с гч
АЛИРЗА САИДОВ

ГОРНОЕ ЭХО


АЛИРЗА САИДОВ
ГОРНОЕ ЭХО
Москва
1972
стихи
Переводы с лезгинского

МУЖАЮЩИЙ ГОЛОС
То мужественно, то грустно, то радостно звенят струны поэтического чунгура Алирзы Саидова, который поет об историческом прошлом лезгинского народа, о его судьбе, свершениях и думах. Поэт хорошо чувствует дух времени, живет интересами и заботами сегодняшнего дня. Как и его славный предшественник Сулейман Стальский, он активно вторгается в жизнь, борется с отсталостью, с пережитками прошлого.
В Литературном институте имени Горького Алирза Саидов обучался поэтическому мастерству у Владимира Луговского. Первая книга поэта, изданная «Молодой гвардией» в 1959 году, была его дипломной работой. «Горное эхо» — его седьмой поэтический сборник.
От книги к книге, от стиха к стиху мужает голос поэта. Художническая мысль обретает афористическую упругость, простоту и четкость.
Читателя, несомненно, привлечет ритмическое и тематическое разнообразие его стихов, публицистическая страстность, глубокие раздумья о человеческих отношениях, горячая, яркая любовь к родному краю, к своим гордым и щедрым землякам, ко всем людям.
Гордись, человек,
Тем, что ты — человек!
Входи в мое сердце, что настежь открыто. Входи в мое сердце, что светом залито, — Храню для тебя я всегда этот свет!
С(Даг) С 14
7-4—3
101-72
I
ПРИЕЗЖАЙТЕ, ДРУЗЬЯ!
Приезжайте, друзья!
Я на реки накинул мосты.
Приезжайте, друзья!
Вас орлы выкликают на скалах.
Приезжайте, друзья!
Я поставил котлы на костры, Чтобы в них клокотало веселье хинкала.
Приезжайте, друзья!
Чтобы дальний ваш путь осветить,
Я веселое сердце зажгу среди горных расселин.
Мы душевной беседой вино и еду освятим, И цветные долины коврами расстелем.
Приезжайте, друзья! Я, признаюсь, не слишком богат.
Не позор, если нету ковров и роскошной посуды.
Не осудят меня, коль браслеты жены не блестят, Но позор, если хлеба для гостя не будет.
Приезжайте, друзья! Я, клянусь, не останусь в долгу.
Пусть дорогу не застит вам полог тумана.
Больше жизни своей я родной Дагестан берегу. Чтобы встретить вас мог на земле Сулеймана.
ЛЕЗГИНСКАЯ УЛИЦА
У меня есть улица. Опа — И земля моя и поднебесье.
На чунгуре каждая струна — Это ль не о пей четыре песни!
Первая — о храбрости звенит, Братству гимн поет струна вторая, Третья — о надежде говорит, А в четвертой — радость огневая.
Я вдохнул в поющую струну Негасимый пламень Прометея.
Пел я уходящим на войну, В зыбке убаюкивал детей я.
Что четыре птицы пропоют?
Что расскажут надписи четыре? Виноград тучнеет. Бубны бьют. И «Лезгинка» — улица, не ты ли?
Здесь живу я, дерзок или мудр.
Знал любовь, был приобщен к отваге. Здесь вершил я над врагами суд, Здесь я поднял доблестные стяги.
1
Улица моя, твоей судьбы Все ли перечитаны страницы?
Если рождена ты для борьбы, От борьбы тебе не уклониться.
Можно ли словами пренебречь?
Их сказал Шарвили1. Не его ли Над Самуром огнедышит меч — Символ непокорности и воли.
Улица моя, не забывай Каменного Мальчика веками!
Чтобы был свободен отчий край, Пастушонок превратился в камень.
Тамерлан коварен и жесток, Окружил он Мальчика заботой, Скаредного золота мешок Предлагая за простую воду.
Мальчик день, и два, и три молчит, Дохнут Тамерлановы вояки.
Властелин разгневанный кричит: «Выколоть глаза ему, собаке!»
Улица моя, родной земли Эта быль века стоит на страже.
Каменного Мальчика вдали
Видишь ли? То неподкупность наша!
Знаешь ты, ни ночью я, ни днем На поклон не отправлялся к шахам.
Узденём остался, узденём...
Будь и сын мой узденём-трудягой!
2
Улица, ты крохотной щепой Не пропала в мировом пространстве,
НИ а р в и л и — герой лезгинского эпоса.
Не исчезла узкою тропой
Ты в пустыне позабытых странствий.
Ты, как грозный меч, одним концом Оперлась на твердь старинной славы, А другим, как золотым лучом, Ты пробилась к Площади державы.
Улица, с тобою говорит
Даль печали и людского гнева, Ты прошла сквозь огненный Мадрид, Ты в печах Дахау не сгорела.
Братство не для моды рождено, Как для моды дети не родятся.
И на нашей улице давно Народились Равенство и Братство.
Будто целый мир собрался здесь, Фестиваль устроив бесконечный.
И звучит одна и та же песнь, Может быть, на тысяче наречий.
«Братство — это реки всех земель, В океан сливающие воду, Миллионы рук, назло зиме, Создающих добрую погоду».
Улица моя, такую песнь
Нынче над Самуром распевали, Из Вьетнама слышалась в ней весть, Кубы отсвет за ее словами.
На планете улиц не сочтешь:
Узких, и широких, и огромных...
Все люблю я улицы. И все ж С улицей моей я связан кровно.
Помню я, как улица но швам Разошлась со скрежетом и гулом, Седина прошла по головам, Стон, как облако, стоял в аулах1.
Протянули миллионы рук Улицы великого Союза, И тебя избавили от мук, Сняли горы бедственного груза.
Улица моя, ты сладкий звук Четырех неповторимых песен.
Здесь живу я, твой старинный друг, Этих песен спутник и ровесник.
Улица родимой стороны, Ты уходишь в утренние дали, Где не знают горя и печали, Где моей не будет седины!
 Речь идет о землетрясении 1970 года (Прим, ред )
РЕВОЛЮЦИЯ
Открыли сердце — и земля светла; Мне сердце революция дала.
Я вырвал меч — и вражья рать легла; Тот меч мне революция дала.
Я руки дерзко устремил вперед — Мостами братства сделались они. Лучами глаз пронзил я небосвод — Дорогой к звездам сделались они. Я слово молвил — смысл его открыт; Язык мне революция дала.
В дозоре сокол на плече стоит — Его мне революция дала.
Стариков берегут — на плечах их несут, Малышей берегут — на руках их несут. Революцию братья мои берегут — Словно огненный стяг, над собою несут. Революция строгость и щедрость мою Породнила навечно, как молот и серп. Сладок мед, но и яд поражает людей, Ярок свет, но и тьма настигает людей. Революция дальше идет по земле, Облик Ленина четко чеканя на ней.
Я - ЧЕЛОВЕК
Гроза разразится—
Входи, человек,
Входи в мое сердце, что настежь открыто.
Входи в мое сердце, что светом залито,— Храню для тебя я всегда этот свет.
Входи в мое сердце,
Входи — буду рад
Глубины любви и страданья измерить.
Входи, если хочешь навеки поверить И в песенный гул, и в цветов аромат.
Входи в мое сердце,
Входи, словно в дом,
Боец, ты возьмешь в нем и саблю, и знамя. Коль молод, то мудрость отыщешь и знанья, А старый — то молодость в сердце моем.
Входи в мое сердце —
По смелой тропе,
И шрамов на нем не пугайся глубоких: Расскажут они и о днях одиноких, О детстве, горах и туманах — тебе.
Земля — твоя зыбка,
Твою колыбель
Орлы осеняли и горные рекп.
Тебе угрожали колючие ветры,
Гроза и жара, Холода и метель.
Навек человеком весь мир побежден:
Летят самолеты...
Гудят тепловозы.
Текут в проводах укрощенные грозы, В стальные турбины
Бег рек запряжен.
Средь бедствий, средь горя, Средь тяжких невзгод Пугали тебя всекарающим страхом И громом небесным, и вечным аллахом, Но ты, покоритель и суши и вод, Ты в небо крутое ввинтил самолет!
Да, был на костре ты, как Бруно, сожжен, Сквозь ночи Батыя прошел ты — уверен, Хоть был, как и Пушкин великий, расстрелян Дантесами всех государств и времен.
Велик человек!
Неподкупно велик!
Поднялся теперь ты со звездами вровень: Чайковский и Гоголь, Шекспир и Бетховен— Пророческий дар твой, Бессмертный язык!
Ты шел сквозь века,
Ты века побеждал,
Оставили битвы в груди твоей раны,— О вы, трепещите, цари и тираны! — «Свобода» на знамени ты начертал!
Рассветы над вещей землей расцвели.
И ты воевал,
Чтобы жиднь стала дивней. И революции красные ливни По старой империи грозно прошли.
Входи в мое сердце, Как в море поток, Как в сад густо входит цветения пламя.
Ведь солнце, пылающее над нами, И свет в моем сердце — Октябрь зажег.
Войди в мое сердце!
Ведь кровь в нем на кровь
Сожженных, замученных, гордых похожа.
В руках моих алое знамя... И все же Идущий в атаку — умрет за любовь.
Я шел сквозь века,
Побеждая века,
Ведь спутники все — моей жизни свеченье, Ракеты — бессонниц моих продолженье, И все ж в этом мире дитя я пока.
Высокое небо, В надзвездье мани!
Ведь мать тебя с детства увидеть хотела
Сильнее отца...
Ведь земля—наше тело,
А небо—смятенные крылья мои!
Я ветром
Планету свою облечу,
И к звездам прорвусь сквозь пространство и время, Прорвусь сквозь молчанье миров и круженье, Подобно летящему в вечность лучу.
Беспомощным всходам Дожди я пошлю.
Добуду я все. Все смогу. Все сумею.
Когда-нибудь все же и смерть одолею, Бессмертьем столетия тьмы искуплю!
И больше меня не сожгут на кострах, Не буду я подло ограблен, унижен. Недаром мой век свежим ветром пронизан, Взметен над планетой алый наш стяг!
Гордись, человек, Тем, что ты — человек!
Входи в мое сердце, что настежь открыто. Входи в мое сердце, что светом залито,— Храню для тебя я всегда этот свет!
ДЕМИР
(Баллада)
Шах-Надир летит на нас, как коршун, Оперен кинжалами, злодей.
Горы сталь щетиною топорщут И погибель ходит средь людей.
И мечи, схлестнувшись, искры мечут, Хлещут искры, словно кровь из ран. Реки, покрасневшие от встречи, Словно шрамы. Погоди, Иран!
У Демира-кузнеца не руки, А кувалды на беду врагам, Меч скует, который без натуги Скалы разрубает пополам.
И сбривает он щетину вражью
Тем мечом с лица сердитых гор* Шах-Надиру похоронным маршем Прогремит мечей железный хор.
Шах кричит: «За каждый глаз Демира, Взгляд которых и остер и смел, Дал бы, не задумавшись, полмира И, как ворон, их сырыми съел!»
А Демиру верно молот служит, Дружат с ним и влага и огонь. Пламя в камне — выскочит наружу, Как из сердца горца,— только тронь!
Бой — не пир, и люди — не паяцы;
Меч—не рог, вино же—не слеза...
Шах пирует, некого бояться — Вот они — Демировы глаза!
Те глаза и мертвые, а колют, Сталь в них блещет и огонь в печи. — Я тебе, слепец, дарую волю!
Что ж! Иди ковать свои мечи!
И сердито реки заревели, Роя землю из-под вражьих ног.
Камни, в ядра превратясь, запели: «За Демира!» Кто б подумать мог?
А кузнец у горна, как железный, Вновь стоит, просвеченный насквозь. Пламя, что из глаз его исчезло, Словно в сердце все перелилось.
И опять он молотом играет, И дрожат захватчиков сердца.
Бьет он и легенды сочиняет Негасимым сердцем кузнеца.
Враг разбит. Туда ему дорога!
Ливни смыли с гор кровавый след. Золота в земле довольно много, Но с костями не сравниться, нет.
Шахов уж давным-давно не стало И врагов не видно с той поры — Охранять ворота Дагестана Стал Демир во образе горы.
На горе той бури бушевали, Молнии сверкали, как мечи,
Раздавался грохот наковальни, Чьи-то руки шарили в ночи...
Не таишь ли ты в себе, свобода, Исцелений дивных волшебство? Говорят, Демир среди народа И прозревшим видели его!
У свободы теплый запах хлеба, К роднику прикосновенье уст; Тот коптит собою это небо, Кто ее не пробовал на вкус.
ПРОЩЕНИЕ
1
Будто войлок, набух небосвод над тобою, Стамбул. Год жесток, словно волк, что ворвался в табун.
О, седой янычар, устрашавший полсвета разбоем, Ты, судьбою кичась, украшал минареты резьбою.
Ты казнил — не щадил, а казну не считал. Серебро на щитах, во дворах — нищета.
Пес аллаха цепной, что ж, услышав «Атрыш!»1, Ты от страха дрожишь, как базарный дервиш? Весть «Гяуры в Баку!», как проклятье на лбу.
О, великий Стамбул, о величье забудь!
2
В рог залива налит свет луны.
В нем челны укачивает вечер. Но мрачны колонны чайханы, Как тоской погашенные свечи.
Генералы, шлюхи из княгинь, Словно мухи, слухи и химеры. Вперемешку спирт и кокаин, Офицеры, купчики, эсеры.
Чай не крепок, сладости горчат.
Крепом чад — над крапом по атласу. И банкноты яростно трещат, Словно пулеметы на Араксе.
1 Атрыш — междометие; так обычно подзывают собаку.
Тянутся по струнке юнкера.
Споры до утра, и шпоры свиты.
Но понять давным-давно пора: Сыграна игра и карты биты.
Сыплет переборами гармонь, Кольца дыма, пьяная икота... Три пробора, золото погон, Три прибора, три тяжелых кольта.
Вина, вина, вашей нет вины, Что, как в четкой прорези прицела, Холодны и злобою полны
Взоры королевских офицеров.
Трапезундский золотой табак Не дает душе успокоенья.
И сквозь зубы, как плевок, с презреньем: — О, великорусское уменье Все на свете превращать в кабак.
Не развеять черную тоску.
Память —• солью на открытой ране О богатых промыслах в Баку, О садах в цветущем Дагестане.
До сих пор от страха их знобит.
Не забыть, как, принимая в гости, Стлали им ковры кровавых битв И клинками угощали горцы.
Трое вдруг меняются в лице,
Тост за дружбу оскорбил их гордость, Предлагает белый офицер, Бывший лучшим другом бывший горец.
Встал британец рыжий, побелев, Тяжелеют кулаки, как камни.
— Черт возьми! Но ведь имперский лев Никогда не дружит с ишаками.
Бога ты кляни, что не. погиб От пурги свинцовой на отрогах. Общие у нас с тобой враги, Да другие судьбы и дороги.
Тот, кто предал родину хоть раз, Не изменит свой трусливый норов. И предаст, не дрогнув, в трудный час. Тем, кто больше даст, хозяев новых.
В щель забившись, греешь ты в душ© Жалкую надежду на расплату.
Все напрасно. Как тифозных вшей, Родина смахнула эмигрантов.
Сдохнешь ты в тоске и нищете, А чтоб лучше знал удел свой сучий, Получите, господин поручик...
И с размаху стеком по щеке.
— Что ж, прощайте склоны гордых гор. Не вернусь я тропкой каменистой.
Расплачусь свинцом за свой позор...— И в упор ударил гулкий выстрел.
Раз, другой... Рванувшись сгоряча, Англичане падают со станом.
И от крови белая колонна Вспыхнула, как жаркая свеча.
3
Звезды поздние в окне.
В тишине дурман сирени... Но в жандармском управленье Тени мечутся в смятенье По заплеванной стене.
Шпик шипит, лишившись силы, В страхе сыщики застыли, Шеф стучит на стукача: — Где ты был, когда убили Час назад трех англичан?
С эмигрантом, впрочем, легче,— Шомпола ему на плечи!
Дать, чтоб мать не мог узнать.— Но вмешался контрразведчик: — С шомполами в этот вечер Нам придется подождать.
4
Свет в глаза. Вопросы. Папиросы. Муторный, как мухи, скрип пера. Жвачка перекрестного допроса Тянется до самого утра.
Ну, а ночь фатою побелела Над плечами юных тополей. — Не тяните душу, надоело. И кончайте дело поскорей.
Все уловки ваши мне не внове. На случайном слове не поймать. Предавал страну свою — виновен. Проливал я кровь свою — виновен.
Полыхал родной мой кров — виновен.
В англичан стрелял вчера—виновен.
В том, что поздно,— трижды виноват.
Что же делать, если нечет вышел? Выпил жизнь до дна свою, конец.
Остается небогатый выбор:
Яд, веревка, рельсы и свинец.
Но, подняв глаза свои пустые, Контрразведчик бросил в тишину, Словно выстрел: — Мы пошлем в Россию, Чтоб пред нами искупил вину.
Мы представим дело так, как надо.
И Москва, наверное, простит.
Мстить помочь единоверцу рады, Пусть свинец свистит, гуляют банды И опять взрываются мосты.
Коль согласен, остальное просто.
Не согласен — словно пес умрешь.
А пока расспросы и запросы, В нашем управленье подождешь.
День за днем идут своей походкой, Сзади мгла, а впереди ни зги.
День и ночь за черною решеткой Четкие бессчетные шаги.
5
Плыли тучи в радугах за горы На рассвет.
Были радость, и любовь, и горе — Больше нет.
Мать моя, покинутое поле, Нежность губ.
Как хотел бы вспомнить я до боли...
Не могу.
Помню только: вороны кричали;
Вой пурги:
Научали «братья» англичане: Режь и жги.
Смерть пошла со свистом в поле чистом
Там и тут.
Поле, дом гяуры-коммунисты Отберут.
На родных могилах травы стынут
Без конца.
Убивал отец родного сына, Сын — отца.
Нес в лицо походный дымный ветер Пыль дорог.
Не отмыть от крови мне вовеки Свой клинок.
Дни мои вот-вот тифозным бредом Догорят.
Предавал честь предков, только предал Сам себя.
Я прошел изгнанником по свету Без следа.
И за это мне прощенья нету—
Никогда.
Ничего мне, родина, не надо
В смертный час.
Лишь приснись глоток воды прохладной Из ручья.
6
Стыли в небе поздние светила...
Загремел засовами жандарм: — Собирайся! Родина простила.— ...Весть, как будто молния, пронзила, Сердце расколола пополам.
Понапрасну в круг жандармы встали, Сабли сжав и тяжело дыша.
Сквозь скитанья, сквозь замки из стали К отчей сакле ты спешишь, душа.
Мимо годы долгих странствий минут, Мимо все границы и посты.
Родина, единственная в мире, Кто ошибки в силах нам простить.
Жалок тот, кто родину покинет, Кто изменит ей в суровый час. Кто предаст, тот сам же и погибнет, От стыда не поднимая глаз.
Не текут здесь реки сладким медом. Здесь работа так, что кровь из жил... Песнь моя, оставим мертвых мертвым, А живое отдадим живым.
ОБЫЧАИ ГОР
1
Когда под буркою тумана Притихло сумрачно село, У горца старого нежданно Дверь заскрипела тяжело. И в дом, где мир царил когда-то, Вошли непрошено враги — Два черноствольных автомата, Четыре кованых ноги.
Глядят фашисты, словно совы, На скрытый дымкой горный склон, А взор джигита молодого На них угрюмо устремлен.
Пусть лютый враг не ждет пощады! На рукоять легла ладонь, Но говорит отец: — Не надо Мой сын; и пальцем их не тронь... Храни седой обычай свято, Не обижай вошедших в дом.
А с этой нечистью проклятой Ты рассчитаешься потом!— Два дула зло из полумрака Уткнулись аксакалу в грудь. — Гляди же, старая собака, Не вздумай только обмануть. Ты проведи нас через скалы К долине ближней напрямик, Не то — взамен вина — в бокалы Мы кровь твою нальем, старик!— И сын ответил:
— Есть дорога, Вы положитесь на меня.
Прощай, отец!—
И от порога
Вскочил он разом на коня.
2
Десант фашистский ждет их под горою. Вверх не подняться без проводника.
Вот наконец навстречу скачут трое... Теперь — вперед. Дорога далека.
И у коней то вспыхивают ноги, То гаснут, словно спички, в полумгле. Прощайте, горы!
Нет врагам дороги!
И круто повернул джигит к скале.
Я люблю безгранично и нежно
И за собой других повлек ко дну. Погиб джигит под той скалой отвесной, Но десять жизней взял он за одну. Отец не осквернил обычай древний: Гостей незваных принял он под кров. И сын не осквернил обычай древний: Незваных уничтожил он врагов.
ЗВЕЗДЫ РУССКОГО СОЛДАТА
Бой ушел, исчез, как тень, За хребты куда-то.
Словно орден, мирный день На груди солдата.
Хоть Россия во сто крат Шпре Дагестана, Но идет, спешит солдат В горы неустанно.
К детям? Дети в стороне, Около Рязани, Видят хлеб они во сне Грустными глазами.
Дни летят. Самур-река, Словно хищник, бьется, Схваченная за бока, Из капкана рвется.
Час настал. Одним рывком Он рубильник врезал, Будто в небо кулаком — А кулак — железо!
И такой раздался гул Жалобный и грозный...
И посыпались в аул Золотые звезды.
У солдата торжество На лице горело, Будто дома у него Тоже посветлело!
МИРНЫЕ КАРТИНКИ
Соскочил молодцевато он с горячего коня. «Эх, лезгинку бы, ребята! Ноги, знаете, ребята, затекают у меня».
Барабан без перебоя сыпал эхо громовое. Руки бегали вразброс. Гость прикрыл лицо рукою от дождя своих волос.
Словно на родной сторонке, он пустился дерзко в пляс. Тамада кивнул девчонкам: «Не ударьте носом в грязь!» Нам бояться ли лезгинки? Нашей огненной лезгинки? И выходит, не спеша, тоненькая, как лозинка, землю пробуя ботинком, красавица Айша.
Косы, косы воздух косят. Берегитесь черных кос! Ноги, ноги, сами носят.
Не сдается русский гость! Громко хлопают ладони, старцы хмурятся слегка: русский парень девку донял, девку в пляске обскакал.
В пляске гостя есть уменье: «На измор девчат беру!» Будто крылья, вдохновенье
носит ноги по ковру.
Веселеют старцы наши — сами танцев мастера.
С тамадой в сторонке пляшет озорная детвора.
Кто он, парень незнакомый, молод, весел, крепок, лих? — Может, он к нам агрономом? — Что ты, мало ли своих!
— Может быть, он к нам прорабом? — Для прораба он не сед.
— Перестаньте, черти-бабы, — рассердился мой сосед.
Он сидел, как на пружинах, старец, полный юных сил.
— Кто его, сынок, скажи нам, так лезгинке обучил?
Будто он у скал, в ущелье, был орлицею рожден, будто песни о джигитах с колыбели слышал он. Будто он ходил по следу за джейраном в облаках, будто прадеды и деды жили у него в горах...
С гор катился вечер мглистый, в небе плавала луна.
Я ответил:
— Коммунистом был отец у плясуна. Задержавшись раз в ауле, в стороне от всех дорог, от кулацкой злобной пули он себя не уберег.
Мать его скончалась тоже. Сколько горя, сколько слез... Сын их, маленький Сережа, у лезгинки нашей рос. Хоть года ползут цепочкой, не сочтешь полет минут. И с Жейрап, с твоею дочкой, он окончил институт...
В самом что пи есть разгаре над аулом шум и гам. Парень снова ищет пару. Что вы, девки?
Стыд и срам!
То быстрей, быстрей, то тише ходит парень так и сяк. Барабанщик еле дышит: «Ох, измучил!
Вот мастак!»
Рвутся в танец непоседы... Чаще, чаще, барабан!
И выходит дочь соседа — кареглазая Жейрап.
Ох, лукава,— дрожь по коже! Плавно делает круги.
Чуть ревнуя, парни тоже надрываются: — Сережа, честь мужчины береги!— А Жейрап, легко, без взмаха, манит гибкою рукой, У Сергея на рубахе нету ниточки сухой.
Вот веселье так веселье! Всё на свете — трын-трава!
Тамада пришел с похмелья и вступил в свои права: — Барабанщику сейчас мы принесем сюда кровать, — видно, здесь ему, несчастному, придется ночевать.
Ты, Жейран, оставь подружек, принеси воды одна, поспеши, пока луна, а с танцора — штраф: пять кружек рыжего, как сам, вина!
А девчонки — вот потеха! — окружили нас со смехом:
—Ведь дорога—не пустяк! Так зачем же ты приехал? — А Сережа:
— Просто так.
Вот Жейран идет с водицей. — Эй, девчонка!
Дай напиться!
Дай напиться поживей!
Смех в глазах твоих искрится. — Знаем, знаем, что жениться прискакал сюда Сергей...
Мы с соседом спим на крыше. Ночь в лицо прохладой дышит. Хорошо и сладко мне.
Слышу я уже во сне: «Ай да парень!
Вот мастак!
Тоже скажет: просто так!»
СЫН ВИНОДЕЛА
Казиму Фаталиеву посвящаю
Мы к тебе, принимай, Сын винодела!
Дверь с крючьев срывай Для такого дела!
Чтоб тебе, толстощек, Не было бы скучно, И братишек еще, И сестренок нужно!
Дарит бабка колыбель, А чунгур — папаша, Тетка—розочки тебе, Дядюшка — барашка...
Будь певцом и чабаном, Сын винодела!
Иль садовником! Вином Вспрыснем это дело!
Чтоб тебе, толстощек,
Не было бы скучно, И братишек еще, И сестренок нужно!
Пахарь — пьет, рабочий — в пляс, Воин бьет в ладоши.
Голова мутна у нас, Но язык хороший.
А поэт? Он без конца Произносит тосты.
Громыхают небеса, Дом взлетает к звездам.
А когда умолкнул шум Развеселых песен, Мать сказала: «Малышу Нынче ровно месяц!»
Чтобы губ не дул па нас Продолжатель рода, Праздник сделаем сейчас, Доведем до года!
Чтобы было хорошо
В каждом доме дружном, И братишек еще, И сестренок нужно!
БАЛЛАДА О ГОСТЕПРИИМСТВЕ
Семь долгих дней пылится винный рог. И семь тревог терзают душу горца.
— Я семь полей от града не сберег, Семь раз друзей спасти в беде не смог! Иль проклял саклю за грехи пророк И па порог не посылает гостя?
Семь раз напрасно клокотал хинкал.
Семь раз буза напрасно пахла дымом.
Дверь распахнув, глаза я не смыкал. Но конь джигита мимо проскакал, Арба со старцем проскрипела мимо.
...Он семь ночей гостей напрасно ждет.
Семь долгих дней не сходит с плоской кровли. И вот под вечер видит, что идет Трусливый враг, его заклятый кровник-.
И, усмехнувшись старику в глаза, Он так сказал:
— Ты не был здесь полгода.
А сын твой гостю в крове отказал.
И эта сакля проклята народом.
Старик печально голову склонил.
— Да, о позоре сына я не ведал.
Здесь долго жил, знал радости и беды.
И вырастил того, кто долг забыл...
Так пусть исчезнет этот дом бесследно!
Чунгур будь проклят, если не с кем петь!
Будь проклят хлеб, коль не с кем поделиться!
Родной очаг — коль некого согреть! И сын, что отказал в гостеприимстве!
...Над пепелищем ковыли шуршат. Всмотрись, прохожий, и замедли шаг.
Но не забудь, что у любого горца Всегда для гостя добрый хлеб найдется!
ПОЧТОВАЯ МАРКА
1
...А в ауле твоем Покосился от старости дом.
Над пустым очагом Завывают по-волчьи метели. II опять до рассвета Склоняется мать над письмом, Как склонялась когда-то К твоей колыбели.
Тихо скрипнет перо, А мерещатся старой — шаги! И под всхлипы пурги Оживают былые картины.
Муж, прощаясь, сказал: — Малыша береги! — А себя не сберег
II погиб под Берлином.
Тополя отцвели.
Стан согнули года.
И седа голова,
И ночами частенько не снится...
А была ведь когда-то За сына горда, Провожая мальчишкой Учиться в столицу.
Сколько зпм пронеслось, Сколько минуло лет!
Вслед старухе взглянув, Умолкают соседки со вздохом.
Почтальонша, стыдясь, Говорит: «И сегодня вам нет!» Или сын заболел, Или почта работает плохо?
Чтоб скорей получить От тебя долгожданный ответ, Отыскала старуха При свете неярком И с письмом осторожно Вложила в конверт — О наивность!—
Еще довоенную марку.
2
У тебя всегда порядок дома. Клетка-птица целый день звенит. Школьник-сын в любительскол! альбоме Марку довоенную храпит.
А письмо? Ответить обещаешь. Задержался на годок — пустяк. Мать простит. Родная мать — прощает. Но чужие люди не простят.
СОРАТНИКУ
Сломала яблоню гроза, а яблоня цвела.
Мне было тяжело.
Но через год она опять стоит белым-бела.
От сердца отлегло.
Бежал ручей, звенел ручей и вдруг исчез в песке.
Мне было тяжело.
Но через год опять ручей бежит себе к реке — От сердца отлегло.
Я видел, как змея, шипя, к ребенку подползла, Мне было тяжело.
Я подоспел, убил ее — носительницу зла.
От сердца отлегло.
Мне рассказали, что подлец тебя оклеветал, Мне было тяжело.
Мы наказали подлеца, и ты из грязи встал,—
И вот... не отлегло.
♦ ♦ ♦
Был я молод, п путь мой был труден, Не хватало порой на еду.
— Ничего! — говорили мне люди — Будешь взрослым, забудешь нужду!
Вот и вырос. Стараюсь, как ослик, И забот у меня, ц хлопот.
— Ничего! — утешают.— Ты взрослый!
Жил когда-то и ты без забот!
ОСЕНЬ В ЛЕЗГИСТАНЕ
Золотая осень в Лезгистане!
Что же я грущу? Чему не рад?
Или не богат? Вот рубль в кармане.
Еду в гости к речке Шахпабат.
Отчего глаза мои в тумане? Хорошо, что осень в Лезгистане.
Пожелай, хозяйка, мне удачи, Крошку дочь поцеловать мне дай. Пусть я буду чище и богаче — Высвети мне сердце, отчий край!
Осень-мать, ты помнишь ли о сыне? Щедр мой край и песнями богат, И березы, пламенея в сини,— — Здравствуй, брат! — мне тихо говорят.
Молодой, такой же легконогий, Ветер-друг, воспой мое житье: Золотые листья вдоль дороги— И друзья, и золото мое.
Мне легка осенняя дорога, Как листок, я лягу к ней на грудь. Мне и денег-то не нужно много, Только, друг, порог мой не забудь! От любви глаза мои в тумане,— Хорошо, что осень в Лезгистане!
ЖИЛЕТ ЖИЗНИ
Памяти Андро Жордания — грузинского врача, профессора, нашедшего способ борьбы с бесплодием
1
Молния ударила в упор, Небо стдло рваться, словно порох. Гул турбин внезапно смолк в моторах, Лайнер рухнул в штормовой простор.
Тонет «Боинг» посреди планеты, Ни звезды на черном небе нет. И одно спасение — жилеты. На одни билет — один жилет.
Надевай спасательную куртку!
Надевай — и оставайся жив! Но, прижав потрепанную куклу, Замер безбилетный пассажир.
Кто захочет сгинуть этой ночью, На себя приняв чужую смерть?
И глаза мужчины прячут молча, Чтобы друг на друга не смотреть.
Но как будто небо раскололось, На мгновенье вспыхнул свет.
Череа жизнь и смерть — рука и голос: — Девочка, возьми жилет.
2
О, Андро!
Мир всегда был суров и жесток.
О, Андро!
Ты на помощь пришел, словно бог. «Помоги!» —
Это слово закон для врача. Помоги —
Подари им возможность зачать.
Это мысль и талант Открывали пути Тем, кто ь жизнь Без тебя не сумел бы войти. О, Андро!
Ты во имя живущих — живи. Если люди — кремень, Ты—кресало любви.
Ждут: профессор придет.
Ждут давно, ждут давно... Он идет, он идет, Он уходит на дно.
3
Оставь, ваятель, свой резец на миг, Поэт,— стихи!
Прислушайся, как в полночь
Как будто стонет, стонет этот мир: «На помощь!»
Для боли сердце распахни скорей. Ревут моторы в гаснущем просторе. И слезы овдовевших матерей Переполняют Ъкеаны горя.
Нет, их вовек не вычерпать до дна. И, подведя избыток и убыток, Эпоха равно выдаст ордена
Тем — за рожденных, этим — за убитых. Сейчас ваш труд похож на труд врача,
Художники, ваятели, поэты, — Когда, как мать, добро в себе зачав, В жестоких схватках корчится плаяета. Цвет лучших книг летит в огонь костров От груза бомб скрежещет ось планеты. Но есть для нас на случай катастроф Спасительные легкие жилеты!
Пусть это будет выдумкой поэта, Что взят у нас на каждого билет. Но кто отдаст планете свой жилет, Как девочке, летящей без билета?
РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАМЯТНИКА СУЛЕЙМАНУ СТАЛЬСКОМУ
Все море в пене, как в снегу, бушует ветер глухо, злобно.
И статуя на берегу сквозь сумрак маяку подобна.
Качая глыбы кораблей, здесь Каспий день и ночь рокочет неторопливым басом с ней он говорит, когда захочет.
Прибоя трепетная лента легла к подножью монумента...
1
С народом этот человек, как море с берегом, был связан. Он посвятил ему свой век и славой был ему обязан.
Его он радостью горел и горевал его слезами, его устами песни пел и видел мир его глазами. Звенел, звенел покорный саз, п даже камни понимали его стремительный рассказ.
И люди песням тем внимали. Был голос твердым, молодым, но уж зима сменила лето.
Седые пряди — белый дым — объяли голову поэта...
2
Шумело море. Пенный вал катился прочь, о камни грянув, а я задумчиво стоял у памятника Сулейману.
И слышу вдруг — подобно грому, сквозь дрему прошумел гранит: «Скажи-ка, внук, зачем ко мне явился ты? С какою вестью?
Скажи, в родимой стороне о чем теперь слагают песни?»
Как молодой и шумный сад, как речки в бурный день разлива, в твоей Лезгинии, устад, растут поэты говорливо.
Сейчас поэту нет границ!
Журнал и книги — жерло пушки! А тут порой со всех страниц — засилие туманных грез, обилие румяных роз, звезда очей, разлет бровей, осоловелый соловей, луна и прочие игрушки.
Они изящны — спору нет. И ты, поэзия, царица!
Но драгоценный самоцвет в твоей короне не искрится. Довольно рыться нам в трухе, нам режут слух сегодня вздохи!
Хочу в лирическом стихе почуять гул моей эпохи.
3
Травой поросшая густой, я знаю, где-то есть могила. Схоронена в могиле той былая дедовская сила. Турецкой пулей дед с копя был сброшен жестко п умело, но эта пуля до меня не долетела, не сумела. И в восемнадцатом году за власть Советов бились юрцы. А были все у нас в роду воители и стихотворцы;
Хранит земля тот старый меч, что падал на врага обвалом, что цепи рабства смог рассечь одним ударом небывалым.
4
Об этом забыть посметь — смерть!
Как песня — ашугам, винтовка — бойцам, как солнце — побегам и мудрость — сердцам, как юноше — честь, как маяк — кораблю, как мне, молодому, слово «люблю»,— как ты дорога нам,
Партия!
В груди ураганом — Партия!
Мы будем мужать и творить чудеса, нам битвы напомнят дерзанье твое... Так пусть же поэзии паруса, как ветер, наполнит дыханье твое!
5
Как толпы неуклюжих туч бежали прочь былые беды. И новый вид окрестных круч теперь бы не узнали деды.
В обыденности мелочей, Мы все ли поняли и так ли? Сегодня в зареве лучей грядущее приходит в сакли. И понимаешь вдруг опять большого времени законы... И как должны благоухать сердец раскрытые бутоны!
6
О Сулейман! Тревожит грудь стихов твоих могучий трепет. Я в них хотел бы потонуть, как птица в необъятном небе. О Сулейман! Средь горных круч орлом паришь ты над веками. Перо из твоего крыла, как луч, сжимаю крепкими руками.
Пускай в напевности строки звучат родного края были и клекот струй Самур-рекп, что с детских лет меня поили. Поет труба. В поход! В поход! Измеряй глазом даль любую. Я слышу, как струит восход на горы влагу голубую.
Шагать в зеленый дым полей, навстречу звонким километрам. Ты, солнце, синеву пролей, обдай меня горячим ветром. Греми торжественней, завод! Шуми, пшеница золотая!
Весь этот гам меня зовет, в поэму властно залетая. Я с жизнью заключил союз, как воздух — мне необходимый. Слова имеют запах, вкус и цвет земли моей родимой.
7
Устад, я кончил свой рассказ.
Быть может, в нем не все как надо, но пред тобой не прячу глаз.
И снова дрогнула громада: «Иди! Умей стихом крепить народов мужество и братство. Иди! и не устань дарить свое певучее богатство. Нещедрому не быть поэтом! Ты помни, юноша, об этом! Познаешь радость ты в бою, восславив родину свою».
Умолк гранит...
Взревел прибой и вскинул волосы седые. А над бунтующей водой кружили птицы молодые...
II
% * *
Ты — это мир.
А в мире дожди.
Значит, обижена очень ты. Я бы сумел до тебя дойти, Но пробивают меня дожди, Как пулеметная очередь.
Волны морские свистят, словно плеть. Молния бьет все ближе.
И пе могу я
Ни плавать, ни петь — Мир на меня обижен.
Красную птицу — сердце мое — Этим дождям не вычернить.
Сердце мое никогда не умрет — Раны солдату привычны.
Сердце мое победит печаль.
Сердце останется гордым.
И полетит с моего плеча Красный почтовый голубь.
Ты его только рукой помани, Ты ему только поберь.
И перед голубем верным моим Ты не захлопни дверь.
И по-лезгински три слова скажи: «Милое сердце, здравствуй!» Крылья усталые нежно сложи И обогрей его лаской.
Только бы кончились эти дожди. Встретиться нужно очень нам. Я бы сумел до тебя дойти, Но пробивают меня дожди, Как пулеметная очередь.
этюд
Ветер в окно постучался ко мне — Вести несет ли с утра?
Светлые вести о грустной жене, Мне пожелавшей добра?
Ветер в окно постучался, как друг,— Снег или солнце принес?
Или росу, что рассыпалась вдруг Искрами дочкиных слез?
Ветер в окно постучался, как друг,— Тучу несет или дождь?
Или о матери радостный слух, Сон, что на сказку похож?
СЮИТА ЛЮБВИ
Я пел о цветах, исполненный сил,— Ты рядом была со мной.
Я к солнцу думы свои устремил — Ты рядом бьуха со мной.
С улыбкой сквозь радугу смог я пройти ~ Ты рядом была со мной.
Я лютое зло отшвырнул с пути — Ты рядом была со мной.
Ослепли глаза, любившие высь, — И нет со мною тебя.
Крылатые ноги свинцом налились — И нет со мною тебя.
Осенние листья кружатся вновь — И нет со мною тебя.
И пусть неизменна моя любовь, Но нет со мною тебя.
Цветы через скалы кремнистым путем Спешат весной в мой забытый дом —• Ко мне возвратилась ты!
И ласточка крыльями бьет в бока, Как будто в бубен стучит рука — Ко мне возвратилась ты!
И снова мой исполненный взгляд Светлеет, как голубой Махнабат — Ко мне возвратилась ты!
Искрящийся иней растаял вмиг, Два солнца горят на щеках моих — Ко мне возвратилась ты!
Пусть гроза сложила крылья, Это все — не станет былью... Все, что было с нами,— сказка, Свет далекий маяка.
Кеманча уже не стонет.
Только образ твой не тонет, А сияет в отдаленье, Словно лунная река.
Пахла родина Эмина Золотым цветеньем тмина. Стыли первые фиалки На сверкающем снегу...
Все прошло.
Тебя не стало.
Солнце спряталось за скалы.
Я же — спрятаться от грусти И за скалы не могу!
Не в обиде будет Каспий
За слова, что кинул наспех: Я сказал, что в целом мире Нету девушки милей!
Я бывал неосторожен,
Как кинжал из легких ножен, Я тебя, наверно, ранил Этой нежностью моей?
А теперь — живи спокойно. Пусть тебе не будет больно От других побед и тостов, От поклонников лихих.
Ну а если вдруг меж ними Ты мое услышишь имя, Пусть не высветит румянец Воспаленных щек твоих»
МОЯ СВЕТЛАЯ ЗВЕЗДА
Светлая моя звезда, Расскажи мне, что случилось? Может, мучают года?
Может, жизнь не получилась? Затихает в сердце шум Ветра, моря и прибоя...
Не скрываю тяжких дум: Что случилося с тобою? Может, вдруг я стал другим? Может, лучше был я прежде: Человеком дорогим,
Ветром трепетным и нежным? Может, я не стал крылом, В небеса тебя не поднял?
Сожалеешь о былом И печалишься сегодня?
Я б Вселенную зажег
И приблизил к изголовью Я бы, если только мог,— Обогрел тебя любовью. Чтобы ты, моя звезда, Светлой радостью родившись, Не сердилась никогда, От меня отгородившись. Чтобы ты, оставив след, Словно солнечные блики, Освещала целый свет Красотой своей великой! Нет причин грустить тебе. Зажигай наш день с Востока. Так и сбудется в судьбе: Жить светло! Светить высоко!
ФИАЛКИ
Далеко в горах, где полдень ярок, Где трава •— родных небес синей, Голубые звездочки фиалок
Я сыскал в голубизне камней.
И под вечер в память первой встречи Я принес их бережно в руках.
II в кувшине вспыхнули, как свечи, Венчики о тонких стебельках.
Цвет кувшина подобрал я точно, Чтобы глиной тоньше оттенить Зыбкий абрис каждого цветочка... Только воду позабыл налить.
День прошел. И, словно ветер дунул, Поредел букет мой, облетел. Ненароком я тогда подумал О тебе, родная, о тебе.
Сколько раз высокими словами По законам древним красоты Сравнивали девушек с цветами... Но они и вянут, как цветы.
Ты, бывало, за день уставала, Опустив печальные глаза. Нянчила, готовила, стирала, Стол друзьям гостящим уставляла — За полночь!—
ни слова не сказав.
По лицу заботы и кручины Провели морщины, как ножом. Почему, скажите мне, мужчины, Мы подруг своих не бережем?
Прячем верность, и любовь, п нежность.
Прячем даже от самих себя: Так земля таит себя под снежным, Стынущим покровом декабря.
Дорогая, молодости жалко, Верного горячего коня...
Молчаливо,
как воды — фиалка, Ласки ты просила от меня.
Ты была мне светом и судьбою На суровом на мужском пути. Все, в чем виноват перед тобою, Если можешь, милая, прости!
• * *
Дорогая, помнишь день хрустальный? Помнишь путь, значительный и дальний...
Таял снег. И ты руки касалась.
Все тогда особенным казалось.
Не сдержался я от поцелуя.
Сердце пело и рвалось, ликуя.
И в глазах твоих светилась тайна. Дорогая, помнишь день хрустальный?
Было просто все, как снег летящий.
Был тот дець—большой и настоящий.
Ты была в платке, в пальтишке настежь... День хрустальный — подарил нам счастье.
...Вот опять идем с тобою в зиму.
Но молчанье так невыносимо!
Что же притаился взгляд печальный? Дорогая, помнишь день хрустальный?
На тебе сейчас звенят браслеты.
Ты мехами теплыми одета, Но зачем все это — счастья нету.
Сознавать мне горько правду эту.
Милая, смотри на снег хороший!
— Сиег на снег,— сказала ты,— похожий. Милая, как стать твоя прекрасна!
— Ерунду ты говоришь напраснр!
Милая, да что же ты? Опомнись!
Милая, как можешь ты, опомнись!
Пред тобой как рыцарь я опальный...
Дорогая, вспомни день хрустальный!
Я хожу в студенческой одежде.
Я такой же, милая, как прежде.
Снег такой же — чистоты кристальной...
Но любовь прошла, как день хрустальный.
♦ * *
Тесен город без тебя.
Тоска
Погрузила площади во тьму.
Почему ты нынче далека?
Почему один я, Почему?
Сто дорог безвестных на виду: Где с тобою встречусь я, любя? Словно дочку с улицы веду, Тащит поезд за руку тебя.
И в купе
Сквозь тусклый блеск стекла
Ты не видишь, проводив зарю,
То ль один, я,
То ли досветла
С женщиной другою говорю.
Мчится поезд.
Дробь колес слышна.
Отзвук рельсов в чутком сердце жив.
Может, в эту полночь у окна
Ты уснешь,
Постель не расстелив.
Поезд, словно девочку, тебя Убаюкивает не спеша.
Тесен город.
Мне не спится. Я —
Взрослый, потерявший малыша.
* * *
Небеса оторвав от земли, Рев мотора раздвинул дорогу. И исчезли в прозрачной дали Очертания гор понемногу.
Может, символ прощанья и слез Те дождинки, что с неба упали? Дорогая, ведь мы не всерьез От самих от себя улетали?
Самолеты надежны вполне. И вернутся! И верю опять я, Что п ты возвратишься ко мне, Словно небо в земные объятья.
* * *
Ты ушла. Испугали тебя Ливни, в окна стучащие косо, Или ветры, что вьются клубясь, Или грохот, дробящий утесы.
Ты ушла... Не поверив в любовь. Не вернешься, как солнце наутро Как шафраны и персики вновь Возвращаются осенью мудро.
Ты ушла. Я, как нищий, притих. ...Воровски, не желая убытку, Та, другая, в объятьях моих Жемчуг твой нанизала на нитку.
ЦАРЬ И СЛУГА
Говорят,
За бедняка когда-то
Замуж вышла девушка хромая.
Каждый день —
С утра и до заката — Спину гнула, мужу помогая.
Время шло и — редкостное дело! — Стал бедняк могучим властелином.
И спросили у него несмело: — Как случилось это? Объясни нам!
Царь ответил, сдержанный и строгий: — Как-то раз вхожу я в дом, вздыхая И в дверях мне поклонилась в ноги Женщина — жена моя хромая.
Все соседи поутру судачили;
Раздавался говор оживленный:
— Вот бедняк,
А кое-что да значит, Раз жена кладет ему поклоны!
Ну, а если у людей во взоре Интерес к соседу появился, То, как повелось у горцев, Вскоре
Весь аул почтить его явился.
Стали восхвалять меня повсюду —•
В каждой сакле
И в округе каждой.
А потом свершилось это чудо — И царем я выбран был однажды.
Стало быть,
В жене ищи причину Благоденствия и возвышенья. Коль не повезет с женой,— Мужчину
Ждут одни невзгоды и лишенья...
Это только притча, дорогая, А в тебе живет иная сила: Ты смеялась, Сердце мне сжигая.
Нежность чувства навсегда сгубила.
Не боялся я огня и пули — Ослепила ты меня золою,— Нарекли царем меня в ауле, Ты меня взяла к себе слугою.
Неужели нет в тебе и части Той любви, что, устали не зная, Мужу своему Несла на счастье
В щедром сердце женщина хромая?
ПОЧКА ТОПОЛЯ
Дочка, тополя седого почка, Будет трудно мне, приди. Приди, Если жизнь окончена — и точка, И уснули молнии в груди.
Может, ты разгонишь — хорошо бы!— Тучи над моею головой,
Выгонишь из сердца горечь злобы, Лютых слез поток пороховой?
Дочка, моя маленькая почка! Улыбнусь — тебе, листочек мой, Кажется: вот я пришел — и точка... Слишком долго мне идти домой.
Хорошо бы из своих ручонок
Тщ отцовских не пускала рук И жила б, как в гнездышке галчонок, В сердце — без тревог и без разлук.
И когда отцу на лоб широкий Ты положишь пальчики свои,— Мутные бессонные потоки Превратятся в чистые ручьи.
Солнца не видать — какая жалость!
Не слыхать тебя — совсем беда. Если бы, как перышко, держалась Ты, дружок, в крыле моем всегда!
Дочка, тополя седого почка!
Ты приди, когда грызет тоска, Если гром отгрохотал — и точка, И плывут, как мысли, облака.
ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ
Дождик, дождик, подожди, Ну, давай рассудим.
Ведь не всякие дожди Дарят радость людям.
Видно, ты совсем слепой, Ты не видишь, что ли? Не цветочек полевой Это вырос в поле.
Дочка на плече моем
В платьице из ситца Вся промокла под дождем — Плакать не годится.
Дождик, ты ее не бей, Стыдно ведь, не так ли?! Сколько капелек в тебе, А жалости ни капли.
косы
Кто с жаром вас не целовал, О косы, косы?
Так, чтоб мутнела голова?
К чему вопросы!
Не в вас ли, чудо из чудес, О косы, косы,
И цвет земли, и солнца блеск? К чему вопросы!
*
Глаза, как горные ключи, В них столько синевы!
А косы льются, как лучи От солнца — головы.
Готов я был держать кинжал, Чтоб косы уберечь, И вдруг... Я чуть не зарыдал, На миг утратив речь...
♦
Никто из молодых людей Не взял, не выкрал кос, А нарикмахер-лиходей К ним ножницы поднес.
Как истукан, стою, смотрю: Лучей от солнца нет.
«Темно, родная», — говорю.
«Включи хотя бы свет!»
ЖЕНЩИНА
Поэт спросил: «Что женщина такое?» «Железо,— отвечал ему кузнец,— Ты можешь из нее согнуть подкову, Лишь подержи немного на огне!»
«Нет, — молвил винодел, — она посуда С тысячелетней выдержкой вина.
Опа все манит пить и пить, покуда Не станет от излишества вредна».
«А я скажу,— тут пахарь поднял голос,— Что женщина — пшеничное зерно.
Ухаживай — и превратится в колос, Исчезнув, семена дает оно».
Моряк заметил: «Баба — это море, К капризам у нее опасный крен.
Приносит морякам немало горя Подводное течение измен».
Поэт добавил: «Женщина — скорее Огонь планеты вечный и живой.
Она и освещает нас, и греет, И обжигает вспышкой огневой!»
— Ты прав, мужчина! Я была подковой. Серпом была, мечом... А, каково!
Не твоему повиновалась слову, А лишь веленью сердца своего.
Да, я сосуд с древнейшею закваской!
Но ты со мной, как пьяница, хитришь:
«Вино для сердца, говоришь, опасно, А то, что ты ослаб, не говоришь!
Да, я зерно, но какова причина, Что очень часто всходов не даю? Не ты ль виновен, отвечай, мужчина Что я над колыбелью не пою.
Что ж! Иногда и морем я бываю И разные посудины топлю, Но никогда о том не забываю, Что покорюсь большому кораблю.
Пойми, поэт, не только я живое Горенье. И планеты я слеза, И клятва, что зовет за правду к бою И узников печальные глаза.
Я знаю, ходит мнение меж вами, Что стала я строптивее собой, Что я зазря награждена правами, Что я свою ослабила любовь.
Мужчина, если то тебя тревожит, Оставь меня, отправься воевать! И без тебя я проживу, быть может, Я —женщина, и мне не привыкать!»
Тут подошли мужчины виновато
И опустили головы свои.
И вспомнили, как кланялись солдаты Своим подругам, возвратясь с войны.
ХАНСКИЙ ПРИКАЗ
Властолюбье заиграло в хане
В первый день, как он владыкой стал. Повелел писать приказ стихами, Чтобы он ходил из уст в уста.
Первый пункт: о женщинах, понятно.
Пункт гласит (отныне он закон): «Я мужчинам — будет им приятно! — Разрешаю по двенадцать жен!
Пункт второй: о женщинах, конечно! Чтоб теперь ленивицам и впредь К мужу относиться человечно: Ноги мыть, укладывая, петь!
Третий пункт: о женщинах, бесспорно! Чтобы им, когда хоть пьют, хоть бьют, Не бежать к другому. Пусть позорно Их мужья на псарне прикуют.
Пункт четвертый... Вот и всё, пожалуй! Поскладнее запиши, поэт!»
Но приказ заполыхал пожаром, Кажется, перевернулся свет.
Мчат мужчины яростные к хану, Разорвать готовые его.
И приказ, написанный стихами, Тычут в нос владыки самого.
Хан читает, и лицо как саван: «Хан великий... И приказ таков:
Чтоб мужчин не заносила слава. Женщина всегда имеет право Завести двенадцать мужиков»
Хан читает, и лицо как ливень, Синее совсем: «Теперь и впредь, Всем мужчинам: будет справедливо! Женщине, чтоб сделалась счастливой, Ножки мыть, укладывая, петь».
Хан читает, и лицо как туча: «Если жены пьют иль бьют мужей, Не бежать к другой! А будет случай, Приковать злодея, да получше, К псарне на посмешище людей!»
«Ах, мерзавец! — застонал владыка.— Где поэт? Живого проглочу!» А поэта отыщи поди-ка!
Он не доложился палачу.
С той поры все властелины мира Затаили злобу на певца.
Нарекли его своим кумиром Женщин благодарные сердца.
* * *
Лезгинская пленительная речь! Щебечешь ты устами светлых женщин. В эпитетах твоих сияет жемчуг, В метафорах твоих блистает меч.
В тебе и тяжесть, и свинцовый блеск, И шелест трав, и тихий переплеск, Когда звенишь по камешкам созвучий, Даришь прохладу, словно ключ гремучий.
Лукавством женщин наградил пророк. И если слово сказано по-женски, То смысл его отыщешь только в жесте: Так истину читают между строк.
И я хочу навек тебя сберечь, Лезгинская пленительная речь, Твои глубины светлые, как жемчуг, Твои вершины острые, как меч.
СОДЕРЖАНИЕ
Мужающий голос. Вступительное слово Георгия Ладонщикова..................................4
I
Приезжайте, друзья! Перевод С. Сущевского .	8
Лезгинская улица. Перевод А. Брагина	.	.	9
Революция. Перевод Я. Серпина .	.	.	.13
Я — человек. Перевод В. Цыбина .	.	.	.14
Демир. Перевод А. Брагина.......................18
Прощение. Перевод С. Сущевского .	.	.	.21
Обычай гор. Перевод Я. Серпина ....	28
Звезды русского солдата. Перевод А. Брагина .	30
Мирные картинки. Перевод В. Савельева .	.	31
Сын винодела. Перевод А. Брагина ...	35
Баллада о гостеприимстве. Перевод С. Сущевского 37 Почтовая марка. Перевод С. Сущевского .	.	39
Соратнику. Перевод А. Брагина ....	41
«Был я молод, и путь мой был труден...» Перевод
А. Брагина..................................42
Осень в Лезгистане. Перевод В. Павлинова .	.	43
Жилет жизни. Перевод С. Сущевского ...	44
Размышления у памятника Сулейману Стальско-
му. Перевод К. Яковлева ....	47
II
«Ты — это мир...» Перевод Л. Лучкина ...	54
Этюд. Перевод А. Брагина............................56
Сюита любви. Перевод Я. Серпина ...	57
«Пусть гроза сложила крылья...» Перевод Л. Щи-пахиной.........................................58
Моя светлая звезда. Перевод Я. Серпина .	.	60
Фиалки. Перевод С. Сущевского ....	61
«Дорогая, помнишь день хрустальный?..» Перевод
Л. Щипахиной...............................63
«Тесен город без тебя...» Перевод Я. Серпина .	65
«Небеса оторвав от земли...» Перевод Л. Щипахиной 66 «Ты ушла. Испугали тебя...» Перевод Л. Щипахи-
ной ...................................  .	67
Царь и слуга. Перевод Я. Серпина ....	68
Почка тополя. Перевод В. Павлинова ...	70
Летний дождь. Перевод В. Портнова	...	71
Косы. Перевод А. Брагина.......................72
Женщина. Перевод А. Брагина....................73
Ханский приказ. Перевод А. Брагина ...	75
«Лезгинская пленительная речь!..» Перевод С. Су-
щевского ........ 77
А л up за Саидов
ГОРНОЕ ЭХО
Стихи
Редактор Ю. Кузнецов
Художник А. Ляшенко Художественный редактор Б. Шляпугин Технические редакторы И. Подшебякин и Е. Румянцева
Корректор Н. Саммур
Сдано в набор 29/IV-1972 г.
Подписано к печати 31/VII-1972 г. А09398.
Формат бум. 70X90732 Бумага тип. № 1.
Печ. л. 2,5. Усл. печ. л. 2,93. Уч.-изд. л. 2,60. Тираж 10 000 экз. Заказ № 4956. Цена 32 коп.
Издательство «Современник>
Комитета по печати при Совете Министров РСФСР и Союза писателей РСФСР
121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4
Рязанская областная типография г. Рязань, ул Новая, 69.

АЛ И РЗЛ САИДОВ ГОРНОЕ ЭХО