя Кавахигаси
Хэйгоро. Родился, как и Сики, в Мацуяма, префектура Эхимэ. Стал любимым учеником и преемником Сики в мире хайку. Заведовал редакцией хайку в журналах «Синсэй» («Новая жизнь»), «Хототогису», «Нихон» («Япония»). После смерти Сики возглавил общество хайку «Хайдзаммай-кукай»
и выступил с пропагандой так называемых «хайку нового направления».
Заимствуя некоторые идеи натурализма, призывал к бытовизации тематики хайку и усилению авторского начала. Добившись всеобщего признания,
Хэкигодо после 1915 г. обратился к таким формальным экспериментам,
которые вскоре привели его и все движение «хайку нового направления»
в тупик. Претерпев творческий кризис, Хэкигодо официально заявил о своем отходе от поэзии и всецело посвятил себя изучению великого мастера
хайку Бусона.
КАМБАРА АРИАКЭ (1876–1947). Один из лучших поэтов романтической школы и пионер японского символизма, поклонник английских прерафаэлитов. В сборнике «Весенняя птица» (1905) разработал основы символистской поэтики, которые успешно претворял в своем творчестве в последующие несколько лет. Ко второму десятилетию ХХ в. полностью отошел от
поэзии.
КИНОСИТА МОКУТАРО (1885–1945). Яркий поэт раннего японского
символизма, воспевавший экзотику «христианского века» в Японии и прелести парижской «культуры кафе». После публикации сборников «Застольные песни» и «Лирические песенки» в 20-е гг. почти полностью отошел от поэзии.
КИТАХАРА ХАКУСЮ (1885–1942). Настоящее имя Китахара Рюкити.
Родился в живописном городке Янагава на южном острове Кюсю в семье
преуспевающего купца. С семнадцати лет начал публиковать танка в сто[ 813 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

личных журналах. В 1906 г., переехав в Токио, примкнул к кружку Ёсано
Тэккана и активно сотрудничал с журналом «Мёдзё». Романтические
устремления Хакусю вылились в увлечение экзотикой японского христианства, которое подверглось жестоким гонениям в начале XVII в. Публикация сборника стихов нетрадиционных форм «Запретная вера» в 1909 г. принесла Хакусю громкую известность и сделала его одним из лидеров нарождавшегося движения символизма. Участие в «Обществе Пана» сблизило
Хакусю с ведущими поэтами и художниками, ратовавшими за революцию
в искусстве. Впоследствии Хакусю продемонстрировал недюжинный талант и удивительную плодовитость как в области нетрадиционной лирики
киндайси, так и в области танка. Выход его сборника «Цветы павловнии»
в 1913 г. доказал возможность создания традиционных пятистиший в манере модернистского эстетизма. В поздние годы Хакусю написал много детских стихов и песен. В последние несколько лет жизни, несмотря на почти
полную слепоту, он продолжал слагать стихи и комментировать шедевры
классической литературы.
КОИДЗУМИ ТИКАСИ (1886–1927). Настоящее имя Коидзуми Икутаро.
Родился в префектуре Тиба в семье зажиточного земледельца. С ранних лет
увлекся классической поэзией «Манъёсю» и «Кокинсю». Примкнув к обществу танка «Нэгиси», стал учеником Ито Сатио. Активно участвовал в деятельности журналов «Асиби» и «Арараги», поддерживая дружеские отношения с Сайто Мокити, Исикава Такубоку, Токи Аика и другими ведущими
поэтами эпохи. В реалистическую лирику своего первого крупного сборника «У реки» (1925) и последующих книг Коидзуми вносит характерный
романтический колорит.
МАСАОКА СИКИ (1867–1902). Настоящее имя Масаока Цунэнори.
Родился в Мацуяма, префектура Эхимэ. Писать начал с ранних лет. В 1890 г.
поступил на литературный факультет Токийского университета. В возрасте двадцати двух лет заболел туберкулезом, что и побудило его взять псевдоним Сики (Кукушка) — птица, у которой, согласно поверью, при пении
идет горлом кровь. В 1892 г., поселившись в Нэгиси, под Токио, целиком
посвятил себя преобразованию поэзии хайку и танка. Выдвинул принцип
«отражения жизни» (сясэй) как основополагающий компонент поэтики
объективного реализма. Произвел переоценку ценностей в области поэзии
традиционных жанров, по-новому охарактеризовав творчество Басё, Бусона
и поэтов танка первой половины XIX в. Возглавил общество танка «Нэгиси» и кружок поэтов хайку, впоследствии основавший журнал «Хототогису»
(«Кукушка»). В последние годы жизни Сики, парализованный и прикованный к постели, продолжал слагать стихи, диктовать литературно-критические статьи и рисовать с натуры. Его личность и творчество оказали огромное влияние на поэтов танка и хайку ХХ в.
МИТОМИ КЮЁ (1889–1917). Знаток и ценитель французского символизма, Кюё выступал с активной пропагандой новой поэзии, которую можно охарактеризовать как «мелодический импрессионизм».
[ 814 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

МИЯДЗАВА КЭНДЗИ (1896–1933). Знаменитый детский писатель
и признанный народный поэт. Родился в префектуре Иватэ на северо-востоке острова Хонсю, где почти безвыездно и прожил всю жизнь. Окончив
Высшую сельскохозяйственную школу, работал учителем, помогал крестьянам во внедрении аграрных новшеств, занимался теорией педагогики. Был
также ревностным адептом буддийской секты Сингон. Стихи его первого
сборника «Весна и Асура» (1924) и последующих книг отразили любовь автора к родной природе, уважение к труду земледельца, глубокое понимание
национальных традиций искусства и литературы. Народные корни поэзии
Миядзава обеспечили ему успех в самых широких кругах читателей. Миядзава оставил огромное литературное наследие. Значительная часть стихов
издана посмертно.
МУРАЯМА КАЙТА (1896–1919). Поэт и художник, один из ярких представителей токийской богемы Серебряного века. Большинство стихов было опубликовано после скоропостижной смерти автора.
НАГАЦУКА ТАКАСИ (1879–1915). Поэт и прозаик. Родился в префектуре Ибараки в семье помещика. Учился в высшей школе Мито, но бросил
учебу. Увлекшись реформаторскими призывами Сики, уехал в Токио и поступил к Сики учеником. Затем участвовал в создании журнала танка
«Асиби». В 1910 г. опубликовал знаменитый роман «Земля», затем почти
полностью переключился на поэзию. Многие пятистишия навеяны впечатлениями от путешествий. Особенно любовно переданы сцены сельского быта. Нагацука оставил несколько сборников стихов, среди которых выделяются щемящим лиризмом «Песни, сложенные во время болезни». Безвременно умер от туберкулеза.
НАЙТО МЭЙСЭЦУ (1847–1926). Настоящее имя Найто Мотоюки. Родился также в Мацуяма, префектура Эхимэ, в семье служилого самурая.
Получил классическое конфуцианское образование. После буржуазной революции Мэйдзи занимал ответственный пост в администрации префектуры Эхимэ, затем служил в Министерстве образования в Токио, был старостой общежития студентов из клана Мацуяма. С 1892 г. одним из первых
примкнул к формировавшейся школе Сики. Среди членов общества танка
«Нэгиси» пользовался большим авторитетом. Его художественная манера
отличается классической простотой и изяществом.
НАКАМУРА КЭНКИТИ (1889–1934). Родился в префектуре Хиросима.
Со школьных лет увлекся поэзией. Обучался сложению танка у Ито Сатио, следуя провозглашенному Сики принципу «отражения жизни». В период учебы на экономическом факультете Токийского университета активно
публиковал стихи в журнале «Арараги» и добился известности публикацией совместного с Симаги Акахико сборника «Цветы картофеля» (1913).
С 1925 г. безвыездно жил в окрестностях Хиросимы, занимаясь преподаванием и сложением стихов. Опубликовал пять больших книг танка. Расцвет его творчества приходится на начало 20-х гг.
НАКАХАРА ТЮЯ (1907–1937). Родился в отдаленной префектуре Ямагути. Учился в Киото на филологическом факультете университета Рицу[ 815 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

мэй-кан, но не окончил. В 1923 г., увлекшись дадаистскими стихами Такахаси Синкити, переехал в Токио и сблизился с кругами богемы. Был страстным поклонником Верлена и Рембо, чьи стихи много переводил.
За свое пристрастие получил прозвище «японский Рембо», с которым
и вошел в историю литературы. Первый авторский сборник «Песнь Козерога» вышел в 1934 г., второй, «Песни былых дней», опубликован посмертно. Наряду с верлибром широко использовал различные виды метрического стиха. Произведения Тюя отличаются мелодичностью и богатством ритмики. После смерти маленького сына впал в глубокую депрессию, заболел
и скоропостижно скончался. Многие стихи Тюя положены на музыку.
НАКАЦУКА ИППЭКИРО (1887–1946). Настоящее имя Накацука Наосабуро. Родился в префектуре Окаяма в семье владельца солеварни. По окончании школы перебрался в Токио, где крестился и примкнул к движению
за модернизацию хайку. Пропагандировал отказ от традиционной ритмической структуры в 17 слогов, традиционной образности, сезонных слов
и архаичной грамматики.
НАЦУМЭ СОСЭКИ (1867–1916). Настоящее имя Нацумэ Кинноскэ.
Крупнейший писатель Нового времени, автор знаменитых романов «Ваш
покорный слуга кот», «Мальчуган Ю», «Сердце», «Врата», «Затем» и многих других. Родился в Токио. После окончания факультета английской литературы Токийского университета некоторое время занимался преподавательской деятельностью, затем был направлен на стажировку в Англию. По
возвращении полностью посвятил себя литературному труду. Сосэки был
знатоком китайской классики и всю жизнь охотно слагал хайку. Трехстишия Сосэки помогают лучше понять внутренний мир художника.
ОДЗАКИ ХОСАЙ (1885–1926). Настоящее имя Одзаки Хидэо. Родился
в городе Тоттори. В раннем возрасте увлекся хайку нетрадиционного направления под влиянием творчества Огивара Сэйсэнсуя. По окончании Токийского университета некоторое время работал в крупной компании, но
был уволен за пристрастие к спиртному. Продолжая во множестве писать
хайку экзистенциального характера, Хосай постригся в монахи и несколько
лет вел аскетический образ жизни, переходя из храма в храм. Безвременно
скончался от скоротечной чахотки.
СИБА ФУКИО (1903–1930). Родился в префектуре Аити. Поступил
в Токийский университет, но, не доучившись, вернулся в родные края на
остров Сикоку, где и начал сочинять хайку. Испытывал влияние поэзии
Масаока Сики, Нацумэ Сосэки и других мастеров реалистического направления. Примыкал к сообществу поэтов хайку «Хототогису». Утонченная лирика безвременно ушедшего в возрасте двадцати восьми лет поэта завоевала огромную популярность. Основные его произведения были опубликованы в посмертном «Собрании стихов Фукио».
СИМАГИ АКАХИКО (1876–1926). Родился в префектуре Нагано. Окончив Высшую «нормальную» школу, некоторое время работал учителем,
затем директором школы. Став членом общества танка «Нэгиси», проникся
влиянием школы Сики и формально числился учеником Ито Сатио. Рато[ 816 ]

КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

вал за реализм поэзии, простоту и конкретность формы, эмоциональную насыщенность образа. С 1914 г. возглавил сообщество поэтов танка, группировавшихся вокруг журнала «Арараги». Оставил большое литературное
наследие в виде стихов, эссе, литературоведческих и критических статей,
очерков, манифестов.
СИМАДЗАКИ ТОСОН (1872–1943). Настоящее имя Симадзаки Харуки.
Ведущий поэт японского романтизма, впоследствии прославившийся как
прозаик натуралистической школы. Родился в Магомэ, в семье владельца
гостиницы. С детства изучал китайскую и японскую классику. В 1881 г. переехал в Токио, где, обучаясь в Лицее Мэйдзи, увлекся западной классикой
и, следуя веяниям времени, принял крещение. Вместе с Китамура Тококу
стоял у истоков романтизма. В период 1897–1902 гг. опубликовал четыре
больших сборника «стихов нового стиля» (метрических синтайси), утвердив тем самым новые формы в поэзии эпохи Мэйдзи. После 1904 г. отошел
от поэзии и обратился к прозе. Автор романов «Нарушенный завет», «Семья», «Перед рассветом» и др. Многие стихи Тосона положены на музыку.
СУГИТА ХИСАДЗЁ (1890–1946). Настоящее имя Сугита Хисако. Приобрела популярность публикациями утонченных хайку на страницах крупнейшего поэтического журнала «Хототогису» в разделе женской лирики
«Кухонные хайку». В дальнейшем Хисадзё отходит от традиционной лирики (за что Такахама Кёси отлучает ее от «Хототогису»), публикует экспрессивные хайку с эротической окраской и пропагандирует новую поэтику
в своем журнале «Ханагоромо».
СЭНКЭ МОТОМАРО (1888–1948). Поэт-гуманист 10–20-х гг., сторонник демократического направления в поэзии, воспевавший мощь и красоту
человеческого разума.
ТАНЭДА САНТОКА (1882–1940). Настоящее имя Танэда Масаити. Родился в префектуре Ямагути. Поступил на литературный факультет университета Васэда в Токио, но бросил учебу. Начал сочинять хайку с 1911 г.
Сторонник примитивизма в хайку. Став ревностным адептом дзен-буддизма, провел большую часть жизни в странствиях по Японии и окончил свои
дни в хижине отшельника близ Мацуяма на острове Сикоку.
ТАТИХАРА МИТИДЗО (1914–1939). Оригинальный поэт, представляющий наиболее эстетское направление в лирике японского модернизма.
Разрабатывал жанр поэтической «сонатины», отталкиваясь от европейского сонета.
ФУКУСИ КОДЗИРО (1888–1946). Поэт-гуманист 10–20-х гг., воспевший героику труда и величие человеческого духа.
ХАГИВАРА КЁДЗИРО (1899–1938). Крупнейший поэт японского авангарда. Его поэтика испытала заметное влияние европейского экспрессионизма.
ХАГИВАРА САКУТАРО (1886–1942). Ведущий поэт японского модернизма. Родился в горном краю, в префектуре Гумма. В университете специализировался по немецкой литературе. Вместе с поэтом Муроо Сайсэй пропагандировал сенсуализм. В сборниках «Вою на луну» и «Синяя кошка»
[ 817 ]

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

противопоставил условной поэзии символистов богатство разговорного
языка, причудливую игру фантазии и броскую новизну образов. Значительно обогатил и расширил область свободного стиха. Считается «отцом современной поэзии». Автор оригинальных литературно-критических работ,
во многом определивших развитие японского стиха в ХХ в.
ХИРАДО РЭНКИТИ (1893–1922). Ведущий теоретик японского футуризма, автор дерзких манифестов и смелых поэтических экспериментов.
ЦУТИДА КОХЭЙ (1895–1940). Родился в префектуре Нагано. Рано потеряв родителей, Кохэй испытал немало невзгод в детстве, что наложило отпечаток на тональность его лирики. Был одним из лидеров прославленного
объединения поэтов танка «Арараги». Жил преимущественно в провинции,
на склоне лет перебравшись из древней столицы Нара в родные горы Нагано. Известен как непревзойденный мастер поэтического пейзажа. Автор
многочисленных сборников танка и книг детских сказок.
ЯМАМУРА БОТЁ (1884–1924). Один из ведущих поэтов японского модернизма, теоретик «конкретной поэзии», перешедший в зрелые годы на
позиции традиционного реализма.

ГЛОССАРИЙ

Вака (букв. «японская песня») — название классического направления
японской лирики в противоположность поэзии на китайском (си). По формальным признакам вака разделялись на короткие песни — танка и длинные — тёка. Встречались также промежуточные формы, например шестистишия сэдока, однако к периоду позднего Средневековья понятие вака
закрепилось преимущественно за танка.
Гэта — национальная обувь в виде деревянных сандалий с одной перемычкой для пальцев и с двумя поперечными подставками на подошве.
Дзимбэй — летняя японская одежда.
Докудами — цветок, хауттюйния (Houttuynia).
Иена — основная денежная единица в Японии. В предвоенные годы одна иена обладала достоинством в несколько раз большим, чем в наши дни.
Кагура (букв. «месяц синтоистских мистерий») — поэтическое название одиннадцатого месяца лунного календаря.
Кадзура — вид лианы с крупными листьями.
Кёси — юмористические стихи на китайском.
Кимоно — общее название различных видов национальной японской
одежды, представляющих собой халат с длинным кушаком. Вместительные
внутренние обшлага рукавов кимоно использовались как карманы.
Кисараги (букв. «месяц перемены одежд») — поэтическое название второго месяца лунного календаря, пора прихода весны в Японии.
Котацу — жаровня с углем, применяемая для обогрева жилья.
Кото — струнный инструмент, напоминающий цитру.
Мандзю — булочка с фасолевой начинкой.
Мацумуси — мраморный сверчок.
Миномуси — бабочка-мешочница.
Мисо — густая масса из перебродивших соевых бобов. Служит для приготовления супов, в качестве приправы или начинки.
Моммэ — мера веса, равная 3,75 г.
Моти — рисовый колобок, основное национальное блюдо из риса. Часто
приготовлялся в различных сочетаниях, например в обертке из лотосовых
листьев (ёмогимоти).
Нецке (нэцукэ) — резные миниатюрные украшения из кости или камня,
которые часто использовались в быту как пряжки, подвески, заколки,
оправы и т. п.
Оби — японский национальный пояс для женского кимоно.
[ 819 ]

ГЛОССАРИЙ

Оги — мискант сахароцветный (Miscanthus sacchariflorus).
Оминаэси — патриния (Patrinia scabiosaefolia). Часто обыгрывается
в японской поэзии благодаря своему прозвищу «цветок-девица».
Ри — мера длины, равная 3927 м.
Саикати — гледичия японская, тенистое дерево.
Саке — общее название различных видов рисового вина и водки. Часто
употребляется в подогретом виде.
Саса — низкорослый бамбук, не более 40–50 см в высоту.
Сатори — «просветление», высшая цель адепта секты дзен.
Сёдзи — раздвижные перегородки из плотной вощеной бумаги в традиционном японском доме, главным образом между комнатой и верандой-энгава.
Сидзими — корбикура японская, съедобный моллюск.
Судзумуси — японский сверчок (Homocogryllus japonicus).
Сун — мера длины, равная 3,03 см.
Сусуки — мискант китайский, трава японских равнин, нередко достигающая в высоту более двух метров.
Сэдока — шестистишие, древний поэтический жанр.
Сэмбэй — подсоленное печенье или галеты.
Сэн — самая мелкая денежная единица в довоенной Японии.
Сяку — мера длины, равная 30,3 см.
Сямисэн — трехструнный музыкальный инструмент, отдаленно напоминающий лютню.
Танка — см. ута.
Татами — циновка или мат из рисовой соломы стандартного размера
чуть больше 1,5 кв. м. Служит для настилки полов в японском доме, одновременно являясь мерой площади.
Тидори — вид куликов, в Японии обычно гнездящихся у воды.
Тимаки — рисовые колобки в бамбуковых листьях.
Тирори — металлический сосуд для подогрева саке.
Тога — хвойное дерево.
Токонома — ритуальная ниша в гостиной японского дома, куда обычно
вешается картина или каллиграфический свиток и ставится декоративная
композиция из цветов, веток, листьев.
Тории — ворота синтоистского святилища в канонической форме «куриного насеста», окрашенные в красный цвет. Иногда устанавливались отдельно, вне храма.
Тэмари — мячик на нитке.
Ута (иначе танка) — традиционный жанр японской поэзии, силлабическое пятистишие в размере 5–7–5–7–7 слогов.
Уцуги — дейция зубчатая (Deuzia crenata), декоративный кустарник.
Фугу — собирательное название ряда морских рыб (мафугу, хакофугу
и др.), содержащих в теле ядовитые части. Требуют особо тщательной промывки и обработки.
Фундоси — набедренная повязка.
[ 820 ]

ГЛОССАРИЙ

Фурин (судзу) — маленький колокольчик с прикрепленной к язычку полоской бумаги. Подвешивался на веранде или у окна, чтобы в жару мелодичный звон «напевал прохладу».
Фусума — раздвижные перегородки между комнатами в японском доме.
Хаги — леспедеца двуцветная, декоративный полукустарник, распространенное растение японских равнин.
Хайкай — стиль поэзии и прозы в эпоху Эдо, характеризующийся лаконизмом и вниманием к деталям.
Хайку — традиционный жанр японской поэзии, представляющий собой
трехстишие в 17 слогов (5–7–5). Поэтика хайку ориентирована на «сезонные» циклы и отличается суггестивностью образов.
Хамагури — двухстворчатый съедобный моллюск. Обычно подается тушенным с луком и овощами в мисо с добавлением сладкого саке.
Хаси — палочки для еды.
Хиёдори — птица, рыжеухий бульбуль.
Хэра — деревянная кухонная лопаточка.
Цувабуки — трава с оранжевыми соцветиями (Ligularia tissilaginea).
Цукими — трава, ослинник.
Эноки — железное дерево китайское (Celtis japonica).
Ямабуки — кустарник с желтыми цветами, напоминающими дикие розы (Kerria japonica). Популярный образ классической поэзии.
Ямато — старинное название Японии, употребляющееся в поэтической
речи, а также название провинции в Центральной Японии при старом административном делении.

СВЕДЕНИЯ О СОСТАВИТЕЛЕ
И ПЕРЕВОДЧИКЕ
Александр Аркадьевич Долин (род. 1949) — известный российский профессор японской литературы Школы востоковедения НИУ ВШЭ, заслуженный профессор Международного университета Акита (Япония). Его
перу принадлежат фундаментальные многотомные исследования по японской поэзии Cредневековья и Нового времени, монографии по истории
и философии традиционных воинских искусств Востока, книги по русской
литературе, философии, социальной психологии, опубликованные на нескольких языках, серии статей в центральных японских журналах.
В переводах А. Долина выходило множество поэтических сборников
и антологий, представивших читателю японскую поэтическую традицию
с древности до наших дней («Осенние цикады», М., 1983, «Одинокий сверчок», М., 1987, «Кокинва-касю», М., 1995, «Ветер в соснах», СПб., 1997,
«Старый пруд», СПб., 1999, «Багряные пионы», СПб., 2000, «Танэда Санто-ка», СПб., 2001, «Мерцание зарниц», СПб., 2020, «Лепестки на ветру»,
СПб., 2020 и многие другие).
Лауреат премии Всеяпонской ассоциации Художественного перевода
«За особый вклад в развитие культуры».

CОДЕРЖАНИЕ

ПОЭЗИЯ VII–XVI ВЕКОВ
А. Долин. Японская поэтическая традиция . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 7

Из поэзии вака VII–VIII веков
Императрица Когёку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Принц Сётоку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Принц Икуса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Какиномото Хитомаро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ямабэ-но Акахито . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Отомо Табито . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Отомо Якамоти . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Яманоэ Окура . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

35
35
36
36
44
46
49
52

Из поэзии вака
IX — первой половины X века
Кисэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ки-но Цураюки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Осикоти-но Мицунэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ки-но Томонори . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Аривара-но Нарихира . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Сосэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мибу-но Тадаминэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Исэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оно-но Комати . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Архиепископ Хэндзё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Тосиюки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Киёхара-но Фукаябу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сугавара-но Митидзанэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Окикадзэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[ 823 ]

54
54
58
62
64
68
71
74
79
82
85
86
88
90

CОДЕРЖАНИЕ

Аривара-но Мотоката . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оэ-но Тисато . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тайра-но Садафун . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Саканоэ-но Корэнори . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Мунэюки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оно-но Такамура . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фунъя-но Ясухидэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Ёрука . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Тадафуса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ки-но Тосисада . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Аривара-но Юкихира . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Аривара-но Мунэяна . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кэнгэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Отомо-но Куронуси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Харумити-но Цураки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Уцуку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Соку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ки-но Ёсимоти . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Катион . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Сэкио . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

92
93
95
95
96
96
97
97
98
100
101
101
101
102
102
104
104
105
105
105

Из поэзии вака
второй половины X–XII века
Сэмимару . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мурасаки Сикибу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сагами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Идзуми Сикибу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Акадзомэ Эмон . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Кинто . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Сигэюки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Ситаго . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Киёхара-но Мотосукэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Канэсукэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Асатада . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Такамицу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Онакатоми-но Ёсинобу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Накафуми . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[ 824 ]

106
106
107
110
115
118
118
119
119
119
120
120
121
121

CОДЕРЖАНИЕ

Тайра-но Канэмори . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Тамэёри . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сонэ-но Ёситада . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Эгё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Ноин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Ёсииэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Тосиёри (Сюнрай) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Ёридзанэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Сададзанэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сюнъэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оэ-но Масафуса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Мототоси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Император Сутоку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Ёримаса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Цунэнобу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Акисуэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Цунэтада . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

122
122
123
124
124
125
125
126
128
128
128
129
129
130
132
132
132

Из поэзии канси VIII–X веков
Исоноками-но Якацугу. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кукай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Император Сага . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дама Отомо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Симада-но Тадами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сугавара-но Митидзанэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Тадамити. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

133
134
136
137
137
138
140

Из поэзии вака конца XII–XIII века
Фудзивара-но Тосинари (Сюндзэй) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Тэйка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Дзиэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Дзякурэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Сайгё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Ёсицунэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Император Го-Тоба . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Принцесса Сикиси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[ 825 ]

141
146
149
152
154
161
163
164

CОДЕРЖАНИЕ

Кунайкё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фудзивара-но Иэтака . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дочь Фудзивара-но Сюндзэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Император-инок Цутимикадо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минамото-но Санэтомо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

166
166
168
169
169

Из поэзии вака и рэнга XIII–XV веков
Император Го-Фукакуса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дама Нидзё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кёгоку Тамэканэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Император Фусими . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Император-инок Когон . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Тонна . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Дзэнна . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Гусай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Такаяма Содзэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сётэцу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Епископ Синкэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Соги . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Соги, Сёхаку, Сотё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

172
173
176
177
178
178
180
180
183
185
186
188
191

Из дзен-буддийской поэзии.
Вака и канси XIII–XVI веков
Догэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тэцуан Досё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мусо Сосэки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кокан Сирэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дзякусицу Гэнко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сэссон Юбай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рюсю Ситаку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гидо Сюсин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тюдзё Дзёсин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Дзэккай Тюсин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тюган Энгэцу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Муган Соо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Итю Цудзё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Синдэн Сэйха . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Иккю Содзюн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[ 826 ]

209
213
214
216
217
217
220
221
223
224
225
225
226
227
227

CОДЕРЖАНИЕ

Банри Сюкю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кэйдзё Сюрин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гэссю Дзюкэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сэн-но Рикю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

234
234
235
235

Примечания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 237
Краткие сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 243

ПОЭЗИЯ XVII — НАЧАЛА XIX ВЕКА
А. Долин. Поэзия бренного мира . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 257

Поэзия хайку
Мацуо Басё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 287

Поэты школы Басё
Мукаи Кёрай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Найто Дзёсо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нодзава Бонтё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Морикава Кёрику . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Оти Эцудзин . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ямамото Какэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Имубэ Роцу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Каваи Сора . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сугияма Сампу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Татибана Бокуси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хиросэ Идзэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кагами Сико . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сида Яха . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ёса-но Бусон . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кобаяси Исса . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

310
311
312
314
315
315
316
317
317
318
318
319
320
321
337

Поэты хайку других школ
Мацунага Тэйтоку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ихара Сайкаку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Такараи Кикаку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Матабэ Рансэцу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[ 827 ]

352
353
353
355

CОДЕРЖАНИЕ

Ямагути Содо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ито Синтоку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кониси Райдзан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Икэниси Гонсуй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сииномото Саймаро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Уэдзима Оницура . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Като Гёдай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тан Тайги . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кая Сирао . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хори Бакусуй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Такакува Ранко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Миура Тёра . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мацуока Сэйра . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Осима Рёта . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Тиё-ни . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ёсикава Гомэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ясуи Оэмару . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Такаи Кито . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ёсивакэ Тайро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Куроянаги Сёха . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нацумэ Сэйби . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ивама Оцуни . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Татэбэ Сотё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Иноуэ Сиро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Курита Тёдо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

356
358
359
360
361
361
364
365
366
368
369
370
371
372
373
375
376
376
377
377
379
379
380
380
382

Поэзия танка
Камо Мабути . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Таясу Мунэтакэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Одзава Роан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Рёкан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кагава Кагэки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Татибана Акэми . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Окума Котомити . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

383
388
392
401
410
421
430

Канси XVII — начала XIX века
Исикава Дзёдзан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 441
Гэнсэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 441
[ 828 ]

CОДЕРЖАНИЕ

Араи Хакусэки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гион Нанкай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Минагава Киэн . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рикунё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кан Садзан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рай Санъё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Янагава Сэйган . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

441
442
442
443
444
447
448

Поэзия буддийских мастеров
и наставников
Фугай Экун . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Манъан Эйсю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гэссю Соко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Байсао . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хакуин Экаку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гэнро Орю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Инок Рёкан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

450
452
452
455
458
460
462

Из юмористической поэзии
XVII — начала XIX века
ХАЙКАЙ-НО РЭ НГА
Мацуо Басё, Мукаи Кёрай, Нодзава Бонтё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 486
СЭНРЮ
Неизвестные поэты . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 491
КЁКА
Хэдзуцу Тосаку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Акэра-но Канко . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нагата Тэйрю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Карагоромо Киссю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ки-но Садамару . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ота Нампо (Ёмо-но Акара) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ядоя-но Мэсимори . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Неизвестные авторы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

500
500
501
501
502
502
503
503

КЁСИ
Хатанака Таномо (Мастер Жила) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 504
[ 829 ]

CОДЕРЖАНИЕ

Из народной поэзии XVII — начала XIX века
Песни «веселых кварталов» (коута) . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 505
Примечания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 525
Краткие сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 533

ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА
А. Долин. Серебряный век японской культуры
и поэтическое возрождение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 547

Поэзия танка
Поэзия и поэтика танка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 554
Масаока Сики . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ёсано Тэккан . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ёсано Акико . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Вакаяма Бокусуй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ито Сатио . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Симаги Акахико . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Накамура Кэнкити . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нагацука Такаси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Коидзуми Тикаси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Китахара Хакусю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Исикава Такубоку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Исихара Ацуси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Цутида Кохэй . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

569
575
578
585
592
596
599
601
605
608
613
617
622

Поэзия хайку
Поэзия и поэтика хайку . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 627

Масаока Сики . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 637
Кавахигаси Хэкигодо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Найто Мэйсэцу . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нацумэ Сосэки . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Акутагава Рюноскэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Танэда Сантока . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Одзаки Хосай . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
[ 830 ]

640
645
648
652
656
672

CОДЕРЖАНИЕ

Накацука Иппэкиро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сугита Хисадзё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кавабата Бося . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сиба Фукио . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

680
683
686
693

Поэзия киндайси
Поэзия и поэтика киндайси . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 698
Симадзаки Тосон . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Камбара Ариакэ . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Китахара Хакусю . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Киносита Мокутаро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хагивара Сакутаро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Миядзава Кэндзи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Накахара Тюя . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

706
718
720
738
739
756
775

Из поэзии новых форм различных школ
и направлений
Хирадо Рэнкити . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Хагивара Кёдзиро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ямамура Ботё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Митоми Кюё . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мураяма Кайта . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Татихара Митидзо . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сэнкэ Мотомаро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Фукуси Кодзиро . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

790
794
796
800
800
801
802
803

Примечания . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 805
Краткие сведения об авторах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 811
Глоссарий . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 819
Сведения о составителе и переводчике . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 822

Литературно-художественное издание / ‚деби-кƒркем басылым

ОПАДАЮЩИЕ ЦВЕТЫ ВИШНИ
ТРИНАДЦАТЬ ВЕКОВ
ЯПОНСКОЙ ПОЭЗИИ
В ПЕРЕВОДАХ
АЛЕКСАНДРА ДОЛИНА
Ответственный редактор Кирилл Красник
Художественный редактор Валерий Гореликов
Технический редактор Татьяна Раткевич
Подготовка иллюстраций Дмитрия Кабакова
Корректоры Валентина Гончар, Светлана Федорова,
Маргарита Ахметова, Татьяна Бородулина,
Наталья Бобкова, Валерий Камендо
Подписано в печать / Баспа†а ‡ол ‡ойылды 05.08.2025.
Формат издания 60 × 88 1/16. Печать офсетная. Тираж 2000 экз.
Усл. печ. л. 52. Заказ №
.
Изготовитель:
ООО «Издательство АЗБУКА» —
обладатель товарного знака АЗБУКА®,
115093, Москва, вн. тер. г.
муниципальный округ Даниловский,
пер. Партийный, д. 1, к. 25
Тел. (495) 933-76-01, факс (495) 933-76-19
E-mail: sales@atticus-group.ru
Филиал ООО «Издательство АЗБУКА»
в г. Санкт-Петербурге,
191024, Санкт-Петербург,
Херсонская ул., д. 12–14, лит. А
Тел. (812) 327-04-55
E-mail: trade@azbooka.spb.ru
www.azbooka.ru
Отпечатано в России.

‘ндіруші:
«АЗБУКА Баспасы» ЖШ’ —
АЗБУКА® тауар белгісіні‰ иесі,
115093, МŠскеу, ‡. іш. аум.
Даниловский муниципалды‡ округі,
Партийный т.ш., 1-”й, к. 25
Тел. (495) 933-76-01, факс (495) 933-76-19
E-mail: sales@atticus-group.ru
Санкт-Петербор ‡.,
«АЗБУКА Баспасы» ЖШ’ филиалы,
191024, Санкт-Петербор,
Херсон кƒшесі, 12–14 ”й, лит. А
Тел. (812) 327-04-55
E-mail: trade@azbooka.spb.ru
www.azbooka.ru
Ресейде басып шы†арыл†ан.

Техникалы‡ реттеу туралы РФ за‰намасына сай басылымны‰ сŠйкестігін
растау туралы мŠліметтерді мына адрес бойынша алу†а болады: https://certification.atticus-group.ru/.
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
А‡паратты‡ ƒнім белгісі (29.12.2010 ж. № 436-ФЗ федералды‡ за‰)

16+
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами в ООО «ИПК Парето-Принт».
170546, Тверская область, Промышленная зона Боровлево-1, комплекс № 3А.
www.pareto-print.ru

Японская поэзия — грациозная, немногословная, столь
непохожая на творчество западных поэтов — явление
уникальное, и настоящий сборник позволяет читателю
познакомиться с ней во всем ее великолепии и полноте.
дной обложкой собраны все значительные авторы,
Под одной
составляющие золотой фонд японской и мировой
литературы, с раннего
аннего Средневековья (VII–XVI века)
вплоть до Серебряного века (вторая половина XIX — первая
половина XX века). Богатое стилистическое разнообразие
нигу вошли шедевры в жанрах танка, тёка, канси, хайку
(в книгу
и многих других, включая современные стихотворные
формы), широко известные мастера поэтического слова,
собранные вместе (Басё, Исса, Сайгё, Акутагава), обширные
статьи и примечания известного востоковеда и переводчика
Александра Долина, а также изящные японские гравюры
артины разных эпох, украшающие книгу, позволяют
и картины
считать данное издание замечательным подарком
для всех любителей японской поэзии.
Со времен глубочайшей древности поэты Японии
не уставали воспевать терпкую горечь бытия, непостоянство
бренного мира, печаль одиночества, хмельное забвение,
красу распускающихся и опадающих
падающих цветов, багрянец
листьев по
п склонам
клонам гор, мерное журчание потока,
ка. Сменялись династии,
лик осенней луны. Шли века.
перемещались столицы, в кровавых
ровавых битвах истребляли
друг друга воины... Но все с тем же постоянством зимы
сменялись веснами, зеленели ивы, колосился рис на полях,
переполнялись моря. И во все времена
не иссякали реки и не переполнялись
юбви
слагались песни о весне, лете, осени и зиме, о любви
и разлуке, о печали странствий.
Александр Долин

Литература в истинном смысле — это только поэзия.
Рюноскэ Акутагава

Cover Art © Shutterstock / FOTODOM / Daiquiri